Пустая Шкатулка и Нулевая Мария

27754-й раз

[[image:/storage/reader-images/a3863ba9358998138f3c083c65e7031911429b41.png]]

Мое тело стремительно стало холодным и пустым; по идее это значило, что я и сам должен обратиться в ничто, но тем не менее я открываю глаза, как обычно. Холод невыносим, хотя должен был бы давно уже пройти; я лежу у себя на кровати; обхватываю себя руками и дрожу.

Я был убит.

Второго марта не помню какого повтора.

Да, а «Комната отмены» продолжается, хоть я и умер. Когда я это осознал, у меня словно взаправду образовалась пустота внутри. Непохоже, чтобы холод собирался отступать.

Оставаться здесь для меня невыносимо, и я отправляюсь в школу раньше обычного, даже не позавтракав толком.

Снаружи – знакомое пасмурное небо. Завтра будет дождь. Когда же я видел солнце в последний раз?

В классе никого. Ну, логично – я же пришел на час раньше.

Внезапно в голове всплывает вопрос. Почему я так упрямо ходил в школу? Я уже много раз замечал повторы «Комнаты отмены». Вот как сейчас. Так почему бы мне просто не забить на школу, чтобы хоть как-то сопротивляться этим повторам?

Но нет… я хожу! Да, хожу. Если я здоров, я хожу в школу. Это моя повседневная жизнь. Это – то, что мне и во сне не привидится менять. Ни за что, ни в коем случае я не сделаю того, что изменит мою повседневную жизнь. Это единственное, во что я верю.

А, вот что. Поэтому-то, должно быть, я до сих пор здесь. Не понимаю, какая здесь логика, но чувствую, что так оно и есть.

Даже если в конце концов я один останусь в этом классе.

– …

Я выхожу на середину класса. Забираюсь с ногами на чью-то парту, не снимая обуви. Мысленно извиняюсь, но когда пытаюсь вспомнить, чья это парта, на ум не идет ни имя, ни лицо. Впрочем, я все равно чувствую себя виноватым.

Я оглядываюсь по сторонам. Не то чтобы я ожидал, что что-то изменится от того, что я буду смотреть, стоя на парте, но в полутемном классе по-прежнему никого нет.

Ни одного человека в классе.

Н и о д н о г о ч е л о в е к а в к л а с с е.

– …Мм, что-то здесь холодновато.

Я обхватил себя руками.

Дверь громко открывается. Стоящий в проеме человек сразу же видит меня на парте и хмурится.

– …Что ты там делаешь, Кадзу?

Дайя смотрит на меня с неловкостью.

От одного этого на душе у меня становится легче.

– …Аах, ну слава богу, – бормочу я себе под нос и слезаю с парты. Дайя продолжает смотреть на меня, его брови по-прежнему нахмурены.

– Знаешь, Дайя, когда я тебя вижу, это правда успокаивает.

– …Какая удача.

– В конце концов, ты же настоящий Дайя.

– …Эй, Кадзу. Сейчас я впервые за черт знает сколько лет испытываю страх, глядя на человека.

– Но, знаешь, даже если ты настоящий Дайя, вся эта повседневная жизнь вокруг – все равно фальшивка. Я ничем не могу с тобой поделиться. Следующий Дайя не будет знать нынешнего меня. Это как будто я единственный по эту сторону телека. Я знаю тебя, но это только в одну сторону. А раз так, могу ли я утверждать, что ты на самом деле здесь?

Вот почему здесь никого нет.

…Никого?

– А…

Нет, неверно.

Есть еще один.

Есть еще один человек, который может поделиться со мной воспоминаниями. Есть человек, который не исчезнет, пока я не перестану бороться за свою память.

Да, правильно. Все это время нас было всего двое в этой «Комнате отмены». Неспособные вырваться, даже не пытающиеся вырваться из этого маленького, крохотного пространства размером с классную комнату, мы все время были рядом друг с другом. Но я не соизволил этого заметить, потому что для нее я был врагом.

Я усаживаюсь за свою парту.

Она сидит за соседней.

…Невероятно. Всего лишь вообразив, что она сидит рядом, я смог успокоиться немного. Несмотря даже на то, что это она меня убила.

✵

Неужели из-за этого?

Из-за этого? Что значит «из-за этого»? Не понимаю. Не могу понять собственные чувства. Но вновь становится холодно. Резко, сразу. Нет, еще хуже. Мое тело уже промерзло до костей, но теперь оно остывает до абсолютного нуля, наполняется болью и затвердевает.

– Меня зовут Ая Отонаси. Рада со всеми познакомиться.

«Новенькая» держится почти как нормальная новенькая – с легкой улыбкой, немного стеснительно.

– …Какого черта?..

Не понимаю, что все это значит.

Нет, если честно – понимаю.

«…Нельзя сказать, что не действует; по правде, очень даже действует. Если бы я сдалась и прекратила вспоминать, “Комната отмены” захватила бы меня сразу же. Я бы продолжила бессмысленно существовать в этих бесконечных повторах. Это так же просто, как пролить воду из чашки, стоящей у тебя на голове», – звучит у меня в голове голос, который я уже слышал когда-то.

Гляжу на нее, стоящую на возвышении. Рассматриваю черты лица и прихожу к выводу, что это она и есть, – но не могу в это поверить.

Она – Ая Отонаси?

Не может быть. Не может быть, чтобы она сдалась.

Да – даже если она поняла, что человек, за которым она гонялась через более чем 20000 «новых школ», невиновен, и все, что она до сих пор делала, было зря, – ни за что она бы не сдалась! Ни за что! Ни за что, никогда в жизни она бы не сдалась!

Это просто – не в ее стиле.

Моих одноклассников уже вдвое меньше, чем было, остальные были «отменены». Тем не менее, все оставшиеся забрасывают ее вопросами. Она отвечает коротко и просто, но вежливо. Она не отталкивает их своей холодной, неприступной манерой держаться, как раньше.

Почти как нормальная новенькая.

Эта сцена невозможна. А значит, она фальшивая. Ложь. Все здесь ложь. Значит… Ая Отонаси – тоже ложь?

…Я не…

– Я не допущу этого!

Даже если все остальные согласны, я нет.

Я не позволю Ае Отонаси стать фальшивой.

– …В чем дело, Хосино? – спрашивает почему-то Кокубо-сэнсэй. Лишь тут я замечаю, что поднялся на ноги.

Я кидаю взгляд на Моги-сан. Весь класс смотрит на меня, она в том числе. Но, как обычно, по ее бесстрастному лицу невозможно определить, что она думает.

Наверняка она не ответит, если я спрошу, что она думает о том, что я сейчас делаю. Мы много времени провели вместе в этом кабинете. Но несмотря на это, наши отношения в тупике.

Чтобы наши отношения превратились во что-то большее, чем просто отношения одноклассников, должно наступить завтра.

Да, Моги-сан здесь нет.

Здесь никого нет.

Именно поэтому… хватит уже.

Я и г н о р и р у ю своих одноклассников, которые все равно забудут мое странное поведение.

Я гляжу только на Отонаси-сан. Направляюсь к возвышению, на котором она стоит.

То, что я собираюсь сделать, так же противоестественно для меня, как попытка признаться Моги-сан.

Я стою перед Отонаси-сан.

Отонаси-сан не выказывает ни малейших признаков беспокойства, смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом. Ее выражение лица – такое, словно она видит меня впервые в жизни, – безумно раздражает.

– Эй, что случилось, Хосино?

Голос Кокубо-сэнсэя спокоен, но я могу разобрать в нем нотки тревоги. Одноклассники тоже спрашивают что-то подобное.

Пропуская все это мимо ушей, я опускаюсь на колено перед Отонаси-сан. Опустив голову, я протягиваю к ней руку.

– Что ты делаешь? – спрашивает Отонаси-сан таким вежливым тоном, каким никогда прежде со мной не заговаривала.

– Я пришел, чтобы встретиться с вами.

Раз так, я тоже так умею!

– …Ты что говоришь?

– Я пришел, чтобы встретиться с вами, о миледи Мария. Я Хасавэй, тот, кто дал обет хранить и защищать лишь вас, даже если во имя этой цели мне придется предать всех остальных и сделать их моими врагами.

Шум от окружающих исчез, это даже забавно. Да, вот так. Первое, что надо сделать, чтобы вернуть Отонаси-сан, – дать ей понять, что все эти люди не существуют. Понять наше нынешнее положение должно быть очень просто.

Не поднимая головы, я жду, что Отонаси-сан примет мою руку. Я стою неподвижно и жду, когда она возьмет мою руку в свою и мы начнем танец.

Но так не случилось.

Отонаси-сан не взяла мою руку.

Я падаю вбок, шмякаюсь на пол с глухим стуком.

– …Хам.

Поскольку я стоял, опустив голову, то не знаю, чем это она меня. Но, лежа на полу, я поднимаю взгляд, и тогда мне становится ясно, что произошло. Она засадила мне правым коленом.

Аа, ну конечно. Вполне понятно. И почему я так наивно решил, что она протянет мне руку?

– …Хех.

Вне всяких сомнения, если она правда «Ая Отонаси», о н а н и з а ч т о н е б у д е т н а с т о л ь к о л ю б е з н а к о м н е, ч т о б ы п р о т я н у т ь м н е р у к у.

– Ха, ха-ха-ха…

Явно не в силах больше сдерживаться, Отонаси-сан разражается смехом. От всего сердца. Возможно, ей так весело, как никогда еще не было за все эти 20000 повторов.

Я по-прежнему лежу на полу, и моя голова все еще болит, но на душе становится легче.

– Ты заставил меня ждать довольно долго, милый мой Хасавэй, не правда ли? Я поражена тем, что ты посмел заставить ждать такую слабую женщину, как я, которая с трудом поднимает что-то тяжелее ложки. Никогда бы не подумала, что ты способен оставить меня на поле боя в течение 27753 повторов!

Отонаси-сан склоняется надо мной и протягивает руку.

Хватает мою ладонь своей и с силой поднимает меня с пола.

Да, вот так.

Вот такой и должна быть Ая Отонаси.

– …Зато благодаря этому ты стала сильной.

Отонаси удивленно распахивает глаза. Затем снова чуть улыбается.

– А ты стал довольно искусен в словах, Хасавэй.

После чего Отонаси-сан тянет меня прочь из класса, не выпуская моей руки.

Не обращая внимания на классный час. На учителя. На школьников. На все. Мы покидаем класс, не обращая внимания на все, что я отбросил.

✵

Вытащив меня из класса, Отонаси велела мне сесть на заднее сиденье здоровенного мотоцикла и заставила надеть шлем. Она рванула на такой скорости, на какой я в жизни никогда не ездил. Напуганный, я дрожащим голосом поинтересовался, есть ли у нее права, одновременно сжимая руками ее поразительно тонкую талию. (Вообще-то понять, что она тонкая, можно, просто взглянув, но я почему-то бессознательно искал в ней надежности.) На мой вопрос она ответила кратко: «Нет, откуда?»

– У меня было слишком много свободного времени между «новыми школами», поэтому я научилась водить. Я использую время с умом, согласен?

Должен признать, ее водительские навыки весьма хороши.

Когда я спросил, не обучилась ли она еще чему-нибудь, она ответила: «Разумеется». Вождение автомобиля – это я ожидал, но вдобавок она еще освоила боевые искусства, спорт, языки, различные музыкальные инструменты и дальше по списку. В общем, она испробовала почти все, что только можно было испробовать в условиях «Комнаты отмены». Но Отонаси-сан, способная, похоже, набрать едва ли не высший балл на общенациональном университетском вступительном экзамене, заявила: «Вообще-то я почти все это знала еще до “новых школ”».

Она, видимо, была очень способная изначально, но все равно это еще подчеркивало, как же много времени она провела в этих 27754 повторах. Не могу посчитать точно, но если перевести в дни, это будет где-то 76 лет. Целая человеческая жизнь. Я пытаюсь осмыслить эту цифру, и до меня вдруг по-настоящему доходит, какой же это колоссальный срок.

– Слушай, Отонаси-сан. Тебе ведь столько же лет, сколько и мне, верно?

Видимо, из-за всех тех мыслей меня разобрало любопытство, сколько же ей на самом деле.

– …Нет.

– Э? А сколько тогда?

– Какое это имеет значение? – отвечает Отонаси-сан немного раздраженно. Может, этот вопрос из тех, которые она не хочет, чтобы ей задавали? Ну, я слышал вообще-то, что спрашивать девушек о возрасте невежливо… иными словами, она в таком возрасте, когда это правило работает?

Если подумать – просто нереально, чтобы столь зрелая ученица была в том же классе, что и я. Она просто выбрала мой класс, потому что так ей было удобнее проникнуть в «Комнату отмены». Может, она уже в том возрасте, когда школьную форму носят при ролевых играх?

– Хосино, если ты будешь думать о чем-то извращенном, я тебя скину.

Даже не глядя на меня, не отвлекаясь от ведения мотоцикла. Затылком чует!

– Кстати, ты научилась водить мотоцикл за время «новых школ», да? Значит, этот мотик не твой, верно? А чей? Твоего отца?

Я слабо разбираюсь в мотоциклах, но это явно не женская модель.

– Хрен его знает.

– …Э?

– Тебе не кажется, что неразумно оставлять мотик перед домом и с ключами зажигания в замке?

Ну, я тоже так считаю, но, погодите… чего? Это значит…

– И замок на цепочке тоже паршивый, его элементарно вскрыть, если есть подходящие инструменты. Все одно и то же каждый раз, когда я «перехожу». Ну, это и неудивительно.

Не будем в это углубляться. Я ничего не знаю. Да, совершенно без понятия.

– Но слушай. Если ты потеряешь память, то это умение водить, всякое прочее, чему ты научилась, оно тоже пропадет, да?

Это было бы очень обидно.

– …

Отонаси-сан не отвечает.

– Отонаси-сан?

По-прежнему не отвечает. Неужели –

– Ты тоже думаешь, что это было бы очень обидно?

Неужели она училась этому всему не просто чтобы убить время? Даже такой человек, как Отонаси-сан, наверняка жалел бы, если бы лишился всех этих приобретенных умений. Именно поэтому она не хотела терять память. Мне так кажется.

А чтобы создать это чувство жалости, она училась.

Кстати, это напомнило…

Немного поздновато, конечно, но я задумался.

…Почему Отонаси-сан вела себя так, будто все забыла?

В конце концов она отвезла меня в самый роскошный отель из всех, что были поблизости – он, конечно, не экстра-класса, но явно не по карману среднестатистическому ученику старшей школы.

Отонаси-сан привычно регистрируется, отшивает паренька-носильщика, который предлагает нас проводить, и решительно идет вперед.

Когда мы оказываемся в номере, Отонаси-сан сразу же усаживается на диван.

Я сажусь на кровать, стараясь скрыть неловкость от нахождения в столь классном отеле. …По правде сказать, это должно быть круто – быть в отеле наедине с девушкой. Но поскольку моя партнерша – Отонаси-сан, я совершенно не ощущаю напряжения, которое должен был бы; находиться в компании с ней выглядит просто-напросто нереалистично.

– Ого, да ты богатая, Отонаси-сан. Ну да, ты и на вид не из бедных.

– Богатая я или нет, не имеет значения. Деньги все равно вернутся в следующей «новой школе».

– …Ну, в общем-то, да, так и есть. Значит, я могу скупить все умайбо в магазине. Супер!

– Это тоже не имеет значения. Мы сюда пришли не для того, чтобы о такой фигне говорить, понял?

– Н-нда. А о чем конкретно ты хотела поговорить?

– О том, что мы теперь будем делать. Я сейчас в полной растерянности, раз оказалось, что ты невиновен.

– Мне так жаль.

– Выкинь свой сарказм.

У меня и в мыслях не было.

– Ну тогда, значит, не лучше ли будет просто найти настоящего виновника? Не пойми меня неправильно; я знаю, что это не так-то просто, но ты не думаешь, что сейчас у нас получится лучше, после того как ты избавилась от предубеждения относительно меня?

– …Хосино. Я пережила уже 27754 «новых школы». Ты в курсе?

– …В смысле?

– Я немножко уже сказала тебе в прошлый раз, помнишь? Сколько бы я ни считала тебя виновником, это не значит, что я не сомневалась в других. Я пыталась законтачить с другими подозреваемыми, настроившись на то, что пока не знаю, кто виновник. …Ну, конечно, в какой-то степени я была небрежна, раз уж приняла за виновника тебя.

– И ты не нашла ни одного кандидата, кроме меня?

– Да. И пойми, это 27754-й раз. Это значит, «владелец» «шкатулки» – человек, который ничем не выдал себя за такой огромный срок.

– Эээ, а не может это быть из-за того, что он заметил тебя, потому что ты действовала слишком прямо?

– Даже если бы он был настороже – это невозможно. Мы говорим о 27754 разах, не забыл? Или ты хочешь сказать, что у «владельца» достаточно выносливости и мозгов, чтобы прятать свое истинное лицо так долго? Ну, вообще-то это правда, что я его так и не нашла. Ччерт… «Владелец» наверняка из числа тех, кто входит в ваш класс, почему же я не могу его найти?

– …Погоди-ка. Что ты имеешь в виду, что владелец – обязательно кто-то, кто входит в наш класс? Значит, «владелец» – кто-то из наших одноклассников?

Это напомнило мне: в прошлый раз Отонаси-сан сказала, что подозреваемых не так уж много.

– Нет. Под подозрением еще учителя и ученики других классов, которые заходят к вам в класс. Размер «Комнаты отмены», как намекает название, – как раз классная комната 1-6. Вовлечены лишь те, кто входил в класс 1-6 второго и третьего марта.

– ?.. Но я выходил из класса и видел кучу других людей.

– Судя по твоему лицу, ты ничего не понимаешь. Хосино. Для начала скажи: т ы в е р и ш ь, ч т о в р е м я м о ж н о в е р н у т ь н а з а д?

– Э?..

Что она имеет в виду? Если я скажу «нет», сама основа всего этого окажется ложной, правда?

– …Разве «шкатулка» не делает это возможным?

– Думаю, да. Уверена, со «шкатулкой» это возможно. Но я спрашиваю твое мнение. Ты реально веришь, что во власти этой штуки повернуть время назад? Ты думаешь, такая вещь вообще возможна?

Я совершенно не понимаю, что Отонаси-сан хочет этим сказать.

– Мне кажется…

Поэтому я просто отвечаю честно, не раздумывая о ее намерениях.

– …если что-то произошло, это уже не изменишь.

Даже я уже бог знает сколько раз думал: «Ах, если бы можно было вернуть время назад». Но даже если бы машина времени существовала, наверняка я все равно бы не верил в путешествия во времени. Я, наверно, не поверил бы, даже если бы сам отправился в прошлое – по крайней мере, пока не набрал бы достаточно доказательств, что это реально прошлое. А может, и тогда не верил бы.

Не знаю, это правильный ответ или нет, но Отонаси-сан кивает.

– Ммм. Твои чувства абсолютно нормальны. И, похоже, создатель «Комнаты отмены» думает так же, как ты.

– …В смысле?

– «Шкатулка» заставляет воплотиться в реальность внедренные туда мысли. Полностью, целиком. Без изъянов. Иными словами – д а ж е с о м н е н и я в в о з м о ж н о с т и в о з в р а т а в р е м е н и т о ж е в о п л о т я т с я. Ты понимаешь, что это значит, да?

– Эээ…

Желать вернуть время назад, но притом не верить в это. Отсутствие веры должно исказить форму желания. Я понял.

– Но разве тебя не отправляли реально в прошлое?

– Хосино. Я хоть раз назвала то, что происходит, «отправкой в прошлое»?

Откуда ж мне знать – я ведь забыл почти все, что с ней было связано.

– Проще говоря: если «Комната отмены» появилась из желания повернуть время назад, то она сделана плохо. Или скорее даже так: она дефектная.

– Почему же тогда тебе пришлось пережить 20000 повторов?

– Но это и есть доказательство того, что она дефектная, верно? Если бы время действительно возвращалось назад, для моей памяти не сделали бы любезного исключения. И самое главное: если бы эти повторы были так совершенны, как бы я смогла сюда пролезть как «новенькая»?

Она кидает на меня косой взгляд.

– Если учесть, что это ты – держу пари, ты подумал что-нибудь примитивное, вроде «для Отонаси нет ничего невозможного», и дальше думать перестал.

Я молчу, потому что она абсолютно права.

– Если говорить простыми словами, все, что я сделала сама, – пролезла в «шкатулку». Скажем, «новенькой» я стала не по своей воле. Эту роль мне отвел виновник. Место действия «Комнаты отмены» – класс 1-6, так что, думаю, это самый естественный способ объяснить, как я там внезапно очутилась; я ведь близка к тебе по возрасту. У виновника есть чувство равновесия, оно и сохранило цельность.

– ?..

Совершенно не понимаю, о чем говорит Отонаси-сан. Зачем вообще нужно сохранять цельность?

– Ну почему же ты такой тупой… Ладно, попробую объяснить просто: предположим, «Комната отмены» – это кино, а виновник – режиссер. Съемки закончены, осталось только смонтировать. Но в силу каких-то обстоятельств вдруг появился новый актер, который должен засветиться в фильме. Все роли уже распределены. Но вряд ли разумно оставить его совсем без роли и просто показывать дополнительного актера, который тупо торчит на сцене. Это и не фильм уже будет. Поэтому режиссер решает по минимуму изменить сценарий, чтобы все-таки дать ему роль. Это я и называю «сохранением цельности».

– Иными словами, он не смог как-то помешать тебе пролезть, и ему пришлось каким-то образом тебя туда включить. Поэтому он был вынужден «перевести тебя в нашу школу», чтобы таким образом сохранить нормальные школьные будни 2 марта?

– Да. И одного этого должно быть достаточно, чтобы почувствовать, что с «Комнатой отмены» что-то не так. Залезать в каждую мелкую деталь очень напряжно, так что я перейду сразу к выводу. Это не «реальность». И не повторы. Это всего лишь маленькое изолированное «пространство». Всего лишь неуклюжее «желание», которое в о п л о щ а е т с я в д е й с т в и т е л ь н о с т ь р о в н о д о т е х п о р, п о к а в и н о в н и к о ш и б о ч н о с ч и т а е т э т о п е т л е й в р е м е н и.

– Эээ… значит, именно поэтому повторы были несовершенными?

– Точно. Виновник, который не верит в возможность вернуть время назад, просто не позволяет ему идти вперед. Он просто отвергает его. «Владельцу» надо лишь продолжать обманывать себя.

– А память мы сохраняем тоже из-за этого несовершенства?

– Думаю, да. Конкретные причины, почему именно я и ты сохраняем память, могут быть разными, но, несомненно, это дырка в «Комнате отмены».

Кое-что, однако, я все-таки не понимаю.

– А кто вообще ты, Отонаси-сан?

Отонаси-сан нахмурила брови. Похоже, этого вопроса ей хотелось бы избежать.

– А, ну… можешь не отвечать, если не хочешь…

Но она, все еще хмурясь, раскрывает рот.

– Для моего положения вряд ли есть хорошее название. Я просто школьница… хотела бы я так сказать, но это было верно до примерно года назад… Мое занятие, да? Я никогда не называла его как-то, но, да, пожалуй, это только одним способом можно выразить. Я…

И Отонаси-сан с явно недовольным видом выплевывает следующие слова.

– …сама «шкатулка».

– Сама «шкатулка»? В каком смысле?

Я ничего не понимаю и переспрашиваю, как попугай. Отонаси-сан хмурится еще сильнее.

– Если я объясню тебе в подробностях, это может нам помешать. Поэтому объяснять не буду.

Я не очень-то доволен. И это явно видно по моему лицу, так что Отонаси-сан, взглянув на меня, продолжает.

– Скажу тебе только вот что. Когда-то я заполучила «шкатулку» и воспользовалась ей.

– Э!!.

– И м о е ж е л а н и е п о - п р е ж н е м у и с п о л н я е т с я.

Отонаси-сан – владелец «шкатулки»?

– Тебе интересно, почему же я тогда разыскиваю «шкатулку», верно? Хорошо, я тебе скажу. Мое «желание», конечно, было исполнено. Но одновременно я потеряла все.

– …Все?

– Семью, друзей, одноклассников, родственников, соседей – я потеряла все, что было мне дорого, – из-за своего «желания». Все, что было связано со мной… этого больше нет.

У меня отпала челюсть.

– Это не… метафора какая-то, это так и есть?

– Да. И я не допущу, чтобы все потерянное было потеряно навсегда. Поэтому я действую.

Она лишилась всего. И теперь ей больше нечего терять. Возможно, поэтому Отонаси-сан иногда бывает такой бесстрашной и отчаянной.

Как бы там ни было, пожелать оказаться в таком положении… черт, какое же «желание» она засунула в «шкатулку»?

– А нельзя уничтожить эту «шкатулку»? При этом разве желание не отменится?

– Хосино, – произносит Отонаси-сан строгим тоном в ответ на мой необдуманный вопрос. – Эта «шкатулка» исполняет мое желание. Ты понял? Не заставляй меня говорить больше на эту тему.

Верно. Не может быть, чтобы Отонаси-сан сама не думала о таком. Иными словами, ситуация выглядит так:

«Шкатулка», несомненно, отняла у нее все. И тем не менее – О т о н а с и - с а н н е х о ч е т, ч т о б ы э т о «ж е л а н и е» о т м е н и л о с ь.

Я сижу молча; тогда Отонаси-сан вновь берет нить разговора в свои руки.

– Наши «желания», мое и «владельца» «Комнаты отмены», не могут сосуществовать. «Шкатулки» так устроены. Поэтому они отталкивали друг друга, когда я сюда пролезла, и воздействие «Комнаты отмены» на меня ослабло. Но лишь ослабло. Короче, я тоже не могу полностью избежать действия «Комнаты отмены». Даже я сама не знаю, насколько сильно она на меня повлияла. Если бы я сдалась, я тоже окончательно застряла бы в «Комнате отмены»… если помнишь, когда-то давно я тебе это уже говорила, да?

Если так, интересно, что «владелец» думает про Отонаси-сан? По меньшей мере – едва ли он от нее в восторге.

– Теперь ты, надеюсь, наконец-то врубился в суть дела до определенной степени, так что вернемся к главной теме. Думаю, забрать и использовать «Комнату отмены» уже невозможно. Эта «шкатулка» уже выжата своим «владельцем» до конца, так что вполне нормально будет просто покончить с ней.

– И как мы это сделаем?

– Выдрав «шкатулку» из «владельца». Либо – уничтожив ее вместе с «владельцем». Вот как. Ну, есть еще одна возможность… найти его, того, кто раздает «шкатулки», потому что он, может, и сможет что-то сделать. Но он наверняка не внутри «шкатулки», так что вряд ли это вариант.

Тот, кто раздает «шкатулки»?

Я собираюсь расспросить Отонаси-сан о нем – и останавливаюсь.

Ничего не могу вспомнить об этом «*», с к о т о р ы м в р о д е б ы у ж е в с т р е ч а л с я, да и не хочу вспоминать.

– …Значит, с нами ничего не произойдет, пока мы не найдем виновника, верно?

– О? Ничего не произойдет, говоришь, да? Это ты сейчас так ненавязчиво пожаловался, что весь наш разговор был абсолютно бессмыслен, неконструктивен и вообще пустая трата времени, так? Ну ты и наглец.

– Н-нет! Это просто чтобы убедиться…

– Пфф, стало быть, есть еще надежда, что ты сможешь, воспользовавшись своими знаниями и интеллектом, решить проблему, которую не смогла решить я? Я уверена, ты не стал бы такое говорить, если б у тебя не было уже какой-то идеи, я права?

– Уггг…

Я содрогнулся. Откуда ж у меня идеи.

– Знала бы как, обязательно бы нашла его. Но, да… в отличие от остальных, смерть «владельца» внутри «Комнаты отмены» не будет прощена. Я, например, в «Комнате отмены» умерла не помню уже сколько раз, но я здесь и не потеряла свою «шкатулку».

– Но «владелец» – другое дело?

– Именно. «Владелец» и «шкатулка» связаны. Если «владелец» умрет, «Комната отмены» тоже разрушится. Это совершенно точно, я убедилась в этом в другом, похожем случае. «Шкатулка» исчезнет в то же мгновение, когда «владелец» умрет, одновременно исчезнет «Комната отмены», и смерть снова станет настоящей смертью.

– Значит, он так и останется мертвым?..

– Именно.

– Значит, я могу точно утверждать, что я не виновник. Разумеется, и ты тоже.

– Ну – да.

Стало быть, и Моги-сан ни при чем. В смысле, Моги-сан тоже погибала в той аварии.

– Кстати, некоторые наши одноклассники пропали, заметила? Это никак не связано со смертью?

– …Не могу сказать точно, но никакой связи быть не должно. Не знаю, какая в этом цель, но, скорей всего, это еще одна черта «Комнаты отмены».

…Погодите-ка!

Внезапно до меня дошло. Легкий способ найти виновника.

И тут же кровь отхлынула у меня от головы. О чем я вообще думаю? Это просто мерзко. Но, но…

Ая Отонаси. Она на это способна.

Я не должен ей говорить. Но почему Отонаси-сан сама не нашла этого решения? Она не могла его не заметить. Но она его не применила. Что это значит? Что же это значит?..

– Хосино.

Все мое тело подпрыгивает, когда она вдруг обращается ко мне.

– О чем ты думаешь? Неужели ты придумал способ найти «владельца»?..

Я вновь подскакиваю на месте.

– …Значит, таки придумал что-то, Хосино?

– Аа, не…

– Скрывать бессмысленно. Сколько времени, как ты думаешь, я провела рядом с тобой? Я гонялась за тобой дольше, чем за кем-либо еще в этом мире. Хоть и не по своей воле, но все-таки…

Знаю я, знаю. Кто угодно заметил бы, что я пытаюсь что-то скрыть.

– …

Но я просто не могу взять и так легко ей выложить.

– Хосино. Даже ты должен понимать, что я не самый терпеливый человек на свете.

Она не из тех, что могут клюнуть на вранье с потолка. Даже если я буду стараться уйти от ее вопросов, все равно в конце концов проболтаюсь.

Но все же…

– Хосино!!

Отонаси-сан хватает меня за воротник. Черт, больно! Она настроена серьезно. Ну а что удивительного. Ей ведь пришлось вынести больше 20000 повторов только ради того, чтобы раздобыть «шкатулку».

– Говори!! Говори, что за способ!!

Наверняка я потом пожалею, если скажу. Но как можно не проговориться в такой ситуации?

– …Н а д о в с е г о л и ш ь п е р е б и т ь в с е х н а ш и х о д н о к л а с с н и к о в.

Поэтому я сказал.

Все просто. Если исключить из числа подозреваемых тех, кто погибал хоть раз, понадобится сделать лишь вот это. Всего лишь убить их. Совсем простое, совершенно дьявольское решение.

Но люди, которые здесь умрут, все равно воскреснут.

Беспокоиться не о чем. Я никогда не смогу сделать такое, но у Отонаси-сан, я уверен, голова устроена как надо.

В конце концов, она же делала трупы ради сохранения собственной памяти.

Но неужели это правда не приходило ей в голову? Почему она не догадалась использовать этот способ не только чтобы сохранить память, но и чтобы вычислить виновника? А если догадалась, то почему не применила этот эффективный способ – ей ведь нужно было применить его всего лишь раз 40?

Она не отвечает.

Она вообще никак не реагирует.

Я медленно заглядываю ей в лицо.

Отонаси-сан по-прежнему держит меня за воротник и смотрит не мигая.

– Это…

Наконец она медленно убирает руку от моего воротника.

– Это – не метод.

– …Э?

– Это было бы что-то вроде научного эксперимента на живых людях. Разумеется, лучше всего экспериментировать на людях, если хочешь узнать, как что-то влияет на людей. Но такое даже не может считаться нормальным методом, изначально.

Не отводя взгляда, она тихим голосом выплевывает в меня эти слова.

– Хочешь узнать почему? Это и так должно быть понятно. Потому что это – бесчеловечно. Как только кто-то делает что-то подобное – он перестает быть человеком. …Да, конечно, я сама «шкатулка». Это из-за этого? Из-за этого ты…

Сейчас в глазах Отонаси-сан плещется гнев, ошибиться невозможно.

– …не считаешь меня человеком?!

Ааа, ну конечно, она так поняла мои слова, тогда ее гнев вполне понятен. Я пожалел, что ляпнул не подумав.

Но я все равно не понимаю.

– Но ты ведь убивала людей, чтобы сохранить память, разве нет?

– …Что ты сказал?

Отонаси-сан, явно не в силах вынести мои слова, прожигает меня взглядом.

– …Н-ну, как я сказал, ты устраивала происшествия, которые должны были запечатлеться у тебя в мозгу, чтобы сохранить воспоминания, разве не так?

– Прекрати уже меня оскорблять!!. Я что, не объяснила тебе только что?! Я могу сопротивляться только потому, что я «шкатулка»!

Ааа, ну конечно. То, что для сохранения памяти ей нужны трупы, – всего лишь дурацкая теория Дайи.

И все равно я не понимаю.

– Что еще за лицо такое? Если хочешь что-то сказать, давай вываливай уже!!

Отонаси-сан снова хватает меня за воротник.

Сердито смотрит на меня. Я отвечаю таким же сердитым взглядом.

Мда… я был не готов. Я не очень-то представлял себе, каково это – ответить ей сердитым взглядом; для меня это вообще очень нетипично.

Я полностью в ее власти. И именно потому что я прекрасно это сознаю, я таким вот способом сопротивляюсь.

Но тут я говорю что-то, что полностью рвет между нами все.

– Тогда почему ты убила меня?!!

И все слова уже бессмысленны.

✵

После этих моих слов наша связь разорвана безвозвратно.

Отонаси-сан стояла передо мной молча, с пустым лицом. Перед такой Отонаси-сан я был совершенно ни на что не способен, и в итоге у меня не осталось выбора, кроме как уйти из отеля.

Я брожу вокруг отеля, но делать ничего не хочется. Я просто убиваю время. Кидаю быстрый взгляд на «позаимствованный» мотик, на котором мы приехали, и отхожу прочь. Покупаю чай в пластиковой бутылке. Пью его, глоток за глотком. Бутылка пустеет. Я с трудом вспоминаю, что именно я только что пил.

Возможно, это конец.

В отличие от Отонаси-сан, я не уверен, что сохраню эти воспоминания. Если она не сочтет, что я ей нужен, я могу все забыть, и, прежде чем я успею это понять, меня сотрут из «Комнаты отмены». Я исчезну отсюда, как кое-кто другой.

Над дорогой полная тишина. И ни одного фонаря, все серое.

Можно подумать, что тот, кто это все создал, не стал заморачиваться деталями.

Я прикладываю пустую бутылку к губам. Такое чувство, что если я не буду притворяться, что пью, то меня проглотит. Что проглотит? Не знаю.

Вдруг над безмолвной улицей разносится песня моего любимого певца. Что? …Аа, понятно. Это мой мобильник. …Мой мобильник? Это что, кто-то мне звонит? Да. Да! Я не помню, чтобы я ей говорил. Не помню, чтобы я давал Отонаси-сан мой номер, но в каком-то из миров, может, и давал!

Я достаю из кармана формы свой мобильник.

На экране высвечивается имя: «Коконе Кирино».

Я поднимаю глаза к небу. Если бы все шло так, как нам удобно! Я знаю. Но какие-то надежды всегда остаются, верно?

Приведя дыхание в порядок, я отвечаю на звонок.

– А, привет… Кадзу-кун.

В ее голосе не слышно обычной бодрости; впрочем, возможно, мне просто кажется. Или Коконе всегда такая, когда говорит по телефону? Мы с ней, конечно, хорошо знакомы, но почти никогда раньше не общались по телефону.

– Аа, эээ…

У меня такое ощущение, что мне знаком этот разговор.

А, не, точно знаком. Я просто не могу его вспомнить.

– Можешь заглянуть ко мне ненадолго? Я скажу тебе, куда подойти.

Что там было дальше? Какое продолжение?

– Мне надо тебе кое-что сказать, Кадзу-кун.

27756-й раз

Я должен покончить с «Комнатой отмены» и вернуть себе повседневную жизнь.

Что худшее может случиться и помешать мне достичь этой цели?

Какое-то серьезное препятствие? Скажем, необходимость пройти по тонкому тросу от одного здания до другого? Или необходимость прожить один и тот же день миллион раз?

Не думаю. В смысле – тогда я знал бы, как это преодолеть. Какой бы трудной задача ни казалась, за отведенную мне почти вечность я смогу овладеть нужными навыками и решить ее.

Нет, думаю, хуже всего – не знать, в чем именно заключается препятствие.

Если я не знаю, что делать, – я просто в растерянности. Время здесь стоит на месте. Значит, время не решит моих проблем.

И я как раз – наткнулся на этот худший вариант.

– Что с тобой, Хосии? Какой-то ты странный сегодня.

Перемена после первого урока. Х а р у а к и о б р а щ а е т с я к о м н е с о с м е ш к о м.

Урок только закончился, никто еще не вышел из класса. М о г и - с а н тоже сидит на своем месте. Да – в с е 3 8 м о и х о д н о к л а с с н и к о в з д е с ь.

Я пытаюсь думать, почему все, кто был «отменен», вернулись, но я забыл почти все, что было в прошлый раз. У меня такое ощущение, что мы что-то нашли, но я ничего не помню.

Но это нормально. Это все-таки нормально.

Если мы нашли что-то важное, мы найдем это снова, раз плюнуть. Загадка – почему все мои одноклассники вернулись; но она никак не повлияет на то, что мне надо сделать.

Это не проблема.

– Но все-таки скучно сегодня… Совсем ничего интересного не происходит!

Н и ч е г о и н т е р е с н о г о н е п р о и с х о д и т.

От реплики Коконе тупая боль пронзает мою грудь.

Не хочу в это верить. Не хочу принимать это.

– Дайя, – умоляюще обращаюсь я к сидящему позади меня однокласснику. Тот поворачивает голову, ожидая, что я спрошу.

– Ты сегодня ничего не слышал о новенькой? – спрашиваю я с хрупкой надеждой, что он кивнет. Но в ответ на мой вопрос…

– Хааа? О чем это ты?

…он лишь хмурит брови, как и ожидалось.

Верно – Ая Отонаси больше не «переводится» сюда.

И поэтому я в растерянности.

Найти «владельца». И что потом? Извлечь «шкатулку»? Уничтожить «шкатулку»? Как я это сделаю?

Я собирался найти решение вместе с Марией. Но я просто опирался на нее. Я полностью полагался на нее, и теперь, когда ее нет, я не знаю, что делать.

✵

– Но слушай, какая вообще разница, это наша обычная жизнь или «Комната отмены»? – так Харуаки отвечает на мой вопрос.

Я советовался с ним на всех переменах, потому что был в полной растерянности. Этот ответ я получил на заднем дворе школы во время обеденного перерыва, когда рассказал Харуаки все.

Я знаю Харуаки. Он сказал это не потому, что не верит в мою абсурдную историю.

– Какая разница?..

– А, нет. Нельзя сказать, что я тебе не верю, правда. Просто, ну, предположим, мы реально внутри «Комнаты отмены». Чем это отличается от той повседневной жизни, к которой ты стремишься?

– Чем отличается? Они же абсолютно…

– …одинаковые, правда ведь? Все, кто вроде как исчез, включая меня, вернулись обратно. Ая Отонаси все равно с нами не училась. Все вернулось ровно туда, где было изначально. Или я неправ?

Все вернулось ровно туда, где было?

…Может, и так.

В конце концов, без «Комнаты отмены» и с ней я бы не познакомился.

Никто не знает о Марии. И это абсолютно естественно. Создание по имени «Ая Отонаси» изначально не принадлежит к классной комнате 1-6.

Может, это все был сон? Может, Ая Отонаси была лишь моей иллюзией?

…Не знаю. Но сегодня по-прежнему «2 марта».

– Но, знаешь, если мы в «Комнате отмены», то сегодняшнее «2 марта» никогда не кончится. И ты по-прежнему считаешь, что это то же самое, что повседневная жизнь?

Я уверен, Харуаки со мной согласится. Но…

– Вообще-то я об этом уже думал, – говорит он неожиданно для меня, склонив голову набок.

После такого уверенного его ответа у меня язык прилип к небу. Глядя на мое изумленное лицо, Харуаки смущенно чешет в затылке и продолжает.

– Знаю, что ты хочешь сказать. Но смотри, разве это неприятное ощущение у тебя не оттого, что ты сам знаешь, что это цикл? Что если, скажем, вся твоя обычная жизнь до сегодняшнего дня тоже состояла из таких длинных повторов? Ты ведь не заметил бы, верно? И да, я тоже сейчас ничего такого не чувствую. Я абсолютно уверен, что в данный момент живу обычной повседневной жизнью. Даже если, чисто ради спора, мы в этой самой «Комнате отмены».

Он… прав.

Это ощущение неловкости и отвращения у меня именно потому, что я знаю о повторах. Если бы не знал, то ничего не имел бы против.

Я даже и не разрывался бы сейчас на части, если б не знал о «Комнате отмены». Даже если бы все время повторялся один и тот же день, я просто наслаждался бы той повседневной жизнью, которая у меня есть. Проводил бы время, знать не зная о кое-чьей трагической судьбе. Жизнь была бы счастливой и удобной.

Разрушить все это – не более чем самоудовлетворение.

– Похоже, ты понял, Хосии. И что ты собираешься делать?

– Да. Я знаю, что мне надо сделать.

– Правда? Ну тогда…

Харуаки внезапно замолкает. Я удивленно оборачиваюсь – у меня за спиной стоит Касуми Моги.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Я хотела бы позаимствовать К а д з у к и. Можно?

Мы с Харуаки переглядываемся.

– Эмм, Хосии. Мы достаточно поговорили? Если ты хочешь еще что-то сказать, валяй, я выслушаю.

– Ага, спасибо, Харуаки.

Со словами «всегда пожалуйста» Харуаки удаляется.

Интересно, что ей от меня надо. Она специально меня искала?

Я смотрю ей в лицо. Какое красивое у нее лицо. Продолжать смотреть невыносимо, я отвожу глаза.

– …

Моги-сан глядит хмуро, хотя это она меня искала.

– …Разреши спросить тебя кое о чем. Может, звучать будет странно, но, пожалуйста, не удивляйся и просто ответь.

– А, ага…

Несмотря на мой кивок, Моги-сан продолжает хмуриться, словно не знает, с чего начать. Наконец она, похоже, решается и заглядывает мне прямо в глаза.

– Я – Касуми Моги?

…Хэээ?

Такого вопроса я совершенно не ждал; поэтому я даже не удивлен – просто стою с серьезной физиономией.

Моги-сан смущенно отводит взгляд.

– …Эээ, Моги-сан? Ты что, потеряла память или что-то типа того?

– …Я тебя понимаю. Но, пожалуйста, ответь на мой вопрос.

– Ну разумеется, ты Касуми Моги, Моги-сан…

Ух ты, в норме я бы ни за что такого не сказал.

– Вот как…

Почему-то эти слова Моги-сан произносит с унылой ноткой.

– Хорошо. Это, может, звучит невероятно, но приготовься слушать. Я…

И затем Касуми Моги, девушка, которую я люблю, заявляет нечто совершенно немыслимое.

– …Ая Отонаси.

– …Э? Ая Отонаси?.. Моги-сан – Мария? Что это значит?

Я ничего не соображаю от изумления; Моги-сан тем временем продолжает.

– Да, я Ая Отонаси. Я уже сама чуть не разуверилась, потому что абсолютно все зовут меня «Касуми Моги», хотя это абсурдно – я совсем по-другому выгляжу и по-другому себя веду; но я точно «Ая Отонаси».

Вообще-то девушка, которая стоит передо мной – «Касуми Моги». Должен признать, у меня есть такое ощущение, что эта внешность и эта речь очень похожи на «Аю Отонаси», как я ее помню, но…

– Эээ… ну да, а еще бывает раздвоение личности, оно все время в мангах попадается, знаешь? Может, ты сейчас просто в другой личности?..

Тоже полный бред, конечно, но хоть как-то уживается со здравым смыслом.

– Я и об этом думала. Но в таком случае ты скорее удивлялся бы моему странному поведению, а я не знала бы имени «Ая Отонаси». Верно?

Ну да, я ведь никогда вслух не произносил имени Аи Отонаси при ней.

– Для начала, почему ты ни с того ни с сего вдруг превратилась в Моги-сан?

– …Не надо говорить так двусмысленно. Я всего лишь заняла место «Касуми Моги». Нельзя сказать, что я превратилась в нее. В общем… черт, как же это объяснить… Так – ты согласен, что здесь, в этом 27756-м повторе не может быть «Касуми Моги», если я «Ая Отонаси», согласен?

Я киваю.

– «Касуми Моги» исчезла. Ее место опустело. Ты помнишь, я говорила тебе, что стала новенькой не по собственной воле? Скорей всего, на этот раз меня поместили на свободное место, вместо того чтобы делать новенькой.

Это малость… натянуто.

– Но нереально же, чтобы я, нет, весь класс принял тебя за Моги-сан!

– Да, для меня это тоже был вопрос. Но зато я получила ответ на кое-какой другой. «Владелец» «Комнаты отмены» прожил все 27755 повторов. Конечно же, она тоже должна была измениться. Но этого никто не заметил.

Да, возможно, это так и было.

– Разумно предположить, что в «Комнате отмены» действует правило, которое не дает прочим замечать, как меняется «владелец». Более того, изменение «владельца» никак не сказывается на его взаимоотношениях с другими. Касуми Моги и была «владельцем», но почему-то исчезла. И я ее заменила. Правило работает, поэтому никто ничего не замечает, хотя у меня, «Аи Отонаси», и внешность другая, и характер.

Пока что объяснение Моги-сан выглядит разумным.

Если она правда Мария, я могу радоваться. Должен радоваться. В смысле, сам по себе я понятия не имел, что делать. Но раз тут Мария, она сможет направить меня куда нужно.

Однако…

– Я не верю.

…я не могу это принять.

Моги-сан распахивает глаза, она явно удивлена тем, как решительно я ей противлюсь.

– …Я знаю, это звучит невероятно, но это еще не повод так на меня рычать.

Я закусываю губу.

– Ааа, вон оно что. Ты просто не хочешь это принять. Если ты согласишься, значит, ты согласишься заодно, что Моги и есть «владелец». А этого ты не хочешь принимать, насколько возможно. Что вполне логично. Ты ведь влюблен в Мо-…

– Прекрати! – внезапно для самого себя выкрикиваю я.

Ты попала в яблочко! Я абсолютно не желаю это принимать. Но я говорю не о том, что она «владелец». Не могу я принять другое…

– …Я люблю Моги-сан, – выдавливаю я.

– Я знаю.

М о г и - с а н поднимает бровь, давая понять, что говорить это ей вовсе не обязательно.

– А значит – ты не можешь быть Марией!!.

Я сжимаю кулаки. При виде моих дрожащих кулаков она наверняка поняла, что я хочу сказать. Она распахивает глаза и захлопывает рот.

Я люблю Моги-сан.

Это чувство не изменилось, даже сейчас.

Это чувство не изменилось – д а ж е с е й ч а с, к о г д а М о г и - с а н в е д е т с е б я т о ч ь - в - т о ч ь к а к «А я О т о н а с и».

Если все, что говорит Моги-сан, – правда, то я безнадежный идиот. Не заметить, что моя любимая изменилась. Не заметить, что мою любимую подменила Мария. Проблема не в ней, проблема в том, что я не могу управиться с собственными чувствами.

Говорят, любовь слепа. Но это уже за гранью.

Фальшивка.

Любовь, которую я чувствовал так невероятно долго, оказывается фальшивой.

Именно поэтому я не могу принять. Я не могу принять, что она – «Ая Отонаси». Как только я это приму, любви придет конец.

– Я люблю Моги-сан! – заявляю я; для нее это, должно быть, звучит как объявление войны.

Она молча опускает глаза.

Это сейчас было худшее признание в любви, какое только может быть. Признаваясь, я даже не думал о партнерше. Я думал лишь о том, чтобы отрицать то положение, в котором очутился.

Я сжимаю кулаки еще сильнее. И все же – я обязан это сказать.

– Если ты настаиваешь, что ты Мария, – докажи!

Какое-то время она продолжает смотреть в землю.

Потом решительно поднимает голову и заявляет:

– Кадзуки. Даже если ты сдашься «Комнате отмены», моя миссия не изменится. Поэтому сперва я собиралась тебя отпустить. Но в конечном итоге я все-таки не хочу этого делать. Не хочу, чтобы ты упал на колени из-за такой ерунды.

Она хватает мою правую руку. Мой взгляд, блуждая, утыкается в ее лицо. Она смотрит мне прямо в глаза.

– Поэтому сейчас ты поймешь, что я – не кто иная, как «Ая Отонаси».

Она ведет мою руку к своей груди.

– Ч-что ты?..

– Я «шкатулка», – презрительно выплевывает она. – Поэтому я не то же, что человек по имени «Касуми Моги».

– Твое «желание» по-прежнему исполняется, так ведь? Если так, то у Касуми Моги то же самое! Даже если ты покажешь мне твою «шкатулку», это еще не доказательство, что ты «Ая Отонаси»!

Она качает головой.

– Во многих сказках есть феи, которые выполняют единственное желание, помнишь? Когда ты слышал такую сказку, у тебя никогда не возникала мысль: «Почему бы не пожелать просто бесконечное число желаний?»

Я киваю. Если так сделать, действительно получишь неограниченные желания. Я об этом думал уже.

– Немного неловко об этом говорить, но мое желание похоже на это, – говорит она таким тоном, словно смеется сама над собой. – Мое желание было – «Хочу исполнять желания других». Я стала созданием, исполняющим желания.

– Это же…

Совсем как «шкатулка».

Но, по-моему, это очень благородное «желание». Почему же она так насмешливо улыбается?

– Но я не смогла полностью поверить в то, что оно сработает. «Шкатулка» не смогла выполнить мое «желание» полностью. Всякий, кто использовал меня, «шкатулку», исчезал. Потому что «шкатулка» угадала мое сомнение, мою мысль, что «ж е л а н и я н е м о г у т т а к п р о с т о и с п о л н я т ь с я в р е а л ь н о м м и р е».

У меня нет слов. Сколько же «шкатулкам» надо играть с нашими жизнями, пока они не насытятся?

– Кадзуки, я позволю тебе прикоснуться к моей «шкатулке». И тогда ты не сможешь больше задавать идиотские вопросы вроде «кто я такая».

Она разжимает мой кулак и прикладывает ладонь к своей груди.

Я ощущаю биение ее сердца.

И вдруг…

– Ах…

Я опускаюсь на морское дно. Хотя здесь вроде как морское дно, но светло так, словно солнце тоже сюда погрузилось. Красиво. Я заворожено смотрю на воду. Но здесь холодно. И я не могу дышать.

Все счастливы. Все счастливы. Все счастливы. На морском дне. Они резвятся вместе с рыбами. Они задыхаются, раздуваются, замерзают, плющатся под тяжестью воды и улыбаются. Ничто здесь не имеет смысла. Ничего важного не существует. Повсюду кукольные спектакли. И люди, играющие в дочки-матери. И шоу картинок. И комические представления.

Трагедия, в которой все счастливы.

Кто-то среди них плачет.

Лишь один кто-то плачет, окруженный другими, которые хохочут: «А-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!»

Я мотаю головой. Мне это кажется. Мне это просто кажется. Ничего здесь не вижу!

Но этого мне достаточно, чтобы понять одно. Понять чувства одного человека, которые вряд ли уже меня отпустят.

Полное одиночество.

Я выбираюсь со дна моря и возвращаюсь туда, где был.

Она выпустила мою руку.

Я медленно отвожу руку от ее груди и в полном опустошении падаю на колени.

При этом замечаю, что мои щеки мокры от слез.

Я не могу отрицать. Увидев это – я не могу больше отрицать.

– Это и есть моя «шкатулка» – «Ущербное блаженство».

Она – «Ая Отонаси».

«У Моги-сан тоже есть “шкатулка”»? Это не имеет значения. Это не тот аргумент, который позволит отвергнуть Марию. И не нужно искать логических объяснений. Мне хватило касания, чтобы понять. Понять, что передо мной Мария.

Уверен, она никому не хотела это показывать. И все-таки показала мне.

Чтобы я не проиграл «Комнате отмены».

– Мария, прости меня…

Мария с улыбкой качает головой.

– …

Я ненавижу мои собственные чувства.

Я осознал. Я осознал, что она «Ая Отонаси». И все же мои чувства к ней не изменились. Ее улыбка невероятно милая. Остатки моей любви продолжают водить меня за нос, не желают уходить.

Я в таком ужасе от того, насколько крепко я повязан этой любовью, что слезы все никак не останавливаются.

– Кадзуки.

Мария произносит мое имя.

– Э?

И тут она делает нечто невероятное.

Она обнимает меня.

Я знаю, что она делает, но совершенно не могу понять.

Она обнимает меня не так, как можно было бы ожидать от Марии, – ее движения робки.

– Ты единственный, кто вспомнил мое имя.

Мария говорит загадками.

– Если бы не ты, я была бы совсем одна. Мне трудно это признавать, но ты поддерживал меня. Даже тогда, когда я считала тебя «владельцем». Поэтому…

Наконец я понял, что ей движет.

– …по крайней мере сейчас я буду поддерживать тебя.

Я в ее объятиях. Вопреки своим словам, она не сжимает меня со всей силы, она скорее окутывает, чем поддерживает.

– Я буду ласкова к тебе по крайней мере сейчас, когда ты чувствуешь ко мне любовь.

Не знаю.

Не знаю, к кому обращено мое чувство – к «Касуми Моги», к «Ае Отонаси» или к ним обеим.

Знаю я лишь одно: я на седьмом небе.

– Ах.

Может быть…

Может быть, Мария позволила мне прикоснуться к ее «шкатулке» не только ради меня самого. Мария не хотела, чтобы я звал ее «Касуми Моги». То есть – она хотела, чтобы я признал ее существование.

Лишь секунду покрутив эту мысль в голове, я вынужден был признать, что слишком уж глубоко лезу. Меня разбирает смех.

✵

– Хосии, о чем вы с Касуми говорили, когда я ушел?

Уроки остались позади. Харуаки тычет меня пальцем в грудь, ухмыляясь до ушей.

– Она тебе призналась! Или что-то в этом роде?

– А… не…

Вообще-то она призналась, что она «Ая Отонаси», так что в широком смысле он прав.

– О? Да ты скрытничаешь! Подозрительно! Неужели я попал в яблочко?! Блин, я ревную! Касуми стала такая красивая!

Ааа, вот что.

Глядя на весело тараторящего Харуаки, я понимаю наконец, что должен делать.

Хотя мое воссоединение с Марией очень обнадеживает, но я все равно был в растерянности, потому что исчез «владелец», Касуми Моги.

«Если ты сделаешь Кадзуки Хосино своим врагом, против тебя встанет бессмертный. Я!»

Я вспоминаю слова, которые Харуаки когда-то сказал Марии. Правда, это было уже давно, так что не уверен, что вспомнил их в точности.

Да. Я должен заручиться его поддержкой, чего бы это ни стоило.

– Харуаки. Как насчет продолжить тот наш разговор?

Какое-то мгновение после этой неожиданной просьбы он в растерянности, но тут же кивает с улыбкой.

– Я тебе говорил уже, что решил, что буду делать, помнишь? Хочу рассказать теперь, к какому выводу я пришел.

Глядя Харуаки в глаза, я выкладываю ему свое объявление войны.

– Я собираюсь драться против «Комнаты отмены».

При этом резком заявлении он распахивает глаза.

– Эммм, послушай… разве я тебе не объяснил уже? Даже если мы в этой твоей «Комнате отмены», это не страшно, если только мы об этом не знаем.

– Да, но я просто не могу! Я не могу допустить эту повседневную жизнь, где я не могу попасть в завтра, потому что все повторяется!

– Почему?

– Потому что – я - т о з н а ю о б э т о м, з д е с ь и с е й ч а с.

Возможно, все шло бы без проблем, если б я просто забыл о том, что сижу в «Комнате отмены».

Но я знаю. Я знаю, что эта повседневная жизнь – не более чем фальшивка.

И я не могу не обращать на это внимания.

Может, это всего лишь самоудовлетворение. Как бы там ни было, я уверен, что прав и что иначе поступить не могу.

– …Ну, дело твое. Но кстати, есть ли какая-то причина, почему ты такой упертый?

Харуаки спрашивает чисто из интереса.

Причина?.. Причина, почему я так настаиваю, что повседневная жизнь должна быть настоящей? Я уже думал об этом. И да, моя тяга к сохранению моей повседневной жизни какая-то ненормальная.

– Похоже, эта причина связана как-то с жизнью и смертью… – прошептал Харуаки.

Ах, верно. Так и есть. Все так просто.

– Это – причина жить.

Харуаки таращит на меня глаза, такого ответа он явно не ожидал.

– Причина жить? Это что? Что это значит?

– Мне трудно это ясно сформулировать, но… вот скажем, ты получил сто баллов за контрольную, к которой совсем не готовился, ты ведь не будешь этому особо радоваться, верно? Ты счастлив, когда получаешь стольник, ради которого учишься, готовишься изо всех сил. Или я ошибаюсь?

– Ну да, то, что тебе досталось большим трудом, конечно, ценнее того, на что ты не тратил усилий.

– Я считаю, стремиться к чему-то – это и значит жить. Не думаю, что это преувеличение. В смысле, все мы умрем когда-нибудь. Результат жизни – смерть! Гнаться только за результатом – просто страшно.

– Все мы умрем когда-нибудь. …Конечно.

– И если я в «Комнате отмены», где ничего не имеет значения, – черта с два я с этим смирюсь. Я должен вернуть повседневную жизнь, чтобы сохранить причину жить. Именно поэтому я отвергаю «шкатулку», которая отвергает повседневную жизнь.

Харуаки прислушивается к моим искренним словам с явным интересом.

…Может, мне даже и не надо было все это ему говорить. Скорей всего, Харуаки согласился бы мне помочь и так.

– Харуаки, ты мне поможешь?

Он без колебаний поднимает большой палец.

✵

По предложению Харуаки мы решили посвятить в свои дела еще и Коконе с Дайей. Впятером мы собрались вокруг кровати в том шикарном отеле, куда я раньше приходил с Марией.

Я объяснил положение дел Коконе и Дайе.

По правде сказать, я ожидал, что Мария будет жаловаться, что я зря теряю время, но она слушала молча и лишь время от времени дополняла мои слова. Может, она хотела услышать какие-то новые мнения со стороны.

– Эмм… то есть ты хочешь сказать, что Касуми – на самом деле Ая Отонаси, а не Касуми, а настоящая Касуми – «владелец», она создала эту «Комнату отмены», а сейчас она неизвестно где… И теперь ты ищешь решение?.. Ничегоооо не понимаю! Все тааак сложно!

И Коконе бухается на кровать.

– Ааа, какая шикарная кроватка.

– Только я не спрашивал твоего мнения о кровати.

– Да знаю я! – сердито отвечает она на мое шутливое замечание. Скорее всего, Коконе серьезно обдумывает происходящее, хоть и строит из себя дурочку.

– Можно спросить?.. – вмешивается Дайя. – Если мы в «Комнате отмены», значит, эта предположительно неизбежная авария случится снова, так?

– Должна случиться, да, – кивает Мария.

Э? Дайя настроен серьезно, что ли?

– Что за глупый взгляд, Кадзу? Ты похож на карпа, который торчит перед крючком с наживкой и хлопает ртом.

– Эээ, нет – я просто удивился, что ты так легко поверил нам насчет «Комнаты отмены».

– Как будто я могу поверить в такую ерундень! – пренебрежительно заявляет Дайя.

– …Ээ… чего?

– Я бы слова не сказал, если б это только у тебя шарики за ролики заехали, но сейчас даже Моги несет черт знает что. Наверно, за этим что-то стоит, но мне сейчас лень об этом думать. Так что я решил пока что принять эту «Комнату отмены» и прекратил сомневаться.

Короче говоря, он согласен нам помогать?

– И что, Дайян? Авария может случиться снова. И что?

Харуаки приглашает Дайю продолжить свою мысль.

– А. Если авария снова произойдет, кто будет жертвой? Моги ведь здесь нет, так?

– Скорей всего… это буду я. Логично предположить, что если мне навязано ее место, то и эту ее роль тоже возьму я.

– А всегда под грузовик попадала Касуми? – спрашивает Харуаки.

– Нет, бывало, что другие попадали, когда пытались ее спасти. Я, Кадзуки, Моги и даже ты, потому что ты пытался спасти меня, когда я пыталась спасти Моги. И не один раз. Ты несколько сотен раз это делал.

– Уааа! Кроме шуток? Погоди, несколько сотен раз – это же типа невозможно? …А, не, не обязательно, хех. Вполне логично, что один и тот же человек в одной и той же ситуации будет вести себя одинаково.

– Хуже того, как правило, перед тем ты мне признавался, – и Мария вздыхает.

– Мужчина жертвует собой, спасая женщину, которую он любит… ух ты! Ай да я!!

– Говоря откровенно, тебе вообще не следовало совать нос не в свое дело.

– Злая ты.

– Ну попробуй мысленно поменяться со мной местами. Представь, каково это – видеть, как кто-то жертвует собой ради тебя, потому что в тебя влюблен… Мне было больно, потому что на фоне твоих поступков мое высокомерие в попытках заполучить «шкатулку» просто сияло. Это был самый надежный способ разбить мне сердце.

– Нуууу…

Харуаки скорчил гримаску.

Вряд ли он изменит точку зрения, ведь его действия сами по себе не были чем-то неправильным.

– Ну раз уж мы об этом заговорили – сколько раз я тебе признавался, Ая-тян?

– Ровно три тысячи раз.

– К-круто, какой я настойчивый…

– Зато тебя три тыщи раз отшили! Это беспрецедентный рекорд по количеству обломов! Ты потрясающе безнадежен, Хару!

– Заткнись уже, Кири!

Все-таки смешные эти двое.

– Моги… а, нет, я пока что буду звать тебя Отонаси. Отонаси, почему Моги шла на место аварии всякий раз, хотя знала, что она случится?

Мария приподнимает бровь и отвечает Дайе:

– Потому что таковы правила «Комнаты отмены». Омине, я думаю, ты уже меня понимаешь, но все же скажу: я множество раз пыталась предотвратить эту аварию.

– Ну разумеется, вряд ли ты пошла жертвовать собой сразу же. Естественно подумать, что ты вышла на этот путь некоторое время спустя. Хотя лично я ни за что не выбрал бы угодить под машину самому.

– Эй, а чего вы всё про аварию? Ничего ведь не решится, пока мы не найдем Касуми, верно? – перебивает Коконе, склонив голову набок. Дайя отворачивается с недовольным видом.

– Этот человекоподобный шумоизлучатель действует мне на нервы.

– А-ха-ха. Можно подумать, это тебя грузовик переехал 20000 раз, правда?

– Мне просто интересно, Кири, как ты найдешь нам Моги?

– Это… понятия не имею. И вообще, сам-то знаешь?

– Тоже без понятия.

– Ого… Я просто балдею, как тебе удается изображать невинную овечку и при этом меня обзывать шумоизлучателем. Почему бы тебе не стереть свою фамилию «Омине» и не назвать себя «мистер Невинный»? Дайя Невинный. Ух ты, тебе здорово подходит!

– И не только я не знаю. Остальные тоже. Верно?

Мы с Харуаки переглядываемся. В общем-то, он прав. Если б мы что-то знали, сразу предложили бы.

– Таким образом, нам надо искать другое решение. И, следовательно, я обратился к аварии с грузовиком – это явно особое событие в данном повторе. Абсолютно естественная мысль. Мисс Человекоподобный Чушеизлучатель, доходит ли до вас мое объяснение?

– Угг…

Коконе с досадой скрипит зубами, раздавленная словами Дайи.

– Короче, мы можем чего-то добиться, если предотвратим аварию. Стало быть, стоит попробовать. Ты это имеешь в виду, да, Дайян?

Дайя кивает в ответ на резюме Харуаки.

– Именно. Но смысла нет никакого, если мы не можем ее предотвратить.

– Да нет… – качает головой Мария. – Попытаться стоит. Я мало что могла, когда была одна, но сейчас нас много, что-то может получиться.

– А имеет ли значение количество народу? Ноль есть ноль, на сколько его ни умножай. Разве наша проблема не из таких же невозможных вещей? – возражает Дайя.

– Я поняла твой аргумент, но думаю, что возможность все же есть. Ведь условия изменились. Я не Моги, я «Ая Отонаси». Шансы, возможно, уже ненулевые. А значит, уже не бессмысленно улучшать шансы, увеличивая количество народу, верно?

Дайя скрещивает руки на груди и какое-то время размышляет. Наконец он кивает.

– Да, смысл есть.

– Аатлично! Решено, будем пытаться! Как-нибудь да предотвратим ту аварию! Есть возражения?

Возражений на эту реплику Харуаки не последовало.

Да. Что-то, возможно, из этого и выйдет.

✵

Раннее утро. До еще не случившейся аварии остается час.

Мы с зонтами стоим на месте происшествия, на перекрестке.

Наша с Харуаки задача – спасти Марию, если потребуется. Опасная задача, если авария все же случится, но мы оба вызвались добровольцами.

Мария должна была отыскать грузовик и залезть в него. Она высказала мнение, что ее шансы угодить под колеса минимальны, если она будет сидеть за рулем этого самого грузовика.

Я нервничаю. Оплошать нельзя. Всю прошлую ночь я не сомкнул глаз. От тревоги, а также из желания кое-что подтвердить я несколько часов проговорил с Марией по телефону.

Кидаю взгляд на стоящего рядом Харуаки.

Он, в отличие от меня, вроде не нервничает. Его лицо такое же, как обычно. Лицо, которое я всегда видел в «Комнате отмены».

В этот раз, возможно, нам удастся ее уничтожить.

…Н е з а в и с и м о о т т о г о, с л у ч и т с я а в а р и я и л и н е т.

– Харуаки, я хотел бы с тобой поговорить, пока мы ждем. Ты не против?

– Чего так формально? Разумеется, не против!

Слушая стук дождевых капель по зонту, я невольно поднимаю глаза.

– Насчет Моги-сан.

– Касуми? Эмм, ты не про Отонаси-сан, а про настоящую?

Я киваю.

– Я тебе не рассказывал, что она… убила нас, нет?

– Это еще что за страшная история? – Харуаки поднимает бровь.

Не то чтобы я держал это от него в секрете. Я просто не помнил, пока не осознал, что Моги-сан – «владелец».

И едва я вспомнил, кто «владелец», с меня словно оковы свалились – ко мне вернулись все воспоминания предыдущего раза.

– Меня, Марию, Коконе и, скорей всего, даже тебя – нас всех убила она.

– …Она нас убила? Касуми? Но зачем? Для чего?

– Она это делала, чтобы «отменять» других! Изначально ничто в «Комнате отмены» не имеет значения. Так что даже если ты кого-то убьешь, все вернется обратно. Но, похоже, Моги-сан может «отменять» других, если убивает их собственными руками. Думаю, она это делает, потому что тогда она может всем сердцем желать никогда больше не встречать этого человека.

Харуаки кивает с серьезным видом. Я уже объяснял ему, что такое «отмена». Что «отмененного» никто никогда уже не помнит.

– Наша Касуми, хех… просто невероятна. Но… ну, неудивительно, думаю, что даже Касуми стала такой, пережив почти 30000 повторов. Логично.

– Ты правда так считаешь? – спрашиваю я.

– Мм? Я имею в виду, это, конечно, трудно вообразить, но кто угодно сдвинется, застряв в таком болоте, верно?

– Конечно. Но знаешь что? Даже если ты свихнешься, ты все равно не будешь убивать. Эта мысль в норме просто не возникает!

– Ты думаешь? А не слишком ли ты зациклен на собственной точке зрения?

Возможно. Но я не верю. В смысле – убийство стало хорошим средством «отмены», потому что она чувствовала вину. Не могу поверить, что такой человек может самостоятельно подумать о столь бесчеловечном злодеянии.

– …Ты 3000 раз признавался Марии и несколько сотен раз попадал под грузовик вместо нее, да?

– Похоже на то. Только сейчас я это все не помню.

– Мда. Но в конечном итоге твои действия все-таки причинили ей боль, правда?

– А… ну не нарочно же.

На лице Харуаки появляется горькая улыбка.

– Ей было так больно из-за того, что любое послание, даже самое абсурдное, набирает вес, если его повторять много раз. Например: ты можешь сколько угодно считать себя красавцем, но если кто-то тысячу раз скажет тебе, что ты урод, ты потеряешь уверенность. Даже если этот кто-то просто шутит.

– Мда, наверно, так.

– Поэтому Мария просто не могла не обратить на тебя внимания, когда ты 3000 раз ей признался. И это ведь Мария. Поверь мне, ей было не все равно, когда ты объявил, что она твой враг.

«Если ты сделаешь Кадзуки Хосино своим врагом, против тебя встанет бессмертный. Я!»

Я снова вспоминаю эти его слова.

– …О? Я лично направил Аю-тян?

Я слегка улыбаюсь и пропускаю его шутку мимо ушей.

– Так вот. Что если был кто-то, кто тысячу раз предложил Моги-сан совершить убийство? Не могло ли это заставить Моги-сан поверить, что другого способа нет? В конце концов, она ведь ни на кого не могла положиться, она уже почти свихнулась.

Харуаки кивает.

– Согласен, ей было бы тяжко. И это реально возможно. Ведь тот, кто с ней говорил, находился бы тоже в цикле. Его действия, его мнения не менялись бы. Вполне естественно, что он бы говорил одно и то же снова и снова. Если он один раз что-то сказал, скорей всего, сказал бы это и несколько тысяч раз.

– Все правильно говоришь. Но это была бы еще не проблема. Это скорее несчастный случай, согласен? Но смотри…

Наконец я отвожу взгляд от мрачного неба.

– …Ч т о е с л и э т о т к т о - т о с п е ц и а л ь н о в ы б и р а л с л о в а и д е й с т в и я, ч т о б ы з а г н а т ь е е в у г о л?

И – перевожу взгляд на Харуаки.

Харуаки даже под моим пристальным взглядом не выказывает признаков беспокойства.

– Мм? Но это же невозможно, да?

Его лицо по-прежнему самое всегдашнее.

– Возможно! К примеру, это было бы возможно для нас с Марией, если бы мы захотели. Короче, э т о в о з м о ж н о, е с л и р я д о м с М о г и - с а н б ы л к т о - т о, к т о п р и т в о р я л с я, ч т о н и ч е г о н е п о м н и т!

Харуаки слушает молча, не пытаясь возражать.

– Способность сохранять память – суперсила… так я всегда думал. В конце концов, естественно думать, что чем больше информации, тем лучше, верно? Только это не так. Постоянно сохранять память – значит еще и постоянно быть под ударом тех, кто ее не сохраняет, и тех, кто притворяется, что не сохраняет. Те, кто без памяти, сидят в укрытии. И могут спокойно атаковать оттуда нас, кто стоит на линии огня.

Я тоже испытал на себе такую атаку, когда девушка, которую я люблю, отвечала на мое признание словами «пожалуйста, подожди до завтра». Она, правда, не была в укрытии.

– Что если был кто-то, кто нарочно атаковал Моги-сан из своего укрытия? Кто-то, кто знал ее боль, кто сделал все, чтобы она не нашла выхода, кто приготовил для нее ответ «убийство». Если так…

– Если так, можно сказать, что этот тип управлял Касуми и был соучастником убийств, – спокойным тоном заканчивает фразу Харуаки.

Он не пытается возражать.

– Но не факт, что Моги-сан была единственной целью.

– …Да?

– Я имею в виду, она была не единственной, кто стоял на линии огня. Мы с Марией тоже. Все зависит от целей этого человека, но, возможно, нами с Марией он тоже пытался управлять. Нет… мы, возможно, уже более или менее под его контролем.

«…Не хочешь попробовать меня убить?»

Я вспоминаю кем-то когда-то произнесенные слова.

И правда, я ведь не единожды их слышал. Он говорил их мне черт знает сколько раз. Эти слова застряли у меня в голове, словно какое-то проклятье.

И это еще не все. Мне показывали трупы.

Марии признавались в любви, и ей приходилось смотреть, как другой жертвует собой ради нее.

Это все важная информация, которую я наскреб в своей обрывочной памяти. Может, были и более мелкие ловушки, которые я пропустил.

Он постоянно атаковал из укрытия, ничем не рискуя. Даже если результат выходил не тот, которого он ожидал, атаку можно было повторять неограниченное число раз.

– Если предположить, что наши действия в той или иной степени управлялись этим человеком…

Я сглотнул.

– …т о н а ш у н ы н е ш н ю ю с и т у а ц и ю о н н а в е р н я к а т о ж е с п л а н и р о в а л.

Харуаки молчит. Его лицо скрыто под зонтом, так что я не вижу его выражения.

Молчание все тянется. Звук дождя кажется странно громким. Раздается тихий голос. Сперва я не понимаю, что это, но когда напряг слух, до меня дошло – это подавляемый смех.

Харуаки сдвигает зонт и показывает лицо.

Он весело смеется, глядя на меня.

– Эмм, Хосии. Что это еще за шутка или, может, супергипотеза? Во-первых, это просто невозможно. Управлять другими не так-то легко, правда? История забавная, да. Но, честно говоря, я даже не знаю, смеяться или нет, у тебя такое серьезное лицо… погоди-ка, я же уже смеялся, ну очень это было смешно.

– Мда, думаю, я слишком окольно все это говорил.

– …Окольно? И вообще, я просто не понимаю, что этому типу нужно. Но что бы это ни было, наверняка есть более простой путь.

Харуаки по-прежнему говорит беззаботным голосом.

– Угу. Я тоже не знаю его мотивов. Поэтому я хочу спросить тебя.

– …Спросить меня?

Когда я это произнесу, пути назад уже не будет.

– Харуаки…

Но я давно уже отбросил всякое намерение отступать.

– …З а ч е м т ы н а с з а г н а л в э т у л о в у ш к у?

Нет ответа.

Его лицо вновь скрыто за зонтом.

Он ничего не говорит. Наверно, он и не собирается что-либо говорить.

– Я уже не помню, что именно было, но мы подружились вскоре после того, как я поступил в школу. И благодаря тебе я смог подружиться с Коконе и с Дайей. Думаю, если бы не ты, моя школьная жизнь была бы малость скучнее. Все благодаря тебе.

Раз он молчит, значит, говорить за него должен я.

– Мы подружились меньше года назад, но…

– Стало быть, ты хочешь сказать, что не можешь судить, могу ли я что-то подобное сделать?

Я качаю головой. Правда, Харуаки меня, скорей всего, не видит.

– Я много чего о тебе не знаю. Но кое-что я знаю абсолютно точно. По крайней мере, одно я могу сказать наверняка.

И я заявляю.

– Х а р у а к и У с у й н и з а ч т о т а к н е п о с т у п и л б ы, н е с т а л б ы з а г о н я т ь н а с в л о в у ш к у.

Наконец-то я вижу его лицо.

Харуаки смотрит на меня, распахнув глаза.

– Так что…

Наконец я это произношу.

– Так что… к т о т ы т а к о й?

«О? Да ты скрытничаешь! Подозрительно! Неужели я попал в яблочко?! Блин, я ревную! Касуми стала такая красивая!»

Такие легкомысленные слова Харуаки произнес.

Но я кое-что заметил.

У «Комнаты отмены» есть свои правила. Окружающие не замечают изменений Моги-сан. Они ничего не замечают, даже когда на ее месте появляется «Ая Отонаси». Поэтому – как? Ну как?

…Как он мог сказать, что К а с у м и с т а л а к р а с и в а я?

И не только это подозрительно.

Харуаки был «отменен».

Даже я про него забыл. Н о м н е у д а л о с ь с н о в а е г о в с п о м н и т ь.

«Я вспомнил, потому что он мой близкий друг». Так я рассуждал. Но все же: почему я смог его вспомнить, когда не вспомнил больше никого из «отмененных»?

Это всего лишь предположение, но, думаю, я не забыл его окончательно, потому что в Х а р у а к и в с е л и л с я к т о - т о е щ е.

И то, и другое не тянет на доказательства. Нет, оба аргумента дырявы, как решето.

Но это все уже не имеет значения.

Потому что я вспомнил.

Потому что я вспомнил что-то, что не должен был вспомнить.

«У тебя есть желание?»

«Это “шкатулка”, которая исполняет любое желание».

Слова кого-то, кто может становиться кем угодно, но и никем тоже может становиться.

– Говори, что тебе нужно!

И я называю его имя.

Я называю имя того, кто раздает «шкатулки», того, кого я не помнил все это время.

Его имя –

– …«О».

И как только я произношу имя…

– Хе-хе…

…Харуаки исчезает с лица Харуаки.

Не то чтобы у него форма головы изменилась. Просто в улыбке на этом лице больше нет Харуаки. Остается фальшивка, которая маскировалась под Харуаки.

Образ, который все это время нас преследовал, наконец проясняется.

…«О».

– Черт побери. Знаешь, это имя никто не должен был знать, кроме нынешнего «владельца». Странно.

– Ты был неосторожен в словах.

– Неосторожен?

«О» хихикнул, он откровенно забавляется происходящим.

– Я вовсе не был неосторожен. Мне вообще не нужно быть осторожным. Это ты аномален, если смог узнать меня по таким намекам!

– Ты так думаешь?

– Ну скажи тогда: вот ты видишь, как кто-то ведет себя не совсем обычно; ты что, сразу думаешь «Это кто-то другой. Кто-то в него вселился»?

Должен признать, он прав. Как бы подозрительно человек себя ни вел, это совершенно не повод считать его кем-то иным.

– И тем не менее ты меня отыскал. Это значит, что ты знал обо мне как о возможной причине всех этих случаев. Хотя помнить о самом моем существовании не должен был никто.

– Если я не должен был, почему же вспомнил?

– Кто знает? Загадка. Может, на тебя повлияла Ая Отонаси? Хотя вообще-то всего лишь из-за того, что тебя кто-то обучал, ты все равно не должен был меня заметить.

«О» говорит дружелюбным тоном. Но сейчас мне на подобные вещи наплевать.

– …Ааа, ты хочешь знать мои намерения? Отлично! Мне нечего скрывать. Я – в с е г о л и ш ь х о т е л п о н а б л ю д а т ь з а т о б о й с б л и з к о г о р а с с т о я н и я.

Услышав эти слова, я вновь почувствовал.

Аах – опять.

То же самое неприятное чувство, как тогда, в первый раз, когда я его встретил. Снова оно же.

Что это? Напомните-ка мне, что это за чувство?

– …Не понимаю! Почему для этого тебе понадобилось загонять в угол Моги-сан?

– Зачем я так поступил с «владельцем»? Я же уже сказал – я хотел понаблюдать за тобой. Впрочем, пожалуй, попробую объяснить проще.

«О» начинает говорить веселым голосом.

– Я хотел посмотреть, как ты реагируешь на чью-то еще «шкатулку». Когда исполнилось искаженное «желание» Касуми Моги вернуть прошлое, я, не подумавши, обрадовался. Я был рад, потому что мог наблюдать за тобой, оказавшимся в этой «шкатулке», довольно долго. …Но вскоре я понял, что это была ошибка. Потому что я, разумеется, хочу наблюдать за тобой в самых разных ситуациях. Но в «шкатулке», которую вы, люди, называете «Комнатой отмены», я не могу этого делать. Все всё время ведут себя одинаково, ты, разумеется, не исключение. Как бы ни сохраняли память Касуми Моги и Ая Отонаси, это совершенно неинтересно, если самый главный, ты, ее теряешь.

Я обхватываю себя руками, пытаясь защититься от этого неприятного чувства.

– Поэтому я решил вмешаться. Я превратился в Харуаки Усуя – он играл важную роль, с его места я мог легко влиять на вас троих. В общем, я позволил себе создать подходящие условия, пользуясь Харуаки Усуем, Аей Отонаси и Касуми Моги, плюс я ввел в систему сохранение тобой памяти. И благодаря этому я мог за тобой наблюдать просто великолепно!

– Так неужели ты подбил Моги-сан убить меня, потому что ты хотел?..

– Да, я хотел посмотреть, как ты отреагируешь на смертельный удар со стороны девушки, которую любишь.

…И вот ради этого Моги-сан пришлось столько страдать.

– А, кстати, по этой же причине я возбудил в тебе эту любовь, конечно же.

– Какого…

Мои чувства были вызваны искусственно?..

– О? А я-то был уверен, что ты заметил. А, понятно. Значит, ты не хотел замечать. Хе-хе… вот ради таких моментов и стоит находиться рядом с тобой. Сказать по правде, мне вовсе не нужно было самому быть в «шкатулке», чтобы за тобой наблюдать. Но тогда я мог бы проглядеть вот такие случаи, как этот. Смотреть снаружи «шкатулки» очень неудобно, да, примерно как заглядывать в окуляр суперэффективного телескопа, но с огромного расстояния. Видеть можно. Но фокусироваться неудобно. Примерно такое ощущение и здесь. Так что, хоть это и побочный эффект, но то, что я мог смотреть на тебя с такой близости глазами Харуаки Усуя, оказалось очень удачно!

Наконец-то я понял, что это за неприятное чувство, которое я все время испытываю.

Да. Это – ужас.

Не то чтобы я до сих пор не испытывал ужаса. Но это чувство ужаса слишком отличается от обычной формы, потому-то я и не смог распознать его сразу.

– Ну ладно, Кадзуки Хосино-кун. Что ты теперь собираешься делать?

Я стою без слов.

Осознав испытываемый мной ужас, я не в силах раскрыть рот.

– Ты думал, все образуется, если только все узнают, что «я» внутри Харуаки Усуя? Разумеется, сейчас я выгляжу как человек. А поскольку я еще и убийца, ты можешь просто сдать меня полиции и сказать, что дело сделано. Но это ведь не так, верно? Твоя цель ведь – вернуть себе повседневную жизнь, верно? Одни разговоры ничего не решат!

Он опасен. Опаснее всего, с чем я встречался в жизни.

– Кроме того, есть причина, почему я не скрываю больше необходимого свое превращение в Харуаки Усуя. Да, «шкатулка» сейчас у меня, потому что я забрал ее у «владельца». Я могу показать ее тебе, прямо сейчас. Но нет нужды. Равно как нет нужды отдавать ее тебе всего лишь потому, что ты меня вспомнил. И заставить меня отдать ее ты тоже бессилен.

Я ему интересен. Но только как подопытный. Не больше, не меньше. И, конечно, я совершенно без понятия, как иметь дело с человеком, который обращается со мной так.

Поэтому…

– …Бессилен, ну конечно.

…Я никогда бы не стал говорить таким неуважительным тоном.

– Кадзуки в одиночку бессилен, да.

«О», однако, смотрит на меня, пытаясь понять, откуда идет голос.

Он угадал. Голос доносится из моей сумки.

Сигналит машина. Ревя двигателем, к нам приближается грузовик. «О» переводит взгляд на него и чуть хмурится. Летящий в нашу сторону грузовик выглядит ужасающе знакомым.

А за рулем сидит – Мария.

– Я скучала по тебе, «О»!

Голос доносится из мобильника в моей сумке, который был включен все время, что мы разговаривали.

Грузовик несется прямо на нас. Мы стоим неподвижно. Визг тормозов. Из-за дождя тормоза работают хуже, чем должны. Грузовик все ближе и ближе. Но «О» не отступает. И поэтому я тоже не отступаю. Я инстинктивно закрываю глаза.

Визг тормозов смолкает.

Я открываю глаза. Грузовик застыл перед самым моим носом – буквально.

– И чего ты хотела добиться этим блефом?

«О», слабо улыбаясь, обращает вопрос к фигуре на водительском сиденье.

– Просто небольшое приветствие. Как удачно, что тебя не переехало вместо Касуми, а?

Голос доносится и спереди, и из моей сумки. Выбравшись из грузовика, Мария наконец снимает блютус-гарнитуру и обрывает звонок.

«О» не отводит глаз от Марии, стоящей перед нами без зонта.

– Стало быть, ты слушала весь наш разговор. Значит, вы двое не волновались об этой стратегии изначально. Жаль – хотелось бы мне посмотреть, как Кадзуки будет удручен ее результатом.

– Я всерьез рассматривала эту стратегию, когда ты ее предложил. Но, судя по всему, Кадзуки тебя вычислил, сегодня ночью он меня просветил.

В общем-то, я не собирался рассказывать ей именно ночью. Я просто не знал, когда ей рассказать, что я обнаружил.

Однако именно я выбрал время для разговора с Харуаки, после того как скооперировался с ним.

– Но в итоге это оказался правильный выбор. Потому что если бы я была рядом с ним, ты продолжал бы изображать дурачка.

– И ты угнала грузовик только для того, чтобы притвориться, что тебя тут нет? Ну, спасибо за усердие. Только зачем бы мне изображать дурачка, когда ты здесь? Может, ты и «шкатулка», но это не значит, что ты что-то можешь.

– Так ты что, не знал? Похоже, мои усилия пропали даром. Что ж, давай я спрошу: ты знаешь про мое «Ущербное блаженство», верно?

– Да, я о нем знаю. И я знаю, что с его помощью ты не можешь причинить мне вреда.

Мария рассмеялась.

– Хе-хе, тебе никогда не понять нас, людей. Может, ты поймешь, если я сформулирую это так: «Я все подготовила для того, чтобы стереть тебя».

«О» на эти ее слова лишь криво ухмыляется.

– Ты можешь только запихивать других в эту твою «шкатулку», разве нет? И как ты собираешься это сделать?

– Похоже, ты до сих пор не знаешь, почему я была так сосредоточена на Кадзуки.

Внезапно она произносит мое имя. «О» оглядывается на меня. Взгляд у него добрый, но все равно он меня пугает. Примерно таким вот взглядом человек смотрит на кусок свинины, раздумывая, как ее приготовить.

– …Вот оно что.

«О» улыбается.

– Наконец-то ты понял. У Кадзуки талант обращаться со «шкатулками». Он, наверно, даже мое «Ущербное блаженство» сможет подчинить. А пожелает он наверняка, чтобы его повседневная жизнь шла своим чередом. Е г о п о в с е д н е в н а я ж и з н ь, б е з в с е г о, ч т о е й у г р о ж а е т. Б е з «ш к а т у л о к». Б е з т е б я.

Мария выкладывает все это, сверля «О» сердитым взглядом.

«О» эти слова не ошарашили, не удивили, не позабавили. Он лишь печально опускает взгляд.

– Понятно. Значит, ты совсем не изменилась, – отвечает он.

Это он говорит той, кто превосходит нас всех, хоть и выдержала 27755 временных петель.

– Е с л и т а к с л у ч и т с я, т а к а я м е л к а я «ш к а т у л к а», к а к т ы, т о ж е р а з р у ш и т с я.

Мария отвечает, глазом не моргнувши.

– Я з н а ю.

– Да я уж понял.

«О», однако, по-прежнему смотрит печально. Его, похоже, совершенно не тревожит то, что его могут стереть.

– Ты по-прежнему не можешь жить ради себя самой? Ты можешь делать что-то только ради других? Мне искренне жаль тебя, что ты проживаешь такую никчемную жизнь!

– Твоя жалость даже вместо червяка на рыбалке не сгодится.

– Сперва мне было интересно это твое довольно редкое качество, но оно пустое. Человек, у которого нет собственных желаний, ничем не отличается от машины. С равным успехом я мог бы наблюдать за пылесосом. Ты для меня – самое скучное создание, какое только может быть!

Мария слушает «О», скрипя зубами от злости. Неудивительно. Вместо того, чтобы обращаться с ней как с противником, враг ее жалеет.

– Ладно. Я не хочу, чтобы меня стерли, поэтому предлагаю сделку. Я отдам вам «шкатулку». Взамен я хочу, чтобы вы меня не трогали. Что вы думаете?

– …Пфф, довольно нахальные условия, если учесть, что ты можешь оказаться стерт.

– Тебе бы благодарить меня, что я вообще ответил на твое весьма сомнительное требование. Не факт, что Кадзуки Хосино согласится воспользоваться твоей «шкатулкой». И я даже пытаться представить себе не хочу, насколько низки шансы, что я исчезну, если он ей воспользуется. Я иду на это совершенно необязательное примирение исключительно чтобы выразить уважение Кадзуки-куну, который меня отыскал.

– Примирение? Ты всего лишь отдашь нам старую клетку, в которой ты держал Кадзуки. Ты можешь мастерить новые клетки сколько тебе заблагорассудится, так ведь? Тебе ведь эта «шкатулка» уже надоела, и ты все равно собирался скоро заменить ее на другую, так?

– Не буду комментировать твое воображение.

– Пфф… Кадзуки, тебя это устраивает?

Мария спрашивает мое мнение. Я киваю. Меня устраивает – главное, что мы разберемся с «Комнатой отмены».

– Кадзуки Хосино-кун. Можно я дам тебе совет?

Ну и вопросики задает «О».

– Ты из тех, кто не хочет перемен. Но большинство «владельцев» желают прямо противоположного, когда к ним в руки попадает «шкатулка». Одни хотят что-то приобрести. Другие хотят кем-то стать. Третьи хотят от чего-то избавиться. Все они хотят воплотить в жизнь подобные желания. Следовательно, ты совершенно не вписываешься.

Я хмурю брови – никак не пойму, к чему он ведет.

– Кадзуки Хосино-кун. Ты не думаешь, что ты ненормален? – спрашивает он.

– …Я нормальный.

Услышав мой ответ, он улыбается.

– Понятно. Но, боюсь, ты все же ненормален! Однако ты можешь не беспокоиться, если тебе это не нравится. Оставаться ненормальным ты сможешь очень недолго. Рано или поздно людей вроде тебя либо выталкивают из общества, либо они адаптируются и теряют свою ненормальность. Не беспокойся! Ты из последних, не сомневаюсь в этом.

Все это он произносит, не прекращая улыбаться.

– И именно поэтому – ты действительно несчастен.

У него ну очень довольный вид.

– Вот что я имею в виду: ты теперь знаешь, что такие лазейки существуют. Всякий раз, когда ты столкнешься с чем-то плохим, ты будешь думать: «Если бы только у меня была “шкатулка”…» Как бы ты ни старался забыть, к сожалению, «шкатулки» существуют. «Шкатулки», исполняющие любое желание, существуют. Ты никогда не забудешь о том, что есть такой выход. И рано или поздно обязательно придет время, когда тебе понадобится «шкатулка»!

Он по-прежнему улыбается.

Ааа, понятно…

Я отказался от «шкатулки». Но это было бесполезно. «О» уже связал меня своим проклятием.

– Когда тебе понадобится «шкатулка», ты, возможно, уже утратишь свою ненормальность. Если так, ты не сможешь больше подчинить себе «шкатулку». А это будет для меня уже не так интересно. Поэтому я собираюсь и дальше понемногу вмешиваться в жизнь твою и окружающих – чтобы заинтересовать тебя «шкатулками».

Что же я мог сделать, чтобы избежать этого проклятия?

…Скорей всего, избежать его было невозможно.

Я… нет, мы проиграли в тот момент, когда впервые повстречали «О».

– Естественно, я дам тебе «шкатулку», даже если ты утратишь свою ненормальность. Я не против – если только ты позволишь мне слушать твой звук.

– …Звук?

– Да, я люблю все звуки, которые вы, люди, издаете, но один из них я люблю больше всего. Если можно, я хотел бы, чтобы ты позволял мне слушать этот звук. …Мм? Что это за звук, спрашиваешь? Мои вкусы совершенно ординарны, так что, думаю, ты уже знаешь. Это…

Улыбнувшись, он произносит:

– …скрежет сердец.

С этими словами «О», выглядящий точь-в-точь как Харуаки Усуй, исчезает.

На землю там, где он только что стоял, падает маленькая шкатулка. Когда я протягиваю к ней руку, она начинает разбухать.

И тотчас весь окружающий пейзаж начинает складываться. Я вижу стены этого мира. Белые обои начинают рассыпаться в пыль. Сладость, прилипшая к моей коже, исчезает, оставляя после себя тупое ощущение дискомфорта. Мой вестибулярный аппарат сходит с ума, все начинает кружиться. Звук разрушения. Звук разрушения. Звук чьего-то разрушения. Все заполнено отчаянием. Несомненным отчаянием.

Фальшивые декорации стерты, мы стоим в темной камере. Маленькая-маленькая камера, меня бы стошнило, если бы я хоть полдня здесь провел.

Это, похоже – внутренность «шкатулки».

И в этой подобной тюрьме комнатушке, скорчившись, сидит она. Сидит, прижавшись лбом к коленям и обхватив ноги руками.

Девушка, которую я любил.

– …Моги… сан.

Услышав мой голос, она медленно поднимает лицо.

– Ах…

Ее глаза, только что казавшиеся почти мертвыми, начинают слабо сиять.

– Не верю! Не может все вдруг так хорошо пойти!

Слезы текут по ее щекам.

Сначала мне это кажется очень странным, но тут же я понимаю, почему.

– …Ты правда пришел меня спасти.

Понимаю.

Ты вновь можешь плакать.

– Моги-сан, прости меня. Но я собираюсь уничтожить «Комнату отмены».

– …Ага.

Моги-сан кивает, вся в слезах.

– Я собираюсь дать тебе умереть в аварии.

– …Ага.

Она утирает слезы.

– Ты можешь разрушить «шкатулку». И ты можешь прекратить мою жизнь. Но, пожалуйста, погоди чуть-чуть. Я хочу тебе кое-что сказать.

С этими словами Моги-сан принимается рыться у себя в сумке. Найдя что-то, она достает это и прячет за спиной.

Мария хмурится, глядя на ее действия.

– Моги… только не надо снова…

Не обращая внимания на Марию, Моги-сан подходит ко мне, держа руки за спиной.

– …Стой, Моги! Прекрати уже…

– Это не то, что ты думаешь, Мария, – укоряю я ее. Я не вижу, что прячет Моги-сан. Но уже знаю, что это.

Мария в ответ на мои слова смотрит скептически и обходит Моги-сан. Увидев, что у Моги-сан в руках, она от изумления лишь криво улыбается.

– Кадзу-кун, как ты думаешь, есть чувства, которые не меняются? – спрашивает Моги-сан.

Я знаю ответ. Только ей этот ответ не понравится.

Поэтому мне нелегко его выговорить.

Думаю, мой ответ был бы другим, не доведись мне пережить «Комнату отмены». Но я ее пережил. Я испытал на себе этот мир, похожий на вечность. Поэтому я не могу думать иначе. Неизменные чувства –

– …Таких не бывает, мне кажется.

Моги-сан стоически слушает мой ответ.

Затем она улыбается.

– Да, я тоже так считаю.

Не подумавши, я заглядываю ей в глаза. Она словно ждала этого; по-прежнему с улыбкой на лице продолжает:

– Мои чувства к тебе все время менялись. Ты перестал быть для меня дорог. Ты начал меня раздражать. Я ненавидела тебя, я считала тебя занозой. Один раз я даже собиралась убить тебя. Но знаешь? Это все значит, что я полагалась на тебя все это время. Потому что я всегда верила, что ты спасешь меня отсюда. Всегда, всегда… Я просто не могла тебя игнорировать. Я знаю, это худшее, самое эгоистичное чувство, какое только может быть. Но знаешь? Я ничего не могла поделать. Хотя и знала, что я эгоистка. Я знаю, как называется это чувство. Даже если ты не веришь в неизменные чувства, пожалуйста, поверь в одно это. Все то время, что я провела в «Комнате отмены»…

Моги-сан обнимает меня, очень скованно.

И дает мне то, что прятала за спиной.

Ее губы дрожат возле самого моего уха.

– …я любила тебя, Кадзу-кун.

Ее губы приближаются к моим. Но когда они вот-вот уже должны соприкоснуться, она замирает. Постояв так чуть-чуть, она мирно отодвигается, так и не поцеловав меня.

Я хотел было спросить, почему она остановилась, но решил, что не стоит.

Из-за того, что она мне передала.

– А…

В руках у меня – причина, почему она ничего не могла сделать.

Я все понял и закусил губу.

Это не совсем то, чего я ожидал.

Это умайбо.

Это-то я ждал. Но только это не мое любимое, со вкусом кукурузного супа. Оно со вкусом Тэрияки-бургера. Такое я люблю меньше всего. Более того…

…это то самое, которым Моги-сан угостила меня изначально.

Почему Моги-сан обняла меня так скованно? Почему не поцеловала?

Это не было признание той Касуми Моги, которая уже признавалась мне бессчетное число раз, которая уже целовалась со мной, которая уже пережила «Комнату отмены».

Это было первое признание Касуми Моги, когда по ней еще не проехалась «Комната отмены», когда она могла звать меня только «Хосино-кун».

«Я хочу заново прожить второе марта».

Величайшее сожаление, которое она испытала в тот день.

И вот сейчас она все исправила.

Значит – мне надо ответить так, словно сейчас настоящее 2 марта?..

Я смотрю на Моги-сан.

Моги-сан мягко улыбается. Она ждет с этой мягкой улыбкой на губах, зная уже, что я отвечу.

– Это…

Это слишком жестоко!

Я не хочу такое произносить.

В смысле, я же любил Моги-сан. Даже если эти чувства мне внушил «О», сами они не были фальшивыми.

Почему же у меня нет выбора, кроме как произнести слова, которые причинят ей боль?

Ааа, ну конечно.

Я «отменил» эту «шкатулку». Я отверг желание Моги-сан. Я собираюсь дать ей погибнуть в аварии. Я не имею права говорить ей добрые слова.

Я раскрываю рот.

И все же выговорить это довольно трудно. Я колеблюсь, открываю и закрываю рот; потом вдруг ощущаю на языке какую-то соленую жидкость и вздрагиваю.

Не могу придумать, какие еще слова можно ей сказать.

– Пожалуйста, подожди до завтра.

Моги-сан печально опускает глаза.

Конечно, от этих слов ей больно. И все же – ее лицо меняется почти мгновенно. Она говорит мне:

– Спасибо.

…с улыбкой.

С улыбкой, идущей от самого ее сердца.

Аах…

Увидев эту улыбку, я наконец вспомнил.

Старый наш разговор.

Разговор, который влюбил меня в нее.

Разговор, послуживший толчком к нашей эфемерной любви.

Драгоценное воспоминание.

«Хосино-кун. Могу ли я попросить тебя звать меня Касуми?..»

«Э? Ч-чего это, так вдруг?»

«Может быть, тебе кажется, что это вдруг, но, знаешь, я все время хотела, чтобы ты так ко мне обращался».

«Вот… как».

«Ну… тебе это нормально?»

«Н-нормально…»

«И, и еще, это, в общем… можно я буду тебя звать “Кадзу-кун”?»

«Эээ… ну да, я не против».

«Л-ладно, попробуй меня позвать».

«…Касуми».

«…Пожалуйста, еще раз скажи».

«Касуми».

«…Спасибо».

«Уаа!.. Ч-чего ты плачешь?!.»

«Мм? Я плачу?»

«Еще как!..»

«Это… это из-за того, что я так счастлива, Кадзу-кун».

И К а с у м и рассмеялась, все еще со слезами в глазах.

Я никогда раньше не видел подобной улыбки.

Улыбки, полной чистого счастья.

Впервые в жизни я принес кому-то столько счастья. Это ощущение было совсем новым для меня, и я тоже почувствовал, что счастлив до краев.

Принести кому-то счастье – само по себе счастье.

Я был очень рад, что открыл в себе такую сторону, и Касуми, научившая меня этому чувству, стала для меня особенной.

Может, я примитивен.

Но та улыбка изменила меня, сомнений нет.

Я собираюсь стереть это воспоминание.

Я собираюсь стереть это заново узнанное чувство.

По-моему, это слишком жестоко. Мне кажется, в таком препятствии в самый последний момент совершенно не было нужды. Слишком жестоко – заставлять меня уничтожать такое своими собственными руками.

И все же – выбор уже сделан.

Выбор сделан давным-давно.

Я что хочу сказать, ведь даже это сожаление будет сразу стерто «Комнатой отмены», верно?

– Мария, могу я тебя кое о чем попросить?

Я хочу всего лишь, чтобы кто-то меня чуть подтолкнул, когда я колеблюсь.

– Давай.

– Ты знаешь, что я сейчас собираюсь сделать.

– Угу, я ведь наблюдала за тобой дольше, чем кто-либо в этом мире.

– Что я сейчас собираюсь сделать? Просто скажи мне.

Мария серьезно кивает. Конечно же, она знает, почему я спрашиваю.

– Ты собираешься растоптать эту штуку!

Но Мария не подбирает мягких слов.

– Ты собираешься растоптать неуклюжее «желание» другого человека во имя своего собственного «желания»! И это то, что ты не оставишь никогда и ни за что, Кадзуки!

Да. Я убежден, что прав.

– И поэтому ты – уничтожишь «шкатулку».

Я киваю Марии.

Всей левой рукой, от пальцев до локтя, провожу по лицу, стирая слезы.

– Все правильно говоришь.

Я подхожу к стене.

Серая стена, которая нас окружает, тонкая, словно бумажная. У «шкатулки» нет больше власти. Она всего лишь хранит в себе мои воспоминания и оттягивает момент, когда они исчезнут.

Мне хочется оглянуться и посмотреть, какое сейчас лицо у Касуми.

Но я чувствую, что не должен.

Я поднимаю правую руку.

Чтобы уничтожить «шкатулку», «желание» Касуми и мои воспоминания.

– Спасибо тебе. В конце концов все же именно ты спас меня, Кадзу-кун.

Пожалуйста, прекрати!

Тебе не за что меня благодарить. Я лишь разбиваю. Всего лишь разбиваю твое дефектное «желание».

Прости меня.

Пожалуйста, прости меня за то, что не сумел тебя спасти.

И поэтому я не обращаю внимания на ее голос.

Но – спасибо.

Ты в итоге улыбнулась, и благодаря этому я все-таки смог поверить в себя.

– УАААААААААААААААА!

Завопив во всю мощь своих легких, я со всей силы бью в стену кулаком.

Стена разваливается с громким треском, легко, как стеклянная.

В одном из опадающих осколков я вижу нас с Касуми. Мы радостно улыбаемся друг другу.

Осколок падает и рассыпается в пыль.

Снаружи начинает вливаться белый свет. Чем бОльшая часть стены разрушается, тем сильнее темнота поглощается светом. Все, кроме нас, исчезает в белизне.

Так слепит; я ничего не вижу.

Но – это жестоко – Касуми здесь. Изначальная Касуми здесь.

Касуми лежит на мостовой. Вся в крови. На нее так больно смотреть, что хочется отвести взгляд.

Но Касуми улыбается. Из последних сил улыбается, глядя на меня.

Ее губы начинают шевелиться.

– Прощай.

А затем нас окутывает белое сияние, и мы исчезаем.

Свет проникает в мое тело. Он отыскивает во мне прорехи и жестоко вторгается в них. Он окрашивает белым мои внутренности, мою кровь, мое сердце, мой мозг. Свет вторгается в мою память, и она тоже становится белой. Фальшивые, но драгоценные воспоминания. Новое чувство, которое я познал. Слова, которыми мы обменивались.

Все становится белым и исчезает.

Все становится белым и исчезает…

1 мая (пятница)

1 мая (пятница) 08:14

Брошенное мной «доброе утро» Коконе проигнорировала.

Обычно она влезает в мои разговоры, когда ей захочется; сегодня, однако, она держалась на удивление сдержанно и общалась только с другими одноклассниками. Впрочем, при всем этом она изредка кидала на меня взгляды; лицо у нее было страшноватое.

Не знаю, что на нее нашло. Почему она ни с того ни с сего стала так себя вести – понятия не имею. Поскольку в этой ситуации я был не в настроении трепаться с приятелями, то попробовал отгородиться от всех, сунув в рот умайбо со вкусом сыра.

– Ты чем-то обидел Кири?

Чего еще ожидать от Дайи. На мои тонкие намеки он ни малейшего внимания не обратил и врезал вопросом в лоб.

– …Не знаю.

– Понятно… мм, вот. Я скажу тебе одну хорошую вещь.

– Хорошую вещь?

Может, он знает, почему сегодня утром Коконе ведет себя так странно?

– Это было, когда она сдавала свои первые семестровые экзамены в первом классе средней школы. Она очень хотела получить хорошие оценки – потому что это же первый экзамен – и готовилась почти всю ночь. Из-за этого она заснула прямо во время третьего экзамена. Проблем бы не было, если б она спала молча, но нет, во сне она говорила, прямо посреди молчавшего класса. Если я правильно помню, это было что-то вроде «ааа, это трико такое тесное, я не помещаюсь…»

– …Послушай, Дайя, ты вообще о чем?

– О чем я говорю? О ее уязвимом месте. Ее не так-то просто заставить кого-то сильно невзлюбить. У тебя есть шанс избавиться от нее, попав в ее список плохишей. Расскажи это ей сейчас – и ты вышел из игры!

– Эмм, вообще-то мне этого не хочется, знаешь? И, по-моему, история довольно миленькая.

– Нет, она только пока миленькая. Дальше начинается самое смешное. Дальше начинается Слюнопускательная Легенда Коконе.

У меня было плохое предчувствие, так что я молча закрыл уши ладонями. Но Дайя схватил меня за руки.

– Нет, не хочу больше слушать!

– Неее, я уже не про эту историю. Глянь туда!

Я посмотрел куда показывал Дайя. Там лицом друг к другу стояли и о чем-то беседовали Отонаси-сан и один из учеников; лица у обоих были серьезные.

Интеллигентного вида ученик, узкоглазый и в очках в черной оправе – это наш староста Рюу Миядзаки. В отличие от Дайи, которого выбрали на должность старосты в первом классе чисто из-за оценок, этот к своим обязанностям относится очень ответственно. Хороший ученик, но не ботаник – он известен как очень надежный староста.

Я неохотно подошел. Сказать по правде, я с трудом переношу его самоуверенную манеру держаться.

– …Что случилось?

Они оба повернули головы в мою сторону, когда я спросил.

– О, Кадзуки. В общем, я собиралась войти в класс, но этот парень меня не пускает.

– Разве это не естественно? Почему ты так запросто заходишь в класс к старшим? Сейчас ведь даже не обеденный перерыв!

Кстати, да, Отонаси-сан редко заходит сюда, кроме как в обеденный перерыв. Может, из-за того, что она хотя бы делает вид, что соблюдает школьные правила, вместо того чтобы просто плевать на них.

– Держу пари, ты опять собираешься куда-то утащить Хосино, я прав?

– Что мне надо от Кадзуки – не твое дело.

– О, еще как мое. Я, видишь ли, сейчас староста. Я обязан присматривать за учениками этого класса. Ты не в курсе, что первый урок уже вот-вот начнется? Если ты заберешь его сейчас, то он не успеет вернуться до звонка.

– А мне до лампочки. У нас есть более важные дела.

Сперва я не понял, что она имела в виду, но, чуть подумав, осознал, что ответ мог быть только один.

…Что-то связанное со «шкатулкой».

И для меня это что-то тоже важнее всего на свете.

– Эм… Миядзаки-кун. Прошу прощения. Я выйду вместе с ней.

Он уставился на меня осуждающе. Под его пронзительным взглядом я машинально сделал шаг назад.

– Послушай, ты что, делаешь все, что она тебе велит?

– Д-да нет же.

– Ну ты и размазня. Как насчет подумать своей головой, а не ходить послушно куда девчонка скажет?

– Эй, ты несешь чушь. Ты говоришь так, как будто у Кадзуки нет своей собственной воли, – перебила Отонаси-сан. Миядзаки ухмыльнулся и ответил:

– Ой, прости. Тебя оскорбило, что о твоем любимом плохо говорят? А, или тебя беспокоят мои слова, что ты им вертишь из собственного эгоизма?

– Ах ты…

Отонаси-сан смотрела на него ледяным взглядом. Миядзаки хихикнул.

– Что? Если желаешь возра-…

– П о х о ж е, т ы э т о д е л а е ш ь н а р о ч н о.

После этих ее слов Миядзаки заткнулся.

– То, что ты староста, – еще не повод так вмешиваться в наши дела. Ведь до сегодняшнего дня тебе было наплевать, верно? И что это вдруг случилось ни с того ни с сего? Чего ты добиваешься, навязывая нам свое общество? Может, хочешь придумать повод и дальше с нами естественно общаться?

– …Не понимаю, о чем ты.

– Хорошо, если так. Просто твое поведение привлекло мое внимание, я сейчас очень чувствительна к тому, что происходит вокруг. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Кроме того, если это не было всего лишь недоразумением, то, по крайней мере, мои слова должны были бы тебя чуток припугнуть.

Я следил за их перепалкой в немом изумлении. Что это нашло на Отонаси-сан?

– Кадзуки, идем.

С этими словами Отонаси-сан потянула меня за собой.

– А, ага…

Миядзаки-кун без слов смотрел на мою руку, которую она держала; его лицо чуть напряглось. Да уж, это странновато малость, что он к нам привязался, ведь обычно ему до нас совершенно нет дела.

Когда меня вытянули из класса, за дверью оказались Харуаки, который, похоже, возвращался из туалета, и Асами, пришедшая за Отонаси-сан.

– О, что такое, Хосии? Сбегаешь?

– …Сбегаю…

Асами-сан, услышав легкомысленные слова Харуаки, прилипла взглядом к нашим сцепленным рукам. Затем, чуть приподняв голову, она прищуренно посмотрела мне в лицо. …Пугает она меня.

– О, что с тобой, Рико-ти? Странная ты сегодня.

Она продолжала сверлить меня взглядом, не обращая внимания на прозвище, которое обычно ее бесило.

– А-асами-сан, кажется, со вчерашнего дня какая-то не такая… да, Харуаки?

– Мм? Правда?

Харуаки уже забыл о вчерашнем дне. У этого парня ветер в голове.

– …Мария-сан.

– Прости, я сейчас тороплюсь.

Произнеся эти слова и кинув на Асами быстрый взгляд, она развернулась. Асами-сан, явно в шоке от такого отношения, понурилась.

Затем забормотала себе под нос.

– …Чтоб теневые власти нашей школы завалило спамом с клеветой на Кадзуки Хосино и неприличными картинками с его участием…

Как будто это я виноват в таком отношении Отонаси-сан!

1 мая (пятница) 08:31

Мы, как и вчера, отправились на задний двор.

– Ты знаешь, о чем я, верно?

Я сглотнул и кивнул; она прислонилась к стене. Похоже, у нее появилась новая информация о нынешней «шкатулке».

– Есть несколько вещей, которые я хочу у тебя спросить.

– Давай.

– Почему мы с тобой так часто вместе?

– Почему? …Ну, потому что быть рядом со мной тебе удобно, да? Поскольку так у тебя больше шансов встретиться с «О».

– …Именно.

Я считал, что дал вполне безопасный ответ, но Отонаси-сан продолжала хмуриться.

– Погоди. Значит, ты в курсе своего положения и все понимаешь правильно, верно?

– ?.. В смысле?

– Ну это… понимаешь! …Ладно, проехали. Ну да, ты никак не мог сказать что-то подобное, если б твое чувство не было серьезным. Я должна ответить максимально откровенно. Я просто хотела уйти от этого. Кадзуки, я…

– Погоди секундочку!

Когда я ее прервал, Отонаси-сан повысила голос:

– …Зачем ты меня перебил!

– П-прости… но ты вообще о чем собираешься сказать? Разве не о «шкатулке»?

– О «шкатулке»?.. Да ты что говоришь? «Шкатулка» – это важно, конечно, но разве не очевидно, что я тебя позвала из-за твоего вчерашнего звонка?

– Вчерашнего звонка?

– Да, вчерашнего… – тут она осеклась, распахнула глаза и с силой втянула воздух.

– …Вот оно что. Тот мэйл позавчера. Нет, но так не должно… Спустя столько времени вместе с Кадзуки такого не должно быть, даже по телефону…

– Отонаси-сан?..

– Кадзуки, я хочу кое-что уточнить.

Она прекратила бормотать себе под нос и произнесла эти слова громко и внятно.

– Вчера ты… признался мне по телефону, верно?

Признался?

Под «признался» она подразумевает «согласна ли ты встречаться со мной?»

– Ты сказал по телефону, что снова признаешься, но уже лично, завтра – то есть уже сегодня.

– Я – я не…

– Мда, ты бы такого не сделал. Точно, если подумать, так и есть.

– Конечно же, не сделал бы! С ч-чего ты вдруг заявляешь, что я сделал та-…

– Тогда возьми и проверь по своему мобильнику.

Получив приказ в таком спокойном тоне, я кивнул, достал мобильник и открыл список исходящих звонков.

Самое верхнее имя:

«Мария Отонаси»

Время звонка: 1 мая, 1:49.

Невозможно. В это время я должен был уже спать. Я не помню, чтобы я звонил Отонаси-сан.

– Вчера… нет, по дате – сегодня. Ты позвонил в два часа ночи и объяснился мне в любви. Вот то, что я знаю о положении дел.

Никак я не мог этого сделать. Но, с другой стороны, Отонаси-сан не стала бы врать и выдумывать все это, только чтобы поизмываться надо мной.

Но все же – никак, ни за что я не мог сделать то, чего не делал.

– Может, чей-то прикол? Правда, не знаю, как им это удалось.

– Прикол… да? Короче говоря, ты заявляешь, что кто-то воспользовался твоим телефоном и признался мне в любви ради прикола, или что-то вроде того?

Звучит, может, бредово, но это единственное, что приходит мне в голову. Я уже собирался кивнуть, когда Отонаси-сан продолжила.

– П р и з н а л с я т в о и м с о б с т в е н н ы м г о л о с о м?

– …Э?

Я разинул рот, как дебил; Отонаси-сан же не останавливалась.

– Если только у тебя нет брата-близнеца, с которым тебя разлучили во младенчестве, я делаю такой вывод. Вне всякого сомнения, это был твой голос, Кадзуки.

– Т-ты просто плохо слышала! Ты просто приняла его за меня, потому что звонок был с моего телефона… наверно…

– Кадзуки, я провела рядом с тобой целую человеческую жизнь. Я не могла ошибиться с твоим голосом.

Лицо ее дышало убежденностью. Да я и сам не думаю, что она может принять кого-то за меня по голосу.

Но это значит, что признался ей все-таки я? Нет, это тоже невозможно. Отонаси-сан убеждена, что голос был мой, ну а я убежден, что я ей не признавался. Но звонок был, это факт.

– Противоречие…

– Именно, противоречие. Полнейшее. Следовательно…

Да.

Такого противоречия просто не может быть. Следовательно –

– Это – р а б о т а «ш к а т у л к и».

При слове «шкатулка» мне рефлекторно стянуло грудь. Я пока что не знаю, что происходит, но мою грудь уже стянуло страхом.

– Мы должны найти способ борьбы, и как можно скорее. «Владелец» целится в нас, это очевидно. И явно с плохими намерениями.

– Что же мне?..

– Дай подумать… Мне нужно время разобраться в ситуации. Пока что просто подожди, пока я не найду ответ. А там я решу, как нам действовать.

Я молча кивнул.

– Разговор окончен. Я возвращаюсь к себе в класс.

С этими словами Отонаси-сан развернулась и зашагала прочь, не оглядываясь.

1 мая (пятница) 09:32

В класс я вернулся после первого урока; Коконе уже стояла возле двери в устрашающей позе. Когда наши глаза встретились, она почему-то посмотрела на меня сердито. Лицо ее слегка покраснело. Может, она за что-то злится?

– …Я жду…

– Э?

– Я жду, когда ты ко мне подойдешь!

Она повысила голос; вид у нее был довольно угрюмый.

– И несмотря на это, ты прогулял первый урок с той девчонкой! Что вообще такое! Ничего не понимаю! Ты сплошная загадка, Кадзу-кун!

На мой взгляд, загадка тут – что так возбудило Коконе, но пока что я решил эту мысль оставить при себе.

Но, похоже, мое поведение разозлило ее еще больше; она прижала меня спиной к стенке коридора, издавая низкое ворчание.

– Эээ… прости.

– Почему ты извиняешься?!

– Э? …Я… я извиняюсь.

– Нет, правда, почему ты извиняешься?!

Коконе придвинулась еще ближе; мое изумление все росло.

– Или, может, ты хочешь извиниться?! Может, ты хочешь все отменить извинением?! Тебе не кажется, что это жестоко?! Н-ну ладно… это, вообще-то, меня избавляет…

– П-погоди… ты о чем вообще?

Мы говорим на разных языках, совсем как это было только что.

…Э? Постойте-ка. Только не говорите мне –

– И почему же до тебя все никак не дойдет?! Я про… я про… ну…

Ее лицо запунцовело еще больше, до самых ушей.

Если это то, что я думаю, то я не желаю это слышать. Коконе, однако, убедилась, что никого поблизости нет, и прошептала мне на ухо:

– Я говорю про… т в о е в ч е р а ш н е е п р и з н а н и е п о т е л е ф о н у.

Что?.. Я ей признался?

Я потерял дар речи. Коконе неотрывно смотрела на меня снизу вверх.

– Ну… я…

Не знаю, как именно она интерпретировала мое поведение, но она опустила глаза. Какое-то время она шевелила губами молча, но все же начала говорить.

– Прости… Я, я не знаю, как реагировать… В смысле… Я относилась к тебе как к другу и все время думала, что ты тоже… и потом… он, конечно, тут ни при чем, но все же… есть Дайя…

Она сжала кулак, словно набираясь смелости, и подняла на меня глаза.

– …Подожди, пожалуйста. Не знаю, когда я смогу дать ответ, но, пожалуйста, подожди до этого времени. …Прости.

Похоже, она реально страдала – от осознания этого мое сердце едва не разорвалось. Это было не мое признание! Я хотел так сказать, но попытка подобного объяснения была бы абсолютно лишена смысла. Я никак не могу ей рассказать.

Мое страдальческое выражение лица Коконе поняла по-своему и смотрела на меня с несчастным видом – примерно как я на нее.

Потом она развернулась и бегом отправилась обратно в класс.

Я подождал, пока она не скроется из виду, и пробормотал:

– Я тоже отношусь к тебе как к другу!

Я сжал кулак.

Тут мне в голову пришла одна мысль. Я достал свой мобильник и проверил исходящие звонки. …И почему я не заметил, когда смотрел в прошлый раз? Звонок от 1 мая, 1:29.

Под именем «Мария Отонаси» значилось имя «Коконе Кирино».

1 мая (пятница) 11:00

Что ж, посмотрим, как все пройдет.

1 мая (пятница) 12:00

Первым, что я услышал, был женский плач.

Лицо Дайи было прямо перед моим, он смотрел в упор. Что вообще происходит?

Что это?

В глазах Дайи плескался гнев, его ни с чем нельзя было спутать. На кого он направлен? Никаких сомнений. В этих глазах отражался не кто иной, как я. Иными словами, он смотрел на меня, как на врага.

Потом, с запозданием, накатила боль. Болело рядом со щеками и ртом. И обе руки тоже.

Дайя сидел на мне верхом, держа за запястья.

Наконец-то мне удалось понять ситуацию.

Мы в музыкальном классе. Предположительно у нас сейчас третий урок, история, но сейчас я в музыкальном классе – сюда мы должны были перейти только на четвертом уроке. На моей форме кровь. Чья? …Скорей всего, моя. Ведь у меня и сейчас во рту привкус железа. Похоже, у меня кровь течет изо рта после удара Дайи.

Что случилось… что, черт побери, случилось?!

– Дайя… что…

– Заткнись, Кадзу. Если вякнешь что-то сверх того, что уже сказал, я тебе пасть разобью.

В глазах у него – серьезная враждебность. Похоже, он не преувеличивает; готов спорить, он правда прибегнет к насилию, если я ляпну что-нибудь лишнее.

Что же это за ночной кошмар?

Но если бы это был ночной кошмар, боль не была бы такой сильной и настоящей.

Значит, это все происходит наяву.

Плач все не прекращается. …А кто плачет?

Я повернул голову на звук.

Плакала Коконе.

Первое, что я ощутил, – понимание. Да. Вот почему она не остановила Дайю, когда дело дошло до такого. Дальше в голове возник вопрос. Почему Коконе?

И следующее чувство, распространившееся по моему телу, – ужас.

…Не может быть.

Я еще раз уточнил ситуацию. Коконе плакала, Дайя был в ярости. Так кто же довел ее до слез? Кто привел его в ярость? Я в музыкальном классе. Значит, сейчас должен быть четвертый урок. Совершенно не помню, что произошло за это время. И все же я здесь. Не там, где я был раньше. Иными словами –

…я п е р е д в и г а л с я, н е с о з н а в а я э т о г о?

Скажем, как тогда, когда я, не сознавая этого, послал мэйл Отонаси-сан и признался ей в любви.

Скажем, как тогда, когда я, не сознавая этого, признался в любви Коконе и порушил наши с ней отношения.

Скажем, ч т о е с л и я, н е с о з н а в а я э т о г о, с д е л а л ч т о - т о, ч т о р а н и л о К о к о н е и р а з о з л и л о Д а й ю?

– Может, уже достаточно, Дайян?

С этими словами Харуаки положил руку Дайе на плечо.

«Может, уже достаточно»?

Значит ли это, что я сделал что-то, за что меня стоило уронить на пол и стукнуть пару раз?

Дайя отшвырнул мои руки и медленно встал, не сводя с меня сердитого взгляда. И затем, словно пользуясь случаем…

– Угг!

…со всей силы наступил мне на живот и отвернулся.

Я корчился от боли. Видел лица вокруг. Все – одноклассники, преподаватель музыки, даже Харуаки – все смотрели на меня как на какой-то неопознанный объект. Коконе, спрятав лицо на груди у Дайи, рыдала еще громче.

Я попытался встать. Из-за боли мне это удалось не сразу. Но никто не протянул руки.

Поднявшись наполовину и стоя на коленях, я начал думать.

За что меня так? Почему остальные считают, что все правильно? Я не знаю, что произошло. Но я знаю причину.

…«Шкатулка».

Да, во всем виновата «шкатулка». Я не виноват. Я ничего не сделал!

Так почему же я должен через все это пройти!

Я наконец поднялся без посторонней помощи.

Все смотрели на меня, но никто не подошел.

Понимаю. Никто не знает, что виновата «шкатулка». Потому и не пытаются общаться со мной. Никто ко мне не подходит. Никто ко мне не обращается. Дайя, Коконе, даже Харуаки. Никто. Никто. Никтониктоникто…

– Кадзуки, ты как?

Никто, кроме нее.

Мои губы изогнулись в улыбке. Все замерло при ее появлении – видимо, потому что сейчас урок в самом разгаре. Но я ничуть не удивился.

– …Мария.

Она стояла за дверью класса; услышав, как я рефлекторно назвал ее по имени, она распахнула глаза. Но тут же убрала с лица изумленное выражение и подбежала ко мне.

Не обращая внимания на то, что никто больше ко мне не приближался, она встала передо мной так близко, что я мог разглядеть каждую ресницу, и мягко дотронулась до моей распухшей щеки.

– Сперва давай займемся твоей раной. Идем в медпункт.

– …Хорошо.

Она зашагала прочь, я молча последовал за ней.

Ни один человек нас не окликнул.

Как только я вышел из класса, плач усилился. По крайней мере мне так показалось.

1 мая (пятница) 12:17

В медпункте было пусто.

Как только Отонаси-сан это поняла, она осмотрела и потрогала мои болячки, а затем, взяв с полки аптечку, принялась уверенными движениями обрабатывать рану.

– Но я даже подумать не могла, что увижу такой кошмар, когда шла к тебе; у меня всего лишь возникли кое-какие мысли насчет «шкатулки».

Дезинфицируя мою рану, она уточнила:

– Ты ничего не помнишь, верно?

Я кивнул. Она вздохнула; почему-то она явно была раздражена.

– С тобой всегда одно и то же, еще с «Комнаты отмены». Меня это начинает злить, знаешь ли.

– …Ну а что я могу с этим сделать?

– Да шучу я, конечно.

С этими словами Отонаси-сан приложила к моей голове кусочек марли.

– Я видела начиная с того момента, когда Омине наступил на тебя. Что было до того, ты тоже не помнишь?

– …Когда я пришел в себя, он уже сидел на мне верхом.

– Стало быть, у тебя нет ни малейшего представления, за что он тебя бил?

– Угу. Ни малейшего.

Услышав мой ответ, она скрестила руки на груди.

– Кадзуки, у тебя мобильник при себе?

– Мобильник? Должен быть в кармане брюк…

– Возможно, там что-то осталось. Поищи тщательно.

Я принялся быстро нажимать кнопки, как было велено.

Принятые звонки, Исходящие звонки, Входящие письма, Исходящие письма. Вроде все осталось без изменений. Я открыл папку с данными.

«Голосовая папка»

У меня есть такая, оказывается? Я ее открыл.

В ней лежал один файл с именем из двенадцати цифр. Наверно, цифры обозначают время создания. Если с тех пор это имя не редактировали, то файл был создан 1 мая в районе двух часов ночи. Иными словами – вчера поздно ночью.

Я открыл файл и приложил телефон к уху.

Раздался голос.

«Доброе утро, Кадзуки Хосино-кун. Или следует сказать “добрый день”?»

Что это?

Я рефлекторно поставил файл на паузу. Откуда на моем мобильнике голос какого-то незнакомого типа? И почему этот тип обращается ко мне?

– Что случилось, Кадзуки? Ты что-то нашел?

Не в силах ответить, я дрожащими пальцами вновь нажал кнопку «Воспроизведение».

«В общем, неважно. В конце концов, и тебя подобные мелочи не интересуют. Интересует тебя, кто я, правда? А, да-да. Ты знаешь про “шкатулки”, да? “О” объяснил тебе, да? Стало быть, мне не нужно объяснять еще раз?»

Он знает про «шкатулки» и про «О»? Значит, этот парень – «владелец»?

«Ты наверняка уже заметил, что твоя повседневная жизнь постепенно разрушается. Да, это очень хорошо. Я ведь делаю это специально. Почему, спросишь ты? Ч т о б ы у н и ч т о ж и т ь т е б я, К а д з у к и Х о с и н о».

Контраст между непринужденным голосом и содержанием сообщения был настолько разителен, что мое сердце заколотилось отчаянно.

«Я уничтожу тебя. Я разрушу все, что тебе дорого. Я заполучил «шкатулку», теперь я заберу у тебя все. Мне совсем нетрудно это сделать. Ведь я –»

Голос оборвался. Нет, не совсем так. Я просто выронил мобильник.

– Кадзуки!.. С тобой все в порядке? Что вообще ты там услышал?

– А…

Враждебность была очевидна. Некто заполучил самое мощное оружие – «шкатулку» – и заявил, что моя жизнь будет полностью разрушена.

Отонаси-сан подобрала телефон и открыла голосовой файл.

– Это же!..

Затем, подняв бровь, она полностью сосредоточилась на прослушивании файла.

Вскоре она захлопнула мобильник и протянула его мне без слов. Потом, скрестив руки на груди, погрузилась в размышления.

– Кадзуки.

Наконец она раскрыла рот и недовольным тоном произнесла мое имя.

– С нашего разговора сегодня утром я все время думала, и у меня появились кое-какие смутные идеи, что нам делать дальше. Но к конкретным выводам я так и не пришла. Но после этой записи я приняла решение.

Отонаси-сан говорила, глядя прямо на меня.

– Я н е б у д у б о л ь ш е т е б е д о в е р я т ь.

– …Э?

Я разинул рот, как дебил, не понимая смысла ее слов.

– Ты ведь тоже уже заметил, верно? На этот раз «шкатулка» применяет свою силу непосредственно к тебе. Ты уже в руках «владельца». Поэтому я не могу тебе доверять.

Я мысленно повторил эти слова.

Она не может мне доверять?..

– Н-но почему? Я никогда не предам тебя, никогда!

– Верно, н о т о л ь к о е с л и т ы – К а д з у к и Х о с и н о.

– Э?

– Но К а д з у к и Х о с и н о л и т ы н а с а м о м д е л е? И л и т ы «в л а д е л е ц»?

– Ч-что ты имеешь в виду, я тебя совершенно не понимаю, Отонаси-сан! «Владелец» – это тот, кто записал это сообщение, разве нет?

– …Ты что, не до конца его прослушал? Нет, даже если ты не дослушал, ты должен был хотя бы голос узнать.

– Отонаси-сан, ты узнала его по голосу? Значит, мы уже знаем, кто «владелец»? Значит, ты знакома с «владельцем»?

– …Ну, наверно, вполне возможно, что ты не узнал голос сразу же. По правде сказать, ты никогда не слышал его таким образом, и стиль речи тоже другой, – пробормотала Отонаси-сан вместо того, чтобы ответить на мой вопрос. Затем повернулась ко мне спиной и двинулась прочь из медпункта.

– П-погоди! Пожалуйста, скажи хотя бы, чей это голос!

Она остановилась. Но не обернулась.

– Кадзуки, попробуй еще раз прослушать, когда возьмешь себя в руки.

И с этими словами она вышла.

Я был настолько ошарашен ее полнейшим отказом, что не смог даже позвать ее.

Отонаси-сан оставила меня в комнате одного.

Я вновь открыл файл. И тогда, в с л у ш и в а я с ь в г о л о с, к о т о р ы й м н е н е з н а к о м, х о т ь я и с л ы ш у е г о в с ю ж и з н ь, я понял.

– Ха-ха-ха…

Меня разобрал смех. Логично. Вполне естественно, что она не может мне доверять.

– …Вот… дерьмо.

Итак, как же мне теперь быть!..

«Мне совсем нетрудно это сделать. Ведь я –»

Я услышал слова, которые пропустил в тот раз.

«– т о т, к т о д е л и т о д н о т е л о с К а д з у к и Х о с и н о».

Голос принадлежал не кому иному, как мне самому.

1 мая (пятница) 13:00

Пока посижу тихо.

1 мая (пятница) 14:00

Мое сознание было отключено.

А теперь вернулось.

Я сидел за своей партой. Вроде как сейчас должен был быть обеденный перерыв, и т е м н е м е н е е я з д е с ь.

Я глянул на часы. Два часа дня, стало быть, сейчас кончается пятый урок.

Я поспешно огляделся. Парты Дайи и Коконе пустовали. Видимо, они оба ушли раньше. Остальные одноклассники более-менее сосредотачивались на теме урока. Ничего аномального я не видел. Мои учебник, тетрадь и письменные принадлежности были разложены на парте. Кажется, никаких записей я не делал.

Сомнений больше не оставалось.

В этом теле сосуществуют два человека. Помимо [меня], есть еще [другой я], которого я совершенно не ощущаю.

И только что этот [другой я] управлял моим телом.

Звонок с урока.

Началась перемена; но из-за того, что произошло в музыкальном классе, ко мне никто не подходит. Все лишь глядят со стороны.

Думаю, такое положение нарочно создал [другой я]. В конце концов, он заявил, что намерен уничтожить [меня]. Это его атака.

Я рухнул на парту.

Что же мне делать с этим [другим мной]? Ведь теперь даже Отонаси-сан меня покинула.

– Хосии.

Я поднял голову, услышав, как кто-то меня зовет.

Сейчас у Харуаки явно было не обычное его шутливое выражение лица. Серьезное лицо, которое ему совершенно не идет.

– Слушай, зачем ты так поступил с Коконе?

Я захлопнул рот. На этот вопрос я никак не могу ответить. Я даже не знаю, как именно «так».

– Знаешь? Вряд ли ты это сказал просто так, Хосии. Поэтому, думаю, у тебя была какая-то причина, и я просто не могу ее понять. Но все же – если все так и останется, я ее и не пойму! Поэтому, пожалуйста, скажи мне!

В голосе Харуаки слышалась боль.

– Если не скажешь, я не смогу быть на твоей стороне, честно.

Услышав эти слова, я задумался.

Для меня Харуаки – последний бастион, защищающий мою повседневную жизнь.

Поверит ли мне Харуаки, если я расскажу ему, что мной управлял [другой я]? …Именно Харуаки, может, и поверит. Но…

– …Не могу тебе сказать. Прямо сейчас – не могу.

В смысле, я сам еще довольно смутно понимаю происходящее. Я не смогу объяснить достаточно стройно и понятно, чтобы он мне поверил.

– Но скоро расскажу, обязательно!

Пытаясь показать хотя бы свою искренность, я произнес эти слова, глядя ему в глаза.

– Понял. Буду ждать.

Я уверен, что больше всего Харуаки сейчас хотелось пожаловаться, но он подавил желание и остался краток. А потом молча ушел.

«Я подожду». Так сказал Харуаки. Значит, я не должен заговаривать с ним, пока не придет время. Я потеряю его, если обращусь к нему необдуманно.

А если я потеряю Харуаки, мой последний бастион, то я не смогу уже сохранить свою повседневную жизнь.

…Да, я решил, что должен сейчас делать. Я должен разузнать как можно больше о «шкатулке» и о [другом мне], и чем скорее, тем лучше.

Но как это можно сделать? В смысле, я ведь даже не могу с ним напрямую общаться.

– …Ах.

Точно. Как я вообще узнал о его существовании? Он обратился ко мне, вот как.

Я вышел в коридор и достал мобильник.

Чтобы послать [другому мне] сообщение с помощью функции «Мой голос».

Разумеется, не факт, что [другой я] вообще ответит. Но попробовать стоит по-любому.

– Рад познакомиться; правильно, [другой я]?

Я начал запись.

– Теперь я понимаю, ты делишь со мной одно тело! Но понимаю пока что не все. Я хочу, чтобы ты рассказал мне об этой «шкатулке». И я хочу, чтобы ты раскрыл, кто ты.

Захочет ли он отвечать, если я буду задавать вопросы так прямо? В конце концов, он же хочет меня уничтожить.

Поэтому я решил его немного раззадорить.

– Но мне пофиг, ответишь ты или нет. Что бы ты ни ответил, это никак не повлияет на мои действия. Мне плевать, действуешь ли ты из чистой ненависти ко мне, или у тебя благородная цель, или еще какая-то причина, из-за которой тебя стоило бы пожалеть.

Я был сам поражен, как легко из меня выходят эти совершенно неестественные для меня, враждебные слова. Но я чувствовал, что должен это сказать.

– Я н е д о п у щ у т в о е г о с у щ е с т в о в а н и я.

Я чувствовал, что должен передать ему, насколько решительно я настроен.

Я ведь не могу этого допустить, правда? Ни за что. Не позволю, чтобы меня украл кто-то другой.

Мои ноги принялись дрожать, я невольно оперся о стену коридора. Видимо, это было из-за того, что мое тело не справлялось с таким мощным приливом ненависти, какого я в жизни раньше не испытывал.

Я закрыл мобильник и сделал глубокий вдох.

Я раздавлю [другого меня].

Что бы ни случилось, я не допущу его существования.

1 мая (пятница) 15:34

Я обнаружил голосовое сообщение, записанное Кадзуки Хосино.

1 мая (пятница) 16:00

Прямо передо мной маячило лицо незнакомой школьницы. От неожиданности я выпустил ремень, за который держался, и упал. Терпя хихиканье окружающих, я встал и принялся анализировать ситуацию.

Ремень? Стало быть, я в поезде?

Даже и думать нечего. Мое тело вновь было под контролем [другого меня].

Я тут же достал мобильник и обнаружил новый голосовой файл.

Нажал кнопку «Воспроизведение».

«Вот как, значит, ты можешь использовать этот прием как средство общения. А я как раз начал думать, что если все идет в одну сторону, это довольно скучно. Поэтому я снизойду до ответов на твои вопросы!»

Мой собственный голос звучал из динамика.

«Я принял “шкатулку”, чтобы осуществить некое конкретное желание. А именно – стать тобой, Кадзуки Хосино!»

У меня перехватило дыхание.

«И правда, когда я это сделал, я смог тебя захватить… но слушай, разве подходит слово “захватить” к ситуации, когда я только часть твоего времени могу украсть? Конечно, нет! Это все временно. Процесс захвата будет завершен через одну неделю после того, как я воспользовался “шкатулкой”. Как только на календаре будет 6 мая, иными словами, в последний день Золотой недели, твоя душа навсегда покинет это тело. А моя останется».

Проще говоря – на уничтожение «шкатулки» у меня осталось чуть больше четырех дней.

«Этого достаточно, чтобы ты понял ситуацию? Так, ты еще спросил, кто я. Хе-хе-хе, вот уж трудный вопрос. Кто я? Откровенно говоря, я и сам не знаю! В смысле, на самом деле я Кадзуки Хосино. Но тебя такой ответ не устроит, мне кажется? Что ж, ничего не поделаешь, мне пришлось придумать псевдоним, чтобы ты мог нас различать! Можешь звать меня…»

И он моим голосом произнес имя.

«…Юхэй Исихара».

Незнакомое имя. Я старательно впечатал его себе в память.

«Что ж, теперь позволь мне сказать, что я думаю. Ты не допустишь моего существования, говоришь? Прости, но ты меня насмешил! Ты не можешь даже увидеть меня. Максимум, что ты можешь, – это засунуть свой голос в мобильник, вот как сейчас, ведь так? И как же ты собираешься добиться того, что сказал?»

[Юхэй Исихара] зловеще рассмеялся моим голосом.

«Поскольку мне тебя жаль, я подскажу тебе один способ, как избавиться от меня. Кадзуки Хосино уже мой более чем наполовину. Так что все просто…»

И он произнес.

«…Покончи с собой, и все».

И вновь он разразился своим невыносимым смехом. Больше всего мне хотелось нажать на «Стоп», но сообщение еще не кончилось.

«О, и еще одно. У тебя тут мэйл от одного из твоих друзей! Чисто на всякий случай, вдруг ты его не заметил».

От друга?..

Я сглотнул слюну и открыл список входящих писем. Наверху списка значилось имя «Харуаки Усуй».

Не помню, чтобы я его открывал, но письмо было помечено как уже прочитанное.

Что…

Что, черт побери, этот хмырь сделал с Харуаки!..

Я глубоко вдохнул. Но успокоиться не смог, лишь взволнованно жевал губы. Досадно, но мои руки тряслись.

Я открыл письмо.

«Пожалуйста, не говори со мной пока что».

Ах…

Вот так разбился последний бастион, охранявший мою повседневную жизнь.

1 мая (пятница) 23:22

Мне снится сон.

Тот же сон, что я уже видел несколько раз.

[[image:/storage/reader-images/ef1b36796e8b02622cb084daff6d847b41a695fd.jpg]]

2 мая (суббота)

[[image:/storage/reader-images/50ad284d6c1f1476b18ea3f2f02bfb6041a2dcd0.png]]

2 мая (суббота) 00:11

Меня разбудило жужжание на столе.

Я поднялся с постели, взял мобильник, от которого и исходило жужжание, и посмотрел на дисплей.

«Мария Отонаси»

Мария Отонаси? Зачем она мне звонит? Даже в такой ситуации она звонит; значит ли это, что «Кадзуки Хосино» не рассказал ей, что с ним происходит? …Нет, наверно, он не смог рассказать своей подружке эту абсурдную историю про «шкатулку». Но, думаю, она должна заметить, что что-то изменилось, даже если он ей не сказал… а, неважно.

Я кончил ломать голову и взял трубку.

Как же я могу противостоять желанию поговорить с девушкой, которой восхищаюсь?

– Алло.

«Кадзуки. Приходи ко мне домой».

Ух ты. Она всегда так себя ведет с Кадзуки Хосино?

Так… как же мне ответить?

Я взвесил ситуацию.

С помощью «шкатулки» я смогу полностью завладеть «Кадзуки Хосино» за одну неделю. Чтобы этого достичь, лучше всего было бы избегать резких движений. Разумеется, следовало бы держаться подальше от Марии Отонаси.

Но надо понимать правильно. Не это моя цель.

Хочу я – и с т е р з а т ь К а д з у к и Х о с и н о д о т а к о й с т е п е н и, ч т о б ы о н р а с ц а р а п а л с о б с т в е н н у ю ш е ю д о к р о в и, ч т о б ы о н о п у с т и л с я т а к, ч т о д а л ь ш е н е к у д а, ч т о б ы о н, с т о я н а к о л е н я х, с а м о т д а л с о б с т в е н н о е т е л о с о с л о в а м и «п о ж а л у й с т а, с д е л а й с о м н о й ч т о п о ж е л а е ш ь»; х о ч у у к р а с т ь е г о т е л о п о л н о с т ь ю, ч т о б ы к 5 м а я о т н е г о о с т а л а с ь л и ш ь п у с т а я о б о л о ч к а, к о т о р а я с у щ е с т в у е т л и ш ь ч т о б ы о т д а т ь с я м н е. В о т ч е г о я ж е л а ю.

Почему я этого желаю? Потому что только так я смогу почувствовать, что я и есть Кадзуки Хосино.

Если я не буду чувствовать себя Кадзуки Хосино, все будет выглядеть так, будто я лишь жилец в его теле. Тогда все теряет смысл.

Думаю, есть еще одна причина, почему я должен делить это тело с [Кадзуки Хосино] какое-то время, – иначе я не смогу почувствовать себя Кадзуки Хосино. Черт, эта «шкатулка» реально здорово сделана.

«Эй, чего молчишь?»

Все понятно. Нечего колебаться.

Мария Отонаси, несомненно, очень дорогое существо для Кадзуки Хосино. Если он ее потеряет, это будет для него страшным ударом.

А значит, [Юхэй Исихара] отберет Марию Отонаси у [Кадзуки Хосино].

Это совершенно необходимо для воплощения моего величайшего желания.

– А, извини. Я задумался.

Потом, вспомнив манеру речи [Кадзуки Хосино], добавил:

– Эээ, к тебе домой. Ладно, только если ты меня проводишь.

Судя по фразе Марии Отонаси, похоже, Кадзуки Хосино посещает ее комнату каждый день.

«Хочешь, чтобы с тобой понянчились? Уже сам на велике такое расстояние проехать не можешь, что ли?»

– Понимаешь, мой велик сейчас немного не в форме.

Я попытался обмануть ее первой отмазкой, что пришла в голову. Я не знаю, где она живет. Так что у меня будут проблемы, если она не придет и не заберет меня.

«Черт, из нас двоих ты мужчина, и все же ты хочешь, чтобы я тебя забрала? По-моему, в норме должно быть наоборот? …Ладно, проехали. Я заеду на мотике, хорошо?»

– Мотик, это в смысле… мопед?

«Да нет… мой мотоцикл на 250 кубиков».

Блин! Кадзуки Хосино должен был знать про мотоцикл Марии Отонаси.

«Аа, ну да. Я ведь еще не говорила тебе, что купила мотик».

Пронесло! …Нет, не надо нервничать, вряд ли она меня раскусила из-за одного этого. Но я нервничаю просто оттого, что говорю с Марией Отонаси.

«Кстати, мне же еще и права иметь рано».

Ты ездишь без прав?! Тогда, пожалуй, я правильно не стал делать вид, что знаю об этом.

«Ладно, я буду у тебя через 15 минут. Жди снаружи».

И она разъединилась, прежде чем я успел что-либо ответить.

– …Кадзу-тян, кто это сейчас был? Судя по тому, что я расслышала, девушка, да? И кстати, почему ты не вышел на веранду?

Эти слова произнесла девушка в одном белье – скорее всего, сестра Кадзуки Хосино. Вот как. Кадзуки Хосино не говорит по телефону в комнате, когда здесь его старшая сестра. Это надо запомнить на будущее.

– И на этот раз непохоже, чтобы это была Касуми Моги-сан…

«Касуми Моги»? А это еще кто?

2 мая (суббота) 00:31

Ровно 15 минут спустя Мария Отонаси подъехала на простеньком, неказистом мотоцикле.

– Давай.

Мария Отонаси бросила мне шлем. Я поймал, но был в растерянности, что делать дальше. Она молча смотрела на меня, так что я решил пока что просто его надеть.

– И чего ты стоишь столбом со шлемом на голове? Давай залезай быстрее.

Я сел позади нее, как она мне велела. Чуть поколебавшись, обхватил ее за талию. Мария Отонаси ничего не сказала. Стройная талия. Талия моей драгоценной Марии Отонаси.

Не прошло и десяти минут, как она затормозила перед пятиэтажным домом. Сперва мне не хотелось разжимать руки, но все же я слез с мотоцикла, как положено, и, сняв шлем, окинул взглядом здание. Кирпичный дом, похоже, очень хороший. И даже домофон в подъезде. Квартплата здесь, должно быть, приличная.

Вряд ли она привела бы своего парня, да еще посреди ночи, в дом, где живет ее семья. Наверно, она живет здесь одна. И теперь она ведет своего парня к себе в комнату. Иными словами… это *это*. Вариантов нет.

Мое сердце взревело. Ей, однако, было, похоже, наплевать; она спокойно вошла в лифт. Когда лифт остановился, она наконец отперла комнату номер 403.

Едва войдя в комнату, я ощутил слабый запах мяты. Довольно большая комната, в десять татами[1]. А выглядит очень просторной – видимо, из-за того, что здесь почти нет мебели.

– Почему ты с таким интересом оглядываешься? Здесь же все осталось как в твой прошлый приход сюда.

– …Ага.

Я уселся на подушку, пытаясь выглядеть спокойным. Мария Отонаси, поглядывая на меня искоса, открыла шкафчик и принялась там рыться.

– Так, Кадзуки, давай, побыстрее руки протяни.

Протянуть руки?.. Она что, собирается мне руки целовать или что?

– Чего тормозишь? Вот так.

Мария Отонаси протянула вперед обе руки. Я сделал так же.

*щелк*

Что за звук? – и едва я так подумал, как ощутил, как что-то стянуло мне правое запястье. Я глянул туда.

Наручники.

– …Это что за шутка, Отонаси-сан?

– Шутка? Я могу задать тебе тот же вопрос: что это за шутка? Мы ведь это каждый раз делаем, верно?

Каждый раз?.. Меня в наручники?

– Ну что? Или у тебя сегодня настроение для игры в сопротивление? Господи… ты правда безнадежен.

– Аай!

Мария Отонаси ловким, но сильным движением выкрутила мне руки за спину, не убирая с лица очаровательной улыбки, и защелкнула наручники на моем левом запястье. Потом еще одни наручники надела мне на ноги и уложила меня на пол. Я чуть подергался. Возможно, встать мне удалось бы, но на что-то большее я вряд ли способен.

– Сегодня этим тоже воспользуемся, давай?

Мария Отонаси извлекла черную ленту и тут же обвязала ее мне вокруг глаз. Все стало черным.

Ну и положеньице. Мое тело сковано по рукам и ногам, я ничего не вижу и корчусь на полу, как червяк. Почти как если бы я был в плену у врага.

…Мм? Ааа, вот оно что.

– Похоже, с приготовлениями закончили. Начнем.

Мария Отонаси наверняка заметила, что с Кадзуки Хосино что-то происходит.

Не может быть, чтобы она по-прежнему делала то, что делают любовники.

Итак, исходя из этого – к о г о с е й ч а с в и д и т в о м н е М а р и я?

– Итак… – продолжила тем временем она. – …Т ы н е К а д з у к и Х о с и н о; т о г д а к т о т ы?

Все ясно.

Стало быть, все, что было до сих пор, – лишь игра, нацеленная на то, чтобы связать [меня].

– Хе-хе…

Блестяще. Как и следовало ожидать от Марии Отонаси. Вот почему я перед ней преклоняюсь. И я действительно рад, что мне не придется отказаться от этой иллюзии.

– Что смешного? Похоже, ты не очень понимаешь, в какой ситуации оказался.

Попробуем еще поупираться чуть-чуть, просто на всякий случай.

– Нет, нет… Отонаси-сан. Ты какой-то бред несешь.

– Кончай уже придуриваться, это бессмысленно.

Ааа, все-таки это было бесполезно. Но поэтому-то мой смех и не прекращается.

– Ты совершенно непостижимый. Чему ты радуешься, когда я только что обвела тебя вокруг пальца и скрутила?

– Можно спросить? Почему ты думаешь, что я не Кадзуки Хосино?

Перестав придуриваться, я спросил ее серьезно.

– Я слышала твое голосовое сообщение, уже зная про «шкатулку».

После ее краткого заявления я понял. Понял не только почему она меня раскусила, но и то, что она – действительно что-то особенное.

– Но даже если ты знала о «шкатулке» и даже если ты слышала мое сообщение, не маловато ли информации, чтобы делать вывод, Кадзуки Хосино – [я] или [Кадзуки Хосино]? Когда ты узнала, что это я?

– Как только ты сказал «алло» по телефону.

– …Это шутка, да?

Совершенно нереально различить двух людей с абсолютно одинаковым голосом по такой малости.

– Кадзуки, когда отвечает на звонок, говорит «да?». Он не употребляет «алло». Конечно, в нормальной ситуации я бы не обратила внимания на эту мелочь. Но я же знаю, что Кадзуки как-то связан со «шкатулкой». Вполне естественно ничему не доверять. Оставалось только убедиться. Вполне достаточно было повести разговор в нужную сторону, и ты себя выдал. Скажу кое-что приятное: Кадзуки никогда не был в этой комнате.

– Это действительно приятно слышать.

Если бы такому червяку, как Кадзуки Хосино, было дозволено часто навещать такую благородную леди, как Мария Отонаси, это было бы непростительно.

– Иными словами, ты [меня] обманула и убедилась, что я реально существую.

– Сейчас уже нет надобности убеждаться в таких тривиальных вещах. Я хотела выяснить, п о л ь з у е ш ь с я т ы п а м я т ь ю К а д з у к и и л и н е т. Хе-хе, похоже, воспоминания Кадзуки тебе недоступны.

– …

Стало быть, в том, что касается получения информации, она на шаг впереди.

Должен признать, это важный момент. Если бы [Юхэй Исихара] и [Кадзуки Хосино] обладали общей памятью, то при любой попытке Марии Отонаси выработать план вместе с [Кадзуки Хосино] вся информация сразу же утекла бы ко [мне]. Мария Отонаси тогда не могла бы работать с [Кадзуки Хосино].

– Так, теперь позволь спросить: кто ты такой?

– Сама не видишь, что ли? Я Кадзуки Хосино!

– Не валяй дурака и отвечай.

Лежа на полу, я пожал плечами.

– Я не валяю дурака. Я Кадзуки Хосино. Я т о т, к т о н а м е р е н с т а т ь и м с п о м о щ ь ю «ш к а т у л к и».

– …Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал, буквально. Мое «желание» было – «стать Кадзуки Хосино». «Шкатулка» выполняет любое желание, так ведь? Следовательно, я – Кадзуки Хосино. Никак по-другому назвать себя не могу.

После этих слов Мария Отонаси несколько секунд молчала.

– «Стать Кадзуки Хосино», говоришь? Ну ты и чудо в перьях… Почему из всех людей – именно Кадзуки? Не думаю, что тело «Кадзуки Хосино» такое уж привлекательное.

– П о т о м у ч т о т ы р я д о м с н и м, – не раздумывая ответил я.

– …Я?

– Да, я восхищался тобой. И вот моя драгоценная Мария Отонаси будет рядом со мной. Одной этой причины было достаточно, чтобы я его захватил.

Я услышал, как Мария Отонаси вздохнула.

– …В жизни бы не подумала, что именно из-за меня ты хочешь захватить Кадзуки.

Произнесла это она, словно жалуясь, но тут же взяла себя в руки. Затем обратилась ко мне.

– Я понимаю, ты настаиваешь, что ты и есть Кадзуки Хосино. Однако я не могу звать тебя Кадзуки.

– Тогда зови меня [Юхэй Исихара].

– [Юхэй Исихара]? Впервые слышу это имя. Тебя на самом деле так зовут, или ты его выдумал?

– Кто знает?

– Пфф, неважно. Но ты должен сказать мне одну вещь: как именно ты меняешься с Кадзуки?

– А в чем смысл такого вопроса?

– Я не обязана тебе отвечать.

– Что ж, тогда и я не обязан.

– Просто потрясающе, как ты умудряешься говорить такие вещи, лежа со связанными руками и ногами.

– Ты меня не обманешь! Ты ничего не можешь мне сделать. В конце концов, любое насилие надо мной – это насилие над телом Кадзуки Хосино.

– Существует миллион пыток, не оставляющих на теле следов, – произнесла Мария Отонаси, после чего тихонько добавила: – Правда, я все равно не могу применять насилие…

– Ты что-то сказала?

– Нет, ничего. …Ладно, это отложим; так ты не собираешься мне рассказать, я так понимаю?

– Мм, давай посмотрим. Честно говоря, мне без разницы, но все-таки не расскажу.

– Тебе без разницы?

– В общем, да. Ведь ты вынуждена будешь что-то сделать со «шкатулкой», а не то 6 мая [Кадзуки Хосино] перестанет существовать. Ну что, сильно тебе помогло, когда ты узнала такую тривиальщину? Я ни при каких условиях не расскажу тебе, как извлечь «шкатулку», ты это понимаешь? Или, может, ты попытаешься меня убить? Но тогда и Кадзуки Хосино умрет!

Я рассмеялся неестественным смехом.

Как тебе это, Мария Отонаси? Ситуация более безнадежна, чем ты могла вообразить, правда?

– Ху-ху-ху…

Однако она почему-то издала тихий смешок.

– …Чего смеешься? Или все настолько безнадежно, что ты не можешь удержаться от смеха?

– Безнадежно? Да ну? Ху-ху… Эта угроза – просто комариное жужжание по сравнению с угрозой оказаться отмененными, с которой мы однажды столкнулись. Единственная угроза, которую я вижу прямо сейчас, – это то, что ты не хочешь рассказать, как ты меняешься с Кадзуки, верно? Ну и каким боком это безнадежно?

– Единственное решение – убить Кадзуки Хосино; я тебе уже объяснил, но, может, ты не поняла?

– Потому-то я и не удержалась от смеха. Ведь это – л о ж ь.

У меня отнялся язык.

– Я понимаю, что ты хочешь меня измотать, но, боюсь, такой паршивой ложью меня не обмануть.

– …И почему же ты думаешь, что это ложь?

– Ты же сам сказал. Ты сказал, что ты Кадзуки Хосино. Но у Кадзуки Хосино нет «шкатулки». Проще говоря, он не может быть «владельцем».

– Что еще за игра словами? Так ты от реальности не сбежишь!

– Что, все еще не доходит? Ладно, тогда я задам вопрос.

И Мария Отонаси произнесла твердым голосом:

– Т ы с е р ь е з н о в е р и ш ь, ч т о д у ш а м о ж е т п о с е л и т ь с я в т е л е д р у г о г о ч е л о в е к а?

– Это…

Это…

– Ч т о, н е м о ж е ш ь о т в е т и т ь с р а з у?

Ааа… блин.

Не знаю почему. Не знаю почему, но то, что я не могу ответить что-либо именно сейчас, выглядит серьезной ошибкой.

– «Шкатулка» выполняет «желание» полностью. Более-менее здравомыслящий человек не способен в полной мере поверить, что его «желание» будет исполнено. И, как я и думала, ты тоже не веришь всем сердцем, судя по твоей реакции на мой вопрос. А «шкатулка», когда исполняет «желание», вкладывает туда и сомнения. А значит, «в л а д е л е ц» н е м о г з а х в а т и т ь К а д з у к и Х о с и н о.

– …

– Что, в свою очередь, означает, что «владелец», как и раньше, существует, не захватив тело Кадзуки Хосино, – о т д е л ь н о о т т е б я.

И, не обращая внимания на мое молчание, она спросила:

– Итак, что же ты, если не «владелец»?

Не могу ответить.

– Если ты не знаешь, я сама скажу. Ты – искусственное создание, порожденное искаженным «желанием». Ты просто фальшивка, имитация «владельца». Да, если подбирать имя – ты «подделка».

Беззвучно рассмеявшись, она продолжила.

– А раз ты «подделка», значит, ты не «владелец», которого я должна отыскать.

Понятно. Вот, значит, почему… у меня нет «шкатулки».

– Ха-ха-ха…

Н у и ч т о с т о г о?

Изначально я поместил свое «желание» в «шкатулку», потому что хотел выбросить такого гада, как я. Я даже не «владелец»? Я подделка? Да меня это только радует!

Именно потому, что я никто, я и смогу стать Кадзуки Хосино.

– …И что значит этот смех, [Юхэй Исихара]?

– Ха-ха, какое это имеет значение? Однако я хочу кое-что спросить. Итак, я подделка. Согласен! Но кто ты, если можешь это разглядеть?

– Кто я, спрашиваешь?..

Почему-то Мария Отонаси не в состоянии найти нужные слова.

– …Ты подделка. А я…

– Чего так задумалась? Вообще-то я просто спрашиваю, потому что мне интересно, откуда ты столько знаешь про «шкатулку».

– …Аа. И все?

Поняв, что мне нужно, она вернула свой твердый голос.

– Я сама – «шкатулка». И раз я «шкатулка», естественно, я очень хорошо знаю свойства «шкатулок».

– …Ты – «шкатулка»? Это что, какая-то метафора?

– Понимай как хочешь.

«Шкатулка», э? Если она сказала правду, то все и д е а л ь н о п о д х о д и т.

– Кстати, я ведь обещал тебе кое-что сказать, помнишь?

– …Ты о чем?

– О? Разве я непонятно выразился? Вчера ночью обещал – что скажу тебе завтра. День прошел, так что наконец могу сказать!

И затем я произнес, улыбаясь так широко, что мне даже жалко стало, что из-за повязки Мария Отонаси только часть этой улыбки может увидеть:

– Я люблю тебя, Мария Отонаси.

Она назвала себя «шкатулкой».

Думаю, это идеально подходит. Я действительно думаю, что это идеально подходит – она то, что я жажду заполучить, и она же мой враг.

2 мая (суббота) 07:06

Я спал в незнакомой комнате, с руками в наручниках.

– …Эээ…

Моя голова не вполне еще работала, поскольку я только что проснулся. Белая комната. Приятный запах. До меня донесся звук душа. Спина болела. На полу был расстелен футон[2]. Ноги, оказывается, тоже были скованы.

Стоп.

Чего?

Мою сонливость как рукой сняло. Я поспешно попытался встать, но тут же свалился обратно.

Потирая руками нос, я сел и вновь огляделся. В комнате обнаружились полуторная кровать и стол; на столе – ноутбук, колонки и какая-то умная на вид книга. В целом – не очень-то много всего. При виде школьной формы-матроски на углу шкафчика я понял, что, скорей всего, нахожусь в комнате у девушки.

Проделки [Юхэя Исихары]? Да, наверняка так и есть.

Звук душа прекратился. Вскоре раздалось гудение фена. Должно быть, это обитательница комнаты, и она сейчас в предбаннике душевой. В смысле – девушка?..

То есть, за этой стенкой – голая девушка?.. Ну и ситуация… И вообще – что, черт побери, я, нет, [Юхэй Исихара] сделал с этой девушкой?!

Фен замолчал, потом открылась дверь.

– У-уаа!!

При виде нее, одетой в одну лишь белую футболку, я поспешно отвел глаза.

– А, проснулся?

При звуках этого чертовски знакомого голоса моя думалка остановилась.

– Э?

Я рефлекторно поднял глаза; передо мной оказалось хорошо знакомое лицо.

– А, Отонаси-сан?..

– А что, я похожа на кого-то еще?

После этих слов я окинул взглядом ее всю. Да, никаких сомнений – Мария Отонаси.

Тут вдруг до меня дошло, что я ее разглядываю, когда на ней нет ничего, кроме белья и тоненькой футболки, и поспешно отвел глаза.

– Ра-раз уж ты знаешь, что я здесь, будь поскромнее, пожалуйста!

– Не поняла, почему такая паника? О такой мелочи чего волноваться-то?

…Когда такое говорит девушка, это, ну, просто неправильно. Так скорей Харуаки мог бы произнести, приставая к Коконе.

…Я собирался было это сказать, но она меня опередила, произнеся нечто совершенно невероятное:

– Вообще говоря, разве ты не видел вчера кое-что покруче, чем я в белье? И чего после этого нервничать из-за такой ерунды?

– …Э?

– Вот никогда бы не подумала, что ты способен сделать *это*, едва войдя в комнату, а ведь такую скромную физиономию строил. Ччерт, ты реально застал меня врасплох.

– Д-да о чем ты вообще…

Однако положение, в котором я сейчас нахожусь, намекает, что она говорит правду. В конце концов, это ее комната, она только что приняла душ и расхаживает едва ли не голышом…

– Это, это шутка, да? – робко поинтересовался я.

– Ага, шутка, – коротко ответила Отонаси-сан.

– Э?

– …Ага, все ясно. Стало быть, ты [Кадзуки Хосино]. Эту твою идиотскую реакцию, когда ты смотришь, разинув рот, очень трудно скопировать.

Что же это за невыносимое ощущение во мне поднимается? Несмотря на то, что это правда была шутка, как я и желал?..

– …Отонаси-сан. Слушай, то, что я оказался здесь, сам того не зная, – это значит, ты говорила с [Юхэем Исихарой], вер- …э?

Пока я говорил, неуклюже распластавшись по полу, Отонаси-сан подошла ко мне вплотную. Она была так близко, что я ощущал приятный запах ее длинных волос… шампунь, наверно, или еще какая косметика.

– Ч-что за?..

Раздался щелчок; тут до меня дошло, что Отонаси-сан снимает браслеты у меня с ног. …Хорошо, конечно, но можно было бы и предупредить.

Освободив мне ноги, Отонаси-сан села передо мной на колени.

– Эмм…

Я последовал ее примеру и сел тоже.

Она медленно раскрыла рот.

– Кадзуки, кто я?

Чего это она ни с того ни с сего?

Она Мария Отонаси. Это я могу сказать не задумываясь. Но почему она задает такой вопрос, и именно сейчас?

– Вспомни «Комнату отмены».

– Э? …а!

Она мне напомнила: там был момент, когда она попросила меня написать ее имя, примерно как сейчас.

Тогда Отонаси-сан спросила, как ее зовут, надеясь заставить кого-нибудь написать «Мария» – имя, известное лишь тому, кто сохранил память.

Так ради чего она спрашивает это сейчас?

Ради того, чтобы распознать меня. Отонаси-сан спрашивает это, чтобы отличить [меня] от [Юхэя Исихары]. Потому что если я назову имя, которое знаю лишь [я], она сможет понять, что я – это [я].

– …Ая Отонаси.

Так что я выдавил это имя. Имя, которое она произносила в «Комнате отмены», имя, известное только [мне].

Но раз она спрашивает, значит, она до их пор не знает, кто нынешний я? И я должен так ответить, чтобы она увидела, что я – это [я]?

Это как-то… очень страшно.

– Ая Отонаси, да?

Почему-то она пробормотала эти слова с унынием в голосе.

– …Я неправильно сказал?

– Нет, все правильно. Я просто не ожидала, что ты сможешь ответить так четко. Вот и все.

– …Ну ладно. Но теперь ты поняла, что это [я]?

– На данный момент – да. Полагаю, ты уже знаешь, но я в целом разобралась в ситуации. Кроме того, я уже слышала голосовой файл, который записал [Юхэй Исихара].

– Так.

– И говорила с самим [Юхэем Исихарой].

– …И как он был? Он рассказал что-нибудь?

– Ммм, не могу сказать точно.

Резковато как-то она это сказала.

– А, но он был в ярости? В конце концов, тебе же пришлось воспользоваться наручниками.

– Разумеется, я учитывала такую возможность, потому и воспользовалась. Нет, правильнее сказать, я ими воспользовалась ради тебя, Кадзуки.

– …Чего?

– Как ты среагировал, когда понял, что скован? Что ты сделал?

– Ну, это… я офигел… и даже упал.

– Я ждала именно такого.

– …Ты хотела надо мной поиздеваться?

– Нет. Я думала, что смогу увидеть момент переключения с [Юхэя Исихары] на [Кадзуки Хосино], если дождусь такой твоей реакции. Но в итоге я все пропустила, потому что была в душе. А жаль, что я не смогла понаблюдать, это было бы смешно.

Значит, все-таки она хотела надо мной поиздеваться!

– Ладно, на этом все. Кадзуки, мы уходим.

– …Чего?

Отонаси-сан почему-то сделала изумленное лицо.

– К тебе домой, разумеется. Как ты думаешь, сколько сейчас времени?

– Э?

Я завертел головой в поисках часов, наконец нашел. 7:15 утра.

– Или ты хочешь опоздать? В школу пора.

– Хех…

У нас в школе только вторая и четвертая субботы месяца выходные.

– Что еще за «хех»? Собираешься в школу идти с пустыми руками?

…Ее слова не лишены смысла. Придется зайти ко мне домой.

– …Эмм, а можно я домой один пойду?

– Ты что? Ты ведь даже не знаешь, как отсюда до твоего дома добраться, верно? Ты вообще дойдешь один? И, в любом случае, пешком ты просто не успеешь. Я тебя подброшу на мотике.

– Л-ладно.

Что же мне делать?..

В смысле – не по собственной воле, но я ночевал не дома, не спросив разрешения. Как будет выглядеть со стороны, если я вернусь домой рано утром? Я проверил мобильник и, как и ожидалось, там было несколько пропущенных звонков от мамы. Паршиво. А если вдобавок рядом со мной будет еще и девушка моего возраста…

– Эмм, Отонаси-сан. Можно тебя попросить спрятаться, когда мы доедем до моего дома?

– Почему это?

Отонаси-сан смотрела на меня озадаченно. Разумеется, мои намерения до нее не дошли совершенно…

Остается только проскользнуть в дом и подготовиться к школе незамеченным.

2 мая (суббота) 07:34

Попытка вернуться домой незамеченным завершилась полным провалом.

– Нехорошо получилось, – пробормотала Отонаси-сан, когда, запарковав мотоцикл возле моего дома, мы с ней шли к станции.

– …Это точно, – согласно кивнул я и вздохнул.

Мама засекла меня аккурат когда я собирался подняться по лестнице.

Разумеется, последовала нотация.

Тут уж ничего не поделаешь. Я прекрасно понимаю, что мама просто не могла на меня не рассердиться, раз уж я ночевал вне дома, никого заранее не предупредив. Ничего не поделаешь, но…

Время шло, и, естественно, Отонаси-сан надоело ждать перед домом.

И, что логично, мама решила, что внезапно появившаяся Отонаси-сан и была виновницей моей отлучки, и уставилась на нее. Как ни странно, Отонаси-сан ответила на ее сердитый взгляд мягкой улыбкой. Затем она произнесла вот что:

– Кадзуки вовсе не наслаждался ночной жизнью. Он просто был вместе со мной все это время, до самого утра. Я не приглашала к себе в комнату других людей. Мы были абсолютно одни, так что волноваться совершенно не о чем.

…Не, ну не так же надо говорить в подобных ситуациях, как вы считаете?

Мама застыла столбом; мне ее даже стало жалко. Ее ведь никак не отнесешь к числу матерей, которые не присматривают за своими детьми. Отонаси-сан явно не поняла такой реакции и, нахмурив брови, продолжила:

– ?.. Как я уже сказала, Кадзуки никуда не ходил, он просто спал у меня в комнате. Никаких проблем ведь нет, верно? А, ну, правда, случайно я была немного грубовата.

Мама молча взглянула на мои запястья. Там по-прежнему краснели следы от наручников.

Мама хлопнулась в обморок прямо на месте.

Отонаси-сан машинально подхватила ее; и только тут до нее таки дошло.

– Ааа! Понятно. Мы мальчик и девочка в период полового созревания, да?

– И как мне теперь смотреть ей в лицо?..

Вспомнив ту сцену, я глубоко вздохнул.

– Ты о чем?

– Э? Разве это не ты только что сказала «нехорошо получилось»?

– Ну да. Я имела в виду свой мотик.

– Мотик?

Вот тут я понял, что моих тревог она совершенно не разделяет.

– Я подбросила тебя на мотике, верно? Если считать и [Юхэя Исихару], то два раза. Это я и называю «нехорошо».

– ?.. Почему?

– Попробуй представить, что произошло бы, если бы [Кадзуки Хосино] и [Юхэй Исихара] поменялись, пока ехали. Ничего удивительного, если бы ты отпустил мой пояс и свалился от неожиданности, в точности как это и произошло, когда ты увидел наручники.

– А…

Вот, значит, почему она оставила мотоцикл у меня перед домом.

– Что за безрассудство, тем более, в моем исполнении… Теперь я буду внимательнее.

– Угу. …Кстати, Отонаси-сан. Можешь рассказать, что было, когда ты была с [Юхэем Исихарой]?

Как только я это спросил…

– …

Отонаси-сан застыла на месте.

И взглянула на меня.

Бесстрастно.

– Э?..

С чего вдруг такое лицо?

Она раскрыла рот, лицо ее по-прежнему оставалось как каменное.

– Я н е м о г у р а с с к а з а т ь т е б е, ч т о п р о и з о ш л о.

– П-п-

– Почему? Разве я тебе уже не говорила?

И так же бесстрастно она выплюнула следующие слова.

– Я не могу тебе больше доверять.

Конечно, она мне это говорила. Я уже слышал эти слова. И уж точно не могу забыть. Но…

– Но это разве не отменилось?..

Ведь сейчас уже не тогда, это раньше мы не знали, что происходит. Отонаси-сан уже поняла причину моих необъяснимых поступков.

– Не отменяй такие вещи по собственному усмотрению. Ты что, ничего не понял? Во-первых, мы не знаем, насколько правдивы слова [Юхэя Исихары]. Может, он на самом деле владеет памятью [Кадзуки Хосино] и использует обе личности себе на благо.

– Н-но это совершенно глупо!

– Да, возможно, я чересчур подозрительна. Но нет доказательств, что я неправа.

– Но…

– Допустим, свойства «шкатулки» именно таковы, как говорил [Юхэй Исихара]. Даже тогда…

Внезапно Отонаси-сан хлопнула в ладоши.

Я от неожиданности моргнул.

– Представь себе, что переключение произошло сейчас. Я совершенно никак не могу это узнать. А значит, я буду говорить с тобой как с [Кадзуки Хосино], не замечая, что ты уже [Юхэй Исихара]. Мы не знаем, когда ты переключаешься. Важный план может утечь к [Юхэю Исихаре]. Следовательно, это опасно. В общем, та же ситуация, что была только что с мотиком.

Да, она права. …Но я – [Кадзуки Хосино].

– Вот пример: ты считаешь себя [Кадзуки Хосино], верно?

– Ну а как же иначе!

– Но что если ты – кто-то, кто убежден, что он – [Кадзуки Хосино]?

– Это не-…

«Это невозможно» – так я хотел сказать, но замолчал на полуслове.

Есть ли что-то, что реально доказывает, что я – [Кадзуки Хосино]? Моя внешность? Мой характер? Моя память? Но что тогда делает [Юхэя Исихару] [Юхэем Исихарой]? Ведь он существует в том же самом теле.

Нет, неверно.

Я – [Кадзуки Хосино]. Тут никакой ошибки быть не может. Я н и з а ч т о н е у с о м н ю с ь в э т о м.

– Это был просто пример, не воспринимай его слишком серьезно. Но, Кадзуки, теперь ты понимаешь, почему я не могу тебе доверять? Мне еще предстоит полностью понять эту «шкатулку» – «Неделю в трясине». А до тех пор я не могу доверять тем личностям, которые обитают в теле Кадзуки Хосино.

И когда же это будет? Когда же с этой «Неделей в трясине» все прояснится и мне снова начнут доверять? Или этого не будет, пока [Юхэй Исихара] живет во мне?

Мне не доверяют.

Отонаси-сан предположительно мой союзник, но этот союзник мне не доверяет.

Мы подошли к станции.

Я замер.

– Чего ты остановился? До поезда не так уж много времени.

– …Зачем я иду в школу?

Я об этом не думал, потому что был вместе с Отонаси-сан. В нормальной, повседневной жизни я, конечно, пошел бы в школу. Да нет, даже и не в повседневной жизни я все равно бы пошел, чисто из сопротивления. Но если я пойду сейчас, я окончательно разрушу то, чем живу… хотя можно сказать, что оно уже разрушено.

– Чтобы узнать больше про [Юхэя Исихару]. Нет никаких сомнений, что он – кто-то, кто находится рядом с нами. Как минимум потому, что только ученики нашей школы общаются и с тобой, и со мной. Так что собирать информацию в школе очень важно, это факт.

– Но мне-то там быть незачем, правда?..

– Все сильно меняется в зависимости от того, там ты или нет. Сегодня последний день занятий, дальше несколько выходных подряд. Мы не имеем права упустить этот шанс.

Она сказала.

Она сказала, что ей неважно, если моя повседневная жизнь пойдет прахом, если только ей удастся заполучить «шкатулку».

Я совершенно ее не понимал. Я считал, что она всегда на моей стороне.

Но все не так. То есть – Отонаси-сан рядом со мной не чтобы спасти меня, а чтобы добраться до «О» и заполучить «шкатулку».

Так что же я для нее? Скорей всего –

…п р о с т о н а ж и в к а, н а к о т о р у ю д о л ж е н к л ю н у т ь «О».

– …Кадзуки, я понимаю, что идти сегодня в школу тебе очень тяжело. Но ты ведь понимаешь, что это лучший план действий, понимаешь? А понимать и при этом ничего не делать – это на тебя непохоже, – произнесла Отонаси-сан с упреком в голосе.

Конечно же, она преследует свою собственную цель.

Отонаси-сан не доверяет мне.

Однако, раз уж я даже увидеть [Юхэя Исихару] не могу, тем более – прямо ему противостоять, я должен на кого-то опереться. И никто, кроме нее, на ум не идет.

Довериться кому-то в такой ситуации – все равно что вверить ему собственную жизнь. У меня нет выбора, кроме как слепо верить словам того человека, на которого опираюсь. Если Отонаси-сан захочет меня уничтожить, она с легкостью сможет загнать меня в ловушку.

– …Что я должен делать в школе?

Все же – она единственная, на кого я могу положиться.

– Дай подумать, ну, скажем…

И она начала предлагать разные идеи, с которыми я всякий раз соглашался. Как и ожидалось, соблазнительные планы буквально роились у нее в голове; но именно поэтому мне страшно думать, что будет, если… она предаст меня.

– Может, у тебя тоже есть идеи?

Всего одно пришло в голову:

– Как насчет изменить наше обращение?

– …Что ты имеешь в виду?

– С этого момента вместо «Отонаси-сан» я буду звать тебя «Ая». [Юхэй Исихара] этого имени не знает, значит, он точно не назовет тебя так. А значит, если я говорю «Ая», это доказывает, что я – это [я]. Как тебе?

Отонаси-сан ничего не ответила.

– Плохой план?

– …Нет, думаю, он весьма эффективен. Давай его используем.

Она согласилась. Но вид у нее почему-то был чуток недовольный.

Но, однако… «Ая Отонаси», э?

«Ая Отонаси» – имя иллюзии, которая не существовала в обычной повседневной жизни.

Более того – когда-то это было имя моего врага.

Такие вот мысли скакали у меня в голове.

2 мая (суббота) 08:11

Едва войдя в класс вместе с Отонаси-сан, я почувствовал, как сам воздух заледенел.

Разумеется, никто со мной не поздоровался.

Ну, Дайя – это естественно, но и Харуаки тоже не поздоровался. Место Коконе по-прежнему пустовало. Может, она вообще не придет сегодня. …Из-за меня? Ну а из-за кого еще.

Кажется, даже Отонаси-сан не ожидала, что мое положение настолько плачевное. Она метнула на меня печальный взгляд. Но тут же собралась, повернулась к моим одноклассникам и дважды хлопнула в ладоши.

– Слушайте все!

Их взгляды тотчас обратились на нее – думаю, потому что все и так на нас с ней пялились.

– Кто-нибудь здесь знает человека по имени Юхэй Исихара?

При этих словах несколько человек обменялись подозрительными взглядами.

По словам Отонаси-сан, очень вероятно, что «владелец» – кто-то из моих одноклассников. Поскольку искать совершенно незнакомое тело, чтобы воспользоваться «шкатулкой», нелогично, то, думаю, здесь она права.

Но разве «владелец» – не [Юхэй Исихара], который во мне? Или она имеет в виду, что есть еще одно существо, совершенно другое?

Как-то непонятно.

Однако пока что, наверно, и правда не повредит спросить у всего класса про имя «Юхэй Исихара».

– Эй, вы двое, вы что затеваете? – обратился к нам Рюу Миядзаки, одарив меня сверхпрезрительным взглядом.

– Опять ты? А что? Ты знаешь Юхэя Исихару?

Миядзаки-кун ядовито усмехнулся и ответил вне всякой связи с заданным ему вопросом:

– И как это вы двое можете оставаться вместе после «того самого»?

Что он имеет в виду вообще?

Я глянул на остальных одноклассников. Их глаза горели гневом. По-видимому, всех их переполняло праведное негодование.

Иными словами, мои одноклассники н е м о г у т п р о с т и т ь м н е, ч т о я с О т о н а с и - с а н?

– Как оправдываться будешь, Хосино?

Мне совершенно нечего было ответить, поскольку я не понимал, что именно они не могут простить. И нельзя спросить, что это за «то самое», что натворил [Юхэй Исихара].

Поэтому мне оставалось лишь молчать.

Миядзаки-кун на мое молчание отреагировал пластмассовым вздохом.

– Ладно. Больше этой темы касаться не буду! …Теперь – личное.

И затем с презрением в голосе продолжил:

– Гражданский муж моей матери… а, звучит, как будто ни к селу ни к городу. В общем, Ю х э й И с и х а р а – г р а ж д а н с к и й м у ж м о е й м а т е р и.

Неожиданное признание.

– …Миядзаки. Расскажешь нам побольше про Юхэя Исихару?

– Нет, нет… ты слышала уже про наши отношения, должна иметь представление, как тяжело об этом говорить.

– У нас есть свои причины. Одного того, что я назвала имя «Юхэй Исихара», недостаточно, чтобы ты рассказал больше?

Миядзаки-кун нахмурился, но в итоге все же неохотно согласился.

– …Ладно, понял.

Поскольку тема разговора намечалась деликатная, он потребовал, чтобы мы вышли из класса в коридор.

– В общем, не то чтобы я что-нибудь скрывал… – такими словами Миядзаки-кун начал свой рассказ.

Его родители развелись, когда он учился в первом классе средней школы. Причиной развода послужили чувства родителей. Оба нашли себе новых любимых и предпочли жить с ними. И новым партнером его матери был Юхэй Исихара.

И родной отец, и родная мать Миядзаки-куна не хотели брать его с собой в свои новые семьи, потому что он служил напоминанием о прошлой жизни. Открыто они это не говорили, но такое не спрячешь, и Миядзаки-кун чувствовал это.

Он не знал, почему с его родителями все так вышло. Но для него, их сына, обстоятельства не имели значения. Его, вне всяких сомнений, предали, а такое простить нельзя.

В конце концов, после каких-то споров, опекать его взялся отец. Но для Миядзаки-куна строить новую семью с отцом и новой матерью было немыслимо. Начиная со второго класса средней школы он, решительно отказавшись жить с ними под одной крышей, переселился в отдельную квартиру; отец лишь обеспечивал его минимальными деньгами на жизнь.

И, похоже, пока он учился в средней школе, он считал себя самым несчастным человеком на свете – потому что жил в такой несчастной семье, какие часто встречаются в дешевых драмах, но почти никогда – в реальной жизни.

Естественно, он затаил злобу. На родителей, из-за которых ему пришлось существовать в таких условиях, на новую мать и на Юхэя Исихару.

– Чтоб им всем сдохнуть, – выдал проклятие Миядзаки-кун без малейшего следа эмоций на лице.

– Я понимаю твои чувства, но такие вещи говорить нельзя.

– Большое тебе спасибо за столь наивный совет, – ответил Миядзаки-кун с сардоническим смешком. – Ну что, достаточно уже?

– …Да. Я признательна за то, что ты согласился поговорить с нами на такую чувствительную тему.

– О? Это на тебя не похоже.

– Как ни странно, у тебя тоже есть свои проблемы, э?

– Спасибо за сочувствие.

Прозвенел звонок.

– Так, я пошел на свое место. А, и Хосино…

Возвращаясь в класс, Миядзаки-кун удостоил меня коротким взглядом впервые с того момента, когда мы начали разговор о Юхэе Исихаре.

– Не пойми меня неправильно. То, что я отвечал на вопросы Отонаси, вовсе не значит, что я простил тебя за то, что ты сделал. Я не могу тебя простить.

Выплюнув эти слова, он направился к своей парте.

Одноклассники заулыбались ему, явно одобряя его прямоту.

Хотя, скорее всего, он нарочно произнес эти слова уже на пути в класс, чтобы их все слышали.

…Жестоко.

Я лег на свою парту и закрыл голову руками.

– Кадзуки, я возвращаюсь к себе в класс. Ты не забыл, что я тебе сказала по дороге? Попробуй сейчас.

Я неохотно поднял голову, достал мобильник и послал Отонаси-сан пустой мэйл.

Отонаси-сан проверила почту и кивнула. Тогда я стер письмо из папки «Отправленные».

– Не забудь посылать мэйлы во время урока!

Посылать ей мэйлы каждые 10 минут. Такое указание дала Отонаси-сан.

Так она сможет попытаться поймать момент перехода между [Юхэем Исихарой] и [мной].

Ведь [Юхэй Исихара] не знает об этом ее указании и, следовательно, не будет посылать пустых мэйлов.

Но все же, поскольку мы не знаем пока что всех свойств «Недели в трясине», этот метод нельзя назвать надежным.

– Что-то еще?

– Нет, Ая.

Какую-то секунду Отонаси-сан стояла как парализованная, затем, ничего не сказав, развернулась и вышла из класса.

Я вздохнул.

…Юхэй Исихара – гражданский муж матери Миядзаки-куна? Этот человек и есть [он] в моем теле? Как-то это не укладывается в голове, чтобы совершенно незнакомый взрослый человек пожелал себе тело «Кадзуки Хосино».

Внезапно мобильник у меня в кармане завибрировал. Я тут же его вытащил и открыл. Новый мэйл. Я зашел во «Входящие».

На дисплее было имя «Мария Отонаси».

Хм, может, она забыла что-то упомянуть? А, или это что-то, что она не могла сказать вслух?

Письмо состояло всего из одной строки. Совсем короткая строка, написанная, вероятно, с учетом того, что я уже могу быть [Юхэем Исихарой].

«Не верь»

…Ааа, может, она другое имеет в виду. Может, она вовсе не имеет в виду «Не верь тому, что сказал Рюу Миядзаки».

Скорее, я не должен верить – ничему.

О том, что делает [Юхэй Исихара], пока контролирует мое тело, я могу узнавать только от других. Но среди этих других у меня нет союзников. Даже Миядзаки-кун, Харуаки, Коконе, Дайя и А я О т о н а с и не на моей стороне.

Я стер письмо. Я получил указание все письма от Отонаси-сан стирать сразу же.

Моя рука сжалась в кулак.

– …Почему?

Ну почему у меня нет ни одного союзника, когда даже у [Юхэя Исихары] есть один?

2 мая (суббота) 09:05

Как ни странно, [Кадзуки Хосино] не пропустил школу. Я был уверен, что он до сих пор сидит в наручниках в комнате Марии Отонаси. Честно, я поражен, что [Кадзуки Хосино] явился в школу после того ужаса, что был вчера.

Может, его Мария Отонаси заставила? Чтобы собрать информацию? Если так, то у нее нет сердца.

В общем, неважно.

Результат все равно не изменится.

Повседневная жизнь Кадзуки Хосино будет разрушена в любом случае.

Я ведь устроил все так, что п о в с е д н е в н а я ж и з н ь К а д з у к и Х о с и н о б у д е т р а з р у ш е н а и м е н н о п о т о м у, ч т о о н с М а р и е й О т о н а с и.

Зачем я признался в любви Коконе Кирино? Разумеется, чтобы разрушить повседневную жизнь Кадзуки Хосино.

Но почему я выбрал именно этот способ? Прихоть моей мстительности. Разве можно такое простить? Разве можно простить человека, так дружащего с девушкой, когда он благословлен любовью Марии Отонаси?

Именно поэтому я решил разрушить их отношения, признавшись в любви.

И это принесло плоды сразу же. Более того, последствия оказались невероятными. Признание оказалось куда более мощной бомбой, чем я ожидал.

Меня ударил Омине. Откровенно говоря, я даже не собирался ранить ее чувства, когда произнес то, что привело к такому исходу.

Я сказал всего-то:

«Ну давай, хочу услышать твой ответ!»

Я это сказал, просто чтобы озвучить наши с ней отношения.

Но Кирино почему-то оказалась в шоке и разрыдалась, а Омине слишком уж бурно среагировал и ударил меня.

Почему так получилось? Тогда я не мог понять, но теперь, когда подумал, все оказалось просто. [Кадзуки Хосино] и [Юхэй Исихара] не имеют общих воспоминаний. Допустим, скажем, что Кирино уже дала [Кадзуки Хосино] свой ответ. И вот я задал ей тот же вопрос. Как она должна была воспринять эти слова? Не могу сказать наверняка, но, думаю, они ее сильно ранили.

Правда, я по-прежнему не понимаю, почему Омине так среагировал. Я слышал краем уха, что он неровно дышит к Кирино. Мне не удалось выяснить, так ли это, по его поведению, но, вполне возможно, слухи не врут.

Того, что было дальше, я сам не видел, но узнал позже со слов Харуаки Усуя.

По-видимому, когда на меня набросился Омине, большинство учеников класса 2-3 считали, что это обычная ссора, вызванная тем, что Кадзуки признался Кирино.

Проблема, однако, возникла с появлением Марии Отонаси.

Кадзуки пошел за ней не раздумывая. Словно цепляясь за нее. Не обращая ни малейшего внимания на чувства Коконе Кирино – девушки, которой он вроде как признался.

И д а ж е п о с л е э т о г о К а д з у к и Х о с и н о о с т а в а л с я с М а р и е й О т о н а с и, б у д т о н и ч е г о и н е п р о и з о ш л о.

Вполне естественно, что его одноклассников разозлило, когда он так поступил с любимой многими Коконе Кирино. Однако у Хосино не было иного выхода, кроме как положиться на Марию Отонаси, так что он не мог действовать сам по себе.

Так вот повседневная жизнь Кадзуки Хосино постепенно превращается в руины.

Не из-за меня, но из-за поведения самого [Кадзуки Хосино].

Черт, это круче, чем я думал.

Я сказал учителю, что мне нужно в туалет, и вышел в коридор. Там меня уже ждала Мария Отонаси. При виде меня она нахмурилась.

– Почему ты улыбаешься?

Похоже, мои губы изогнулись, а я и не заметил.

– Наверно, потому что ты ждала меня, О т о н а с и - с а н.

– Пфф, строишь из себя [Кадзуки Хосино], [Юхэй Исихара]?

Неужели по такой малости ей удалось понять, что я [Юхэй Исихара]?

Нет, не это должно меня больше всего поражать. Она бросилась к классу 2-3 сразу после переключения.

Скорее всего – потому что она знала, что [Кадзуки Хосино] уступил место [мне].

Видимо, они выработали какое-то соглашение, чтобы нас различать.

– Иди за мной, – скомандовала она.

– Куда ты собираешься меня отвести?

На мой вопрос она чуть заметно улыбнулась.

– О чем это ты? Разве ты сам не определил, куда пойдешь?

– Э?

– Ты же хотел в туалет, верно?

2 мая (суббота) 09:14

– Тебе действительно наплевать? Если узнают, что ты здесь с Кадзуки Хосино, разве у вас обоих не будут проблемы?

Она отвела меня в женский туалет.

– …Хе.

Мария Отонаси усмехнулась, когда я, ни о чем особо не думая, вошел в дверь.

О чем она вообще думает? Конечно, в туалеты на третьем этаже второго корпуса мало кто ходит, потому что здесь только специальные классы. Тем более – во время уроков. И все равно не понимаю, почему она привела меня именно сюда.

– Думаю, будут. Нас на время отстранят от занятий. В нас будут тыкать пальцами одноклассники.

– Ты уже от отчаяния и на это готова? Если так, может, мне закричать, раз уж ты этого так хочешь?

– Да пожалуйста, – расслабленным тоном ответила она и усмехнулась. …Судя по всему, она раскусила меня и знает, что кричать я не собираюсь.

Нынешнее окружение Кадзуки Хосино скоро станет моим. Я, может, и навредил его повседневной жизни сильнее, чем намеревался, но стремиться все ухудшить еще больше – это уже слишком.

– Ладно, [Юхэй Исихара]. Открой мобильник Кадзуки.

– …С чего это вдруг?

– Открой картинку. Третью сверху в папке с данными.

Она просто напрашивалась на то, чтобы я отказался слушаться; но поскольку затеять здесь ссору – плохая идея, я честно подчинился.

Я открыл картинку. Фотка симпатичной девушки в пижаме, похоже, этой же девушкой и снятая.

– Итак, говори, кто это?

– …И в чем смысл вопроса?

– Не скажу, потому что это ухудшило бы мое положение.

Как откровенно.

Я вновь посмотрел на фотку. Незнакомая девушка. Честно сказать, что я ее не знаю, думаю, не лучший вариант.

Я переключил внимание на интерьер. Несомненно, это больница. Если подумать – я слышал, здесь неподалеку была крупная авария пару месяцев назад. Может, она – жертва той аварии? Звали жертву… не помню.

…А, все равно не знаю. Так что попробую просто угадать.

– Касуми Моги.

Я попытал удачи с именем, которое слышал недавно от девушки-в-белье, Рюки Хосино.

– Боюсь, ты ошибся.

Не сработало, да? Я машинально кисло усмехнулся.

– Ну, в общем, не знаю я, как ее зовут – и что?

– Это была ложь.

– А?

– Я солгала, когда сказала, что ты ошибся. Это действительно Касуми Моги. Но, похоже, ты ее никогда не видел.

Выражение лица Марии Отонаси, пока она это говорила, не изменилось ни на каплю.

– …Не слишком ли это несправедливо?

– Что несправедливо? Ты слишком наивен, если думал, что все как-нибудь образуется, если только ты угадаешь. Хорошо, тогда другой вопрос. Какая связь между Кадзуки Хосино и Касуми Моги?

Совершенно не понимаю, в чем смысл этих ее вопросов. Ну, полагаю, то, что я не понимаю ее намерений, тоже входит в ее намерения.

Пошарив в голове, я выжал из себя туманный ответ:

– …Они друзья.

– И?

Стало быть, отделаться таким простым ответом Мария Отонаси мне не даст.

– Как я могу сказать что-то лучше, если я не знаю Касуми Моги?

Это же естественно. Очевидный ответ, я ведь уже сказал ей, что не знаю этой девушки. Никаких проблем быть не должно.

– Т ы н е з н а е ш ь К а с у м и М о г и?

Тем не менее Мария Отонаси говорила так, словно я допустил фатальную ошибку.

– …Разве я не сказал с самого начала? Я никогда не видел девушку на этой фотке.

– Ага, ты ее никогда не видел. Ты так сказал. Н о с к а к и х э т о п о р «н и к о г д а н е в и д е л» р а в н я е т с я «н е з н а ю»?

– …Ты говоришь загадками. Я ее никогда не видел, так как же я могу ее з-…

…Погодите-ка, это не так.

– Понятно. Вот теперь я более-менее представляю себе, кто ты на самом деле. Ты не учишься в классе 2-3.

…Именно это она и планировала.

«Касуми Моги», судя по всему, не ходила в школу, потому что она в больнице. Потому-то я ее и не видел. Однако ученики класса 2-3 ее знают, даже те, кто никогда не видел. Вполне естественно, что они помнят имя человека, парта которого все время пустует, да и упоминается это имя время от времени, наверняка.

Вот как, цель ее вопросов была – сузить круг подозреваемых.

– Пфф, если честно, мне казалось вероятным, что «владелец» – Рюу Миядзаки. Но раз ты не из класса 2-3, похоже, я ошибалась.

Рюу Миядзаки?

Почему она назвала это имя?

Неужели он действовал самостоятельно, потому что я валялся в комнате Отонаси-сан и не мог сегодня дать указания?

– Ты… нет, правильнее сказать, «владелец»… кто-то, кто не из нашего класса, но хорошо нас знает. Не думаю, что о нас знает много народу. Он кто-то, о ком мы с Кадзуки можем легко догадаться, верно?

Разумеется, я ничего не ответил.

– Дальше, я подумала еще вот о чем. Насчет Юхэя Исихары. Рюу Миядзаки сказал, что Юхэй Исихара – гражданский муж его матери. Если пытаться понять, зачем он нам это сказал, вот что приходит на ум в первую очередь. Да…

И Мария Отонаси заявила:

– Юхэй Исихара не существует.

Я затаил дыхание.

– Это было просто случайное имя, с самого начала. Но ты или Рюу Миядзаки – кто-то из вас – придумал использовать его себе во благо. Вы хотели скрыть личность «владельца», заставив нас думать, что «Юхэй Исихара» реально существует, верно? И вы выбрали эти сложные отношения, «гражданского мужа», потому что это трудно проверить, разве не так?

Он не существует, значит, мы можем скрыться за ним – э? Вот как. Она почти угадала.

Но она не угадала. Юхэй Исихара – действительно гражданский муж матери Рюу Миядзаки. Однако вполне можно сказать, что он не существует… у ж е.

Ведь Ю х э й И с и х а р а у ж е м е р т в.

– Это все? Если все, то теперь моя очередь?

Думаю, мой неожиданный вопрос Марию Отонаси насторожил. Она хмуро взглянула на меня.

– …О чем ты хочешь поговорить?

– Думаю, это тебя заинтересует! Возможно даже, это именно то, что ты изо всех сил искала.

Улыбнувшись, я произнес:

– Я объясню тебе. Объясню, как работает «Неделя в трясине».

2 мая (суббота) 10:00

Глядя на все то, что оказалось в моем поле зрения, я снова собрал в себе Кадзуки Хосино. Небо. Бетон. Земля. Песок. Мария Отонаси. Моя рука. Кадзуки Хосино. Это место – задний двор школы. Я – снова я.

Я уже несколько раз переключился, так что привык. Но именно потому, что привык, я заметил.

Это похоже на смерть.

В те промежутки времени, когда я – не я, я полностью исчезаю. Мне даже сны не снятся. Это «смерть», которая приближается ко мне шаг за шагом. Если до 5 мая я не уничтожу «Неделю в трясине», я исчезну навсегда. Иными словами, я «умру».

– Кадзуки? – спросила стоящая передо мной девушка. Я молча кивнул, но тут же понял, что этого недостаточно, и добавил:

– Да, А я.

Отонаси-сан кинула взгляд на свои часы и нахмурила брови.

Я заметил, что на земле перед ней лежит потертая электрогитара.

– Это? Я ее прихватила в музыкальном кружке.

Гитара довольно старая, но струны новые, так что ей, похоже, регулярно пользуются.

…Держу пари, она взяла ее без разрешения.

– Знаешь, я с ней прилично повозилась в «Комнате отмены», чтобы время убить.

Отонаси-сан подняла гитару и начала играть. Здорово играет, гораздо лучше, чем я, – я-то даже фа-мажорный аккорд беру с трудом. Впрочем, она тут же закончила представление и протянула гитару мне.

– Э?

– Играй. Я знаю, у тебя дома есть гитара твоей сестры.

– Ой, нет… Я же фигово играю, знаешь?

– Неважно. Играй на гитаре все время, пока я говорю. Тогда я сразу узнаю, когда ты переключишься на [Юхэя Исихару].

Вот оно что. Вот зачем она притащила с собой гитару.

Я ну очень паршиво играю, так что мне довольно неловко; тем не менее, я начал играть одну знаменитую песню старой рок-группы, которая была в самоучителе.

– Удивительно, что ты знаешь, что сестра отдала мне свою гитару.

– Я знаю о тебе все, – отрезала она.

– …Ты не забываешь то, что было в «Комнате отмены», Ая?

Этот вопрос внезапно пришел мне в голову, и я его задал, продолжая неуклюже играть на гитаре.

– Мм, в общем, я помню все. …Нет, если быть точной, я, конечно, забыла кое-что, там ведь так долго продолжалось почти одно и то же. Но в целом я почти все помню.

Затем Отонаси-сан нахмурилась и посмотрела на меня.

– А у тебя разве не так?

– Угу, я уже мало что помню. И у меня не осталось чувств, связанных с этими воспоминаниями, так что я почти ничего не знаю. Ну, примерно как ты не помнишь лица всех прохожих, которых видишь в городе.

Услышав эти слова, Отонаси-сан распахнула глаза и застыла.

– Э? Что случилось?

– А, нет…

Она явно была в замешательстве, что озадачивало меня все сильнее.

– Так ты почти ничего не помнишь из того, что мы с тобой делали в «шкатулке»?

– Н-ну, в общем, да.

– Вот… как…

Отонаси-сан почему-то замолчала и не раскрывала рта какое-то время. Ожидая продолжения, я глянул на нее, но она поспешно отвела глаза.

– Вообще-то, если подумать, это логично. Ты не можешь помнить так же хорошо, как я. Потому что ты не «владелец». Понятно, наконец-то все становится на места. Вот почему…

И она пробормотала, не глядя на меня:

– …Вот почему ты зовешь меня Аей.

– Э?

– Проехали.

Отонаси-сан вернула свое обычное выражение лица и хмуро посмотрела на меня.

– Эй, Кадзуки. Ты прекратил играть.

Я поспешно заиграл опять. Где я остановился, я забыл, так что начал песню сначала.

– Ох уж… из-за того, что ты нес всякий бред, я до сих пор не подошла к главному.

– Прости. Итак, главное?

– …Мм, давай посмотрим. Я по-прежнему не знаю, можно ли верить словам [Юхэя Исихары], так что об этом пока не будем. Я хочу поговорить с тобой о нынешней «шкатулке», пока уверена, что ты [Кадзуки Хосино].

Я кивком пригласил ее начать.

– По правде говоря, существуют разные типы «шкатулок». Так говорить, может, неточно, но если совсем просто – есть «шкатулки», которые работают внутрь, и есть «шкатулки», которые работают наружу. И если «Комната отмены» была больше внутреннего типа, эта «Неделя в трясине» скорее внешнего.

– ?.. А в чем разница?

– «Шкатулка» внутреннего типа – это в случаях, когда «владелец» убежден, что его «желание» невыполнимо в реальном мире. Например, Касуми Моги, «владелец» «Комнаты отмены», не верила, что можно вернуть прошлое. Поэтому она создала отделенный от реального мира кусочек пространства, где могла верить в свое «желание». Моги запихнула себя и своих одноклассников в эту «шкатулку», где могла верить, что ее «желание» осуществимо.

Я кивнул, не прекращая играть.

– Теперь, «шкатулка» внешнего типа – в случаях, когда «владелец» считает, что его «желание» осуществимо в реальном мире. Похоже, «владелец» этой «Недели в трясине» думает, что его «желание» осуществимо, если только у него есть сила «шкатулки». Действительно, идея захвата чужого тела в реальной жизни может показаться реалистичной. Это означает, что нет нужды создавать какое-то особое, нереалистичное пространство. Где-то здесь лежит и причина того, что я по-прежнему не могу толком почувствовать эту «шкатулку».

– Я не очень понял; так: если человек не верит, что «шкатулка» может совершить чудо в реальном мире, она становится внутреннего типа, а если верит, то внешнего?

– Да, примерно так. Если мы присвоим им номера от одного до десяти по возрастанию «внутренности», то «Комната отмены» будет девятого уровня, а «Неделя в трясине» четвертого. Чем ниже уровень, тем сильнее «шкатулка» влияет на реальность.

Ясно, та «Комната отмены» практически ни на что не повлияла, ведь ни один из моих тогдашних одноклассников ничего не помнит.

Но, значит, нынешняя «Неделя в трясине» другая?

– А…

Тут я осознал всю жестокость ситуации.

Одноклассники сейчас меня презирают. Более того, моей дружбе с Дайей, Коконе и Харуаки пришел конец.

– Так значит… значит… моя повседневная жизнь, которая погибла…

– Угу, у ж е н е в е р н е т с я.

Моя рука, перебиравшая струны, замерла.

Звук гитары прервался.

Не вернется? Моя повседневная жизнь не вернется? Моя повседневная жизнь проржавела насквозь, и ее уже не починишь?

Значит – е е б о л ь ш е н е с у щ е с т в у е т.

Т о, ч т о я ж а ж д у в е р н у т ь, б о л ь ш е н е с у щ е с т в у е т.

Едва я это осознал, в глазах у меня почернело, словно все предохранители в мире перегорели разом. В смысле – у меня больше нет цели. Нет смысла разрушать «шкатулку». Ничего не осталось впереди.

Мне уже все безразлично.

Я двинулся прочь на заплетающихся ногах. Отонаси-сан что-то сказала, я что-то сказал в ответ. Не знаю, что она сказала, не знаю, что я ответил, но мне уже неважно.

Хочется закричать.

Но даже если я закричу, никто не придет на выручку.

2 мая (суббота) 11:00

Я почему-то в магазине. С еженедельником манги в руке. Проверил время по мобильнику Кадзуки. По идее, сейчас я должен быть на третьем уроке… что тогда я делаю в магазине?

Я огляделся, но Марии Отонаси нигде поблизости не было.

Что все это значит? Неужели они рассорились?

У меня возникло подозрение, что это ловушка, и все же я не мог упустить такого шанса связаться с Рюу Миядзаки.

Я по памяти ввел его номер. Некоторое время шли гудки. Ну, он же должен быть в классе, так что, ясно, не может ответить на звонок сразу.

Я сбросил звонок и очистил список исходящих вызовов. Он перезвонил тут же.

– Алло? Рюу Миядзаки?

«…Эй, почему ты зовешь меня полным именем?» – спросил Рюу Миядзаки сварливым тоном.

– Я же никто. «Кое-кто» в твоей памяти, может, и не обратился бы к тебе полным именем, но для нынешнего меня, думаю, это самое естественное.

«…Вот как. Ну так что, тебе что-то нужно, да? Что именно?»

– У тебя сейчас, кажется, уроки, ты не против?

«…Ты для меня важней всего».

– Интересно, хорошо ли, когда так говорит староста? Но я очень рад это слышать. Ладно, давай обсудим, что мы будем делать дальше…

«Не думаю, что об этом стоит говорить в школе. Не хочешь зайти ко мне?»

– Я не против… Но ты же понимаешь, что я не могу сказать, 12:00 – мое время или нет?

«Потому-то я и предложил свою квартиру. Нам надо всего лишь связать [Кадзуки Хосино] у меня дома до того, как наступит полдень. 13:00 ведь снова твое время, так?

– Понятно. Дай-ка я тебе расскажу отличный способ, как это сделать! Вообще-то именно так Мария Отонаси меня обманула…

И я объяснил ему про браслеты на руках и ногах.

«Наручники, да? Звучит неплохо. Можешь купить по пути ко мне?»

– Конечно.

«Ты ведь знаешь, где я живу, да?»

– Ага. Ну, пока.

Я сбросил вызов и быстро очистил историю входящих.

На квартире у Рюу Миядзаки, э?

Если подумать – я никогда раньше там не был. До сегодняшнего дня я запрещал себе идти туда. Что за ирония – я впервые могу туда попасть, лишь забравшись в это тело.

2 мая (суббота) 11:47

Рюу Миядзаки жил в двухэтажном деревянном доме; этот дом был уровня на два ниже того, где жила Мария Отонаси. И без домофона. Подойдя к двери на втором этаже, я позвонил.

Рюу Миядзаки открыл сразу же.

– Вот – держи подарок.

С этими словами я передал ему коричневый бумажный пакет. Внутри лежали двое наручников. Рюу Миядзаки принял пакет, не изменившись в лице.

Я снял туфли и вошел в комнату. Комната размером в шесть татами. Очень маленькая, но прибранная, и все лежит по местам. Поражаясь, как много места здесь занимает компьютер, я уселся на пол.

– Ах да, я хотел пожаловаться. Ты действовал по своему усмотрению и наговорил Марии Отонаси лишнего, да?

Рюу Миядзаки криво улыбнулся.

– Ты не очень-то любезен.

– Эта девчонка почуяла, что ты что-то скрываешь. Похоже, она поняла уже, что мы с тобой работаем вместе.

– Как я и ожидал.

Он это так легко сказал; я приподнял бровь.

– …Не понял. Так ты нарочно дал ей понять, что ты мне помогаешь?

– Ну, похоже, так?

Эй… это звучит как очень неуклюжее оправдание.

– Мария Отонаси заподозрила меня всего лишь потому, что я пытался войти в контакт с Кадзуки Хосино. Против нас такая деваха. Так что я пришел к выводу, что обмануть ее не смогу.

– Но зачем же было говорить ей специально!

– …Твоя цель ведь – заставить [Кадзуки Хосино] сдаться самому, так?

– Ну, так – и что?

– Наверняка Отонаси встанет на твоем пути, прежде чем тебе это удастся, потому что ты ведь не можешь атаковать [Кадзуки Хосино] напрямую. Иными словами, ты можешь атаковать [Кадзуки Хосино] только через Отонаси. Но, как ты знаешь, она очень умна. Так что твой удар Отонаси легко отобьет.

– Вообще-то в этом что-то есть…

– Поэтому мне пришло в голову, что тебе нужен кто-то, кто сможет атаковать [Кадзуки Хосино] напрямую, не через Отонаси. И, разумеется, я – единственный кандидат.

– …Понятно.

– А для этого лучше всего сразу дать понять, что я тебе помогаю. Но если бы я так прямо и сказал, она бы насторожилась. Вот поэтому я сделал то, что сделал.

Все это он произнес с безразличным видом.

По моему лицу расплылась кривая ухмылка. Не ожидал, что он так хорошо все продумал. Я и раньше считал, что он надежный человек, но не думал, что настолько.

– И у меня уже есть план!

– Рассказывай.

– М ы п о к а ж е м е м у т р у п.

Так заявил Рюу Миядзаки.

– Ты серьезно думаешь, что так мы сможем внушить ему отчаяние? Да, конечно, он будет в шоке, когда увидит труп, но…

Рот Рюу Миядзаки изогнулся в ухмылке.

– «Ты только что убил этого человека». Как насчет сказать ему так?

Это… весьма интересно.

Мой рот непроизвольно изогнулся тоже.

– Я заставлю [Кадзуки Хосино] потерять надежду. Не беспокойся.

С этими словами Рюу Миядзаки раскрыл пакет и кинул мне наручники.

2 мая (суббота) 12:00

Что это за парень передо мной? Присмотревшись, я узнал острый взгляд Рюу Миядзаки, только сейчас Миядзаки-кун был без очков.

Почему Миядзаки-кун?..

Я сидел, скованный по рукам и ногам, в маленькой комнатушке, в которой ни разу раньше не был. Пояснять серьезность моего положения было излишне.

Что я делал, прежде чем переключился? …Не помню. Когда я услышал, что моя повседневная жизнь больше не вернется, у меня в глазах почернело – а потом я очутился здесь.

– Это моя комната. Я надел на тебя наручники.

– …Почему?

– Почему, спрашиваешь? Разве [Юхэй Исихара] тебе не объяснил? Чтобы заставить тебя сдаться.

Иными словами, Миядзаки-кун действует не по собственной инициативе, а ради [Юхэя Исихары]?

– Хосино. Отонаси рассказала тебе, как работает эта «шкатулка»?

Я покачал головой.

– Стало быть, предпочла держать в секрете, хех. Ну, должен признать, это разумное решение. Знаешь, [Юхэй Исихара] сказал, что он ей рассказал, рассчитывая, что она расскажет тебе.

Если подумать – кажется, она собиралась рассказать мне что-то, что узнала от [Юхэя Исихары].

– Тогда вместо нее тебе все объясню я! …Ха-ха! Все действительно стало намного проще, когда я перестал скрывать, что я твой враг.

– …Враг? Почему?

– Потому. …Итак, ты уже знаешь, что эта «шкатулка» сотрет твою личность за одну неделю, да?

– Да. …Только можно сперва я спрошу?

– Что именно?

– Я не могу верить твоим словам. В конце концов, ты же мой враг, верно? Я просто не смогу поверить в твое объяснение – ты ведь фактически уже пытался меня обмануть.

– Это верно.

Миядзаки-кун принял мои слова без возражений, не выказывая признаков беспокойства.

– Я сам уже начал спрашивать себя, нет ли у меня таланта мошенника. Это для меня открытие. Но сейчас я собираюсь рассказать тебе только правду. Можешь в это верить, можешь не верить, как тебе угодно. Если не хочешь слушать, заткни уши. …Хотя это ты не сможешь, наручники не дадут.

Произнеся эти слова бесцветным голосом, Миядзаки-кун подошел ко мне и вручил лист бумаги, вырванный из блокнота.

[[image:/storage/reader-images/0d79372ec044fa52169c147e1c108b211918c155.png]]

– Эту схемку мне дал [Юхэй Исихара].

Значит, это [Юхэй Исихара] написал. На удивление аккуратный почерк, с закругленными буквами.

– Сегодня четвертый день.

«09-10» – вот все, что было написано на четвертой строке. На всех строках по три пары чисел, а на этой всего одна. А дальше вообще пусто.

– И что, блин, все эти числа значат?..

– Хосино, ты заметил, что твое время с каждым днем сокращается?

– …Э?

– [Юхэй Исихара] каждый день кусочек за кусочком крадет время у [Кадзуки Хосино]! Эта схема – т е ч а с ы, к о т о р ы е у т е б я у ж е у к р а д е н ы. Скажем, «00-01» означает, что время от полуночи до часа ночи [Юхэй Исихара] уже забрал у [Кадзуки Хосино].

Я снова взглянул на лист. Пара чисел «09-10» против сегодняшнего дня. Это значит, [Юхэй Исихара] контролировал мое тело сегодня с девяти до десяти утра. И точно, я тогда не был в сознании.

– Но это что, он крадет всего три часа каждый день? Всего-то?

– …Эй, я бы тебе посоветовал думать немного, прежде чем говорить. Я сказал «он крадет у тебя время». Время крадется не только на один тот день. Оно остается у [Юхэя Исихары] и дальше. Скажем, тот час, который у тебя забрали между полуночью и часом ночи, уже никогда не будет принадлежать [Кадзуки Хосино].

Я по-прежнему не очень врубался.

– Вот блин, что, до сих пор не дошло? Мм… может, будет легче объяснить, если ты поделишь сутки на 24 блока и представишь себе, что три из них у тебя каждый день забирают. Твоих блоков остается 21 в первый день. 18 во второй. 15 в третий. А в седьмой останется всего три. Как только наступит восьмой день, не останется ни одного. Проще говоря – «геймовер».

Наконец-то до меня дошло.

Дошло до меня и то, зачем он мне это рассказал. Вообще-то, если я разузнаю о «Неделе в трясине», это уменьшит преимущество [Юхэя Исихары]. Причина, по которой он все равно рассказал мне…

– Ааа, похоже, ты заметил. Понял, да? Это не может быть ложью. Ложь порождает надежду, когда ты понимаешь, что это ложь. С другой стороны, если ты осознаешь, что суровая реальность – действительно реальность, тебя все больше охватывает отчаяние. И ты ведь, если вспомнишь, что было, поймешь, что все, что с тобой случилось, – реальность, правда?

Правда. И все мое тело говорит мне, что это правда.

– Хочешь, я за тебя посчитаю? Сегодня у [Кадзуки Хосино] осталось 7 блоков, включая этот. 9 завтра, третьего мая. 6 четвертого мая. 3 пятого мая. 24 в сумме[3]. Понимаешь? У тебя даже суток не осталось!

Миядзаки-кун говорил с явным желанием дать мне понять всю безнадежность ситуации.

– З а г н а т ь т е б я в у г о л, р а с с к а з а в п р а в д у. В о т п о ч е м у [Ю х э й И с и х а р а] в с е э т о р а с к р ы л. Так что здесь нет ничего, кроме правды.

«У меня осталось еще четыре дня». Да, я думал как-то так. Но это большая ошибка. Ход сражения уже явно в пользу [Юхэя Исихары].

Если рассматривать чисто то время, которое мы проводим в этом теле, [Кадзуки Хосино] уже превратился в гостя.

Кроме того, на стороне [Юхэя Исихары] еще и Рюу Миядзаки.

Ох. Все уже безнадежно.

– Удивительно, что ты так спокоен.

Да, если подумать… несмотря на полную безнадежность ситуации, я действительно спокоен.

Что… логично.

Ведь я уже был в полном отчаянии, даже и без этого всего.

– Слушай, Миядзаки-кун. Можно я спрошу кое-что?

– Что?

– Почему ты помогаешь [Юхэю Исихаре]?

Похоже, этого вопроса Миядзаки-кун не ожидал – он погрузился в молчание.

– Ты ведь не помогал бы ему без какой-то веской причины, правда? Кроме того, если бы [Юхэй Исихара] просто сказал тебе, что он в моем теле, вряд ли ты вот так просто поверил бы. Ведь так?

…Ммм, да. Давайте-ка попробуем его обмануть.

– Как насчет вот такой причины? Скажем – ты и есть [Юхэй Исихара].

Совершенно нелепый аргумент, который должен вызвать лишь смех, если он неверен.

Однако Миядзаки-кун продолжал молча сверлить меня взглядом.

– …Я и есть [Юхэй Исихара], э? В общем…

Миядзаки-кун горько улыбнулся и продолжил:

– …т а к и е с т ь.

– …Э?

От этого неожиданного заявления у меня отнялся язык.

– Честно, мне это все уже осточертело. Не думал, что так вымотаюсь, скрывая это. Так что я расскажу тебе, что произошло, чисто для собственного облегчения.

Миядзаки-кун вздохнул; у него правда был усталый вид.

– Хосино. Есть ли что-то, что для тебя важно?

– …Есть.

Наверно, лучше бы подошло «было». Ведь моя повседневная жизнь уже уничтожена.

– Тогда ты можешь понять мои чувства. Я считаю, что действительно важное для человека – не то, чему он посвящает все свои силы, и не то, на что он обращает всю свою любовь и прочие уси-пуси. Я считаю, что действительно важное для человека – то, что становится его стержнем. И если это пропадает, ты ломаешься, как будто у тебя вынули позвоночник, превращаешься в пустую оболочку. Следовательно, по-настоящему важное – т о, ч т о д е л а е т т е б я т о б о й.

– Твое «так и есть» только что не означало, что ты по правде [Юхэй Исихара], да?

– Конечно, нет. Если бы я был им, я бы ни за что не позволил себе такого мерзкого поведения.

Но он помогает [Юхэю Исихаре], который позволяет. Потому что [Юхэй Исихара] действительно важен для него.

– Если он так хочет, я это сделаю. Чтобы защитить его, я сделаю все. Даже если это что-то неправильное.

Это не гордость, не упрямство. Он желчно кусал губы, в глубине его глаз можно было разглядеть усталость, но никак не колебание.

– …Я понимаю, что ты хочешь сказать! Но почему [Юхэй Исихара] для тебя так важен?

– …Хм, – пробормотал Миядзаки-кун, затем после паузы продолжил.

– Наверно… нет, не наверно. А точно. Он для меня так важен, потому что…

И он с недовольным видом выплюнул следующие слова.

– …п о т о м у ч т о я е г о с т а р ш и й б р а т.

– Старший брат? Э?

Я не сразу врубился в это неожиданное заявление.

– Так ты врал насчет связи между тобой и [Юхэем Исихарой]? …Э? Но… эээ…

– Юхэй Исихара – гражданский муж моей матери. Это правда.

– …Эммм, значит, Юхэй Исихара и [Юхэй Исихара] – изначально два разных человека?

– Угу. Использование имени этой сволочи все немного затруднило, но все так, как ты сказал.

– Значит, внутри меня не Юхэй Исихара, а твой младший брат…

Так что – [Юхэй Исихара] настолько важен для Миядзаки-куна, что он назвал себя [Юхэем Исихарой] просто потому что они родственники? …Нет, не могу понять этих чувств. У меня есть старшая сестра. Конечно, она дорога мне. Но я никогда не пошел бы на такое ради Рю-тян.

– Я ведь говорил уже? О моих семейных обстоятельствах.

Миядзаки-кун не стал прямо отвечать на мой вопрос.

– Все, что я сказал, было правдой, я только скрыл, что я старший брат [Юхэя Исихары]. Вся моя жизнь развалилась из-за этого развода. Дети должны опираться на родителей, ведь так? Но эти родители сказали «Ты нам не нужен!» Они сказали, что я им мешаю. Что я мусор. Что я ошибка прошлого. Все было разбито вдребезги. Звучит, может, избито, но я был в абсолютном отчаянии. В то время я перестал быть человеком.

Он улыбнулся, точно насмехаясь над самим собой, и продолжил.

– Но я был не единственным, кто перестал быть человеком. Был еще один – опеку над ним взяла на себя наша мать. Этот второй нечеловек меня спас. Думаю, это была неправильная связь. Но благодаря этой связи я вновь вернулся к жизни. Он стал моим стержнем, и я не могу без него жить, как не могу жить без позвоночника.

Миядзаки-кун сердито посмотрел на меня.

– Я не хочу возвращаться в то время, когда я не был человеком. Я защищу – себя.

Вот теперь я полностью осознал, что младший брат Миядзаки-куна – нечто незаменимое для него.

– …Но все-таки не пойму.

Миядзаки-кун молча кивнул, приглашая продолжить.

– Каким боком все будут счастливы, когда [он] станет Кадзуки Хосино? И я не думаю, что это поможет его защитить. Мне кажется, он должен найти правильный путь, оставаясь самим собой.

– Ты прав, наверно.

Как ни странно, Миядзаки-кун со мной согласился без раздумий.

– Тогда…

– Замолчи! Я знаю. Я все это знаю. Но только уже слишком поздно!

– …Э?

2 мая (суббота) 14:00

Я узнал, почему «уже слишком поздно».

Я не все понял, когда мне внезапно показали это, но я понял, что да, слишком поздно.

– Э т о т р у п ы Ю х э я И с и х а р ы и м о е й м а т е р и.

Я снова в незнакомом доме. Нормальная комната, ничего необычного.

За исключением красной жидкости, забрызгавшей все.

Мой взгляд упал на трупы.

Женщина средних лет. С раскроенным черепом. Мозги разбрызганы вокруг, голова приняла форму полумесяца.

Мужчина средних лет. Видимо, настоящий Юхэй Исихара.

Его голова размозжена, как и у женщины. Но это не все. Конечности вывернуты под немыслимыми углами, как будто их гнули, не обращая внимания на суставы. Страшное зрелище – чувствуется, кто-то безумно ненавидел этого человека.

Как бы там ни было, здесь стоит страшная вонь.

– Аа…

Эта вонь заставила меня присмотреться к трупам повнимательнее. Почему… они здесь?

– Это его атака против тебя!

Два трупа лежали, освещенные бледным светом люминесцентной лампы.

– Это убийство было совершено телом Кадзуки Хосино. Ты ведь знаешь, что это значит, да? Поскольку ты Кадзуки Хосино, тебе никогда не отмыться от греха убийства. Когда тебя поймает полиция, Кадзуки Хосино ждет наказание.

Его голос звучал где-то далеко, не достигая моей головы.

Миядзаки-кун сперва смотрел на меня, потом испустил легкий вздох.

– …Таким способом мы собирались загнать тебя в угол, но давай оставим это в стороне. Как я говорил уже, отчаяние, рожденное ложью, превращается в надежду, когда раскрывается правда. Эти трупы – п р и ч и н а. Причина его желания занять твое тело.

– Причина?..

Что если убийство этих двоих послужило тем толчком, который заставил его пожелать заполучить мое тело?

Судя по словам Миядзаки-куна, похоже, [он] чувствует себя несчастным. Что бы [он] «пожелал», если бы заполучил «шкатулку» после того, как сделал такое? Вряд ли он захотел бы вернуть себе прежнюю жизнь.

Он не хотел бы самого себя. Значит – он вполне мог захотеть украсть тело кого-то другого.

– …Я понимаю, откуда у «владельца» такое «желание»! Но… не могу понять, почему ты помогаешь ему осуществить эту «Неделю в трясине». Не лучше ли было посоветовать ему уничтожить «шкатулку» и сдаться?..

– Если бы он сел в тюрьму, я не смог бы оставаться рядом с ним, ведь верно?

Разумеется. Но все-таки: сесть в тюрьму или стать другим человеком. Разве первое – не меньшее из зол?..

– Похоже, ты все еще не понимаешь. …Аа, вот оно что. Конечно, откуда тебе знать. Вот скажи, ты никогда не задавался таким вопросом: если он внутри тебя, г д е с е й ч а с е г о н а с т о я щ е е т е л о?

Вообще-то я об этом никогда не задумывался. Я всегда считал, что он исчез, раз он внутри меня.

– Я отвечу на этот вопрос! Достань свой телефон.

Этого мне хватило, чтобы понять. Я достал свой мобильник, открыл папку с данными и проверил голосовые файлы. Там был один новый.

Я запустил файл на воспроизведение.

«Мое настоящее тело? Я его уже убил!»

У меня перехватило дыхание.

Значит, [он] покончил с собой, как только убил Юхэя Исихару и свою мать? Ну почему так глупо?!!

«Разве оно не было помехой? Мне то тело больше не нужно – я уже не тот ребенок!»

…Погодите-ка! Значит, иными словами…

– Слишком поздно; дошло теперь? Я больше не могу защитить человека, которого хочу защищать.

…Да, уже слишком поздно.

Не только для Миядзаки-куна, но и для меня.

Ведь [его] изначальное тело умерло. Значит, «владелец» умер. А это значит, в свою очередь, что уничтожить «шкатулку» уже невозможно.

Короче говоря – «Н е д е л ю в т р я с и н е» у ж е н е о с т а н о в и т ь.

Слишком поздно. Мы безнадежно опоздали.

– У меня нет выхода, кроме как помочь «Неделе в трясине» осуществиться.

Он выплюнул эти слова так бесстрастно, что мне тут же стало ясно – он пытается придушить в себе эмоции. Он произнес ясно и отчетливо:

– Поэтому, Хосино – п о л а г а ю, я т е б я с о т р у.

Он медленно поднял свое бледное лицо; глаза его были – пусты.

– Я раздавлю твою волю к сопротивлению.

Не глядя мне в глаза, Миядзаки-кун продолжил:

– Но от одного этого мне легче не станет. Потому что есть еще Мария Отонаси. Поэтому я все время думал. Заставить тебя сдаться и остановить Марию Отонаси. Я все время думал, как добиться и того, и другого одновременно.

Рот Миядзаки-куна чуть изогнулся.

– П о й м а т ь О т о н а с и. З а с т а в и в т е б я п о м о ч ь в э т о м.

– …И это должно заставить меня сдаться?

– Угу. Сам подумай: если мы поймаем Отонаси и будем удерживать ее связанной до 6 мая, она не будет представлять для нас угрозы – это очевидно. Если Отонаси бездействует, «Неделя в трясине» продолжит работать без помех.

Стало быть, предать Отонаси-сан – все равно что отказаться от моего последнего убежища.

Следовательно, это будет означать, что я сдался.

– Итак, приступим к осуществлению этого плана. …Хосино, сейчас я собираюсь связать тебя в моей комнате и воспользоваться тобой, чтобы поймать Отонаси. Я возьму тебя с собой, как бы ты ни упирался. Я глазом не моргну, если мне придется прибегнуть к насилию. Впрочем, сопротивление будет бесполезно, как только ты переключишься снова.

– Тогда… почему бы тебе просто не подождать, пока я переключусь?

– Если я это сделаю, ты можешь попытаться оправдать себя, ты будешь думать, что тебя связали против воли. Никакого смысла нет, если ты не предашь Марию Отонаси по собственной воле. Ведь мы же должны заставить тебя сдаться.

…Вот как.

– Ну так что? Хочешь посопротивляться?

Миядзаки-кун достал из кармана кастет и надел на руку. Его глаза ясно говорили, что это не блеф.

Должен ли я предать?

Ее, Марию Отонаси – нет, А ю О т о н а с и.

Предать – что такого? Мы ведь все равно не доверяем друг другу. Кроме того – Миядзаки-кун, может, этого и не заметил, но я все равно потерял желание сопротивляться с того самого момента, как узнал, что моя повседневная жизнь больше не вернется.

Должен ли я сражаться с Миядзаки-куном? Да нет же. Зачем выбирать более болезненный путь, если таким способом все равно ничего не приобрету?

– …

И все же я не могу этого произнести.

Не могу произнести такую простую фразу, как «Я предам Отонаси-сан».

Почему не могу? Не понимаю. Ничего ведь не изменится, если даже и не скажу этого. Я уже сдался, и когда придет время переключения, меня все равно свяжут. Ничего не изменится. И тем не менее, когда я пытаюсь озвучить свое предательство, мою грудь пронзает обжигающая боль.

– М-Миядзаки-кун, послушай…

Бам.

– …Кхх!

Миядзаки-кун прибег к насилию. Я растянулся на полу, не в состоянии даже сказать что-либо.

Миядзаки-кун взглянул на меня сверху вниз, глаза его по-прежнему были пусты. Он все равно не будет слушать, что я говорю. Он будет без малейшей жалости бить меня, как только я буду выказывать признаки сопротивления.

Я знаю. Мне остается лишь решиться на предательство.

Разве это не нормально? Ведь Ая Отонаси – враг.

Он схватил меня за плечи и заставил подняться. Затем пристроил свой кулак напротив моего беззащитного живота.

– Давай, я хочу услышать, как ты предаешь!

– Ты можешь…

Ничего не изменится, так что незачем колебаться.

Почему же тогда…

– Ты можешь… связать меня.

…Почему же тогда мое сердце рвется всего лишь от того, что я произнес эти слова вслух?

2 мая (суббота) 23:10

Мне снится сон.

Опять все тот же сон.

[[image:/storage/reader-images/63656d0b4772b5800174a19af998f03adf10c3a4.jpg]]

Примечания

↑ Татами – соломенные маты, которыми в Японии традиционно застилают полы домов. Татами же служат единицей измерения площади застилаемых ими комнат. Размер татами регламентирован: 90х180 см. Соответственно, комната в десять татами имеет площадь 16.2 м2.

↑ Футон – толстый матрас, набитый ватой; традиционная японская спальная принадлежность. Расстилается на ночь, днем убирается в шкаф.

↑ Нетрудно видеть, что в сумме там не 24, а 25. Вопрос, у кого проблемы с арифметикой, у автора или у Рюу Миядзаки, предоставляю решить читателю.

3 мая (воскресенье), День Конституции

3 мая (воскресенье) 07:12

Я проснулся. Совсем не такое чувство, как при переключении, – нормальное чувство пробуждения.

Я лежал на полу в комнате Миядзаки с наручниками на руках и ногах.

Миядзаки-кун сидел на кровати. Под глазами у него виднелись мешки. Должно быть, последние несколько дней он не высыпался.

Заметив, что я проснулся, он достал влажное полотенце и обтер мне лицо. Ментол на полотенце согнал остатки сонливости.

– Сейчас я скажу тебе, что делать, – без всякого приветствия заявил он, закончив вытирать мне лицо. – Т ы з а к у е ш ь О т о н а с и в н а р у ч н и к и п о р у к а м и н о г а м и т е м с а м ы м п о к а ж е ш ь с в о е н а м е р е н и е е е п р е д а т ь. Больше ничего от тебя не потребуется. Все просто, да?

– …Правда?

– А?

– Вы правда поверите, что я сдался, если я так сделаю?

[Он] ведь может думать как угодно. Он может и не принять это как «сдачу» и потребовать чего-то еще более абсурдного.

– Он сказал, что е м у б у д е т д о с т а т о ч н о, е с л и о н у к р а д е т у т е б я М а р и ю О т о н а с и.

– Украдет?..

Вдруг вспомнился мэйл несколькодневной давности.

«Я смог воплотить мое сокровенное желание. Теперь я могу с тобой встречаться»

Наконец-то я понял, что означает этот текст.

Похоже, [он] ошибочно принимает нас за любовников. И поэтому думает, что если полностью выполнит «Неделю в трясине», то сможет встречаться с Отонаси-сан.

Но это нонсенс. Невозможно заполучить все мое, лишь захватив мое тело.

– Ты не можешь украсть ее у меня!

«Могу».

Я чуть не подпрыгнул на месте. На мой шепот ответил голос, которого тут не должно было быть.

«Я Кадзуки Хосино и никто другой! А значит, я смогу ее таким способом заполучить».

Голос шел из колонок возле компьютера, за которым сидел Миядзаки-кун.

«Ты считаешь, это абсурд? Ты думаешь, я не могу стать Кадзуки Хосино, потому что он – это ты?»

Ну конечно. Только [я] – Кадзуки Хосино, никто другой им быть не может.

«Тогда скажи мне, что создает Кадзуки Хосино? Уж как минимум, нельзя сказать, что это характер. Ведь ты же всегда узнаешь кого-то, кого сто лет не видел, поймешь, что это тот же человек, даже если его характер, его аура полностью другие, верно?»

Слушая [его], я вдруг вспомнил слова, сказанные кое-кем другим.

«Ну скажи тогда: вот ты видишь, как кто-то ведет себя не совсем обычно; ты что, сразу думаешь “Это кто-то другой. Кто-то в него вселился”?»

– …Угг!

И правда. Дайя, Коконе, Харуаки – все приняли [его] за Кадзуки Хосино. Даже Отонаси-сан, вместе с которой я провел больше времени, чем с кем-либо еще…

«Даже Мария Отонаси не может отличить [Кадзуки Хосино] от [Юхэя Исихары], ведь так?»

– …Мда.

«Да, но, поскольку она знает о «шкатулках», она может принять исчезновение [Кадзуки Хосино] за полное исчезновение Кадзуки Хосино как человека. Поэтому я объясню ей, что Кадзуки Хосино не исчезнет, когда я стану им. Когда я это сделаю, Кадзуки Хосино продолжит существовать для нее».

Из колонок донесся смешок.

«И тогда она станет моей».

Пока внешне он похож на Кадзуки Хосино, его будут узнавать как Кадзуки Хосино, даже если внутри все поменяется. Это правда. Так что не думаю, что он несет полную чушь.

…Но все же это явное преувеличение, что он может стать Кадзуки Хосино.

– Ты не находишь, что эта логика совершенна?

Я закрыл рот при этих словах Миядзаки-куна; он видел меня насквозь.

– Хосино, что бы ты делал, если бы узнал, что у дорогого тебе человека раздвоение личности?

– Э?

Я нахмурился, пытаясь осмыслить неожиданный пример, которым он в меня кинул.

– Этот дорогой тебе человек – только одна из тех личностей? Ты различал бы четко эти две личности, ты мог бы сказать: «эта важна для меня», «эта мне не нужна», «эта – ладно, пусть будет»? Ведь не мог бы, правда? Независимо от личностей, дорог в итоге целый человек.

– …Возможно.

– Так что не имеет значения, кто внутри – [Кадзуки Хосино] или [Юхэй Исихара]. Если Мария Отонаси признает, что это – Кадзуки Хосино, ее чувства не изменятся. Вовсе не [твоя] личность важна для нее. Несомненно, дорого ей…

И Миядзаки-кун завершил фразу, ни на йоту не изменясь в лице.

– …само существование Кадзуки Хосино.

Какая-то убежденность была в этих словах.

Он их произнес не только чтобы загнать меня в угол.

– …Только, боюсь, я не так уж и дорог ей.

Он криво улыбнулся.

– Ты, думаю, просто не замечаешь, поскольку сам в этом участвуешь. Но я-то знаю. Ты нужен Отонаси! Так что ей будет очень трудно перенести твою потерю, когда твоя личность исчезнет. Она попытается эту потерю чем-то компенсировать. И очевидно же, что послужит ей компенсацией, да?

– …Думаешь, [Юхэй Исихара]?

– Не совсем. Это будет К а д з у к и Х о с и н о, к о т о р ы й, н е с о м н е н н о, п о - п р е ж н е м у ж и в, т о л ь к о ч у т ь - ч у т ь и з м е н и л с я.

– Вот так [он] в конце концов ее заполучит?.. Но это только твоя догадка. Почему ты так уверен?

– П о т о м у ч т о о н а т а к а я ж е, к а к я.

Ну очень раздражающим голосом Миядзаки-кун это произнес.

– Э?

– Потому что я опираюсь на кого-то другого, совсем как Мария Отонаси. Поэтому мне легко угадать, что она будет делать.

Лишь теперь я понял, откуда эта убежденность в его словах.

Миядзаки-кун знает. Он знает это чувство, когда дорогой тебе человек исчезает и превращается во что-то другое.

– Ладно, не тяни резину. От тебя требуется всего лишь предать Марию Отонаси. Если ты это сделаешь, она начнет путать [Кадзуки Хосино] и [Юхэя Исихару].

– …Это почему?

– Отонаси и во сне не приснится, что [Кадзуки Хосино] может ее предать. Даже если это ты наденешь на нее наручники, она будет думать, что это [Юхэй Исихара]. Но на самом-то деле это сделал [Кадзуки Хосино]. В конце концов она не сможет различать вас с уверенностью. Г р а н ь м е ж д у [К а д з у к и Х о с и н о] и [Ю х э е м И с и х а р о й] с о т р е т с я.

И тогда для нее [я] и [он] станем одним и тем же.

Если к 6 мая так будет, Отонаси-сан примет это без сопротивления, даже если [он] заберет у меня все. Вот что хочет сказать Миядзаки-кун.

– Все понял? Ладно, тогда вот что ты должен делать.

– …Погоди минуту, – перебил я.

– Что?

– Что ты собираешься делать, если [он] не будет полностью уверен, что отобрал у меня Отонаси-сан полностью?

По-моему, так и получится.

Мы ведь с ней не встречаемся. А значит, и отобрать ее у меня невозможно. [Его] план не удастся.

– Разве это не причинит ей боль? Разве вы не будете снова использовать меня?

Какую-то секунду Миядзаки-кун молчал, потом согласился:

– Наверно, так.

И тут же без раздумий:

– …И что с того?

– «И что с того»?.. Да ни за что я… так не сделаю. Да, я решился ее предать. Но это не значит, что я желаю ей таких…

– Тебе еще раз врезать?

– …Если и врежешь, все равно я не смогу!

Неважно, если мне придется страдать. Мне всего лишь надо будет вытерпеть боль.

Но я совершенно не желаю, чтобы кто-то другой страдал из-за меня. Это никак не связано с тем, на моей она стороне или нет, я просто не хочу.

Несколько секунд он молча на меня смотрел, потом почему-то огорченно вздохнул.

– Тебя это устроит?

– …Что именно?

– Если насилие бессмысленно, значит, нам придется применить другую угрозу, понял?

– …Что ты имеешь в виду?

Миядзаки-кун на мой вопрос не ответил и дальше лишь молчал.

3 мая (воскресенье) 08:45

Я стоял перед домом Кадзуки Хосино.

– Однако твоя идея весьма злая, хех.

– Почему это? Если ради тебя, то она вполне естественна. И в любом случае, это ведь ты будешь ее осуществлять, верно?

Он так спокоен.

– Думаешь, та девчонка-в-белье меня послушается без проблем? Если нет, мне ее жалко.

– Ну, буду молиться, чтобы все прошло нормально!

Рюу Миядзаки вернул мне пустые слова, почти как если бы ему было совершенно неинтересно, что сейчас произойдет.

Нет… Возможно, ему действительно неинтересно.

Он ничего не смог сделать, чтобы предотвратить т о, так что теперь ему все безразлично. Такая мысль совершенно безосновательна, но вот, подумалось почему-то.

– Ладно, я пошел.

– Давай.

Ясное дело, дверь я открыл, не потревожив колокольчик.

– Я дома.

Теперь на второй этаж.

Рюка Хосино, как обычно, спала в одном белье.

3 мая (воскресенье) 10:06

Миядзаки-кун прижал к моему уху мобильник.

«НЕЕЕЕТ!!»

Из телефона донесся вопль. Этот голос я узнал мгновенно. Ведь я слышу этот голос чуть ли не каждый день.

– Рю-тян!!.

«Почему ты так делаешь?! Не надо, Кадзу-тян!!»

– А…

Что… что он сделал?! Что он сделал с Рю-тян, воспользовавшись моим телом?!

– Вот что случилось из-за того, что ты не стал слушаться нас, как хороший мальчик!

– Но Рю-тян-то тут совершенно ни при чем! Зачем же вы так сделали!!.

– Поскольку она ни при чем, ты страдаешь. Ровно поэтому мы так и делаем!

После этих слов я, ни о чем не думая, попытался броситься на него – но ничего не вышло, и я шмякнулся на пол. Я забыл, что на ногах у меня тоже браслеты. Миядзаки-кун наступил на мое извивающееся тело и прижал мобильник мне к уху.

– Ууу…

Поскольку я даже не мог заткнуть уши, я рефлекторно зажмурил глаза. Хотя проку от этого никакого.

Вот что донеслось из телефона:

«Шутишь!..»

– Э?..

«Кадзу-тян, почему ты хочешь, чтобы я это сказала? Сестрице становится тревожно за твое будущее».

Я в полном обалдении поднял голову и взглянул на Миядзаки-куна.

Что вообще… шутка?..

Миядзаки-кун убрал ногу с моего туловища. Я сел, не сводя с него взгляда; его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным.

– А почему ты успокоился, Хосино?

– Э?

– Это были звуковые файлы, записанные с помощью функции «Мой голос». Это не в реальном времени. Что если я прокрутил файлы в обратном порядке? Может, тот файл, который ты услышал только что, был раньше, чем предыдущий?

– Т-ты не мог!..

– Шутка!

– Угг…

Совершенно паршиво стало на душе из-за того, что меня так легко обмануть.

– О боже… что ж ты все так скачешь с восторга на уныние и обратно. Проблема не в том, пострадала она на самом деле или нет, понимаешь? Проблема в том, что Рюка Хосино абсолютно беззащитна против [Юхэя Исихары].

С этими словами Рюу Миядзаки снова поставил на меня ногу и повернул.

– [Юхэй Исихара] станет Кадзуки Хосино. Можешь себе представить, сколько геморроя принесет наличие сестры? Блин, вы же в одной комнате живете! Конечно же, она заметит, что Кадзуки Хосино изменился, а прекратить общаться не получится, вы же родственники. Она может стать самым большим препятствием. Это, по-моему, и есть причина его нерешительности. Ч т о е м у с н е й д е л а т ь?

Рюу Миядзаки дважды кликнул на телефоне и открыл еще один звуковой файл.

«Ты предашь Марию Отонаси ради нас, правда, [Кадзуки Хосино]?»

Это была угроза.

Простая угроза: он убьет Рюку Хосино, если я не подчинюсь.

– Итак, твои действия, Хосино?

Если я надену наручники на Отонаси-сан, она, возможно, будет страдать. Но если я откажусь, Рю-тян может погибнуть.

Ну не могу я выбрать что-то одно! …Однако Отонаси-сан не убьют. Кроме того, уж она-то, с ее талантами, может и выпутаться из этой ситуации. Да нет – наверняка выпутается.

…Она одолеет н а с.

3 мая (воскресенье) 21:04

– Отонаси нужно так много времени, чтобы сюда добраться?.. Удивительно. Я-то был уверен, что она сразу поймет, куда ей надо, – произнес Миядзаки-кун. – Правда, она, может, и не поняла, что тебя сцапали. Ведь [Юхэй Исихара] заходил домой один раз. Но должна же она почувствовать, что что-то не так, ведь все ее звонки блокируются… Слушай, Хосино, может, у вас с ней была ссора, после которой ты мог бы поставить ее звонки на блокировку?

Ответить я не мог. Потому что не знал, как именно я с ней расстался, когда от отчаяния у меня все потемнело перед глазами.

– Ну да не важно, хех. Все равно приступим.

С этими словами он взял в руки мой мобильник.

Он бездействовал до сих пор, потому что непонятно было, какое время сегодня [мое], пока у меня не был украден блок с 19:00. А теперь все ясно. Сегодня все оставшееся время до 23:00 [мое].

– …Аа, кстати, вспомнил.

Миядзаки-кун достал клейкую ленту и заклеил мне рот в два слоя. Поскольку на мне уже были наручники, снять ее я, естественно, не мог.

Он набрал номер. Чей… можно даже не спрашивать.

– Алло?

«…Кто это?»

В комнате висела тишина. Я тоже слышал голос Отонаси-сан совершенно отчетливо.

– Рюу Миядзаки!

«…Миядзаки, почему ты звонишь с телефона Кадзуки? Что случилось с Кадзуки? Я знала, что ты партнер [Юхэя Исихары], но…»

– Партнер? Можно подумать, я стал бы помогать этому засранцу! Просто он нашел мое уязвимое место и угрожал мне.

Что он такое несет?..

«Твое уязвимое место?»

– Угу. Я не партнер его, он воспользовался моим уязвимым местом. Но у меня это уже вот где! К счастью, я нашел простое и хорошее решение.

«Хорошее решение?..»

– Уж ты-то должна легко сообразить. Оно действительно простое.

«…Только не говори мне, что…»

– Именно. Мне надо всего лишь убить Кадзуки Хосино.

Миядзаки-кун говорил безразличным тоном, никаких нормальных эмоций в его голосе слышно не было. Только тут до меня дошло, что он все высосал из пальца. Но играет он так естественно. Даже я, зная правду, подумал на секунду, что он не врет.

Так что вряд ли Отонаси-сан сможет раскусить эту его состряпанную историю.

«…О чем ты? Не знаю, какое он у тебя нашел уязвимое место, но риск слишком велик. Не думала, что ты настолько глуп, чтобы сделать такой выбор».

– Тебя легко раскусить. Похоже, тебе на удивление плохо удается обманывать других.

«…»

– Конечно, убийство – дело рискованное. Связываться не стоит. Но именно сейчас и именно к Кадзуки Хосино этот риск отношения не имеет. Ты должна знать почему; знаешь?

«…Понятия не имею».

– Ха-ха, не валяй дурака! Ладно, тогда я тебе скажу. Вот ключ к убийству без риска: поймать момент переключения.

Думаю, Отонаси-сан тоже заметила. Ведь она же говорила мне вчера утром, что, если бы я переключился, когда она вела мотоцикл, это было бы опасно. Если следовать этой логике в некоем конкретном направлении, изобразить несчастный случай или самоубийство будет чертовски просто.

Вот что он подразумевал под убийством без риска.

– Если таким путем я смогу положить конец его угрозам, я это сделаю.

«…Почему ты мне об этом сообщаешь?»

– Всегда найдется кто-то, кого бы ты пристрелил, если у тебя есть пуля, которую точно не найдут, верно? Но от этой пули погибнет и тот, против кого я лично ничего не имею. Поскольку мне его так жалко, думаю, дай-ка я позволю ему поговорить со своей любовью в последний раз перед смертью.

«Что же ты за эгоистичная тварь?!.»

– О? У Хосино всего несколько часов осталось, ты в курсе? Он уже все равно что труп! Но будь спокойна: я убью его, когда он будет [Юхэем Исихарой]. Это для него будет почти что эвтаназия. По-моему, это везение, что он сможет умереть прежде, чем этот говнюк захватит его полностью?

«Кадзуки вернет себе свое тело!»

– Это ведь только ты так думаешь, правда? Никто не смог бы смотреть с таким оптимизмом в подобной ситуации!

«Гг…»

– Так, ну ладно. Хорошо. Я дам тебе услышать его последние слова.

Разумеется, он и не подумал убрать клейкую ленту у меня со рта.

Он шевельнул мышью и сделал двойной клик. Из динамиков раздался мой голос.

«Пожалуйста, спаси меня…»

Я подумал, что это дешевый трюк. Если бы только…

« … А я ! »

…он не назвал это имя.

Откуда он его знает?.. Они ведь ничего не знают про «Комнату отмены», так что и имя это им должно быть незнакомо.

Нет… могут и знать. Я произнес это имя в классе 2-3. Наверняка Миядзаки-кун понял, что это какой-то код, и рассказал [Юхэю Исихаре].

Но она не знает, что эти слова говорит [он], она не может этого заметить. Значит…

«Я приду и спасу тебя сейчас же, Кадзуки».

…она верит, что это мой голос.

«Ты совершил ошибку, – заявила она следом. – Ты должен был позвонить мне перед тем, как он переключится на [Юхэя Исихару]. Сейчас 21:12. Ты сможешь действовать самое раннее в 22:00. Осталось 48 минут. За это время я сделаю тебя и заберу Кадзуки».

Заявление, абсолютно не достигшее своей цели.

Она не знала, что ее слова не встревожат Миядзаки-куна, а, напротив, успокоят.

3 мая (воскресенье) 21:32

Вот и она. Даже двадцати минут с ее звонка не прошло.

Окно разбилось вдребезги, осколки разлетелись по всей комнате. Разбив стекло подошвами кед, она приземлилась в центре комнаты; на ней была ее обычная одежда.

– …Ты быстро добралась; стало быть, знала, где я нахожусь?

Миядзаки-кун глядел на нее, стоя в коридоре напротив входа в комнату и приставив ко мне кухонный нож.

– Ты правда думаешь, что так трудно было догадаться? Ты бы не стал делать такой звонок в людном месте. Значит, скорей всего, ты дома, как считаешь? Никакие другие места на ум не идут.

– Но даже с учетом этого, не слишком ли быстро у тебя получилось?

– Я уже знала, где ты живешь, когда ты открыл, что помогаешь [Юхэю Исихаре]. …Послушай, может, хватит уже? Убери руки от Кадзуки. Ты ведь сам сказал, что не хочешь брать на себя риск убийства. Если ты ударишь, это уже будет не риск. Тебя гарантированно осудят за причинение вреда здоровью или что-нибудь хуже.

– Заткнись.

– И не надо истерить всего лишь из-за того, что все пошло не так, как ты планировал. Ты ведь не хочешь, чтобы тебе угрожал [Юхэй Исихара], верно? Отдай мне Кадзуки, и я обещаю, что этих угроз больше не будет!

– Это ведь не более чем пустой треп, правда?

Он делал вид, что раздражен и не слушает ее слова.

Зачем это Миядзаки-куну?

…Он натягивает пружину.

Миядзаки-кун играет роль этакого типичного врага; он подготавливает сцену, на которой мое предательство будет выглядеть особенно впечатляюще.

Отонаси-сан победит врага, Миядзаки-куна, и освободит меня. Конечно, она будет довольна, ей будет радостно.

И т у т я е е п р е д а м.

Вот ради этой «сюжетной пружины» Миядзаки-кун меня и не отпускает.

– Давай вали отсюда! По-моему, достаточно уже вашего последнего свидания!

– Не мели ерунды!

Но почему Отонаси-сан не нападает?

Разумеется, его нож сейчас приставлен к моему горлу. Но это пустое. Миядзаки-кун не зарежет меня, поскольку (в этом сценарии) собирается совершить убийство без риска, чтобы избавиться от угроз.

– Ты знаешь, я считала тебя человеком с сильной волей и хорошей логикой мышления.

Эти слова Отонаси-сан означают, что она знает: он не собирается меня резать.

И все же она стоит на месте.

– Успокойся, Миядзаки.

Ну разумеется, она не может исключить возможности того, что меня все-таки прирежут. Миядзаки-кун может выйти из себя и нечаянно полоснуть меня по горлу.

…Это и есть причина?

О н а б е з д е й с т в у е т п о т о м у, ч т о н е у в е р е н а н а 1 0 0 %, ч т о о н н е п р и ч и н и т м н е в р е д а?

– …

Не может такого быть, хех.

Незачем ей так меня оберегать.

Не знаю сейчас, почему именно, но Отонаси-сан продолжает стоять неподвижно. Тупик.

Миядзаки-кун левой рукой пихнул меня в бок, так чтобы Отонаси-сан не заметила.

…Да знаю я!

На тот случай, если мы окажемся в патовой ситуации, я тоже получил указания. Я не хочу предпринимать каких-то активных действий, но, похоже, у меня нет выбора.

Он сказал, чтобы я не сдерживался, иначе она сразу просечет, что это всего лишь шоу. Я сглотнул слюну и начал действовать.

Я – впился зубами в руку Миядзаки изо всех сил.

– …Уааа!!

Этот вопль не был наигранным – естественная реакция на боль. Миядзаки-кун выронил нож, это тоже было совершенно естественно – как мы и договорились заранее.

В его обороне появилась брешь.

И Отонаси-сан не упустила своего шанса.

Все произошло за долю секунды.

Комната в шесть татами. Мгновение – и Отонаси-сан уже рядом. Метнувшись к Миядзаки-куну, она боднула его головой в нос. Заняв позицию между мной и им, она отбросила его назад ударом в челюсть, пока он хватался руками за нос. Затем подобрала нож и отшвырнула подальше, чтобы Миядзаки-кун не мог до него дотянуться.

– Назад, Кадзуки.

Я кивнул и сделал как было велено.

Отонаси-сан тоже отступила от него на шаг и сказала:

– Передай мне ключи от обоих наручников, Миядзаки. Тогда ты отделаешься только этим.

– …Ты добрей, чем я думал, – проворчал Миядзаки-кун, пытаясь руками остановить льющуюся из носа кровь. – Ты могла меня просто придушить. Тогда мне просто пришлось бы отдать ключи.

– …Так далеко заходить не требуется.

После этих слов я вспомнил. Да. Отонаси-сан не любит прибегать к насилию. Сейчас она смогла потому лишь, что у нее не было иного выхода, иначе она бы не «спасла меня». Но она в жизни не смогла бы кого-либо придушить лишь для того, чтобы тот отдал ей какие-то ключи.

Миядзаки-кун чуть шевельнулся.

И вдруг прыгнул на нее, пытаясь схватить. Но едва он до нее дотронулся, как отлетел в сторону.

– Че за!!.

Это была не игра, но абсолютно искренний возглас изумления.

Все произошло так быстро, что он даже не успел понять, что проиграл. Великолепнейший бросок через плечо.

– Если ты еще раз ко мне сунешься, я тебя вырублю.

– …Твою мать, не знал, что у тебя черный пояс по дзюдо!

– Ничего удивительного. Ведь у меня всего лишь белый пояс. …Ну, правда, нескольких черных поясов я уже одолела.

С этими словами она взяла его в кеса-гатаме[1].

– Кхх…

– Когда ты падал, я слышала металлический звук.

Она обшарила карманы Миядзаки свободной левой рукой. Искомое она нашла мгновенно и сразу бросила мне. На пол с металлическим звяканьем упали ключи от обоих наручников.

– Кадзуки, сколько времени? Пожалуйста, скажи точно.

– …21:39.

– Значит, никаких проблем. Кадзуки, сейчас же бери свой мобильник и беги через веранду. Я тебя догоню через пять минут. Пока что обеспечу, чтобы он не смог двигаться.

Миядзаки-кун метнул на меня быстрый взгляд. Не бойся, я не послушаю ее указаний.

Но из-за кеса-гатаме я не могу надеть на нее наручники. Что же делать? Так мне не удастся ее связать.

Я опустил голову.

И кое-что увидел. После чего – я придумал.

Я придумал худший, но именно из-за этого самый разумный способ ее предать.

Ааа, если я это сделаю, я стану абсолютным врагом Аи Отонаси. Я уже принял решение, я уже был готов к тому, что так может произойти. Но все же – какая жалость.

Эти ключи не подходят. Правильные ключи были у меня с самого начала.

Я снял наручники.

Освободив руки, я подобрал этот предмет – к у х о н н ы й н о ж, к о т о р ы й м н е к и н у л а О т о н а с и - с а н.

– А я.

Я наставил нож на Отонаси-сан.

Конечно, она сразу поймет, что у меня кишка тонка ударить. Но это неважно. Это не меняет того, что я ее предал.

– Отпусти Миядзаки-куна, без резких движений.

Отонаси-сан увидела острие ножа.

И –

– Э?..

Не у Отонаси-сан – это у меня невольно вырвался возглас.

Ее глаза округлились, она перестала дышать – оттого лишь, что я наставил на нее нож. Никогда еще я не видел ее такой беззащитной.

Миядзаки-кун воспользовался ситуацией и самостоятельно выбрался из захвата. Но она осталась сидеть на месте, словно окаменев.

Я подошел к ней, не отводя ножа, присел на корточки и надел наручники. Лишь когда она, не сопротивляясь, позволила сковать себе руки, она наконец раскрыла рот.

– Что… это значит, Кадзуки? – запинаясь, выговорила она. – Что это… не понимаю. Зачем ты наставил на меня нож?..

– Он предал тебя! – разъяснил вместо меня Миядзаки-кун.

– Предал?.. В этом нет необходимости. Кадзуки ничего не сможет сделать против «Недели в трясине» без моей помощи. Он мог предать меня только если он сдался вам и отказался от борьбы. Но такого просто не может быть. А значит, он никогда…

– Ну, значит, Хосино сдался нам и отказался от борьбы, не так ли?

– Он… сдался?

Я отвел глаза, когда она повернулась ко мне.

– Хе…

Смешок сорвался с губ Миядзаки-куна.

– Хе-хе, аха-ха-ха-ха-ха! Что за грустный вид, Отонаси? Прекрати уже! Знаешь, у меня было о тебе довольно высокое мнение как о враге. Но какая же ты неженка, что впадаешь в такой ступор всего лишь от того, что твой любовник тебя предал! Ты меня просто разочаровала!

– Кадзуки.

Отонаси-сан даже взглядом не удостоила смеющегося взахлеб Миядзаки-куна. Все это время она не отводила глаз от меня.

– Это правда? Ты на самом деле сдался [Юхэю Исихаре], как он говорит?

– …Да! – выжал я из себя.

Отонаси-сан опустила голову, пряча лицо, и начала дрожать.

– Уаа, секундочку! Чего ты дрожишь? Только не говори мне, что ты плачешь! Эй, эй, зачем такая бурная реакция? Честно, кончай уже, это слишком уж круто!!

Миядзаки-кун смеялся все громче при виде этого зрелища – это явно было куда больше, чем он рассчитывал.

– Ладно, Отонаси. Я тебе скажу кое-что хорошее! Этот тип – вне всяких сомнений, [Кадзуки Хосино]. Это не [Юхэй Исихара]. Этот тип, который предал тебя и надел на тебя наручники, – именно [Кадзуки Хосино]!

– …Я знаю, – ответила она, не поднимая головы.

– Что?

– Я отлично знаю, что это [Кадзуки Хосино] и никто другой.

Отонаси-сан по-прежнему смотрела в пол, но поднялась наконец на ноги. Я все еще не мог разглядеть ее лица. Она двинулась ко мне на заплетающихся ногах. Я с ножом в руке импульсивно шагнул назад – очень уж странно она себя вела. Она шла ко мне, несмотря на то, что я держал нож, а ее руки были в наручниках. Я еще шагнул назад. И уперся в стену.

Она ударила своими скованными руками в стену прямо над моей головой; я рефлекторно отвернулся.

– Кадзуки, ты правда сдался такой шайке?

Голос ее звучал низко, совершенно без интонации. Я пожал плечами и осторожно покосился на нее.

Она медленно подняла голову.

А, вот оно что… оказывается, дрожала она от ярости.

– Ты, единственный, кто одолел меня с тех пор, как я стала «шкатулкой», сдался этой кислой, никчемной шайке, говоришь? Ты хочешь меня оскорбить?.. Ты хочешь сказать, что я ниже, чем эта жалкая кучка неудачников, да?!.

Ее вроде бы сдавленный голос звучал все громче.

– Не изображай тут идиота, честное слово, не изображай идиота! Не неси такой бред! Не может твои убеждения развалить такая жалкая шайка!!.

Она вновь ударила скованными руками. Я рефлекторно зажмурился. Что-то звякнуло об стену. Громкий звук прямо у меня над головой. Медленно открыв глаза, я обнаружил ее оскаленное, красное от ярости лицо прямо перед моим.

– Э-эй! Что не так, Отонаси! Ты слетела с катушек из-за шока от его предательства?

– А ты вообще молчи, – огрызнулась она, не отрывая от меня глаз.

– …Я чувствовала, что что-то не так, еще с того звонка. Но я была уверена, что ты никогда не будешь с ними заодно. Вот почему я поверила словам Миядзаки. А ты вот как… Ммать! Вот дерьмо!

Отонаси-сан перевела взгляд на нож, будто только что его заметила, и ее лицо перекосилось в изумленной усмешке.

– …И зачем тебе этот кухонный нож? Может, ты ударишь меня, если я не буду слушаться? Ха-ха, очень смешно. Ну давай, ударь меня! Я не защищаюсь. Давай! Давай-давай! Как будто ты можешь!

– Ууух…

Я машинально опустил нож.

– Говори. Почему ты это сделал – говори!

Я повесил голову и произнес, скрипя зубами из-за собственной убогости:

– Рю-тя-… мою сестру взяли в заложники. У меня нет выбора, кроме как подчиниться.

– И из-за такой ерунды…

– Это не ерунда! Рю-тян – моя единственная…

– Ты тот, кто был готов позволить своей любимой девушке погибнуть под колесами грузовика.

У меня перехватило дыхание.

– Погоди-ка, Отонаси!

Отонаси-сан с неохотой обернулась к Миядзаки-куну.

– Ну чего? Не видишь, мы заняты!

– Не, послушай, ты ведь должна не верить, что перед тобой [Кадзуки Хосино], раз он так с тобой поступил, разве нет? Так почему ты так уверена, то этот парень – именно [Кадзуки Хосино]?

Да, Миядзаки-кун никак не мог пройти мимо этого. В конце концов, его изначальная цель была – смешать в ее сознании [Кадзуки Хосино] и [Юхэя Исихару].

– Странные вещи ты говоришь, тебе не кажется? Кадзуки – это Кадзуки, разумеется. И это никак не изменить.

– Да как, блин, ты их можешь различать?! …А, я понял. Ты просто уговариваешь себя. Поскольку ты поверила, что голос, который умолял о помощи, принадлежал [Кадзуки Хосино], то эту ошибку ты и повторяешь, потому ты в нем и не сомневаешься.

– Я знала, что тот голос принадлежал [Юхэю Исихаре].

Миядзаки-кун нахмурился.

– Врешь! Или ты хочешь сказать, что поняла, что это была запись?

– Нет.

– Тогда как вообще ты могла заметить, что это не [Кадзуки Хосино]?

– Ну разумеется, я заметила.

Она говорила таким тоном, словно это было нечто совершенно очевидное.

– К а д з у к и н и к о г д а н е н а з в а л б ы м е н я А е й, п р о с я о п о м о щ и.

– …Ах.

Я вспомнил.

Я вспомнил, какое имя произнес, когда на мне сидел и избивал меня Дайя, когда я был совсем один в музыкальном классе.

Точно, она права! Я ни за что не сказал бы «Ая», серьезно прося о помощи. В смысле – так ведь звали ту, с кем я когда-то боролся.

– …Объясни тогда, почему ты пришла его спасать?

– Если все было, как ты объяснял, спасти [Юхэя Исихару] – то же самое, что спасти Кадзуки.

– …Погоди-ка. Разве это не значит, что сейчас ты принимаешь Кадзуки Хосино за [Юхэя Исихару]?

– Угу, сперва я действительно так подумала. Но я поняла, что это [Кадзуки Хосино], после первого же взгляда.

– …Эй, эй! Вот теперь ты точно врешь. По правде, их невозможно различить в один момент!

– Это относится только к моменту переключения. Мне достаточно три секунды наблюдать за движением его лицевых мышц, и я увижу разницу. Сейчас я четко определяю Кадзуки как Кадзуки.

Она может узнать, что я – это я?

Хотя никто другой не может?

– …Это просто невозможно! Кончай нести хрень!

– Наверно, так. Если бы это был не Кадзуки, я, наверно, не могла бы их различать. Но в случае Кадзуки это возможно.

– Но почему?!

И тогда она заявила…

– П о т о м у ч т о я б ы л а в м е с т е с К а д з у к и д о л ь ш е, ч е м к т о - л и б о в м и р е.

Эти слова я уже слышал… где-то, когда-то…

– А…

Мой голос прервался. Я положил руку ей на плечо. Она удивленно обернулась.

Увидев это, Миядзаки-кун нахмурился и спросил:

– В чем дело, Хосино? Надеюсь, ты не собираешься снять с нее наручники всего лишь из-за такой банальщины и фигни? Ты ведь знаешь, что будет с твоей сестрой, если ты это сделаешь, правда?

Эта угроза на меня больше не действовала, сам не знаю почему.

– Эмм, Отонаси-сан.

Если я это произнесу, пути назад уже не будет. Но я уже решился, хоть и не без колебаний.

– Д а й м н е п р и к о с н у т ь с я к т в о е й «ш к а т у л к е».

Изумление с ее лица пропало.

– Ты можешь даже и не спрашивать. Я бы не смогла тебе помешать, даже если б хотела – из-за наручников.

Так она сказала, несмотря на то, что только что, не боясь ножа, колотила кулаками в стенку.

Затем, улыбнувшись чуть смущенно, продолжила:

– …Можешь прикоснуться, когда пожелаешь.

С этими прямыми словами – разрешение было получено.

Я чуть кивнул и прижал открытую ладонь к ее груди.

– …Ах.

Меня швырнуло на морское дно. Второй раз уже я вижу дно моря. Неменяющаяся сцена, где все счастливы на вид. Однако то, что все здесь могут быть счастливы, – не более чем ложь. Кто-то плачет посреди толпы. Кто-то, кто знает, что это блаженство – лишь иллюзия, и не может присоединиться к остальным. Я уже слышал раньше этот плач.

Это ужасно.

Здесь нет кислорода, так что мне нельзя оставаться тут вечно.

Поэтому мне здесь так плохо?

Или потому, что я знаю – я не могу исцелить ее боль?

Потому, что я знаю – я никак не могу исцелить ее абсолютное одиночество?

Я ощутил слезы на своих щеках. Точно так же, как в некоей «шкатулке» когда-то прежде.

– …Прости меня.

Я вспомнил о ней все.

Как я только мог подумать, что она использует меня просто как приманку для «О»? Как я мог только подумать, что ей безразлична моя повседневная жизнь?

Просто не могла она так поступать – она, кто ставит всех других превыше себя.

Она верила, что я даже в одиночку смогу сражаться против «Недели в трясине». Потому и не искала встречи со мной, когда я ее отверг.

Но я не смог поверить в нее и… предал ее.

– Прости меня, – снова произнес я. Она отвела глаза, ей, похоже, было немного неловко.

– …Нет, это я, видимо, недостаточно все продумала. Я слишком надеялась на тебя, не приняв во внимание, что ты забыл все, что произошло в «Комнате отмены»… наверно. …Эммм, я только сейчас это поняла, так что это ты меня прости, пожалуйста.

Она взглянула на меня искоса. Я покачал головой.

– Я должна сказать тебе кое-что, что не сказала раньше – я думала, ты поймешь сам. Кадзуки, твоя прежняя повседневная жизнь не вернется. Однако…

Она снова посмотрела на меня прямо, уголки ее губ чуть расслабились.

– …м ы м о ж е м п о с т р о и т ь т в о ю п о в с е д н е в н у ю ж и з н ь з а н о в о.

Аах…

После этих лишь слов я никогда больше не ошибусь с определением своего места в жизни.

Я… это я.

Я – К а д з у к и Х о с и н о.

Я извлек ключи из кармана. Вставил их в замок наручников.

– …Что ты делаешь, Хосино?! Ты бросаешь жизнь собственной сестры, чтобы тебя приласкала твоя подружка?! Ты правда отвратителен…

– Нет. Я решил твердо. Но это неправда, что я бросил сестрицу.

– И что? Если ты не будешь подчиняться, Рюка Хосино будет убита!

– Не будет.

– С чего такая уверенность?!

– Все просто.

Это вовсе не какой-то блеф – я всего лишь озвучил свое намерение.

– С того, что я этого не допущу.

Мне больше не нужно им подчиняться. Мне больше не нужно ограничивать себя тем выбором, который предлагают они.

Потому что теперь я не могу проиграть – теперь, когда на моей стороне она.

Я принял решение ввериться ей.

Я повернул ключ. Наручники раскрылись и упали на пол. Я схватился за ее освобожденные руки. Она глядела на меня, я глядел на нее.

– Пожалуйста, помоги мне…

Я никогда больше не спутаю.

Я никогда больше не спутаю, каким именем ее надо звать.

– …М а р и я.

И как только я это сказал, она – нет, правда, хоть и на долю секунды –

Она улыбнулась, невинно, как нормальная девушка ее возраста.

– При одном условии.

Она вновь заговорила в своей обычной, полной достоинства манере.

– Возможно, мне необязательно говорить об этом. Я верю, что ты в любом случае выполнишь это условие. Однако я тоже тревожусь, и мне было действительно больно. Так что позволь мне все же сказать.

Я чуть кивнул, не понимая ее намерений.

– Я никогда больше не выпущу тебя из виду. Поэтому, пожалуйста. И ты тоже…

Мария отвела взгляд. Потом снова обернулась ко мне и произнесла отчетливо:

– …никогда больше не выпускай меня из виду.

Ааа… понятно.

Я не замечал до сих пор.

Я выбрал одиночество, и совершенно зазря; но страдал из-за этого не я один. Мария тоже осталась одна и страдала.

Начиная с «Комнаты отмены» Мария всегда была [А е й О т о н а с и]. О н а п ы т а е т с я б ы т ь «ш к а т у л к о й». Настоящей ее, [Марии Отонаси], просто нет нигде.

«Меня зовут Ая Отонаси. Рада с вами познакомиться».

«Но я не сильная».

Я вспомнил ту сцену, когда она жаловалась.

Верно. Я один могу звать ее «Мария», потому что я единственный, кто видел ее первый перевод в нашу школу.

Если я забуду, [Марию Отонаси] позабудут действительно все – возможно, даже она сама, – и она исчезнет.

– Кончайте уже!

При звуках этого голоса я выпустил руки Марии.

– Что за чушь? Сговаривайтесь, не сговаривайтесь – это ничего не изменит! Кадзуки Хосино будет захвачен, а его сестра Рюка будет убита. Или вы думаете, что можете просто уйти в свой воображаемый мир?

Миядзаки-кун смотрел на нас со злобной усмешкой.

– Вам не победить! Ведь [Юхэй Исихара] покончил с собой. Вы не можете найти покойника! И, разумеется, уничтожить «шкатулку» тоже не можете. Ну и как вы решите эту проблему? Давайте, поделитесь!

Он… прав.

«Владельца», младшего брата Миядзаки-куна, больше нет. И с этим мы ничего не сделаем.

– …Я уже знаю, кто такой [Юхэй Исихара] на самом деле.

При этих словах Марии Миядзаки-кун широко распахнул глаза, но уже секундой позже заметил ее унылое выражение лица, и уголки его губ поползли вверх.

– И что? Ты нашла его?

– …Нет. Целый день искала, но так и не нашла.

– Хе-хе, ну что ж, это объяснимо. Покойника ведь отыскать невозможно! – триумфально воскликнул Миядзаки-кун.

…О?

Что это за странное чувство? Я чувствую в восторге Миядзаки-куна что-то ужасающе неправильное. Что же?..

«Слишком поздно; дошло теперь? Я больше не могу защитить человека, которого хочу защищать».

Он так сказал. Он сказал, что помогал осуществить «Неделю в трясине», потому что это единственный способ защитить «себя». Потому что его «младшего брата», который был ему настолько дорог, больше нет.

Вот оно что.

– …Это ложь.

Стоило мне это прошептать, как Миядзаки-кун обернулся в мою сторону мгновенно.

– Ты говорил, что он умер, но это была ложь. Очевидно, если вдуматься. Ты бы никогда не сделал такого и не допустил бы.

– …Чего ты там лепечешь, Хосино? Не пытайся играть словами так, как тебе приятнее!

– Он ведь был важен для тебя, верно?

При этом внезапном вопросе Миядзаки-кун нахмурился, но все же кивнул.

– Да.

– Тогда ты ни за что не стал бы говорить о его смерти со смехом, ведь так?

Конечно, мне это всего лишь показалось неестественным, за прямое доказательство едва ли сойдет. Так что если бы Миядзаки-кун спокойно отмахнулся от моего вопроса, он бы меня снова перехитрил.

Но…

– А значит, он еще не умер, верно?

Но Миядзаки-кун на мой вопрос не возразил ничего, лишь повесил голову.

– Ложь порождает надежду, когда ты осознаешь, что это ложь.

Я произнес эту фразу, которую он сам когда-то мне сказал. Он поднял голову; я продолжил.

– Ты был прав.

Он распахнул глаза и разинул рот. Я молча стоял и смотрел на него; он, сжав кулак и стиснув зубы, вернул мне злой взгляд.

– …Де… рьмо!..

Но в итоге он так ничего и не смог сделать и снова опустил глаза.

Затем двинулся с места заплетающейся походкой. Пройдя мимо нас, он протянул руки к столу и взял лежавший на нем мобильник.

Не произнося ни слова, он понажимал на телефоне кнопки, приложил его к уху и прислушался к чему-то.

– Я не успел.

Его шепот звучал так, словно он обращался к себе самому.

– Я не успел. Я был в ванне во время этого звонка. И когда я заметил голосовой мэйл, было слишком поздно.

Похоже, сейчас он слушает как раз тот самый мэйл.

– Я должен был успеть прежде, чем это произошло. Если бы я заметил эту боль раньше, я бы предотвратил. А я был отравлен моим собственным несчастьем и не заметил, как самый дорогой для меня человек кричит о помощи. И вот что получилось.

Он открыл верхний ящик стола.

– Я знаю, что уже слишком поздно. Я знаю, что уже не успею. Но знаете? Я все еще слышу этот крик! И я не хочу… слышать этот крик и дальше.

Он сунул руку в ящик.

– Я остановлю это. Ради этого я готов на любой грех, на любое наказание. Я пойду на все! Если есть возражения – давайте, выкладывайте!!

– Разумеется, есть, – заявила Мария. – Ты перестал думать. Ты ничего не выбрал. Ты предпочел просто зажать уши, чтобы не слышать криков. Ты просто наслаждаешься болью от бессмысленного сражения с нами.

Она опустила глаза, но тут же выплюнула следующие слова:

– Ты не сможешь вернуть прошлое, сделав это.

– …И что дальше? – прошептал он, повесив голову. – Может, ты сможешь отменить эти трупы, или что? Нет, ты не сможешь. Мне уже нормальное будущее не светит, сколько бы я ни старался. Поэтому я хочу хотя бы [Юхэю Исихаре] дать то, к чему он стремится. И ничего больше. Поэтому…

Он вынул руку из ящика.

– …Лезь уже в наручники!

В руке у него оказался электрошокер. Миядзаки-кун бросился к Марии.

– Мария!!

Мария молниеносно перехватила выставленную руку и выкрутила. Миядзаки-кун негромко вскрикнул и выронил шокер.

– Угг…

Я подобрал шокер. Мария может удержать Миядзаки-куна, но на большее насилие она не способна. Стало быть, сейчас моя очередь.

Я принял его сердитый взгляд, не отводя глаз. Я не отступлю. Если он считает меня врагом, я последую его примеру.

– Прости.

Я прижал включенный шокер к его шее.

Миядзаки-кун со стоном свалился на пол.

– …Кадзуки, идем отсюда.

– Хорошо.

Но когда я уже собрался выйти из комнаты, в мою правую ногу что-то вцепилось.

– !..

Я резко развернулся. Миядзаки-кун, лежа на полу, держал меня за ногу. Правда, настолько слабо, что стряхнуть его должно быть легче легкого.

Он поднял голову.

– Прости.

Что?..

– Прости, что я опоздал. Прости, что не мог спасти тебя вовремя. Я стану сильней… я стану сильней ради нас обоих…. Так что, пожалуйста, дай мне еще хотя бы один шанс!..

Ааа, нет.

Эта истовая мольба адресована не мне.

Я закусил губу и поднял правую ногу. Стряхнуть его руку действительно оказалось просто.

Затем я прижал шокер к спине Миядзаки-куну.

– …Не будет у тебя больше шанса.

Потому что я собираюсь растоптать это желание.

Я включил шокер. Голова Миядзаки-куна упала и больше не шевелилась.

…Прости.

Наверняка Миядзаки-кун это сказал [ему].

Но может, это извинение и [мне] тоже было адресовано… такая мысль меня вдруг посетила.

Я перешагнул через Миядзаки-куна и подобрал его мобильник.

– Кадзуки, что ты делаешь?

Я открыл голосовое письмо.

«…Спаси… меня… Пожалуйста, брат, спаси меня!..»

И я понял наконец, кто такой [Юхэй Исихара].

[[image:/storage/reader-images/d2d1a47f656cf3a253068b445a7685669567f392.jpg]]

Примечания

↑ Кеса-гатаме – прием в дзюдо, боковой захват шеи.

4 мая (понедельник), День зелени

[[image:/storage/reader-images/767a6f3af41799c0bd89a3585b1ea225b1e15d73.png]]

4 мая (понедельник) 07:49

Я обнаружил, что лежу на полу, на футоне, и что на руках и ногах у меня наручники. Но я еще не проснулся толком и потому думать нормально не мог.

Меня грызло какое-то мучительное чувство – непонятно, во сне или наяву.

Чувство было такое, как будто я тону в бездонном болоте.

Я рвусь и дергаюсь, и все напрасно; я погружаюсь все глубже и глубже; в конце концов я забываю, ради чего вообще дергаюсь. И не могу больше дергаться. Просто погружаюсь в трясину. Все мое тело заполняется грязью. Я сам становлюсь грязью. Поверхность тела, внутренности – все превращается в грязь. Я перестаю видеть очертания собственного тела, они растворяются.

Я больше не вижу самого себя.

…С а м о г о с е б я, хех.

Когда я только занял это тело, я говорил так о себе специально, но сейчас это получается само собой. Думаю, это не потому, что я привык, а потому что мой разум тянется вслед за телом Кадзуки Хосино.

Вот почему я верю, что могу стать Кадзуки Хосино, – потому что меня будет тянуть его тело.

Наконец-то я окончательно проснулся и потянулся. Я тут же понял, где я, по слабому запаху мяты. Это не квартира Рюу Миядзаки (где я должен был быть) – а комната Марии Отонаси.

До меня донеслось сонное дыхание. Обернувшись в сторону кровати, я увидел Марию Отонаси – она спала, повернувшись ко мне лицом. Ее лицо не было таким напряженным, как обычно. Нормальное лицо, так может выглядеть обычная спящая девушка моего возраста. …Кстати, она на самом деле моего возраста.

– Почему ты на меня так смотришь?

Ее невинное выражение лица как рукой сняло.

– Ты во сне такая милая, О т о н а с и - с а н.

– Стало быть, ты [Юхэй Исихара].

Она меня раскусила мгновенно. Хотя время между семью и восемью утра еще вчера принадлежало [Кадзуки Хосино].

Мария Отонаси села на кровати и посмотрела мне в глаза.

– Боюсь, ты жив.

– …Ааа?

На такое внезапное заявление я не смог нормально отреагировать.

– Я говорю, что «владелец» до сих пор жив.

Я по-прежнему не мог понять, о чем это она. Но постепенно до меня начало доходить, насколько невероятное заявление она сейчас сделала.

Какого черта?..

Все еще не в силах поспеть за мыслями Марии Отонаси, я просто лежал и смотрел ей в лицо. Презрительно глядя на офигевшего меня, она встала с кровати.

– Ладно, думаю, мне пора. У меня нет времени тут с тобой трепаться.

Мария Отонаси достала из гардероба куртку и надела.

– Куда ты собираешься?..

– Глупый вопрос. Искать «владельца». Куда же еще?

Если «владелец» жив, то это выглядит разумным. Мария Отонаси открыла дверь и вышла, не обернувшись.

Что? Что все это значит? Что вообще произошло?

Неужели наша вчерашняя стратегия провалилась? Иначе я не оказался бы в таком положении.

Сейчас я должен оценить ситуацию.

Мне нужен мобильник, чтобы позвонить Рюу Миядзаки. Мобильник Кадзуки Хосино лежал на столе. Я протянул к нему руки –

– !..

Мобильник зазвонил, словно специально ждал этого момента; я от страха отдернул руки.

На часах было ровно восемь утра. 8:00 – мое время со вчерашнего дня. Наверняка Рюу Миядзаки дождался этой минуты и теперь звонит.

Я взял телефон и взглянул на высветившийся номер.

– …Э?

Это был не тот номер, который я ожидал увидеть. Это был номер… нет, не может быть! Обладатель этого номера в жизни бы никогда мне не позвонил!

Но тогда кто это?

Мои пальцы слегка дрожали, но я сделал вид, что не замечаю этого, и нажал кнопку «Вызов».

– …Алло?

«…»

Звонящий молчал.

– Алло? …Кто это?

«Рико Асами».

– Чт-…

У меня отнялся язык.

«Откуда такое удивление?»

– Т-ты…

«Тебе казалось, что я мертва? Что меня убили? Вот невезуха, хех. Я жива и с тобой разговариваю».

И верно, это был голос Рико Асами.

– Но этого не может быть! Ты не можешь быть жива! Рюу Миядзаки должен был убить тебя!

«Ха, ха-ха, я это знаю более чем отлично, но – как видишь. Глупость какая. Все еще непонятно? Этот человек никогда не сможет меня убить».

Рюу Миядзаки не может убить Рико Асами? …Не могу поверить. Рико Асами и для Рюу Миядзаки тоже должна быть занозой в заднице.

«Глупо надеяться убить кого-то, не замарав собственных рук. Ты мусор, на который даже смотреть противно. Почему бы тебе не прыгнуть в печку и не сгореть, как положено мусору?»

Рико Асами явно издевалась надо мной, воспользовавшись моим замешательством.

Наконец-то я принял тот факт, что она не мертва. И тут я кое-что заметил.

– …Почему ты говоришь так?

«Как я говорю?»

– Ты говоришь почти как…

«Почти как раньше? Как я говорила до того, как начала притворяться сильной? Как я говорила, когда могла только сидеть тихо и терпеть? Удивительно, что ты можешь так утверждать…»

Рико Асами сдержанно рассмеялась и продолжила:

«…Ты, кто вообще не меняется».

Я не меняюсь, говорит она? Я, так старавшийся все это время? Я, восхищавшийся Марией Отонаси и создавший новую личность? Я, собирающийся стать Кадзуки Хосино? …Я не меняюсь?

Не играйся со мной! Х о т ь т ы и Р и к о А с а м и!

– …Не играйся со мной! Ты звонишь, чтобы поиздеваться, или зачем?

Услышав явную враждебность в моем голосе, она, бывшая когда-то робкой и застенчивой, ответила:

«Да!»

– …Э?

«Знаешь – не могу простить таких, как ты, кто пытается захватить чье-то тело. …Правда, ну как так можно? Ты – знай свое место. Тебе надо сдохнуть. Поэтому…»

И без намека на эмоции в голосе Рико Асами продолжила:

«…думаю, я раздавлю эту “шкатулку”».

– Что… ты сказала?..

«Ты ведь знаешь, что я могу это сделать, верно? В конце концов, я, Р и к о А с а м и – е е «в л а д е л е ц».

У меня просто нет слов, чтобы ей возразить; так что я слушал молча. Руки мои дрожали.

Рико Асами негромко хихикнула, и я услышала[1]:

«Даже и не думай спастись одна! Поняла, [Р и к о А с а м и] - с а н?»

4 мая (понедельник) 10:01

«…Спаси… меня… Пожалуйста, брат, спаси меня!..»

Молящий о помощи голос принадлежал Рико Асами.

Если подумать – Миядзаки-кун сказал лишь, что он старший брат, но он ни разу не упомянул «младшего брата». Я принял ее за мальчика, потому что она говорила мужским (моим) голосом, да еще и звала себя «Юхэем Исихарой». А Миядзаки-кун меня не поправлял – скорее всего, специально.

Но мне и во сне не могло присниться, что Асами-сан – младшая сестра Миядзаки-куна. Ведь у них и фамилии разные, и слухов таких до меня не доходило. Она каждый день приходила в наш класс, но ни разу не подала виду, что знакома с Миядзаки-куном. Должно быть, они скрывали свои родственные отношения из-за сложной ситуации в семье.

Быть может, она заходила к нам в класс не только за компанию с Марией, но и чтобы повидаться с Миядзаки-куном.

Я спросил Марию (она вернулась в комнату еще до того, как я снова стал [мной], и сейчас как раз снимала с меня наручники):

– Когда ты догадалась, что [Юхэй Исихара] – девушка?

– Мм, я всерьез заподозрила, что [Юхэй Исихара] может оказаться девушкой, когда мы вместе зашли в женский туалет.

– …То есть [Рико Асами] зашла в женский туалет в моем теле, что ли?

– Зачем задавать такие очевидные вопросы? – удивленно спросила она.

…Эмм, может, это мне следует удивляться?

– Ее истинную личность я окончательно поняла уже позже, когда провела кое-какое расследование. Большинство предыдущих одноклассников Миядзаки, еще по средней школе, знали о его родстве с Асами. Потом я нашла трупы у нее дома, и тогда мне стало окончательно ясно, что Рико Асами – «владелец».

Мария тоже видела эти трупы…

Сняв наручники, она вздохнула.

– Только вот где она?..

Мария рассказала уже, что начала искать Асами-сан сразу же, как только обнаружила, что она «владелец», но не нашла ни следа.

Присев на корточки, Мария поискала что-то под кроватью и, найдя, оторвала.

– Что ты делаешь?

– Я прилепила под кроватью диктофон. Я подумала, что Миядзаки или еще кто-нибудь может ей позвонить и выдать нам что-то, чего мы не знаем.

Мария нажала кнопку «Воспроизведение». Несколько раз нажав затем на «Ускоренную перемотку», она нашла то место, где начала говорить [Рико Асами].

«…Алло?» – прозвучал голос.

– …Она говорила по телефону!

– Ага.

Голос ее собеседника был практически неразличим. Но, похоже, это был женский голос. Уж как минимум – не голос Миядзаки-куна.

Я проверил историю вызовов в своем мобильнике, который лежал на столе. Похоже, она стерла всю информацию о входящих и исходящих вызовах – я не нашел ничего нового.

Кажется, они ссорились.

Мария подсоединила диктофон к своему ноутбуку, скопировала запись и принялась слушать через наушники. Думаю, так она старается не упустить ни единой детали.

Брови Марии нахмурились так сильно, что зрелище стало почти пугающим.

Некоторое время спустя она сняла наушники и протянула мне. Я кивнул и надел их.

«Алло? …Кто это?»

«Рико Асами».

Я не поверил своим ушам.

Я слушал какое-то время, но все равно сомневался. Это – Асами-сан? Но она говорит совсем не так, как Асами-сан, которую я знаю. Асами-сан обычно не говорит так спокойно и тихо. Характер Рико Асами, которую я знаю, такой же, как у [Юхэя Исихары] – нет, как у [Рико Асами].

Кстати, если припомнить – Асами-сан с 30 апреля вела себя странно. Точно, она выглядела какой-то угрюмой. Стало быть, ее странное отношение ко мне могло быть вызвано вовсе не тем, что Мария сделала мне бэнто. Если подумать – «Неделя в трясине» тогда уже началась.

Асами-сан вела себя так, как когда-то прежде. …Почему?

«Даже и не думай спастись одна! Поняла, [Рико Асами]-сан?»

Я насторожил уши и прослушал разговор до конца.

4 мая (понедельник) 11:02

Я прокрутила в голове свой разговор с Рико Асами.

«Даже и не думай спастись одна! Поняла, [Рико Асами]-сан?»

От ее столь явной злонамеренности меня передернуло, но я тут же взяла себя в руки и возразила:

– И как ты собираешься извлечь «шкатулку»? Может, ты знаешь, как это делается, или что?

«Я не знаю, как это делается. Но я все равно могу ее уничтожить».

После этих слов, произнесенных таким спокойным тоном, я потеряла дар речи.

«Я хочу уйти. Кроме того, я хочу стереть тебя, потому что я тебя ненавижу. Я могу сделать одновременно и то, и другое. Ты ведь знаешь, что я имею в виду, верно? Все, что мне нужно, это…»

И Рико Асами закончила фразу своим плохо разборчивым голосом.

«…покончить с собой, прежде чем “шкатулка” будет завершена».

Я уже слышала когда-то эти слова.

Аа, точно. Эти же самые слова я послала когда-то Кадзуки Хосино.

«Неужели ты серьезно думала, что сможешь захватить тело Кадзуки Хосино? Извини, но это невозможно! Невозможно, чтобы ты хоть когда-нибудь хоть кого-нибудь победила, чтобы ты хоть когда-нибудь была счастлива! Ведь ты – это я. Рико Асами. Ты должна знать свое место. Ты должна сдохнуть. Такие, как ты, все должны сдохнуть».

Как в прошлом, Рико Асами излагала проклятия тихим, еле различимым голосом.

«Ты должна повеситься, так что твой кишечник вышвырнет наружу свое содержимое, и все, кто рядом, будут из-за тебя зажимать носы. Ты должна спрыгнуть с крыши, так что прохожие будут шарахаться от твоих мозгов, которые разлетятся во все стороны. Ты должна спрыгнуть на рельсы перед поездом, так что пассажирам станет плохо от твоих внутренностей, которые размажутся по платформе… тебе это подойдет. Ну, что ты думаешь?»

Рико Асами спросила.

«Какой способ смерти лучше всего подойдет Рико Асами?»

Она спросила, как умереть ей самой.

Понятно. Когда «владелец», Рико Асами, умрет, я тоже неминуемо исчезну.

Меня загнали в угол, полностью.

– …Прекрати!

Вся моя тревога выплеснулась в это короткое слово, отчего Рико Асами только возрадовалась.

«Что именно прекратить? Убивать себя? А почему? Разве ты не пыталась убить меня?»

– Это, это потому что… я не подумала, что сама исчезну, если ты умрешь.

«Хи-ха-ха, не будь дурой! Ты думаешь, ты уже не исчезла? Блестяще. Просто блестяще. …Неужели ты всерьез думала, что сможешь стать Кадзуки Хосино?»

– Смогу! Если ты не будешь мешать, я смогу стать Кадзуки Хосино! И тогда его счастье станет моим!

«Аха. Ну, это все неважно. Все равно я собираюсь покончить с собой».

– Я ведь уже сказала, прекрати!

«А с какой радости я должна тебя слушаться? Я твой враг, ты в курсе?»

– Враг?

«Вот именно, враг. Ты и сама должна знать, что ты, особенно прежняя ты – твой враг».

– Кончай полоскать мне мозги! Я ведь могу стать Кадзуки Хосино, если бы не ты – почему ты так делаешь?! Отвратительно! Ты отвратительная!

Услышав эти слова, Рико Асами по ту сторону телефона весело захихикала.

– Что смешного?!

«“Отвратительная”, хех! – проговорила Рико Асами сквозь смех. – Не перестарайся с самооскорблением, хорошо?»

На этом мой разговор с Рико Асами был окончен.

– Ох, гха…

Я схватилась за грудь, которую переполняло ощущение тошноты.

Гадость. Почему, почему… Почему мне пришлось говорить с Рико Асами?.. Рюу Миядзаки сказал, что он убил ее; значит, он солгал?

– …Меня убьют.

Это не просто угроза. Я это знаю, потому что знаю Рико Асами лучше, чем кто-либо. Она ненавидит себя больше всех на свете, и она не допустит осуществления этой «шкатулки».

Наверно, она раздавит «шкатулку» вечером пятого мая.

Потому что она хочет измотать меня ожиданием последнего мига.

Чтобы это предотвратить, мы и должны были убить Рико Асами. …Но даже если бы Рюу Миядзаки ее убил, я все равно исчезла бы – ведь «шкатулка» бы разрушилась.

И что это значит? Неужели я обречена на гибель, как бы сильно ни старалась?

– …Что же я…

Я в ловушке. Меня поймала Мария Отонаси, я не могу связаться с Рюу Миядзаки, и меня собирается стереть Рико Асами.

Почему же так все вышло!.. Ведь раньше время работало на меня, оно лишь приближало мое превращение в Кадзуки Хосино!

– Что же я теперь должна сделать…

…Погодите-ка. Я прокрутила в голове свой собственный шепот. Что я только что сказала?

Д о л ж н а?

Разве я не перестала говорить о себе в женском роде, когда забралась в это тело? Я же прекратила это, так само собой получилось!

Неужели я начала осознавать саму себя?

О с о з н а в а т ь, ч т о я – «Р и к о А с а м и»?

Нет, нетнетнетнетнетнет! Я не «Рико Асами»! Я никто, я подделка, которая рано или поздно станет Кадзуки Хосино…

– 'Надеяться сбежать от своих деяний так просто – эта твоя детская сторона меня страшно восхищает.

Что это за голос?

Невероятно чарующий голос, который я уже слышала когда-то, проник в мое тело.

Нет. Это неправда. Я смогу – сбежать от Рико Асами.

И все же…

– А, ААААААААААААААААААААААААААААА!

Поток воспоминаний хлынул в мою голову. Всплыли воспоминания, которые должны были исчезнуть, когда я оказалась в этом теле. Я не могу справиться с ними всеми сразу, но они всё идут и идут.

Передо мной тот раз, когда Юхэй Исихара впервые применил насилие против Рико Асами.

Тринадцатилетняя Рико Асами рыдала, напуганная этим зверем, стоящим перед ней с багровым лицом.

Аа, да. Сначала все было именно так. Его первое насилие было – когда он наказал Рико Асами за ее поведение. Тринадцатилетняя Рико Асами ненавидела его за то, что он был не настоящим ее отцом, считала его врагом и выражала свое отношение открыто. В конце концов Юхэй Исихара не выдержал и прибег к насилию.

Это послужило триггером, запустившим целую жизнь, полную насилия. В общем-то, вполне логичное развитие событий, коли этот ненужный трудный ребенок становится тихим и послушным после рукоприкладства. Вот так насилие в отношении Рико Асами стало для этого животного приятным и эффективным средством.

Приятно это было и для ее матери, которой характер Рико Асами доставлял множество неудобств. Рико Асами пыталась разрушить семью и потому бунтовала. Эта проблема тревожила старую каргу.

Взгляды и ценности меняются в зависимости от обстановки. Противостояние Рико Асами семье и насилию стало ослабевать. Все, включая Рико Асами, перестали сомневаться в самой необходимости насилия.

Сомневаться все перестали, но это не означало, что сердце Рико Асами прекратило рваться на части.

Рико Асами слышала звук рвущегося сердца множество раз. Это был совсем негромкий звук – как от маленького камешка, брошенного в пруд. Сперва она, услышав этот звук, думала просто: «А, оно снова разорвалось», – но какое-то время спустя она заметила, что ей не хватает чего-то важного.

Тому, что делал с ней этот человек, было, конечно далеко до настоящего насилия; такое встречается повсеместно и не вызывает живого интереса окружающих. Это можно было назвать «плохим обращением» или еще каким-нибудь столь же простым словом. И человек, услышав это слово, возможно, думает, что понимает, что это такое.

Поэтому Рико Асами не называла это насилием.

Разрывы в сердце Рико Асами заполнялись насилием. Это значило, что Рико Асами признáет насилие, когда начнет любить саму себя.

Именно поэтому Рико Асами не может допустить своего существования.

Следующая сцена, которая передо мной встала, – приветственная церемония в старшей школе.

Она, стоявшая на сцене, поскольку набрала высший балл на вступительных, – Мария Отонаси.

Рико Асами увидела ее и утонула. От одного лишь взгляда на Марию Отонаси, от одного лишь ее голоса у Рико Асами прервалось дыхание, и она скорчилась от боли.

Это было нечто.

Предел совершенства.

Шедевр, созданный рукой мастера за всю его жизнь. В ней было ровно столько прямоты и целеустремленности, сколько нужно; она выглядела почти произведением искусства. Она была чем-то невообразимым, абсурдным.

Рико Асами заплакала, сама того не замечая.

Вот оно. Вот что ей нужно, чтобы сбежать от самой себя. Ей нужно было создать совершенную фальшивую себя, как это сделала Мария Отонаси.

Рико Асами начала освобождаться от себя. Она отбросила унылую себя, она создала невозмутимую и сильную себя. Но ей не удалось все сделать так же хорошо, как Марии Отонаси. Чем лучше Рико Асами ее узнавала, тем лучше понимала, что сымитировать ее невозможно. Мария Отонаси смогла создать столь совершенную себя, потому что она сама вне всяких стандартов. Никто и никогда в жизни не сможет это повторить.

Мария Отонаси – не человек, это несомненно.

И наконец передо мной всплыли события «28 апреля».

День, когда Рико Асами заполучила «шкатулку».

Рико Асами держала в руках старого, одноухого плюшевого зайца. Игрушку эту когда-то выиграл ее брат в игровые автоматы; сейчас она была вся заляпана кровью.

Два трупа.

Брат кричал, стоя посреди багровой лужи.

Юхэй Исихара окончательно сломал Рико Асами.

Ничего несломанного в доме не осталось.

Всему пришел конец. Все, что было дорого Рико Асами, было растоптано, уничтожено раз и навсегда.

Я плакала.

Иллюзия наконец рассеялась, смытая моими слезами.

– …Что-то, что-то подобное…

Я не должна этого позволить. Я не должна позволить себе быть Рико Асами!

…Значит, я стану Кадзуки Хосино.

Я не прощу [Кадзуки Хосино]. Не прощу эту его болтовню, что, дескать, повседневная жизнь есть счастье, и не прощу всех остальных, которые даже не знают, что могут смеяться, лишь крадя счастье у других.

Я буду смеяться последней. Я покажу этому [Кадзуки Хосино], который даже не пытается понять мои беды.

Я использую тебя. Мария Отонаси не путает меня и [Кадзуки Хосино]. Значит, я больше не могу ее обманывать. Значит, мне надо всего лишь вернуться к изначальному плану. Я запугаю [Кадзуки Хосино], заставлю его подчиниться мне и обмануть ее.

Он призовет на себя собственное падение, он испытает настоящее отчаяние. Он никогда больше не сможет сказать, что повседневная жизнь и есть счастье.

Я взяла телефон Кадзуки Хосино и записала голосовой файл.

– [Кадзуки Хосино], я убью всю твою семью. Я истреблю их жестоко. Я нарежу их на ломтики, я убью их так жестоко, что ты не узнаешь их трупы. Так что лучше делай что я велю. Тогда я, может, и пощажу их, если буду в настроении. И ни в коем случае не дай Марии Отонаси услышать это сообщение. Значит, так, вот мои инструкции…

4 мая (понедельник) 12:06

«…Я убью тебя. И тогда я стану Кадзуки Хосино. И еще раз: ни слова Марии Отонаси!»

– Какой идиотизм, – пробормотала Мария и нахмурилась. – Когда ее загнали в угол, она полностью потеряла способность оценивать ситуацию. Я просто не могла не услышать это сообщение.

Весь голосовой файл содержал в основном различные оскорбления и вариации на тему «обмани Марию Отонаси и сбеги!»

Меня ее угроза не пугала. Какой бы страшной ни пыталась казаться [Рико Асами], теперь, когда мы с Марией работаем вместе, совершить убийство, используя мое тело, невозможно.

Ее нынешняя манера поведения вызывала лишь жалость.

Губы Марии сомкнулись в прямую линию; похоже, она чувствовала то же, что и я.

Мария вчера и позавчера изучала семейные обстоятельства Рико Асами. Нашла она лишь слухи, но слухи эти были совершенно кошмарные.

Более того, эти трупы, эта ужасная, неисправимая ошибка – они существуют по правде.

Если она не закончит «Неделю в трясине», ее ждет безрадостное будущее.

Вот почему «Асами-сан» не может этого больше вытерпеть.

– …О?

– Что это за дурацкие звуки внезапно?

– Нет, я просто немного запутался. Эмм, Асами-сан и [Рико Асами] говорили друг с другом, это значит, они обе существуют отдельно, да? …Это вообще возможно?

– Это означает всего лишь, что у Асами есть хоть сколько-то здравого смысла. Она пыталась тебя захватить, но не смогла полностью поверить в то, что можно пролезть в чужое тело. Так вот и получилось то, что получилось.

– …Так значит, «Асами-сан», которая «владелец», и есть настоящая?..

– Дело не в том, кто настоящая, а кто нет. Но «Асами» продолжала страдать и после того, как «Неделя в трясине» породила [Рико Асами], для нее ничего не изменилось.

«Асами-сан» не удалось сбежать даже после того, как она заполучила «Неделю в трясине». Оставшись без надежды, она намеревается совершить самоубийство – и прихватить с собой [Рико Асами].

– Мы должны обязательно предотвратить это самоубийство. Это еще одна причина найти Асами. Но где же она может быть? …Черт, у нас всего один день остался!

Мария явно нервничала.

Это же Мария, она всегда ставит других превыше себя. Смерть Асами-сан прекратит действие «Недели в трясине» – но она не может допустить, чтобы все закончилось таким образом.

– …Мария, а может, нам воспользоваться этой угрозой?

Мария нахмурилась и взглянула на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– …Ну, это, просто пришло в голову. Я подумал, что все может сдвинуться, если мы нарочно поведемся на эту угрозу и позволим действовать [Рико Асами]…

– Конечно, если мы не будем действовать, все так и не сдвинется с мертвой точки…

Мария скрестила руки на груди и погрузилась в размышления.

– Предположим, мы поведемся на угрозу и выпустим [Рико Асами]. Тогда… так, думаю, она пойдет к Рюу Миядзаки.

– Ага, согласен.

– …Погоди. А может, Миядзаки знает, где Асами?

– …Вряд ли. Если бы он знал, не помогал бы «Неделе в трясине».

– Тут есть разумное зерно… но, с другой стороны, он сказал, что мы никогда не найдем Асами. Тогда, получается, это его заявление совершенно безосновательно. …Может, Миядзаки вообще все неправильно понял?..

Мария нахмурилась и вновь принялась думать.

– …Так, не так – бесполезно сидеть и прикидывать. Будем пока что исходить из того, что Миядзаки не знает, в каком состоянии сейчас Асами.

Я кивнул.

– Но есть ли какой-то смысл позволять [Рико Асами] действовать по своему усмотрению? Нам ведь нужна не [Рико Асами], а Асами-«владелец», верно?

– …Ээ, мне кажется, смысл есть. Судя по тому, что мы слышали в диктофоне, мне кажется, [Рико Асами] знает, как встретиться с «Асами-сан».

– Сотрудничать с [Рико Асами] и позволить ей встретиться с Асами, хех? Невозможно. Мне трудно представить себе, чтобы девушка, которая делает такие угрозы, смогла оправдать твои ожидания.

…С этим не поспоришь.

– Или ты собираешься разбить ей сердце, вынудить ее сдаться и подчинить себе силой? – шутливым тоном предположила Мария и негромко рассмеялась.

На эту шутку я ответил.

– Х о р о ш а я и д е я.

Ее лицо застыло.

Впрочем, меня самого мои холодные слова удивили не меньше.

Но удивили или нет – а я наткнулся на решение. Находясь в ситуации, похожей на ситуацию [Рико Асами], я придумал, как разбить ей сердце и заставить подчиняться.

Если мы отпустим [Рико Асами], она обязательно свяжется с Миядзаки-куном. Миядзаки-кун для нее – то же, что Мария для меня.

А значит –

– Все, что нам нужно, – заставить Рюу Миядзаки предать [Рико Асами].

Произнося эти слова, я одновременно подумал: а смогу ли я?

Впутать Миядзаки-куна, заставить [Рико Асами] впасть в отчаяние и разрушить «Неделю в трясине». Это значит, что Асами-сан снова станет той собой, которая и вызвала эти непоправимые события. Не думаю, что в ожидающем ее будущем найдется место счастью. То, что я собираюсь сделать, – фактически принесение Асами-сан в жертву.

…Пора прекратить притворяться добрым, изображая нерешительность.

На самом-то деле я давно уже решил. Я решил тогда, когда объявил ей: «Я н е д о п у щ у т в о е г о с у щ е с т в о в а н и я»; когда я объявил ее своим врагом.

«Я одолею [Рико Асами]». «Я не позволю ей существовать».

Мария смотрела на меня со смешанными чувствами.

– Я…

– …Ты не можешь мне помочь?

– …Дело не в этом. Так вопрос не стоит, потому что иначе ты исчезнешь. Однако я все равно не могу смириться с той несчастной судьбой, которая ждет Асами.

Она закусила губу.

– И из-за того, что ты не можешь смириться с несчастьями других…

– …Это не все. Если бы дело было только в этом, я смогла бы вытерпеть. Но знаешь? Я заметила.

И она произнесла, уткнувшись взглядом в пол.

– Я заметила, что [Рико Асами] – такая же, как [Ая Отонаси].

– …Такая же?

– …

Я переспросил, как попугай; Мария не ответила.

Но по ее молчанию я понял.

Мария, пытающаяся стать «шкатулкой», – по-прежнему [Ая Отонаси]; она и [Рико Асами], рожденная благодаря «шкатулке», похожи в том, что обе они отделены от оригинальных себя.

Мария, которая заявляет, что она в том же положении, что Асами-сан, действительно очень хорошо понимает ее чувства.

Не знаю, что делать. Могу только сказать сидящей молча Марии то, что понимаю.

– Но Асами-сан не хочет этого.

И продолжил:

– Она не хочет исчезнуть!

– …Да, я знаю, – пробормотала Мария и подняла голову.

И тем не менее изменить будущее Асами-сан мы не в силах.

4 мая (понедельник) 12:35

Стоя перед комнатой Миядзаки-куна, я сделал глубокий вдох.

Мария уже проникла в комнату по соседству. В том, что та комната свободна, она удостоверилась еще в прошлый раз.

Я выдохнул и нажал кнопку звонка от комнаты Миядзаки-куна.

Никакого ответа. Впрочем, как и ожидалось.

Но я был уверен.

Миядзаки-кун там.

– Выходи.

Я постучал в дверь.

– Выходи, пожалуйста, выходи…

То, что я собираюсь сделать, причинит ему невообразимую боль. Я это прекрасно сознавал, но все же продолжил.

– Пожалуйста, выйди – б р а т.

Я обратился к Миядзаки-куну так же, как Рико Асами по телефону.

– Спаси меня, брат!

Миядзаки-кун, видимо, собирался просидеть все время до 6 мая, запершись в своей комнате и не общаясь с [Рико Асами].

Но я уверен, он не может проигнорировать [Рико Асами], если она прямо просит его о помощи.

И дверь открылась.

Миядзаки-кун выглядел еще хуже, чем вчера.

– …Отонаси здесь?

– Нет.

– Что ты делал все это время?

– Меня поймала Мария Отонаси… но мне удалось обмануть [Кадзуки Хосино] и сбежать оттуда! И вообще, почему ты не отвечал по телефону, брат?

– Ну, это… кстати! Почему ты зовешь меня «брат»? Разве ты не прекратил уже?

– Эээ…

Асами-сан сказала «брат» в том голосовом письме, так она что, потом это изменила?

Я подавил возрастающую тревогу и ответил первым пришедшим в голову объяснением.

– Я подумал, странно будет не звать тебя братом, ведь Мария Отонаси сейчас уже зовет меня «Рико Асами»… Ну это ладно – скажи, как меня поймали, брат? И что мне теперь делать?

Я задал ему встречный вопрос, прежде чем он успел усомниться в моем объяснении. Миядзаки-кун погрузился в молчание, лишь стоял и кусал губы.

Его выражение лица убедило меня: Миядзаки-кун верит, что я – [Рико Асами].

– Ты спасешь меня, брат?

Конечно, я не хочу, чтобы Миядзаки-кун так страдал.

Хочется, чтобы он сказал, что не будет больше спасать [Рико Асами]. Что будет помогать нам. Тогда мне не придется его больше терзать.

– Конечно, я спасу тебя!

Но он, деревянно улыбнувшись, ответил вот так.

Я сделал следующий шаг.

– Спасешь? А может, прекратишь уже?

Не в состоянии переварить происходящее, он вытаращил глаза.

– Э?

– Повторяю еще раз: прекрати спасать [Рико Асами]!

Но он по-прежнему не врубился – просто стоял столбом.

Тогда я ему объяснил.

– Я – [Кадзуки Хосино].

– Хосино? – прошептал он. Какое-то время он еще стоял с обалделым видом, но в конце концов до него все-таки дошло, что [Кадзуки Хосино] имитировал [Рико Асами]. Он ухватил меня за воротник, глаза его загорелись гневом.

– Что тебе нужно, сволочь?! Или издеваться надо мной так забавно?! Ты хоть знаешь, какую мерзость ты делаешь, ААА?

– Знаю…

– И что тогда?! Объясняй давай!

Я поколебался, прежде чем раскрыть рот. Потому что те слова, которые я сейчас произнесу, несомненно, ранят его.

– Миядзаки-кун, все дело в том, что ты инстинктивно пытаешься помочь [Рико Асами], когда она просит о помощи. Мария ведь уже сказала тебе, правда? Что ты ничего не выбрал.

Взгляд его остался пронзительным, но хватка на моем воротнике чуть приослабла.

– …Разве я не говорил уже? Я просто спасаю сестру.

– Да-да, и только что ты тоже пытался ее спасти. Но н а э т о т р а з о п о м о щ и п р о с и л я, а н е т в о я с е с т р а, ты в курсе?

При этих словах глаза Миядзаки-куна округлились.

– Вот скажи, Миядзаки-кун. Таинственное нечто, которое ты даже не можешь отличить от меня, правда тебе так дорого?

Наверняка ему очень хотелось противопоставить что-либо моей воле. Но возразить ему было нечего, так что он лишь продолжал кусать губы, пока они не побелели.

– Спасай сестру сколько хочешь. Я тут ничего не могу поделать! Но знаешь? [Рико Асами] не твоя сестра. Ну же, Миядзаки-кун, скажи мне еще раз.

И я задал вопрос.

– К о г о т ы б у д е ш ь с п а с а т ь?

Миядзаки-кун сердито смотрел на меня.

Я сердито смотрел на него.

– …Твою мать!! – взревел наконец Миядзаки-кун и рывком отпустил мой воротник.

Он поднял кулак, чтобы выместить гнев на стенке… но остановил руку на полпути и сник.

– …Делай что хочешь, – произнес он, глядя в пол. – Делай что хочешь! Хочешь остановить «Неделю в трясине» – вперед, только меня оставь в покое. Не цепляйся ко мне. Я больше ничего не буду делать.

– К сожалению – э т о г о н е д о с т а т о ч н о.

Миядзаки-кун поднял голову.

– …В каком смысле недостаточно?!

– В буквальном. Столько решимости, столько целеустремленности – недостаточно. Т е б е п р и д е т с я а к т и в н о п о м о ч ь н а м у н и ч т о ж и т ь «Н е д е л ю в т р я с и н е».

Его лицо исказилось от ярости.

– Ты, сука – ты вообще понимаешь, что говоришь?! Ты серьезно хочешь, чтобы я тебе помог над ней измываться?!

– Именно так.

– Кончай нести хрень!! Я просто не могу такого сделать! Я могу не вмешиваться… и ты должен знать, что это максимум, что я могу!

– Ну – ага, знаю. Ведь ты же собирался помочь ей минуту назад, так?

– …

– Вот поэтому я и говорю, что этого недостаточно. С такой твоей решимостью ничего не изменится! [Она] придет к тебе и будет опираться на тебя, это наверняка. И ты снова поддержишь ее; фактически ты поддержишь «Неделю в трясине»!

Услышав мои слова, Миядзаки-кун отвел взгляд и пробормотал в сторону:

– Но… я не могу ее так легко бросить.

– Но ты должен принять решение. [Рико Асами] скоро будет здесь.

– …Что?

– [Рико Асами] пыталась запугать меня и потребовала, чтобы я сбежал от Марии. Я решил сделать вид, что подчинился ей. [Она] наверняка придет к тебе, когда подумает, что я послушался ее приказа.

– …Следующее переключение будет в 13:00, хех.

– Да. До этого времени ты должен решить, как ты с ней поступишь. Если ты спасешь [Рико Асами] и «шкатулка» отработает до конца, останется одна лишь [Рико Асами], то есть никто. Если ты отбросишь ее, мы спасем настоящую Рико Асами.

– И ты хочешь, чтобы я тебе поверил? Ха-ха… дурацкий обмен.

– Значит, тебя устраивает первый вариант?

Миядзаки-кун сжал руку в кулак.

– Разумеется, нет! И я все это и без тебя прекрасно знаю! Но отбросить ее… я просто не могу, понимаешь?..

Он может говорить что хочет, но решить он все еще не в состоянии.

Это проблема. Миядзаки-кун должен отказаться от [Рико Асами]. Он должен заставить ее впасть в отчаяние. Поэтому я сделал последний шаг.

– Никак не могу понять. Почему ты, Миядзаки-кун, поверил в «Неделю в трясине»? Я что имею в виду: для того, у кого никогда не было «шкатулки», это звучит совершенно немыслимо, что [Рико Асами] находится во мне.

Он поднял голову и покосился на меня.

– Объясни мне! Как можно верить в такие нереальные вещи?

– …На что ты намекаешь?

– Не можешь придумать подходящую причину? Ладно, тогда я скажу! Мне только одна причина приходит в голову, почему ты мог поверить в существование «шкатулки». Скажи, Миядзаки-кун, ты случайно…

И я задал вопрос, о котором умолчал в разговоре с Марией.

– …н е в с т р е ч а л с я с «О», н е т?

Лицо Миядзаки-куна закаменело.

– Не знаю, как именно ты с ним повстречался. Но знаю, что «О» хотел, чтобы ты помог [Рико Асами].

– …

Его лицо стремительно бледнело, он был в полном изумлении.

Похоже, Миядзаки-кун не сразу врубился, кого я назвал «О». Его изначально н е в о с п р и н и м а е т никто, кроме «владельца». Я его смог воспринять, только когда услышал имя.

И лишь затем вспомнил, что он мне сделал.

– …А…

Миядзаки-кун схватился за голову, по-прежнему стоя с выпученными глазами.

– Я знаю, что ты чувствуешь, потому что я знаю «О». Ты не то чтобы забыл его. Ты просто не можешь вспомнить. Поэтому ты не помнишь и то, что он тебе сказал, но э т о в с е с и д и т у т е б я в п о д с о з н а н и и. Потому-то ты и смог поверить в «шкатулку». И он же заставил тебя думать, что ты должен помогать [Рико Асами].

– …П-погоди минуту. Откуда… откуда ты-то это все знаешь, Хосино?!

Миядзаки-кун поднял голову; голос его дрожал, в глазах виднелся страх.

– Я уже сказал: я не знаю! Но я знаю, что «О» не достигнет своей цели, если ты не будешь помогать [Рико Асами].

– Своей цели?.. Какая, черт побери, у него цель?..

– Его цель – наблюдать за мной. …В общем, ты вряд ли поймешь толком, но это правда. Но эта «шкатулка» очень хрупкая, хотя наблюдать за ней наверняка интересно. [Рико Асами] в очень уж плохом положении. Сохранять себя в чьем-то чужом теле, несомненно, очень трудно. Она бы не смогла бороться со мной, если бы у нее не было хотя бы информации, что происходит, когда не ее очередь. О н д о л ж е н б ы л у с т р о и т ь в с е т а к, ч т о б ы м ы м о г л и б о р о т ь с я, и н а ч е э т а «ш к а т у л к а» п р о с т о л о п н у л а б ы б е з в с я к о г о у д о в о л ь с т в и я д л я н е г о. Следовательно, «О» и с п о л ь з о в а л т е б я, чтобы все сбалансировать.

Услышав эти слова, Миядзаки-кун медленно опустил голову. Дальше он стоял не двигаясь.

– …Вот все, что я могу тебе сказать!

Последние чары, которые его сковывают. Чары, наложенные на него без его ведома, чары, которые заставляют его защищать «шкатулку». Теперь, когда я все ему объяснил, эти чары должны рассеяться.

– Ладно, мне пора идти. Уже почти час. Тебе решать, как ты встретишь [Рико Асами], когда она придет к тебе. Поскольку [меня] здесь в это время не будет, я не смогу тебя остановить.

– …Я спасу ее. Не слышал, что ли?

Я ничего не ответил. Потому что понял: он просто не желает признавать поражение.

Я закрыл за собой дверь, не оглянувшись.

– …

Я пошел к лестнице. Тут же услышал, как кто-то бросился ко мне из соседней комнаты, но оборачиваться не стал.

– Кадзуки… почему ты не сказал мне, что «О» вмешивался?

Не то чтобы я скрыл от нее. Это пришло мне в голову как раз когда мы сюда пришли. Рассказывать просто не было времени.

– Почему ты не отве-… Кадзуки???

Эта ее сердитость была мне приятна. Я положил голову Марии на плечо.

Я враг [Рико Асами]. А значит, я должен заставить [Рико Асами] сдаться, даже если мне придется использовать для этого Миядзаки-куна.

У меня нет выбора. Я должен это сделать. И все же –

– Причинять другим боль очень… больно, – прошептал я, не поднимая головы.

Но я выбрал: я должен вернуть свою повседневную жизнь.

Я собираюсь пожертвовать другим человеком ради себя. Поэтому я хотел, чтобы кто-то винил меня. Ругал меня, говорил «ты отвратителен!»

Мария, однако, почему-то хранила молчание.

Хуже того, она ласково погладила меня по голове.

– …

Интересно, почему?

Почему это было так приятно, хотя желал я от нее прямо противоположного?

4 мая (понедельник) 13:00

Никакого запаха мяты. Я стояла с журналом манги, как было уже один раз. Я смогла выскользнуть из комнаты Марии Отонаси.

– Ха-ха!

Мне удалось! Моя угроза удалась!

Ощущение полного тупика испарилось. Все в порядке. Я все еще могу драться. В первую очередь надо повидаться с Рюу Миядзаки.

Я вышла из магазина и осмотрелась, чтобы понять, где я. Главная улица; я знаю это место. Квартира Рюу Миядзаки совсем недалеко.

Подойдя к его двери, я нажала кнопку звонка.

Рюу Миядзаки открыл мгновенно.

Он был бледен. Мешки под глазами были чернее, чем раньше. И он молчал. Просто стоял и молча смотрел на меня.

– …Эй, что случилось?

– …Ничего.

Его ответ, однако, ясно дал мне понять, что что-то явно случилось.

– Мария Отонаси сделала с тобой что-то?

– Нет… она ничего не делала.

Его слова не несли никакой информации вообще и потому звучали почти механически. Что-то явно было не так. Ну, он и раньше казался каким-то странным, но сейчас его странность вышла на новый уровень.

– Может, войдешь пока? – пригласил он монотонным голосом. Я вошла; в то же время червячок подозрения продолжал шевелиться во мне.

– …Что это?

Едва войдя, я заметила разбитое окно.

– А, это Отонаси разбила, – вяло ответил брат. Наверняка Мария Отонаси что-то сделала с ним. Иначе никак не объяснишь.

– …Наш вчерашний план провалился?

– Угу.

Снова вялый ответ. …Черт возьми, что же произошло?

– Почему ты не отвечал, когда я звонила?

– …«Звонила», хех.

– Э?

– Разве ты не в мужском роде о себе говоришь?

…Точно, мне надо снова это поправить.

– …Просто ошибся. Я ведь никто.

– …Час дня уже наступил, хех, – произнес он, глядя куда-то в пространство.

– Ну – да… но с чего ты это вдруг?..

– Этот блок ты забрал на третий день. Стало быть, это наверняка ты. Поэтому я могу быть уверен. Но если бы сейчас было два… я, наверно, решил бы, что Хосино опять пытается меня обмануть, и не понял бы, что это ты. Я, знаешь ли, не Мария Отонаси, я не могу вас различать по движению лицевых мышц.

– …Тут ты меня запутал.

– Скажи, как ты меня зовешь?

– Ээ? «Рюу Миядзаки», конечно, разве я тебя не звал так все это время?

– Да, наверно. Да.

– Кончай уже нести всякий бред и расскажи лучше, что произошло вчера!

– Ладно.

Кивнув, Рюу Миядзаки опустился в свое кресло и уставился в черный монитор.

– Я действовал точно по плану. Как видишь, план провалился.

Я думал, что он продолжит, поэтому ждал какое-то время; но он просто сидел без движения и пялился в монитор. И молчал.

– Э? И все?..

– Не знаю я ничего! Наш план провалился, и Мария Отонаси забрала Кадзуки Хосино. Я не знаю, что произошло потом. Понятия не имею, что между ними было!

– …Что? Но мне от этого совсем никакой помощи.

– Ну… думаю, да, никакой.

Эти слова Рюу Миядзаки произнес холодным тоном, даже не глядя в мою сторону.

– …Ты собираешься бросить меня?

Но он по-прежнему не оборачивался.

Понятно. Вот что он собирается делать. Он опять заткнет уши и будет притворяться, что его нет.

– Ты ведь жалеешь, правда?

Лишь после этих слов он искоса взглянул на меня.

– Ты жалеешь, что увидел несчастье Рико Асами, когда она попросила тебя о помощи и ты побежал к ней домой – и в итоге она втянула тебя во все это; жалеешь, правда? Именно! Если б ты ничего не узнал, мог бы жить без забот и оплакивать собственное несчастье. Если б ты тогда не откликнулся на звонок Рико Асами…

– Я не жалею! – оборвал он меня. – Единственное, о чем я жалею, – что не заметил раньше. Если бы заметил, смог бы все предотвратить. А значит, все, что случилось, с начала и до конца – моя вина. И я не хочу больше повторить эту ошибку!

Наконец он повернулся ко мне лицом.

– Вот почему я решил, что буду по-прежнему помогать Рико. И что бы ни произошло, этого решения я не изменю.

– …Б р а т.

В груди у меня разлилась теплота.

Брат сказал это так искренне.

– Спасибо тебе, брат. Пожалуйста, помогай мне и дальше.

– «Брат», хех.

Брат слегка кивнул.

– Слушай… Скажи мне свою цель.

– Почему так поздно? ...Ну ладно, я не в обиде! Моя цель – заполучить Кадзуки Хосино. Для этого я должен заставить [Кадзуки Хосино] сдаться. Истерзать Кадзуки Хосино до такой степени, чтобы он расцарапал собственную шею до крови, чтобы он, стоя на коленях, сам отдал собственное тело со словами «пожалуйста, сделай со мной что пожелаешь».

– …Понятно, значит, это сомнений не вызывает?

– Конечно. Я ведь говорил уже несколько раз, разве нет?

– Говорил, говорил, – пробормотал брат и, опустив голову, затих. Мне это показалось странным, так что я осторожно заглянул ему в глаза.

– …Э?

Он плакал. Брат плакал.

– Б-брат, почему ты плачешь?

Такое впечатление, будто он не замечал, пока я ему не сказал; брат прикоснулся к щекам, понял, что действительно плачет, удивился и вытер слезы неловким движением руки.

Сколько же времени прошло с тех пор, как брат последний раз плакал при мне? Кажется, последний раз был, когда мы узнали, что родители обманывают нас. После этого брат перестал плакать вообще. Чтобы продолжать сражаться с чем-то невидимым внутри себя, он прекратил выказывать любые проявления слабости.

И этот человек плакал.

– …Я спасу ее, – прошептал он.

– Я принял решение. Я решил выручить мою сестру. Мою слабенькую Рико. Я решил выручить ее хотя бы в этот раз, потому что я не смог поддержать ее тогда, я был слишком занят собственными проблемами. Я решил. Спасти ее. Спасти, спасти, спасти, спасти, спасти, спасти. Да, я так решил, но –

Он поднял голову и взглянул на меня в упор.

– …К т о т ы т а к о й?

Мое дыхание остановилось.

– Рико – вот кого я решил спасти. Но – кто ты? Скажи мне, кто, черт побери, ты такой?!

– …Что т-ты говоришь, брат? Я…

– Никто. Ты сам это сказал несколько минут назад, помнишь?

…Верно. Я правда так сказал.

– Именно. Ты не Рико. Если ты Рико, почему ты выглядишь как Кадзуки Хосино? Но ты и не Кадзуки Хосино. Тогда кто же ты? Объясни… почему я должен выручать абсолютно незнакомого парня? Да мне на тебя насрать!!

Это неправильно.

Я точно знаю, это не могут быть истинные чувства брата.

– Ты для меня лишь подделка под мою сестру, которую я не могу отличить от [Кадзуки Хосино]!

Эти слова он произнес лишь чтобы ранить меня.

И чтобы ранить себя.

– Б-брат…

– Прекрати!

Брат кричал, пытаясь заглушить голос собственного сердца.

– Н е с м е й з в а т ь м е н я б р а т о м, ч е р т о в н е з н а к о м е ц!!

Так вот он раздавил свое собственное сердце, и…

– Ах…

…Я почувствовала, что и мое сердце раздавлено тоже.

Брат не спасет меня. Потому что я не его сестра. Да, так и есть. Я не Рико Асами. Тогда кто же я? Кадзуки Хосино? Нет. Пока нет. Секундочку… а вообще, я правда хотела стать Кадзуки Хосино?

– Ах…

Чего же я хотела на самом деле?

Вообще-то я должна бы это знать, я ведь получила «шкатулку».

Я вспомнила то время, когда папа с мамой еще не развелись.

Мне казалось, что мы были очень счастливой семьей. По выходным часто гуляли по магазинам, ходили в кино или в рестораны сябу-сябу[2]. Вот такая у нас была семья. Папа всякий раз, когда приходил с работы, сразу же заходил ко мне в комнату, а я всякий раз безуспешно пыталась заставить его стучать, прежде чем входить. Мама всегда делала мне милые и изысканные бэнто. Я вечно цапалась с братом, но в то же время мы всегда играли вместе.

Я думала, что все прекрасно. Я ни секунды не сомневалась, что мы всегда будем вместе, как другие семьи.

Но это все было ложью.

Наша семья не развалилась на части. Она держалась на лжи с самого начала.

Помню, брат сказал мне, когда они сообщили нам о разводе:

«Ну и прекрасно. Наконец-то нам не нужно больше притворяться счастливой семейкой. И меня наконец перестанет грызть совесть».

Тогда я не осознала значения этих слов. Но через какое-то время поняла. Почему родители делали вид, что ладят между собой, когда уже готовились к разводу? Почему всякий раз неловко улыбались, когда делали мне что-то хорошее?

Это было сплошное притворство, чтобы обмануть меня, чтобы я думала, что мы счастливая семья. И даже не ради меня – они это делали, чтобы приглушить собственную совесть.

Вот почему я стала думать, что «счастье» можно заполучить, лишь украв его у других.

Но неужели это и правда что-то, что можно украсть?

Итак, чего же я хотела? Не знаю. Понятия не имею. Совершенно не знаю. И знать не хочу. У меня ведь и «шкатулки» нет больше.

Но сейчас мне нужно сбежать. Я обязана сбежать.

Я должна выбраться из этой комнаты, и побыстрее. Я просто должна выбраться отсюда. Тогда я еще смогу сбежать.

Я попыталась выбежать, но споткнулась. Пытаться встать показалось почему-то пустой тратой времени, так что я бросилась к двери почти на четвереньках.

Непонятно почему перед глазами у меня возникла пара стройных, красивых ног, как у модели.

Я подняла глаза.

– П-почему…

Передо мной стояла она – Мария Отонаси.

В такое время… неужели?!. Я обернулась и взглянула на брата. Он обхватил голову руками, отгородившись от всего, что было вокруг. Брат знал, что Мария Отонаси совсем рядом. Он уже тогда решил меня бросить. Он знал, что я приду, но уже тогда решил сдать меня Марии Отонаси.

– …Все равно это бессмысленно, – монотонным голосом произнесла она. – Человек не может отбросить самого себя. Даже если бы ты смогла, та, вторая ты догнала бы тебя. Ты это знала с самого начала. Вот почему ты не можешь отбросить себя, даже когда у тебя «шкатулка». Ты можешь достичь со своим «желанием» лишь того, что имеешь сейчас. Ты ничего не можешь приобрести с этой «Неделей в трясине». Ты просто медленно погружаешься в трясину.

Она, которой я восхищалась, сказала так мне, которая не смогла быть похожей на нее.

А что насчет тебя? Ты тоже ничего не можешь достичь, потому что отбросила саму себя?

Я вновь посмотрела ей в лицо. Взгляд ее почему-то показался мне печальным.

Я должна сбежать. Но куда? Эта комната – больше не мое убежище, и Мария Отонаси преграждает мне дорогу к выходу. Я по-прежнему сижу, скорчившись на полу, и ничего не могу сделать. И никуда не могу идти.

Я, никуда, не могу, идти.

– Позволь мне спросить тебя. Я уже спрашивала как-то, но ответь еще раз. Скажи мне…

И она задала вопрос.

– …К т о т ы?

Я…

– К т о я?..

Мне самой бы это знать.

Она достала зачем-то свой телефон и протянула мне, по-прежнему сидящей на полу.

«Позволь мне сказать, кто ты».

Голос принадлежал [ему], тому, кто не сомневался в собственной личности, сколько бы я ни ковыряла его существование.

[Кадзуки Хосино] ответил на мой вопрос.

«Ты никто, вообще никто; ты в с е г о л и ш ь в р а г, который существует только для того, чтобы я его победил».

– Нет…

Я не оно.

Я не живу только ради тебя! Как будто я могу принять такой бред!

– …Я Р и к о А с а м и!!

Я признала это; но тут же осознала, что только что сделала колоссальную ошибку.

В смысле – я не смогу больше стать Кадзуки Хосино; только не теперь, когда я признала, что я – Рико Асами. Я не могу больше заставить себя думать так. Мое убежище перестало существовать.

И как только я это поняла –

– Аа, аааАААААААААААААААААА!!

«Шкатулка» внезапно начала разбухать. Она подобно пуле пронеслась по моим жилам, все мое тело болит, как же больно, не могу терпеть! Прекратите, мне больно, прекратите, кто-нибудь, спасите меня! Я хочу вытащить ее! Но я не могу ее вытащить, не могу, не могу. «Шкатулки» нет в этом теле! Но почему тогда так больно? Прекратите, прекратите, прекратите!!

– Я поняла… поняла уже, так что хватит…

Все потому что я поняла: я не могу быть никем, кроме себя.

Я совершила ошибку. Я неправильно поняла собственное «желание», которое загадала «шкатулке». Мне не нужно такое тело. Это просто бессмысленно. Я… я всего лишь…

– Я всего лишь хотела стать счастливой!

Но это уже невозможно.

Счастье закрыто для меня с того момента, как я встала на путь, залитый кровью.

Я вцепилась в девушку, которая сумела стать другой собой, которая называла себя «шкатулкой».

Я не ошибусь больше. Я не ошибусь больше, поэтому, пожалуйста!

– Спаси меня!

4 мая (понедельник) 14:00

Как ни странно, я сразу же понял, что все мутится у меня в глазах – из-за слез.

Я стер слезы и увидел Марию – она стояла передо мной, пытаясь сдержать эмоции.

[[image:/storage/reader-images/2696515e3301930a6e3c0a8114ca5c61de2e536f.jpg]]

Примечания

↑ Это не опечатка. [Юхэй Исихара] до сих пор говорил о себе в мужском роде, здесь впервые сказал в женском.

↑ Сябу-сябу – блюдо японской кухни: тонко нарезанное мясо и овощи, которые быстро варятся в специальном котле прямо на обеденном столе, тут же макаются в соус и поедаются.

5 мая (вторник), Праздник детей

5 мая (вторник) 02:10

Мне снится сон.

Опять все тот же сон.

Я играла с одноухим плюшевым зайцем, стоя перед трупами. Я сунула указательный палец в разорванный шов и расширила отверстие.

Я засунула несколько пальцев в голову и пошевелила ими. Голова зайца потеряла форму. Вата приятна на ощупь. Взад-вперед, вверх-вниз. У зайца отвалился глаз. Вата выпирает из разорванного лица.

Я взглянула на собственные руки. Вроде они должны остаться прежними, если не считать того, что они покрыты начавшей подсыхать кровью. Но мне казалось, что мои руки сгнили, стали совершенно черными.

Мое тело переполняет что-то вроде грязи, что-то, состоящее сплошь из ненависти. Я хочу разрезать свое тело и выдавить грязь наружу.

– Вот как. Весьма интересно.

– Иии!

Внезапно раздавшийся голос напугал меня так, что сердце, казалось, подпрыгнуло аж до глотки.

– Просто невероятное событие, и случилось оно совсем рядом с тем мальчиком. Да, очень интересно. То, как ты вовлечена в это происшествие, просто потрясающе, и твои чувства к тому мальчику тоже выглядят весьма забавно.

Я обернулась и посмотрела на обладателя голоса.

Он выглядел… А, конечно, это потому что мы во сне, хех. Он выглядел каким-то нечетким, словно через туманную вуаль. Я даже пол его разобрать не могла.

– К-кто вы? К-как давно вы здесь уже?

Вместо ответа он (она?) лишь улыбнулся.

Я машинально взглянула на брата. Он, похоже, все еще не заметил посетителя; он по-прежнему испуганно, беззвучно плакал.

Где я, кстати? Вроде как это мой дом, но что-то не так. Он не кажется реальным, я словно попала в фотографию.

– А ты тоже весьма интересное создание, хотя и не настолько интересное, как тот мальчик. Я уже знал, что люди становятся пустыми внутри, когда они ненавидят самих себя, но наблюдать это собственными глазами действительно забавно. Не вижу причин не дать тебе «шкатулку».

Он совершенно не обращал внимания на мои вопросы и лишь говорил какие-то странные вещи.

Но кое-что я все же поняла.

Он очарователен. Невероятно очарователен.

– У тебя есть желание?

Конечно, есть. Я ведь все время молила о желании.

– Вот «шкатулка», которая исполняет любое «желание»!

Так он произнес своим чарующим голосом и протянул мне какую-то емкость. Как он и сказал, это было похоже на шкатулку. Но почему-то я не могла ее толком разглядеть, хотя она находилась прямо передо мной.

Я попробовала дотронуться до нее.

Одного этого мне хватило, чтобы понять: она «настоящая». Никакой логики тут не было; просто-напросто все мое тело кричало, что она «настоящая».

Я взяла ее в руки.

– Как ей пользоваться?..

– Представь себе свое желание абсолютно четко. Ничего больше! Люди изначально способны исполнять желания. Так что в этой «шкатулке» нет ничего такого уж особенного. Она всего лишь упрощает твое желание и делает его исполнение легче.

Мое «желание» – перестать быть Рико Асами. Стать кем-то другим, не Рико Асами, которую я презираю.

Кем же мне стать?

Первый, кто приходит в голову, – моя обожаемая Мария Отонаси. Но это невозможно. Она ведь не человек. Она не то существо, которым может стать такая, как я.

И тут меня озарило.

– Я желаю…

Он – тот, кто способен заявлять, что повседневная жизнь важна, словно это нечто само собой разумеющееся. Он – тот, кто, уж не знаю почему, завладел Марией Отонаси.

«Повседневная жизнь важна»? Ой, да ладно! Попробуй-ка повторить эти слова, когда хлебнешь моей повседневной жизни! Никогда тебя не прощу за то, что ты наслаждаешься счастьем, которого не заслужил.

А значит – отдавай его мне!

– Я желаю з а м е н и т ь Кадзуки Хосино.

Как только я это произнесла, «шкатулка» начала складываться. Когда она стала совсем маленькой и твердой, она метнулась ко мне, словно пуля, и вошла в мое тело через глаз. Не оставив мне времени на то, чтобы ощутить боль, она проникла мне в сердце и начала через сосуды управлять всем телом. Меня, меня, меня, меня нарезает, раздавливает, разрывает, рассыпает, мной управляет «шкатулка», и – я исчезаю.

– Заменить его, э? Хе-хе… вот уж бедняжка.

И с чарующей улыбкой он добавил:

– К а к о е н е с ч а с т ь е д л я т е б я, ч т о т ы о с о з н а е ш ь, ч т о т ы в с е г о л и ш ь з а м е н а.

Почему? В том, что я исчезла, для меня, наоборот, счастье.

– Пустой человек может загадать лишь пустое «желание». Прости, но я об этом прекрасно знал.

Он по-прежнему продолжал мягко, очаровательно улыбаться.

– Ах, как восхитительно! Надеяться сбежать от своих деяний так просто – эта твоя детская сторона меня страшно восхищает!

И затем мой сон продолжился, и меня зашвырнуло в болото.

Я глотаю болотную грязь, не в силах ни дышать, ни говорить.

5 мая (вторник) 06:15

Я не сплю уже какое-то время.

Но я просто валяюсь, как кукла, на кровати Марии Отонаси; мне не хочется двигаться. Я должна связаться с Рико Асами. Я это знаю, но все равно не могу шевелиться.

Мария Отонаси все это время сидела на стуле и смотрела на меня.

И все равно я не могу шевелиться. Я даже не могу отвернуться от этого пронзающего взгляда.

Через несколько минут игры в гляделки терпение наконец кончилось у нее, и она отвела глаза. Затем встала и ушла куда-то.

Вернулась она почти сразу и протянула мне чашку кофе. Я лишь глядела на поднимающийся у меня перед глазами пар. Не брала чашку в руки. Наконец ей это надоело; она принялась пить кофе сама, пробурчав что-то типа «Горько…»

– …Мм, так, поскольку мне все равно нечего делать, я немного поговорю сама с собой, – произнесла она, хмуро глядя в чашку. – Я «шкатулка». Фактически, я могу выполнять «желания» в точности так же, как это делает «шкатулка».

Она это сказала так, как будто слова вырвались у нее случайно, а вообще-то она просто пила кофе.

– Но из меня получилась неудачная «шкатулка». Счастье, которое я приношу, – лишь подделка.

Она говорила безразличным тоном, но я ясно видела горечь в ее лице.

– Я вот думаю: что такое счастье? Это что-то, что зависит от твоих чувств? Если так, может ли кто-то, нечаянно уничтоживший всю свою семью, заполучить счастье, просто изменив свое сердце?

Я подумала, что она говорит обо мне. Но, вполне возможно, это не так.

– …Думаю, это невозможно. И я з д е с ь, п о т о м у ч т о д у м а ю т а к.

Она, должно быть, говорит о себе.

– Я не знаю в точности, что у тебя произошло. Но вряд ли ты сможешь стать счастливой, всего лишь изменив свои чувства. Ты ведь тоже так думаешь, да?

Именно. Ад ждет меня, куда бы я ни пошла.

– Ты хотела, чтобы я «спасла» тебя, верно?

Этот вопрос она задала, уже опустошив свою чашку.

– Я м о г у в ы п о л н и т ь т в о е «ж е л а н и е», если только ты не возражаешь против того, что оно будет с изъяном.

Нормальный человек решил бы, что это открытая ложь. Но Мария Отонаси была сама серьезность.

И этого было более чем достаточно, даже оставляя в стороне вопрос, верить или нет.

– …Правда?

Этого было более чем достаточно, чтобы заставить меня раскрыть рот.

– Да. Если все твои дороги ведут в ад, я дам тебе еще одну. Может быть, это лишь иллюзия, но в твоем случае у тебя нет выбора, верно?

Если бы она хотела зародить во мне надежду, чтобы заставить меня действовать, она бы так не говорила.

– Но тебе-то нормально, что ты используешь такую нереальную силу, Мария-сан?.. Разве тебе не придется заплатить что-то за эту силу, как в манге?

Мария Отонаси молчала.

– Значит, правда есть какой-то подвох?

– …Тебе волноваться не о чем.

– После таких слов я еще сильнее волнуюсь!

Она вздохнула и произнесла:

– Я теряю часть памяти.

– Э?..

– Пользуясь «Ущербным блаженством», я до какой-то степени забываю того, кто загадал желание, и всех, кто с ним связан. Фактически, я почти ничего не помню. Я не помню ни семью, ни друзей. Я только помню, что пожелала этого по собственной воле.

– Какого?..

Это чересчур жестоко.

– …Но это значит, что ты забудешь про Кадзуки Хосино, когда применишь свою «шкатулку» на меня?..

Она ничего не ответила.

Наверняка – потому что я была права.

– …Не понимаю! Зачем тебе заходить так далеко всего лишь ради меня? Ты даже готова потерять воспоминания о дорогом тебе человеке, зачем?..

– Это мое дело. Как я уже сказала, тебе волноваться не о чем.

– Ни за ч-…

– Ты такая же, как я, – перебила она. – Я не хочу, чтобы ты была несчастна. Я не смогу это принять. Ты думаешь, я вообще стала бы «шкатулкой», если бы не обращала внимания на такие вещи?

И вот ради этого она готова пожертвовать драгоценными воспоминаниями?

Просто безумие какое-то. Безумие, но…

Именно поэтому она смогла стать таким совершенным созданием.

Если таким способом я смогу избежать ада и если она этого хочет – я должна принять ее предложение.

– Одолжи мне телефон, пожалуйста.

Мария Отонаси кивнула и протянула мне мобильник Кадзуки Хосино.

Я заметила, что в списке исходящих вызовов был мой номер. Думаю, они пытались связаться со мной по этому номеру.

Но этого недостаточно, чтобы связаться с ней.

Я тоже пыталась достать ее по этому номеру, но она не брала трубку. И сама она не с моего номера мне звонила.

А с номера Юхэя Исихары.

Я набрала номер. Несколько секунд спустя…

– Алло?

…Рико Асами взяла трубку.

5 мая (вторник) 21:42

Когда я заполнил табличку, которую мне дал Миядзаки-кун 2 мая, у меня получилось вот что.

[[image:/storage/reader-images/a3eeda742749c5ff675990653ed92af2147e9a14.png]]

Три оставшиеся ячейки – «10-11», «21-22» и «22-23» – это время, которое принадлежит [Кадзуки Хосино] сегодня. Если я сегодня не остановлю «Неделю в трясине», количество блоков [Кадзуки Хосино] сократится до нуля.

Сейчас 21:43. Иными словами, до 23:00 у [Кадзуки Хосино] остался один час и семнадцать минут.

За это время мы должны сделать все, что в наших силах.

Все приготовления завершены.

[Рико Асами] связалась с «Асами-сан». «Асами-сан» приняла наше предложение о встрече и назначила место и время.

И вот Рико Асами перед нами.

Местом, которое предложила «Асами-сан», была наша школа. Там есть, конечно, сигнализация, но она не срабатывает при перелезании через забор.

Из-за Золотой недели школа была пуста.

Лишь она стояла посреди пустынного школьного двора.

– Как вы думаете, почему я решила встретиться с вами?

Как и ожидалось, этот шепот был совершенно не похож на ее обычный стиль общения.

– Я ведь знаю цель Марии-сан. Вы пришли, чтобы не дать мне покончить с собой и украсть мою «шкатулку», да? Но, хоть это и неудобно мне, я согласилась с вами встретиться. Знаете, почему?

Асами-сан, казалось, не могла сфокусировать зрение на чем-либо.

– Я хотела еще раз увидеться с тобой, последний раз. Я хотела увидеть человека, которым восхищалась; человека, который добился того, чего не смогла добиться я: создать совершенную себя.

– Ты ошибаешься, – решительным голосом перебила ее Мария. – Ты хочешь, чтобы я остановила тебя, не дала совершить такую глупость, как отбросить собственную жизнь.

Рико Асами выслушала Марию молча.

Потом уголки ее губ чуть приподнялись.

– Боюсь, эти избитые фразы на меня не действуют. Какая жалость… Я не хотела, чтобы ты говорила такие болезненные вещи.

– Пфф, ну и зачем ты тогда с нами встретилась? Думаешь, я не вижу, что тебе страшно умирать?

– Скорее, ты моя страховка.

– …Страховка?

– Когда я заметила, что боюсь самоубийства, я подумала, что ты убьешь меня.

Рико Асами говорила совершенно безразличным тоном.

– …

Почему? Почему этот разговор – так меня б е с и т?

Я должен испытывать совсем другие чувства. Тревогу, страх, сочувствие – это было бы куда естественнее. А я ощущаю раздражение – почему?

Я думал и думал – и понял.

…О нет, не может…

– Асами-сан.

Я, видимо, понял это, сам того не осознавая. Что ж, ничего удивительного, что я раздосадован! Этот п у с т о й т р е п абсолютно бессмыслен, не так ли?

– Ты встречалась с Миядзаки-куном во время «Недели в трясине», да?

Асами-сан медленно кивнула в ответ на мой внезапный вопрос.

– Пытаясь заставить нас поверить, что остановить «Неделю в трясине» невозможно, Миядзаки-кун солгал нам, что «владелец» мертв. Он хотел заставить меня сдаться, чтобы «Неделя в трясине» спокойно сработала до конца.

– …И?

Асами-сан пригласила меня продолжить; я кивнул.

– Наверняка Миядзаки-кун был уверен, что мы не сможем тебя найти. Но ты жива. Тогда откуда у него эта уверенность?

Асами-сан, лишь мгновение поколебавшись, ответила:

– …Потому что я пообещала ему, что спрячусь, когда встретилась с ним. Поэтому брат…

– Почему?

Я оборвал ее и спросил.

– Е с л и т ы г о т о в а п о к о н ч и т ь с с о б о й, ч т о б ы о с т а н о в и т ь «Н е д е л ю в т р я с и н е», – п о ч е м у т ы с г о в а р и в а е ш ь с я с М и я д з а к и - к у н о м, к о т о р ы й п о м о г а е т [Р и к о А с а м и], к о т о р а я ж е л а е т, ч т о б ы «ш к а т у л к а» с р а б о т а л а?

Она хранила молчание.

– Тебе не кажется, что тут некоторое противоречие?

– …Тебе не понять моего конфликта, Кадзуки Хосино.

Я этого больше не выдержу. Я не выдержу больше этой ненависти.

– Это отвратительно! Оставь уже этот дурацкий стиль разговора!

– …Так я говорила изначально. Ты об этом, думаю, не знаешь, но со средней школы…

– Может, прекратишь наконец клоунаду? Ты ведь все равно не хочешь прятаться, раз уж решил вновь перед нами объявиться? Поэтому

оставь этот тон, «О»!

Мария распахнула глаза и уставилась на Асами-сан – нет, на «О».

С лица Асами-сан исчезло всякое выражение. Ничего от Рико Асами не осталось в этом нечеловеческом лице.

– Ты уже 30 апреля начал это гримасничанье, верно? Твой вкус не просто плох, он ужасен! Если подумать, Асами-сан только мне тогда странной казалась. Харуаки забыл, что она странная, уже на следующий день. Это из-за того, что все, кроме «владельца», не могут тебя запомнить, правильно? Ты ведь заходил к нам в класс вовсе не потому, что там был Миядзаки-кун, верно?

Асами-сан по-прежнему слушала меня с бесстрастным лицом.

– Миядзаки-кун мог врать, что Асами-сан мертва, только потому, что знал, что в ее теле сидишь ты, «О». Когда нечеловек вроде тебя сообщил ему что-то типа «Я никогда больше не появлюсь» прямо из ее тела, он, естественно, поверил.

Лицо Асами-сан по-прежнему бесстрастно.

– Он, может, и забыл о твоем существовании, но, похоже, не забыл, что в его сестру кто-то вселился. И поэтому единственным спасением для Миядзаки-куна стало осуществить «Неделю в трясине». Вот как ты сделал его [моим] врагом. Вот как ты создал все условия, чтобы [я] и [Рико Асами] могли бороться друг с другом.

Угрюмо глядя на Асами-сан, я закончил свою речь:

– И в итоге ты от души позабавился, наблюдая за мной.

И как только я договорил –

– Ху-ху.

Пустое выражение лица испарилась, и Рико Асами исчезла окончательно.

Нет, тело осталось прежним. Но теперь уже всякому ясно. Рико Асами нет в этом лице. Ни один человек не способен на такую чудовищную улыбку.

– О, тебя действительно стоит похвалить!

«О» хлопнул в ладоши, не снимая улыбки с лица. Он может сохранять самообладание, потому что точно знает: он вне нашей досягаемости, пусть даже мы его раскрыли.

– …Тебе, похоже, весело, «О», – хмуро произнесла Мария.

– Весело? Ху-ху, ну разумеется! Этот случай стоил того, чтобы понаблюдать. Действительно, очень интересно было посмотреть, как Кадзуки Хосино реагирует, когда его тело крадут у него, как он думает, как он страдает! Я не ожидал, что ты так явно определишь [Рико Асами] как «врага» и сумеешь ранить ее. Ху-ху, этот раз был очень коротким по сравнению с предыдущим, но он был действительно шикарен.

– Психопат.

Нанесенное Марией оскорбление, однако, не стерло улыбку с лица «О».

– Ну что ж – я о т д а м в а м э т у «ш к а т у л к у».

Я не смог понять его слова сразу же.

Что он сейчас сказал? Что отдаст нам «шкатулку»? Почему? Мы ведь еще даже не начали договариваться об этом…

– …Что ты затеваешь?

Мария меня опередила.

– О? Может, мое поведение кажется тебе странным?

– Ты хочешь сказать, что твое спокойствие – просто блеф, и теперь, когда мы тебя раскрыли, ты загнан в угол?

– Твой ответ даже приблизительно не похож на правильный. Зачем вообще мне загоняться в угол? …Вот оно что, похоже, здесь у нас недоразумение. Я вовсе не стремлюсь стоять у вас на пути, я стремлюсь наблюдать за Кадзуки Хосино, понимаешь? Я смог более чем достаточно насладиться, наблюдая за ним в этой «шкатулке». Я уже достиг своей цели. Так что у меня нет причин не отдать вам эту уже ненужную мне «шкатулку».

Теперь и мне стало очевидно. Целью «О» вовсе не было завершение «Недели в трясине». Нет, если бы она отработала до конца, это, скорее…

– Ах!..

– О, похоже, ты заметил, хоть я и не говорил об этом ничего. Какая жалость.

Говоря это, «О» улыбался. Ему явно доставляет удовольствие видеть мое бледное лицо.

– Вот именно; «шкатулка», которую вы называете «Неделей в трясине», не должна была осуществиться изначально. Рико Асами – очень забавный человек, правда. Но я н и з а ч т о б ы н е п о ж е р т в о в а л с в о и м л у ч ш и м о б ъ е к т о м д л я н а б л ю д е н и я р а д и т а к о г о м е л к о г о с о з д а н и я. Позволить [Рико Асами] захватить Кадзуки Хосино? Да ни в коем случае.

«О» хихикнул.

– Так что неважно, нашли вы меня или нет, все равно я отдал бы вам «шкатулку» в конце концов. В этом ничего странного нет.

Я рассматривал [Рико Асами] как врага, пытаясь вернуть самого себя.

Ради этого я причинил [Рико Асами] боль, заставил ее страдать. Я даже вовлек Миядзаки-куна. И даже предал Марию.

И все же,

несмотря на это,

– Все было зря.

В конечном итоге я всего лишь танцевал под дудку «О»?

Если так, в чем был смысл этой недели…

– Все было не зря.

При этих словах я машинально взглянул на нее.

Заявившая так Мария вызывающе ухмылялась, глядя на «О».

– Что ты имеешь в виду?

– Не можешь понять? Цель Кадзуки – сохранить свою повседневную жизнь. Вполне естественно, что он отдает всего себя, чтобы достичь этой цели. Вот почему ничего бы не изменилось. Даже если бы он догадался, что ты не собираешься доводить «Неделю в трясине» до конца, он все делал бы точно так же.

– Почему? – с любопытством спросил «О».

– Это же очевидно, – ответила Мария, словно издеваясь над «О». – Н и в к о е м с л у ч а е н е л ь з я п о л а г а т ь с я н а ч т о - т о с т о л ь н е н а д е ж н о е, к а к т в о й к а п р и з.

Ааа, понимаю. То, что он отдает мне «шкатулку», – не более чем каприз; он просто решил, что «такая концовка будет самой занятной».

Я бы ни за что не положился на что-то подобное и не отказался от борьбы. Даже если бы все оказалось зря, я все равно изо всех сил старался бы найти выход из этой «шкатулки».

– Понятно. Но оставим в покое Кадзуки Хосино; для тебя-то это точно пустая трата времени. Ведь эту «шкатулку» нельзя будет использовать второй раз.

– Что за примитивное мышление, прямо смешно. Твое появление позволило мне сделать как минимум один шаг вперед. Потому что ты подтвердил, что я и дальше буду натыкаться на «О» или на «шкатулки», если останусь рядом с Кадзуки.

– Хм?..

«О» притворно выпучил глаза.

– Ты серьезно?

На лице Марии отразилось удивление.

– Эй, я уже прожила целую жизнь, гоняясь за «шкатулкой». Почему мои слова вызывают у тебя сомнение?

– Нет, я вовсе не об этом! На твою глупость мне наплевать. Я спрашиваю, имеет ли какое-то значение то, что ты сможешь натыкаться на меня, если будешь с Кадзуки-куном.

Мария распахнула глаза. Лицо ее медленно побледнело.

– Ты не заметила… или, скорее, просто не задумывалась? – с улыбкой произнес «О». – Это подтверждение не имеет смысла. Т ы в е д ь в с е р а в н о с о б и р а е ш ь с я о с т а в и т ь К а д з у к и - к у н а, в е д ь т а к?

Ч… то?..

– Н-не говори ерунды!

– Ху-ху, разве это бледное личико – не лучшее доказательство того, что я говорю правду? Знаешь, Кадзуки-кун? Она собирается позволить [Рико Асами] воспользоваться ее «шкатулкой»!

– «Ущербным блаженством»?..

Я уже дотрагивался до этой «шкатулки», и я знаю. Я видел морское дно, и я знаю.

Позволить кому-то воспользоваться этой «шкатулкой» – абсолютное табу. Даже я знаю, что пользоваться ей – чудовищная ошибка.

– Если она это сделает, то забудет о тебе. А лишившись этих воспоминаний, она, несомненно, уйдет от тебя.

– От… откуда ты знаешь!

– Потому что так всегда получается, когда кто-то пользуется ее «шкатулкой».

Я невольно взглянул на Марию. При виде того, как она кусает губы, я понял: он говорит правду.

– Почему ты хочешь воспользоваться «Ущербным блаженством»?..

– …Разве я не говорила? Я не могу смириться с неизбежным несчастьем, которое ожидает Рико Асами.

И ради этого ты согласна отбросить собственные желания?..

Ааа, понятно. Она всегда была такой. Она даже собственную жизнь может отбросить, если это понадобится, чтобы спасти другого.

– Я «шкатулка». Я не человек. Я должна существовать, чтобы спасать других. Да, и поэтому –

Мария вернула себе уверенный вид и четко произнесла:

– …я о с т а н у с ь А е й О т о н а с и.

Но где в этих словах чувства [Марии Отонаси]?

«…никогда больше не выпускай меня из виду».

Разве не это были истинные чувства Марии? Разве не это были истинные чувства девушки, которая не может больше выносить одиночество?

Это просто неправильно. Игнорировать свои собственные чувства – неправильно.

Но я не могу так вот взять и сказать ей, что это неправильно. Я ведь не знаю, откуда взялась эта ее решимость, и я не могу ей так просто возразить.

– Мария.

Я могу лишь произнести это имя, которым лишь я один могу ее звать, и противопоставить ей мои собственные чувства.

– Я н е х о ч у э т о г о.

Лицо Марии чуть напряглось.

– Я совершенно не хочу, чтобы ты забыла меня и исчезла!

– …Кадзуки.

– Это жестоко! Ты говорила мне, чтобы я не выпускал тебя из виду, а сама собираешься выпустить из виду меня! Это просто жестоко!

Услышав мой крик, Мария уткнулась взглядом в землю и закусила губу.

– …Но если я этого не сделаю, Асами…

Я с силой ухватил Марию за руку, заставив ее замолчать. Она уставилась на меня во все глаза.

– С Асами-сан все будет в порядке.

– …Откуда ты знаешь?

– Я верю в кое-что, во что ты, наверно, не можешь поверить и что тебя раздражает.

Я сжал руку сильнее.

– Я верю, что нет такого отчаяния, которое нельзя вылечить повседневной жизнью.

Я вдруг заметил, что ее пальцы тоньше, чем я думал. Нет, не только пальцы. Все тело Марии очень хрупкое. В отличие от ее характера.

– Поэтому с Асами-сан все будет хорошо, даже если «Неделя в трясине» будет уничтожена. Не может быть, чтобы ее ждало только отчаяние!

– …Ты хочешь, чтобы я в это поверила? – прошептала она.

Я так и думал, что она эту мысль отвергнет.

Я что хочу сказать: она ведь ищет «шкатулку». Она просто не может принять меня, верящего в повседневную жизнь, и одновременно искать «шкатулку», которая повседневную жизнь разрушает.

Но я все равно верю в повседневную жизнь.

– Ей просто надо найти на что надеяться.

– …Что?

– Я согласен, Асами-сан предстоит испытать отчаяние. Но даже в отчаянии можно найти надежду! Как минимум одну надежду я знаю.

– Какую?..

– Есть человек, для которого Асами-сан дороже всего. Разве это не может стать ее надеждой?

Я заметил, что на лице ее проступила слабая неуверенность.

– …Конечно, это сработало бы, но только если бы ничего не было. Но Асами из-за того, что случилось, отправится в тюрьму, и надолго.

– Но даже в этом случае, если эти двое объединят усилия, у них все будет хорошо. Если только они поймут, как они дороги друг для друга, у них все будет хорошо! Или ты не согласна?

– …

– Может, я только воображаю, что понимаю Асами-сан. Есть еще час, принадлежащий [Рико Асами]. Ты еще можешь убедиться в ее чувствах, прежде чем принять решение! …Нет, просто убедиться мало – пожалуйста, помоги ей найти надежду. Я уверен, надежда есть.

Я стиснул ее руку еще чуть сильнее.

– Ты правда можешь принести ей реальное счастье, не иллюзорное!

И с этими словами я разжал пальцы. Мария не отводила взгляда от своей руки.

– …Эмм, сейчас ведь Золотая неделя, да?

Услышав мои неожиданные слова, Мария подняла голову и изогнула бровь.

– Из-за этого всего нам некогда было насладиться выходными, правда? Но, это, завтра тоже выходной, так что, эмм…

Я закрыл глаза, собрал всю свою решимость и сказал:

– Так что, эмм… давай завтра сходим куда-нибудь. Эээ… точно, давай вместе поедим клубничный торт. Ты говорила, ты его любишь, верно?

Мария широко раскрыла глаза. Она по-прежнему была вся напряжена, но сейчас ее щеки чуть смягчились, как будто это напряжение было ненастоящим.

– Ха-ха… что ты сейчас сказал?

– Т-ты не хочешь?

– …Это будет означать, что ты каждый день Золотой недели проводил со мной, ты в курсе?

– Э? И что, с этим какие-то проблемы? – переспросил я, склонив голову набок. Мария почему-то неловко улыбнулась.

– Проехали.

– Мм? Ну так что, обещаешь?

Обещание.

Когда я произнес это слово, ее губы вновь выпрямились в линию.

Мария опустила голову, размышляя о смысле подобного обещания. Наконец она открыла глаза. Рот ее теперь был расслаблен; приподняв уголки губ, она произнесла волнительно, но мягко:

– Обещаю. Я о б е щ а ю т е б е з а в т р а, в к о т о р о м м ы с м о ж е м с п о к о й н о н а с л а д и т ь с я к л у б н и ч н ы м т о р т о м.

Да, теперь мне не о чем больше тревожиться.

Я спокойно ждал последнего переключения.

5 мая (вторник) 23:00

Ничего не закончилось.

Мария Отонаси пообещала, что я никогда больше не переключусь в это тело, – но ничего не закончилось.

Я почему-то стояла посреди школьного двора, но вокруг не было ничего, кроме тьмы. Я знаю, что школа совсем рядом, но ничего не вижу. Ничего. Ничего рядом нет.

Лишь я и Рико Асами стоим друг перед другом.

Ничего не понимаю. Что происходит? Куда делась Мария-сан?

– Давно не виделись, – раскрыла рот стоящая передо мной Рико Асами.

Я приподняла бровь. Что-то не так?

– Ху-ху, похоже, ты не узнаешь меня в таком виде. Я «О»!

– Э?

Явно другой тон голоса, чарующая улыбка, на какую я никогда не была способна. Да, правильно, этот человек – действительно «О».

– А почему ты тут в виде Рико Асами?.. И где Мария-сан?..

«О» на мой вопрос лишь улыбнулся и молча подошел ближе. От него исходила какая-то мощная аура; я инстинктивно шагнула назад.

– Кадзуки Хосино сказал, что даже в твоей повседневной жизни есть место надежде!

С этими словами он протянул ко мне руку. А затем запустил пальцы мне в рот.

– А-гг?..

– Хотя быть ее там не может.

Пальцы Рико Асами забегали у меня во рту. От моей слюны они намокли. Эта слюна на ее пальцах на вкус была, как раздавленное насекомое.

– Потому что ты так легко чувствуешь вкус самой себя, – продолжил такой похожий внешне на меня «О», – и э т о – в к у с г р я з и.

…Да, это правда на вкус как грязь.

Горько, невыносимо горько – не могу больше терпеть. Хотя это вроде бы тело Кадзуки Хосино, грязь начала распространяться, медленно, словно вирус. Мое тело становится черным. Оно окрашивается в цвет греха. Грязная грязь переполняет меня, оскверняет меня.

«О» вытащил пальцы у меня изо рта. Я упала на колени. Грязь внутри меня колыхнулась.

– Твое отвращение к самой себе неизлечимо. Тебя… – и меня едва не стошнило, когда он произнес следующее слово, – …человек, которого ты ненавидишь больше всего. А значит, грязь внутри тебя так и останется навсегда.

«О» положил руку мне на плечо. Я подняла голову и увидела лицо Рико Асами, которое совершенно не хотела видеть.

– Не может быть никакой надежды, если ты даже от собственной грязи избавиться не можешь.

Это-то я знаю.

Не найти мне счастья в повседневной жизни, никак. До сих пор его не было. Так почему должно появиться сейчас, когда я запятнана преступлением?

Рико Асами больше нет.

– Н е п р а в д а.

Я обернулась на донесшийся сзади голос, все еще стоя на коленях.

Там, тяжело и часто дыша, стояла Мария Отонаси. А рядом с ней – брат. Брат, для которого я больше не сестра.

– Ты управилась быстрее, чем я ожидал.

– Какого черта ты это делал с [Рико Асами], «О»! – яростно выкрикнула Мария Отонаси.

– Ху-ху… я, знаешь ли, предпочел бы, чтобы ты и Кадзуки Хосино расстались. Я всего лишь чуть подтолкнул ее, как мне удобнее. …Ну что, нашла что-нибудь, что могло бы дать ей надежду?

– Нашла, – ни секунды не колеблясь, кивнула Мария Отонаси.

Выражение лица «О», однако, осталось прежним.

– Рико.

Меня позвал брат. Ужасно странное ощущение.

Понимаю… это ведь первый раз. Брат назвал меня по имени впервые с тех пор, как я забралась в это тело.

– …Что за явление в такой поздний час? Ты ведь больше не считаешь меня своей «сестренкой», не так ли?

– Ты ведь наконец осознала себя Рико Асами, правда? Если так, то это все меняет. Я могу звать тебя «Рико Асами».

Поскольку я ничего не ответила, брат продолжил.

– Скажи, что ты сейчас собираешься делать? «Неделя в трясине» будет уничтожена. Ты снова станешь Рико Асами. Мы с тобой будем разделены. Что ты тогда будешь делать?

– Я воспользуюсь «шкатулкой» Марии-сан!

– Асами. Прости, но я беру свои слова обратно.

– Э?..

Я машинально кинула взгляд на Марию Отонаси.

– Когда я выслушала Миядзаки, я передумала. Я не позволю тебе воспользоваться этой «шкатулкой», – прямо заявила она, не выказывая ни малейших признаков стыда из-за того, что нарушила обещание.

Нет, все ведь ясно! Конечно, она осознала, какая глупость – терять память всего лишь ради меня.

– Тогда я умру!

Абсолютно естественный ответ. Конечно, это лучшее возможное решение сейчас.

Брат нахмурился и выплюнул:

– Ты думаешь, [Рико Асами] принадлежит тебе одной?

– …Э?

Я Рико Асами. Значит, я принадлежу мне. Разве не так?

– Почему ты так удивлена? Ты принадлежишь себе? Да ни фига! – заявил брат, с пораженным видом глядя на меня. – Ты принадлежишь еще и мне! И не только мне. Ты и Марии Отонаси принадлежишь, и Кадзуки Хосино. Поэтому, чтоб ты знала, – и он хмуро уставился на меня, – я н е п о з в о л ю т е б е у м е р е т ь п о с о б с т в е н н о й п р и х о т и!

Не понимаю.

Не понимаю, почему брат говорит мне все это с таким ласковым лицом.

– Тогда как же простится мой грех?.. Я даже умереть не могу?! Два человека погибли по моей вине. Я должна…

– Рико, – остановил меня брат.

– Это и есть главная причина, почему я решила не дать тебе воспользоваться моей «шкатулкой». Я все неправильно понимала. Ну, Миядзаки, наверно, сознательно об этом молчал, но я все не так понимала.

И затем Мария продолжила:

– В е д ь э т о Р ю у М и я д з а к и у б и л т е х д в о и х, в е р н о?

…Нет. То есть да, сделал это брат. Но я знала, что так будет, когда позвала его на помощь. Брат просто понял тогда мое желание и выполнил его.

А значит, этот грех на мне.

– Не пойми меня неправильно, Рико! Я не убил их «от твоего имени». Я ненавидел их. Я презирал их. Я просто не смог сдержать чувства.

Это ложь.

Конечно, он их ненавидел. Но одного этого недостаточно, чтобы он сделал то, что сделал. Он пересек черту, потому что хотел освободить меня. Именно я послужила спусковым крючком.

– Я подумывал сбежать вместе с тобой. Но это нереально. Мы еще несовершеннолетние, мы не сможем жить в бегах. И даже если бы смогли – вряд ли мы были бы счастливы, все время убегая.

Брат криво улыбнулся и продолжил:

– Поэтому я решил явиться с повинной. Я докажу твою невиновность. Это лучшее решение, которое я могу принять.

Брат хочет снять с моих плеч весь мой грех и забрать его с собой в тюрьму.

– …Зачем ты, ради меня, так…

– Не вынуждай меня это говорить!

Совершенно не понимаю. Почему? Мы, конечно, брат и сестра, но все же мы разные люди. Он ничего не выигрывает, делая что-то ради меня.

Брат достал из сумки какую-то вещь и протянул мне.

Я молча взяла это в руки. Смутно знакомое ощущение. Я взглянула на это «что-то», которое взяла.

– …Ах, – вырвалось у меня.

Разве он не был разодран? Разве не было уничтожено все, что мне дорого?

– Я его отмыл, заново набил ватой и зашил. Вот и все. Конечно, он не похож на нового, но он, можно сказать, починен, верно?

Плюшевый заяц.

Мягкая игрушка, которую мне подарил брат, выигравший ее в игровые автоматы.

– А, ах…

Я опустилась на колени. Изо рта моего вырвался невольный крик, из глаз полились слезы. Эти слезы вымыли из меня немножко грязи. …Не всю, конечно. От всей этой грязи я не избавлюсь никогда… но часть ее действительно вымылась из меня.

Может быть,

может быть…

– …Брат.

Может быть, мне вообще не надо было просить «шкатулку» исполнить мое желание. Может быть, я просто не замечала.

Потому что я уверена –

…мое «желание» давно уже сбылось.

– Прости меня, брат. Это все я виновата, прости меня.

Из-за того, что я этого не замечала, брату пришлось расплачиваться за меня. Если бы я ценила себя, исход был бы другим.

– Теперь моя очередь спасти тебя, брат.

Я медленно стерла слезы и встала. Брат смотрел на меня слегка удивленно.

– Я спасу тебя от страданий… Я буду ждать тебя. Я буду ждать, пока мы снова не сможем быть вместе.

Голос мой дрожал, и улыбалась я с трудом, но все же я выговорила отчетливо:

– Я буду ждать тебя как Рико Асами.

Брат на секунду застыл на месте, широко раскрыв глаза; потом его лицо медленно расслабилось.

Глаза его светились жизнью – совсем не так, как вчера.

– Знаешь? – улыбнувшись, произнес брат. – «Я не успел». Я всегда так считал. Но, может… может, я тогда успел как раз вовремя.

Нельзя сказать, что этот исход меня полностью удовлетворяет. И я, и брат – мы оба наверняка будем ненавидеть свое прошлое до самой смерти.

Однако нам удалось найти для себя цель в жизни.

Несомненно, нам это удалось.

Мария Отонаси, все это время следившая за нами молча, улыбнулась и кивнула.

– Значит, я смогу сдержать слово, которое дала Кадзуки.

Тут ее улыбка исчезла, и она хмуро уставилась на «О».

– Теперь отдавай «шкатулку»!

«О» кивнул, не переставая улыбаться.

Итак, моей «шкатулке», «Неделе в трясине», приходит конец. «О» приложил руку к своему глазу, то есть к глазу Рико Асами. Я ощутила прикосновение к моему глазному яблоку. Хотя касаются не меня, я все равно чувствую.

«О» запустил руку в глаз, словно желая вытащить его из глазницы. Не в силах терпеть адскую боль, я негромко застонала и зажмурилась. Больно! …Но хоть мне и правда больно, я думаю, это так и надо. Я чувствую, что так и надо. Поэтому я терпела боль, хотя чувство было такое, словно расплющивается мое собственное глазное яблоко.

Затем боль прекратилась. Я вновь взглянула на «О».

Он закончил. Мой глаз остался цел, а в руке у «О» лежала маленькая черная «шкатулка», похожая на пулю.

– Быть может, это и есть подтверждение слов Кадзуки Хосино, что «нет такого отчаяния, которое нельзя вылечить повседневной жизнью»?

– …Для этого случая – возможно.

– Ху-ху… понятно. У тебя нет иного выхода, кроме как говорить так. Это ведь отрицание твоего существования как «шкатулки». Кадзуки-кун иногда говорит очень жестокие слова.

Мария Отонаси кинула на «О» сердитый взгляд и резким движением выхватила «шкатулку» у него из руки.

– Теперь я смогу быть вместе с Кадзуки. Сейчас мне ничего больше не надо.

– Тебе не кажется, что ты просто тянешь с решением? Ты все еще не решила, вернуться и стать, как прежде, [Марией Отонаси] или остаться [Аей Отонаси]?

– Что за дурацкий вопрос.

Мария Отонаси неотрывно смотрела на «Неделю в трясине» у себя в руках. Она закусила губу, словно от ненависти к «шкатулке».

– Ответ давно уже известен.

– А, ну хорошо, – скучным тоном ответил «О», явно оставшийся равнодушным к этим словам.

– Я «шкатулка», – заявила она и прекратила кусать губы. – Я н е м о г у в е р н у т ь с я к с е б е т е х в р е м е н, к о г д а я н е б ы л а е щ е «ш к а т у л к о й».

Такой волевой взгляд.

Взгляд создания, которым я восхищалась все это время.

– Так что лучше всего сохранять себя такой, какая я сейчас. Можешь считать, что это означает «выбрала остаться [Аей Отонаси]».

– Т о г д а п о ч е м у т ы о с т а е ш ь с я с К а д з у к и Х о с и н о?

– …

Она не отвечала.

– Это ведь для тебя довольно неудобно. Ты ведь именно из-за этого предложила Рико Асами воспользоваться твоей «шкатулкой», верно?

– …Совершенно не понимаю, о чем ты.

– Ху-ху, ты явно до сих пор в плену того мира повторов. Эта Касуми Моги – опасная соперница для тебя, ты не находишь?

– …Пфф.

Она вновь взглянула на «шкатулку» и покатала ее между ладонями.

– …Я же уже решила. Давно. И все-таки этот Кадзуки заявляет, что, мол, «я не хочу этого»!.. – еле слышно пробормотала она, и на короткое мгновение на лице ее проявилась горечь.

Но выражение это она стерла сразу же. И вновь у нее лицо совершенного создания, которое я считаю прекраснейшим.

Но я уверена, творец этого создания, когда над ним работал, прошел через боль и страдания.

Интересно, что она, уже воплотившая собственной силой воли «желание» «Недели в трясине», думала про меня и про мою «шкатулку»?

Наконец она закусила губу, взглянула на пулевидную «шкатулку» и…

…с немного печальным видом раздавила «Неделю в трясине».

5 мая (вторник) 23:56

Это пробуждение было совсем не таким, как предыдущие. Я чувствовал себя странно посвежевшим. Вот теперь я осознал, что мое тело действительно было украдено [Рико Асами].

Я открыл мобильник и проверил время.

«23:57»

[Я] существую в том блоке времени, который [Рико Асами] украла у меня в первый же день.

Все закончилось.

Но на то, чтобы проникнуться как следует этим чувством, времени мне не оставили. В меня внезапно кто-то вцепился.

– Э?! А… М-мария?..

Она обнимает меня?

Но только это вовсе не нежное объятие. Меня сдавили, словно пытаясь ко мне приклеиться.

– Ч-чего такое?

Она ничего не ответила.

Поскольку сделать я ничего не мог, я позволил ей обнимать меня, сколько ей хочется. Лица ее я не видел.

– …Скажи еще раз.

– Э?

– Говорю тебе, еще раз скажи «Мария».

– …Эээ, М-мария.

– …Еще раз скажи.

– Мария.

– …

Она молчала.

– Это ты виноват, – заявила она внезапно. – Только не воображай особо. Главное: я остаюсь с тобой, потому что так мне легче встречать «О». Ничего более глубокого тут нет. А ты все время воображаешь непонятно что и делаешь ненужные вещи. Все, что мне пришлось вынести в этот раз, – все было по твоей вине.

– …Я не очень понимаю, но тебе не кажется, что это немного слишком сурово?

– Это чистая правда, балбес.

С этими словами она оттолкнула меня прочь.

Что за насилие теперь?!

Но все-таки она счастливо улыбается.

– Ну что, идем тогда?

– Э? Куда?

– Ты что? Разве ты не обещал вчера, что завтра пойдем есть клубничный торт?

– …Это, ну да, обещал. Но сейчас все еще пя-…

– На часы посмотри.

Я послушно достал мобильник.

«0:00»

День уже сменился, оказывается.

– Я знаю один семейный ресторан, он работает по ночам, и там подают клубничный торт. Идем туда.

– Э, эээ? Д-да не в этом дело… ведь под «завтра» обычно понимают, когда поспал и…

– Кончай придираться по мелочам. Идем скорее.

И Мария потянула меня за руку.

Блин… может, не стоило давать такое обещание? Что-то подсказывает мне, что меня и завтра весь день будут таскать туда-сюда.

…Ну, вряд ли я сильно против, да?

Ведь ничего неприятного тут нет.

Утаскиваемый Марией, я обернулся на двоих, что стояли посреди школьного двора.

Брат и сестра улыбались друг другу, держась за руки.

[[image:/storage/reader-images/65195cf4b81eacb6659f60386c125d7b0b06f063.jpg]]

Начало

Когда я впервые увидел его серебристые волосы, я подумал: «А, наши пути никогда не пересекутся».

Уверен, большинство моих одноклассников считали точно так же. Дайя Омине – буквально все в нем бросало вызов окружающим. Думаю, его внушительная манера поведения и забойный стиль были для него лишь способом держаться на расстоянии от остальных.

Но мы с ним отлично поладили. Отчасти благодаря посредничеству Харуаки; но не думаю, что одного этого было бы достаточно.

«…Эмм, ты… Кадзуки Хосино, да? Не могу объяснить почему, но ты странный какой-то!»

Так он обратился ко мне в первый раз.

Но я верил, что мы с ним друзья; в конце концов, он всегда был рад общаться со мной.

И вот он произнес это.

– Ты как-то связан с «О», верно?

Было это в обеденный перерыв за день до начала промежуточных экзаменов. Усевшись с равнодушным видом рядом с Марией, он произнес эти слова.

– …Омине, ты раздобыл «шкатулку»? – спросила Мария вместо меня, потому что я произнести что-либо был не в состоянии.

– Что за риторический вопрос? Разумеется, да. И главное: вообще-то я с Кадзу разговариваю. Так что сиди тихо, вредная церберша.

Мария с силой выдохнула и взглянула на меня, словно давая понять, что предоставляет все мне.

Но что я могу сказать?..

Не обращая внимания на то, что я не отвечаю, Дайя продолжил говорить.

– Мне всегда казалось это странным. Появление Отонаси, твое признание Коконе, ну и еще несколько вещей.

Дайя дотронулся до серьги в правом ухе.

– Все сомнения исчезли, когда я встретил «О». Когда я встретил его – существо, которое нельзя описать иначе как неестественное, – я сразу же понял, что именно он послужил причиной всех этих недавних странных происшествий. И тогда он сказал мне, что его интересует Кадзуки Хосино.

Не в состоянии полностью врубиться в происходящее, я просто сидел и молча слушал.

– Значит, я не единственный, кто чувствовал в тебе что-то странное. …Знаешь, Кадзу? Я больше года на тебя смотрю, и за это время одну вещь я понял.

Обратив на меня пронзительный взгляд, он заявил:

– Ты парИшь.

– …Парю?

Я совершенно не мог понять, в чем смысл этого странного, абсолютно вываливающегося из контекста слова.

– Все выглядит так, как будто ты смотришь на нас из выгодной позиции откуда-то сверху. Ты здесь, но ты никогда ни во что не лезешь глубоко, ты всегда удерживаешь дистанцию. Ты ни внутри, ни снаружи. Ты просто… паришь.

По-прежнему не понимая, что он сказал, я приподнял бровь.

– И в то же время ты заявляешь, что хочешь сохранить повседневную жизнь. Для меня всегда было загадкой, почему. Но когда я говорил с «О»… он рассказал, что ты отказался от «шкатулки», которая выполняет любое «желание», и тогда я наконец понял.

И Дайя объявил:

– Т в о я ц е л ь – р а с т а п т ы в а т ь «ж е л а н и я» д р у г и х.

– Неправда!

Получилось настолько громко, что я сам удивился. Но я должен был выразиться предельно ясно.

– Я так серьезно отношусь к повседневной жизни, потому что… мне кажется, стремиться к чему-то – доказательство, что я жив… поэтому…

– Просто смешно.

Вопреки своим словам, он совершенно не смеялся. Он лишь продолжил жестким тоном:

– Значит, у тебя есть что-то, к чему ты стремишься? Назови хоть одно!

– Разумеется, есть. Это…

Я осекся.

Есть что-то. Не может не быть. Но не могу сформулировать.

…Наверняка это из-за того, что оно не имеет формы.

– Ты хочешь стремиться к чему-то. Пфф, даже если я приму это утверждение, остается еще один вопрос. П о ч е м у т ы т а к и м с т а л?

– …Э?

Почему меня стала так заботить повседневная жизнь?

А кстати, всегда ли я таким был? …Вряд ли. Тогда после какого…

– …

Передо мной возникло видение.

…Кто-то неясный, как в тумане, не могу понять кто именно.

Не могу узнать эту расплывающуюся внешность. Не могу узнать? …Нет, по правде, я знаю, кто это, сколько бы там ни было тумана.

О н а –

– Понял?

Дайя перебил меня, и силуэт растворился в тумане.

– …Чего?..

– На самом деле ты пытаешься защищать повседневную жизнь рефлекторно, как собачка Павлова.

Я пытаюсь сохранить повседневную жизнь рефлекторно? В таком случае…

– Это то же самое, что топтать «желания» других. …Слушай, Кадзу.

Дайя обратился ко мне без своей обычной ленцы в голосе.

– Я заполучил «шкатулку». Я стал тем, кто противоречит этой повседневной жизни. …Итак, твои действия?

Я не знаю «желания» Дайи. Но если оно угрожает моей повседневной жизни, я…

– Ты ведь уже решил, правда?

И Дайя заявил своим монотонным голосом, вновь притронувшись к правой серьге:

– Следовательно, я – твой враг.

✵

Пришли результаты промежуточных экзаменов, и сквозь июль, словно переваривая эти результаты, потянулась череда дней, полных вялой лени.

– Ребят, я категорически запрещаю вам упоминать, что потом мы идем по магазинам!

Так заявила Коконе, волосы которой на этот раз были собраны в пучок, по пути в больницу, где лежала Моги-сан.

– В первую очередь тебе, Харуаки!

– Да знаю я, знаю!

– Ну мало ли? Я тут слышала недавно, что современное значение слова «Харуаки» – «не умеющий чувствовать атмосферу».

– Никогда не слышал о таком значении! Зато я точно знаю, что аббревиатура «К.К.» сейчас означает «приставала».

– Эй! Чего это мои инициалы означают «приставала»?

– Кирино, если Моги услышит твои вопли, вся твоя предусмотрительность пропадет зря.

Услышав предостережение Марии, Коконе хмыкнула и, оттянув одной рукой нижнее веко, высунула язык[✱]Жест-дразнилка, аналогичный нашему «показать нос». Здесь и далее – прим. Ushwood.. Последовала реплика Харуаки «Ты думаешь, это симпатично выглядит, или как?»; Коконе хмуро покосилась на него.

Вздохнув при виде этой сравнительно нормальной сцены, я вошел в палату.

– …

Первым делом мне в глаза бросилась полуобнаженная мужская фигура на обложке журнала.

– Касуми?..

– Э?.. АЙ! – и она быстро сунула журнал под футон. – П-привет, ребята… Ч-чего такое? Вы как-то рано сегодня, а?..

Моги-сан неуклюже улыбнулась.

– …

Не увидел ли я что-то, чего не должен был?.. Мы с Коконе переглянулись и без слов договорились: «Замнем для ясности».

– Уаа, чего ты там прячешь, Касуми!..

Облом. Среди нас был человек, имя которого означает «не умеющий чувствовать атмосферу».

– Н-ничего я не прячу!..

– Не ври! …Мм? Аа, эротический журнальчик, точно! Покажи, покажи! Всегда хотел знать, какие эротические журналы держат у себя де-… Гхх!

Коконе саданула ему локтем. Угу, я с ней согласен.

– Не бойся, Касуми, мы ничего не видели… Да нет, все нормально, правда! В конце концов, если долго валяешься в больнице, ну… много всякого скапливается, правда ведь?

– Ни-ни-ни-ничего у меня не скапливается!

Моги-сан отчаянно замахала руками перед заалевшим лицом.

– В-все не так совсем! Это… ну…

Поджав губы и чуть поколебавшись, она все же вытащила журнал из-под футона. На обложке действительно был полуобнаженный мужчина, но, кроме того, там красовались всякие надписи типа «Йога» или «Тренируйся правильно».

– Это журнал с упражнениями по фитнесу! Так что, эмм… он вовсе не эротический.

– Э? А, точно. Ха-ха, прости. …Но почему тогда ты его прятала?

Почему-то Моги-сан взглянула не на Коконе, а на меня, когда пробормотала в ответ:

– …Потому что такие журналы мне не идут…

Раз уж она упомянула – я машинально кинул взгляд на ее руки. Белые руки, казавшиеся когда-то очень хрупкими, теперь выглядели малость покрепче. …Впрочем, они по-прежнему тонкие.

Заметив мой взгляд, Моги-сан засмущалась и спрятала руки за спину. Затем сказала:

– …Я надеялась, мне это поможет в реабилитации.

С тех зацикленных дней прошло уже четыре месяца. Переломы срослись, и начался процесс реабилитации. Ее возвращение в школу, казавшееся когда-то далекой мечтой, постепенно, шаг за шагом близилось к воплощению в реальность. Скоро она и ее инвалидная коляска в нашем классе станут частью повседневной жизни.

Моги-сан вернется в мою повседневную жизнь.

…Как тогда – до Марии.

✵

– Слушай, слушай, Мария, а тебе что, неловко, когда ты рядом с Касуми?

Харуаки задал этот вопрос, едва мы зашли в торговый пассаж; а мы-то с Коконе специально старались на эту тему помалкивать…

– Хару… знаешь, иногда ты просто ужасен…

– Это почему?

Он даже не понял, что имела в виду Коконе. Ужасен!

– …Почему ты так думаешь? – монотонным голосом поинтересовалась Мария.

– Потому что я ни разу не видел, чтобы вы с ней нормально разговаривали! Ну, правда, может, это из-за того, что я вообще редко вижу вас вместе.

– …Хару, слушай сюда, – Коконе подтащила Харуаки к себе вплотную и зашептала ему в ухо. – …Они соперницы в любви… вот почему им неловко. Ты ведь и сам должен понимать, правда?..

Эмм, Коконе?.. Я знаю, что ты стараешься проявить деликатность, но я тебя слышу.

– Ооо, понял, понял!

Харуаки ухмыльнулся мне от уха до уха. …Ну что с ним сделаешь.

Мария при виде их реакции лишь вздохнула.

– В общем, можете понимать как хотите, но мне действительно непросто с ней общаться.

– Хо-хо! В том смысле, что вы соперницы?

– Усуй. А ты мог бы разговаривать как ни в чем не бывало с человеком, который выставил тебя полным идиотом и пырнул ножом в живот?

– Хаа?

– Шутка, – ровным голосом произнесла Мария; Коконе и Харуаки переглянулись.

…Лишь у меня одного сердце подскочило из-за этого ее заявления.

– …Эээ, так, ладно, сменим тему… Приступим к главному пункту программы!! «Подбираем одежки, которые подойдут Мари-Мари!» Мда, правда, ей почти все подойдет… Блин, эта твоя чертова модельная фигура!

Кто бы жаловался; это ведь твоя фотка появилась в модном журнальчике совсем недавно?

– А кстати, как этот вопрос вообще возник?

– Вот слушай, слушай! Я в последнее время часто встречаю Мари-Мари на выходных в обычных шмотках; понимаешь, она совершенно не следит за модой! Ее одежда не сказать чтоб плохая, ей просто не хватает индивидуальности… а когда я спросила, от кого шмотки, она сказала, что носит Uniqlo[✱]Uniqlo – японский производитель одежды для повседневного ношения..

– Забудь уже, что было в прошлом, сейчас Uniqlo делает довольно модную одежду. В последнее время они здорово развиваются, у них есть много качественных вещей по хорошей цене. Uniqlo – отличный выбор, по-моему.

– Я, знаешь ли, тоже Uniqlo ношу! Но сейчас я не об этом! Я просто думала, типа… ты должна стремиться стать идеальной, или… ааа, блин! Все из-за того, что ты одним своим телом можешь все выиграть!..

– Кири, спокойней будь! Ты ее опережаешь как минимум сиськами!

– Только сиськами?! Не умничай тут, Хару! …Я ее еще опережаю в…

Коконе внезапно замолчала, оглядела Марию с головы до ног и застыла в ужасе.

– …Не может быть… У меня что, без шансов?.. Гуаа, не может быть! Лучше б тебе стать кем-то вроде Мисс Мира, тогда я более-менее спокойно смогу признать, что ты «вполне себе ничего»!

– К-коконе, красота – вообще субъективная вещь, знаешь…

– А ты тогда кого считаешь более красивой, Кадзу?

– …

– Ну и чего замолчал? Давай говори, что меня, даже если это вранье!

– Эй, это разве не невозможное требование?

– А ты заткнулся, оборванец!

– Что?! Осмелюсь заметить, что моя одежда как минимум выше среднего уровня!

Из-за поднятого ими шума взгляды находящихся поблизости покупателей начали обращаться в нашу сторону. …Всякий раз так получается, когда с нами Коконе.

– П-послушай, Коконе, давай потихоньку…

Едва я к ней обратился, она кинула на меня испепеляющий взгляд. Уаа, чувствую приближение опасности…

– Кстати, Кадзу-кун, знаешь, чего я больше всего терпеть не могу в одежде Мари-Мари? Того, что у вас с ней, поскольку вы одного роста, несколько общих шмоток!

– …Э? А что, не должно быть?

Коконе распахнула глаза.

– …Хаа? Это что за изумленная физиономия? «…Э? А что, не должно быть» – мать моя женщина! У тебя что, вообще думалка отрубилась? Я, во всяком случае, была просто в шоке, когда случайно увидела на тебе футболку, которую Мари-Мари носила за день до того!

Я, по-прежнему не понимая, что тут такого, повернулся к Харуаки.

– Не, она права, знаешь?

…Меня обломили.

– Ты просто такой человек, да? Тот, кто может без проблем прикончить полувыпитую бутылку, которую тебе дала девушка, которая тебе нравится.

– И что тут такого?..

– О боже, боже, – и Харуаки преувеличенно замахал руками, словно специально показывая мне. Затем вздохнул. …Что еще за реакция.

– Хару, ты понял, почему я хочу заставить ее купить себе новые шмотки?

– Более чем!

После того как эта парочка объединилась, наши поиски одежды для Марии начались, как Коконе и запланировала. Однако сама Мария шопингом не наслаждалась совершенно и потому лишь вяло сообщала Коконе, что она думает о той или иной вещи, которую ей показывали. А время от времени Коконе заставляла ее что-нибудь мерить.

Сперва я опасался, что Коконе будет недовольна, потому что Мария не покупала вещи, которые она предлагала; но на самом деле Коконе просто сияла. По ее словам, «такую куколку-красавицу наряжать – уже восторг!» …Будучи человеком мужского пола, совершенно ее чувств не понимаю.

Что до еще одного присутствующего здесь представителя мужского пола, Харуаки, то ему, похоже, доставляло удовольствие просто разглядывать покупательниц и продавщиц. Завидую его стилю мышления – хотя… вообще-то не очень. Вообще не завидую.

Энергия била из Коконе ключом; я дивился про себя, откуда она в ней берется. Я взмолился о перерыве. Три часа спустя моя просьба была удовлетворена.

Ффуф… наконец-то я свободен хоть ненадолго.

– …Харуаки, ты такой довольный.

– Ага! Я вообще сюда шел поглазеть на красивых девчонок. Аа, это было классно! Номером один, на мой вкус, была продавщица в предпоследнем магазине.

Настроение Коконе резко упало.

– Она мне слегка напомнила нашу председательшу студсовета, – продолжил Харуаки. – Тебе так не показалось, Хосии?

– Эээ… ты думаешь?.. – возразила Коконе. – Наша Пред куда более клевая… А, кстати, ребят, вы знаете о «Трех суперменах»?

– Я знаю.

– …Ну, вообще-то это просто не могло не угодить мне в уши.

Похоже, я был единственным, кто не в курсе.

– …И что это за «Три супермена»?

– Вот смотри, в каждом из трех классов есть ученик, у которого оценки просто супер, так? Поскольку у них, кроме оценок, есть всякие другие выдающиеся качества, кто-то их обозвал «суперменами». Вот, ну и слово оказалось настолько подходящим, что тут же прижилось.

– …Небось Мария одна из них?

– Угу. Мне без разницы, как меня называют, но мне не хочется слишком уж выделяться.

Нет… и это ты говоришь после той сцены во время приветственной церемонии?

– В общем, Мари-Мари от первоклассников, Пред от третьего класса. А от второго…

Коконе зависла на полуфразе. Невооруженным глазом видно было, как ее настроение упало.

…Стало быть, последний – Дайя.

Дайя исчез сразу после того, как в школьной столовке объявил нам с Марией, что он «владелец». С тех пор он не появлялся в школе, и дома его тоже не было.

Исчез, ни слова не сказав ни Коконе, ни Харуаки.

Именно это Коконе особенно злит. У нее в голове не укладывается, как он мог так внезапно пропасть, не дав ей знать. Хотя на самом деле, конечно же, она просто о нем тревожится.

По-моему, Коконе убеждена, что его исчезновение – это ненадолго. Поэтому она и способна на него сердиться. Но я… я не думаю, что это ненадолго.

Ведь Дайя – заполучил «шкатулку».

Он отделился от нашей повседневной жизни.

Нахмурившись, Коконе одним глотком прикончила свой карамель-макиато[✱]Карамель-макиато (итал. Caramel Macchiato) – напиток на основе кофе эспрессо со взбитым до пены молоком, украшенный сверху жидкой карамелью., затем вздохнула и сказала:

– Ладно, не будем об этом засранце; суть в том, что эти «Три супермена» неординарные люди.

– Это я могу понять в отношении Марии и Дайи… но наша председатель студсовета что, тоже необычная?

– Она просто обалденная! Оценки у нее такие, что она запросто сможет поступить в Токийский университет, как член нашей легкоатлетической команды она участвовала во всеяпонских соревнованиях по бегу на короткие дистанции и по прыжкам в длину, а в студсовете она занимается тем, что хоронит наши допотопные школьные правила. Но, похоже, даже и без этих потрясающих фактов можно легко видеть, что она обалденная.

– …Что ты имеешь в виду?

– Я тут услышала немножко… Пред, похоже, не так уж и быстра на тренировках. Она даже иногда проигрывает другим членам команды. Но на реальных соревнованиях она почти всегда ставит лучшее время и побеждает.

– Значит, что, она на тренировках не выкладывается?

– Судя по всему, это не так. Вот что она сама говорит: «Цель тренировок – становиться сильнее. Цель настоящего забега – выиграть. Вполне естественно, что я быстрее всего бегу в соревновании, где я обязана полностью сосредоточиться на том, чтобы высвободить всю мою силу». …Ну, что думаешь? Она, может, и кажется немного странной, но ты не считаешь, что она крута?

– …Угу. Она как из другого измерения.

– Точно так! – с этими словами Коконе удостоверилась, что все наши чашки пусты, и самодовольно улыбнулась. – Отлично! Возвращаемся к нашему шоу «Приодень Мари-Мари»!

Честно говоря, еще немного этой скукоты, и я вымотаюсь окончательно…

– К-коконе, у меня дома уже скоро время ужина, так что мне пора постепенно…

– Эээ…

Коконе поджала губы.

– Ну, тогда еще один, последний магазинчик! Есть одна штучка, Мари-Мари просто обязательно должна ее примерить!

В конце концов Коконе приволокла нас в магазин, атмосфера которого совершенно не похожа была на предыдущие. Почти вся одежда там была черного цвета и с какими-то странными рюшечками-оборочками.

– Это тебе точно пойдет! Гот-лоли-Мария-тан, хаа-хаа.

Перевозбудившаяся Коконе протягивала черное платье с множеством рюшечек. Ничего удивительного, что Мария поморщилась, беря платье в руки.

– …Ты хочешь, чтобы я померила вот это?

– Конечно! …Кстати, что ты думаешь про гот-лоли?

– По-моему, у них в голове ветер.

– Ну, стало быть, тебе пойдет идеально!

Ээээ! Ч-что еще за заявленьица!

Я осторожно глянул на Марию. К счастью, она была сосредоточена на разглядывании платья, которое ей дала Коконе, так что комментировать ее слова не стала, по крайней мере пока.

Коконе пробормотала что-то вроде «Так, еще нам понадобится шляпка… или еще что-нибудь на голову!» и принялась шариться в аксессуарах.

Мария вздохнула.

– …Если тебе правда неохота, лучше б тебе прямо отказаться.

Мария некоторое время переводила взгляд с платья гот-лоли на мое лицо и обратно, затем тихонько произнесла:

– Ты тоже хочешь это увидеть?

– Э?

– Я спрашиваю, ты тоже хочешь увидеть меня в этом платье гот-лоли?

Не пойму, чего она добивается этим вопросом; тем не менее, я решил ответить честно.

– …Эмм, если ты настаиваешь, чтобы я сказал, то мне бы этого правда хотелось.

– Понятно. Если тебе так уж сильно хочется, я его надену.

– …Не, я не хотел сказать…

– Я его надеваю только потому, что ты попросил – так, к твоему сведению. Боже, ты безнадежен.

…Эмммм.

Неужели Марии самой хотелось его примерить?

Итак, Мария превратилась в гот-лоли.

– О господи, господи, господи! Мари-Мари, н-наступи на меня! Вот этими своими ножками наступи на меня!!

Уаа, что же нам делать? У Коконе поехала крыша.

– Мой выбор был просто слишком идеален. Ты со мной согласен, Кадзу-кун?!

– А-ага.

Платье ей шло, это точно. Харуаки тоже кивал с довольным видом, и даже кто-то из продавщиц заглядывал в примерочную. Ей шло просто чертовски.

Что до Марии – похоже, она не могла решить, какое выражение лица принять, так что она просто стояла, скрестив руки на груди и глядя куда-то непонятно куда.

– Эй, Кадзу-кун, и это все?

– …В смысле?

– Ты должен изобразить больше… ну, восторга, что ли. Я хочу увидеть что-нибудь типа низкопробной слезоточивой драмы, когда ты в изумлении разеваешь рот и бормочешь «Такая прекрасная…», на что Мари-Мари пытается скрыть смущение, произнося что-то вроде «Пфф, значит, ты в меня так внезапно влюбился лишь потому, что я ношу это?», на что Кадзу-кун пытается возразить «Н-нет, что ты, ты всегда прекрасна! Ты правда прекрасна, Мария!», и в итоге у вас обоих красные физиономии! Потому что тогда я вас обоих поколочу.

– …Я так не могу.

– Что за ничтожество. Ты из тех, кто в караоке-барах поет исключительно никому не известные песни, да? И я уверена, ты из тех, кто поет ни хорошо, ни плохо, так что даже цуккоми[✱]Цуккоми – типаж японской комедии, который всегда выступает в паре с другим типажом – Бокэ. Из них двоих Бокэ – простодушный и рассеянный, он постоянно совершает нелепые поступки, а Цуккоми вмешивается, исправляет ошибки Бокэ и попутно издевается над ним. Как имя нарицательное «цуккоми» означает подколку, подковырку. не вставишь. …Ааа, ну тебя к черту, Кадзу-кун. Слушай, слушай, Мари-Мари, можно я фотку сделаю?

– Исключено, – отрезала Мария, по-прежнему отводя глаза и скрещивая руки на груди.

…О? Неужели она правда стесняется носить это платье?

– Убери эту ухмылку, Кадзуки.

– Э?

– У тебя только что была такая похотливая рожа. Стало быть, ты хотел унизить меня, заставив надеть это платье, верно?

– Д-да не так все.

– Подойди-ка на минуту.

Мысленно приготовившись получить выволочку, я встал перед Марией и опустил голову. Гот-лоли Мария со скрещенными руками выглядела ну очень властно.

– Оно мне идет?

Почему она спрашивает? Не понимая этого, я тем не менее кивнул.

– Понятно.

Мария сняла с головы расшитую кружевами ленту. Когда она взглянула на ленту, губы ее изогнулись в улыбке, и…

– Э?

…зачем-то она нацепила ее мне на голову.

– Да, тебе тоже идет!

– …Хаа?

Мария выглядела довольной до невозможности.

– Я это надела, потому что ты очень хотел, чтобы я это надела. Так было?

– …Эмм.

– Так было, верно?

– …Угу.

– Следовательно, раз я прислушалась к одному из твоих эгоистичных требований, думаю, будет только справедливо, если и ты прислушаешься к одному из моих. Ты со мной согласен?

– …Я… наверно.

– Это платье мне хорошо идет. У нас с тобой одни и те же размеры. Иными словами, ты тоже можешь его носить.

– …

И своим властным голосом, не допускающим даже намека на возражение, Мария потребовала:

– Надень его.

Так вот я стал гот-лоли.

– Ууу… – простонал я, взглянув на себя в зеркало в примерочной.

Стало быть, Мария надела его, с самого начала планируя затащить меня в такое положение. Ради этого она специально подстроила ситуацию, в которой я не мог ей отказать.

Кстати, она ведь еще тогда смотрела попеременно на меня и на это платье.

– Эй, ты еще не кончил переодеваться, Кадзуки? Выходи уже.

– …Мария. Почему я должен это надевать?..

– Разумеется, потому что я так сильно хочу посмотреть, какая из тебя гот-лоли, что это даже уже не смешно. Естественно, это включает в себя и твое смущение.

Опять эта Мария надо мной издевается!..

Ну, не могу же я сидеть тут вечно. Собравшись с духом, я открыл дверцу.

– Гия-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Коконе сразу же показала на меня пальцем и принялась ржать. По идее, перед примерочной должны были стоять только Мария, Коконе и Харуаки, но почему-то здесь торчали еще и продавщицы, и несколько случайных посетителей магазина. Ну что за публичная казнь…

– Кия-ха-ха-ха, Кадзуки-тян, какая же ты милашка!

С этими словами Коконе достала свой мобильник и навела на меня. …Пожалуйста, нет…

– П-прекрати! Не снимай!

– Невозможно. Я просто обязана.

Не только Коконе, но и Харуаки, и даже Мария принялись меня фотографировать. Хотя себя она снимать запретила!

– Не волнуйся, Кадзуки. Это очень симпатично.

Довольно-таки двусмысленное ободрение со стороны Марии.

– Отлично, и отсылаем!

– П-погоди секундочку, Коконе! К-кому ты это только что отправила?!

– Хаа? Касуми, разумеется!

– Ч-что ты делаешь?! Во-во-первых, разве не ты говорила, что мы не должны говорить ей, что идем по магазинам?!

– Ты что, идиот, Кадзу-кун? Есть такая вещь, называется «приоритеты»!

Это ты здесь идиотка, Коконе! Это чересчур жестоко!

…Мой мобильник завибрировал почти сразу. Поколебавшись, я его раскрыл. Новый мэйл. Имя отправителя – «Касуми Моги».

Текст состоял из одного слова.

«Милашка ♥»

Мне уже все до лампочки!

✵✵✵✵✵

Я проснулся от сильнейшей вони – у меня даже голова заболела.

– Э?.. – вырвалось у меня от неожиданности.

Последнее, что я помню, – я нырнул в свою постель, чтобы забыть этот кошмар, едва не вызвавший у меня душевную травму на всю жизнь. Потом я, скорее всего, уснул…

…Так где я сейчас?

Кругом было черно – хоть глаз выколи; атмосфера была такая, словно кто-то втиснул все желания мира в один маленький горшок. Воздух вязко лип к моему телу. Вязко, ко всему телу.

Я осторожно поднялся на ноги.

Мир сворачивался прямо передо мной. Мрак, мрак, полнейшая чернота, чуть ли не вторгающаяся мне в глаза. Мне удалось удержаться на ногах, не свалиться.

В полной тьме я заметил слабый огонек. Синевато-белое мерцание. Похоже на сияние электроловушек, убивающих насекомых разрядами тока, – такие часто ставят перед входом в магазины. Я чувствовал, что идти на огонек не стоит, но, несмотря на это, ноги понесли меня сами.

До огонька было метров пять. Но только он словно бы отодвигался с каждым моим шагом; мои чувства, игнорируя реальность, увеличивали расстояние.

Оой…

Моя нога на что-то наткнулась.

Я опустил глаза.

– …ИИИ!

Тело девушки.

– У, аа, хияа! Ха, ха, хааа…

Пытаясь успокоить рвущееся дыхание, я присмотрелся к телу. Незнакомая девушка в пижаме, с длинными волосами – нет, кажется, где-то когда-то я ее уже видел. Может, просто шапочно знакомая, которую я с трудом припоминаю?..

Она не дышала.

Но только она не мертвая. Она, скорее всего, «остановлена».

Я ощупал собственное одеяние. На мне то же, что было, когда я лег спать, – футболка взамен пижамы и трусы.

Понятно. Нас обоих, похоже, притащили сюда во время сна.

И вот – н а с п о м е с т и л и в «ш к а т у л к у».

Наконец-то я оказался перед сине-белым свечением. Присмотревшись, я обнаружил, что это что-то вроде старого игрового автомата с видеоигрой – такой вполне смотрелся бы в какой-нибудь богом забытой гостинице близ горячего источника. На экране значилось «Битва за трон» – видимо, название игры или типа того.

Рядом с автоматом стоял он.

– …Дайя.

Он стоял, точно такой же, как до своего исчезновения, с серьгами в обоих ушах.

– Давно не виделись, Кадзу. Сколько, уже почти два месяца? – произнес он небрежно, словно начиная пустячную беседу. Мне много о чем хотелось у него спросить, но в первую очередь я задал очевидный вопрос.

– …Это твоя «шкатулка»?

– Тебе нужен мой ответ?

Именно. Очевидно, он воспользовался наконец-то своей «шкатулкой».

– Скука… есть люди, которые взрывают свой мозг, чтобы только сбежать от этого монстра.

При этих его загадочных словах я нахмурился; увидев это, он приподнял уголки губ.

– Это цитата из «Этюда двадцатого года»[✱]«Этюд двадцатого года» – произведение японского поэта Тодзо Харагути (1927-1946)..

– …Ты вообще о чем, Дайя?

– Это и есть «желание», которое я поместил в «Игру бездельников».

Я по-прежнему не мог врубиться в происходящее.

– Ты, конечно, меня не понимаешь, да? Ты не можешь знать, что такое скука, если способен наслаждаться повседневной жизнью. Ты просто представить себе не можешь, какой это ад!

Дайя что, хочет сказать, что затеял эту «Игру бездельников» и нас в нее втянул, просто потому что ему было «скучно»?

Это было бы слишком уж глупо и эгоистично.

– Судя по твоей физиономии, ты не хочешь даже попытаться меня понять, хех. Люди без воображения всегда так самоуверенны.

– …Ты меня не обманешь. Использовать «шкатулку» просто от скуки – это же бред!

– Мне плевать, что ты не понимаешь. Но запомни по крайней мере, что такое чувство тоже существует.

– …Тебе надо всего лишь избавиться от него, не?

– Это невозможно. Проблема в самой природе того или иного человека. Природу человека не изменишь.

– Это… хреновое оправдание!

– Ну тогда сделай что-то с этой твоей ненормальной привязанностью к повседневной жизни!

Я захлопнул рот.

– Можешь делать что угодно, можешь идти куда угодно, все равно от собственной природы тебе не уйти. Убогий человек останется убогим, какой бы дорогой костюм ни напялил, сколько бы времени ни потратил на косметику. Невозможно изменить неизменное.

– …Даже если скука – это так больно, как она вообще возникла? Есть же множество интересных вещей.

– Природа такова. Любое событие меняет форму, приспосабливается к твоей природе. То, что тебе кажется интересным, – тоска зеленая для людей, у которых «скука» в крови.

– …И это несмотря на твои потрясающие способности, которым все завидуют.

– Я обычный. Я это знаю, потому что вижу, где предел моих способностей. Я понял, что никогда не смогу ничего достичь.

Это самоуничижительное заявление меня поразило.

Никогда бы не подумал, что Дайя, всегда такой, казалось бы, самоуверенный, так вот думает.

– «Шкатулка» может служить просто способом убить время для тех, кого засасывает скука. Так что это всего лишь игра. Бессмысленная игра.

С этими словами он ухмыльнулся.

– Но для меня она, тем не менее, бесценна.

Я был все еще не в состоянии понять его логику. Но одно я понял: переубедить его словами невозможно.

– …Объясни, Дайя. Что именно делает эта «шкатулка»?

Негромко рассмеявшись, Дайя ухватил меня за плечи и заставил усесться перед игровым автоматом.

– Это просто игра, чтобы убить время. Никакой другой цели у нее нет, только отогнать скуку. Поэтому…

…давай устроим бессмысленное сражение не на жизнь, а на смерть.

– …Э?

Дайя прижимал оба больших пальца к моим ключицам, так что сбежать я не мог. Экран начал покачиваться. Я почувствовал себя почти что пьяным.

*хвать*

Н е ч т о ухватило меня за голову; я по-прежнему был в трансе.

Это нечто вылезло из экрана игрового автомата. Полупрозрачная рука. И эта рука меня схватила.

– Угг…

В моей голове эхом отдался какой-то шум. Полупрозрачных рук становилось все больше. Больше. Больше и больше рук хватали меня за голову, за руки, за ноги, за живот, они покрыли меня всего.

– Д-дайя!!.

Не обращая ни малейшего внимания на мой сердитый взгляд, Дайя холодно произнес:

– П о ш е л.

И тогда – э т и р у к и м е н я у т я н у л и.

1. Жест-дразнилка, аналогичный нашему «показать нос». Здесь и далее – прим. Ushwood.

2. Uniqlo – японский производитель одежды для повседневного ношения.

3. Карамель-макиато (итал. Caramel Macchiato) – напиток на основе кофе эспрессо со взбитым до пены молоком, украшенный сверху жидкой карамелью.

4. Цуккоми – типаж японской комедии, который всегда выступает в паре с другим типажом – Бокэ. Из них двоих Бокэ – простодушный и рассеянный, он постоянно совершает нелепые поступки, а Цуккоми вмешивается, исправляет ошибки Бокэ и попутно издевается над ним. Как имя нарицательное «цуккоми» означает подколку, подковырку.

5. «Этюд двадцатого года» – произведение японского поэта Тодзо Харагути (1927-1946).

Раунд 1

[[image:/storage/reader-images/5aaea36c3bc5b9e76734e735eb6a6bff4dee27ec.png]]

► День 1, , комната [Кадзуки Хосино]

Первым, что я увидел, был бетонный потолок и свисающая с него лампочка без плафона. Я подскочил от удивления – что за незнакомое место?

– …Что это за комната?

Борясь с все усиливающимся замешательством, я начал шарить в памяти, чтобы понять, как я здесь очутился.

Я должен был спать на нижней койке, как всегда. Не помню, чтобы я потом куда-то уходил. И в о о б щ е, п о - м о е м у, н и в к а к о м д р у г о м м е с т е я н е б ы л, н и с к е м н е в с т р е ч а л с я.

Я осмотрелся. Комната на шесть татами, сбоку туалет и раковина. Посреди комнаты стол, на столе джутовая сумка.

Но больше всего обращал на себя внимание современный 20-дюймовый монитор, вделанный в стену, – в этой комнате, больше похожей на тюремную камеру, он смотрелся совершенно неуместно.

Следом я оглядел самого себя. На мне была обычная школьная форма, только вот карманы были пусты.

Раскрыв сумку, я по очереди вытащил все, что там было.

Шариковая ручка.

Блокнот.

Электронные часы синего цвета.

Семь сухих пайков.

Еще там был портативный медиаплеер – один в один iPod touch.

И наконец…

– …

…Тяжелый нож.

Я аккуратно извлек его из ножен. Крепкий клинок. Даже с зазубринами с одного края. Настоящий боевой нож – такой в кино про солдат можно увидеть.

– …Какого?.. Для чего мне…

Вне всякого сомнения, это – оружие. Инструмент, который должен убивать.

Кто-то хочет заставить меня драться? Это значит, у меня нет иного выхода, кроме как драться?

Я покачал головой и закинул нож обратно в сумку. Заметив вдруг, что дрожу, я сделал глубокий вдох и попытался взять себя в руки.

Я вновь осмотрел комнату. Ни одного окна. Вентиляционной отдушины я тоже не увидел. Была только дверь, чертовски тяжелая на вид. Я подумал было ее открыть, но тут же обнаружил, что на ней нет ручки. Чисто для проверки я слегка толкнул дверь своим весом, но она и на миллиметр не поддалась.

Неверной походкой добравшись до кровати, я плюхнулся на нее.

– Что здесь вообще происходит?..

Не понимаю. Не понимаю… но ситуация явно ненормальная.

…Ненормальная – и необычная.

Ааа, может, это –

«Доброе – утро».

От этих неожиданных слов мое сердце подпрыгнуло.

Обернувшись, я увидел – что это? – какое-то странное создание на мониторе, который только что был совершенно черным.

«Ха-ха-ха – доброе – утро – Кадзуки-кун».

Хотя обращался он ко мне довольно фамильярно, голос его при этом звучал ужасно механически – без интонаций. Ярко-зеленая тварь на мониторе должна предположительно обозначать медведя… кажется. Наверно. Из-за раскосых глаз и нелепых пропорций тела он был совсем не симпатичен. Откровенно говоря – он был отвратителен.

«Йа-йа-йа – как ты – себя – чувствуешь? – Я – талисман – Нойтан! – Приятно – познакомиться».

Рот медведя – Нойтана? – двигался вверх-вниз. Это и была вся анимация – движение челюсти вверх-вниз; так что да – отвратителен.

– …Что за мерзкий персонаж. Только детей пугать…

«Кто тут мерзкий, ты, грёбаный свинтус? Может, раздавить тебе яйца? Тебе будет к лицу».

– …ИИИ!

Он только что говорил! Хуже того, еще и очень грубо! И с чего он вдруг заговорил так бегло?! И глаза на экране налились кровью, реально страшно!

– …Э-эммм… Ты можешь разговаривать со мной?

«Да – я – могу!»

Снова прежним голосом.

Похоже, он способен говорить бегло только когда сердится.

– Нойтан...

«Ты, засранец фамильярный, почему “-сан” к моему имени не добавляешь?! И ваще, проявляй уважение!»

– …Нойтан-сан. Я попал сюда не по своей воле, так что не могу понять – где я вообще?

«Ты – в игре – под названием – “Битва за трон”! – Детали – объясню – позже – там – где все – соберутся – но –»

– Все?.. Значит, я не один тут?!

«Заткни пасть, твою мать, когда я говорю, или мне тебе язык выдернуть?!»

– …Извиняюсь.

«Дверь – сейчас – откроется! – Ты пройдешь – туда – где все – участники – игры – соберутся вместе! – Я – все – объясню – там – так что – наберись – терпения».

Как только Нойтан договорил, дверь начала медленно, но верно открываться.

– …Я могу выйти?

«Можешь – если ты – готов!»

– Готов?..

«За этой – дверью – большая комната. – Ты – готов – встретиться – с людьми – которые – в таком же – положении – что и ты?»

– Что мы должны делать?

Зловещее лицо Нойтана исказилось, когда он произнес:

«Драться насмерть».

– …Э? Что это з-?

Монитор погас прежде, чем я закончил фразу. И в то же мгновение дверь раскрылась полностью.

…Что вообще происходит?

Непроглядная чернота заглядывала в дверной проем с той стороны.

Там правда другая комната? …Не могу в это поверить.

Но не идти туда нельзя, в этом я уверен.

Надев синие часы, я встал перед самой дверью. У меня тряслись поджилки, но я пытался убедить себя:

…Все нормально. Все будет нормально.

Ничего хорошего за этой дверью меня не ждет. Но я внутри «шкатулки». А значит, она тоже здесь.

…Мария здесь.

Поэтому все будет нормально.

С этими мыслями я бросился во тьму.

► День 1, , большая комната

Вид перед глазами сменился мгновенно.

Сперва все стало белым. Неестественно белым; чувство возникло почти такое, как если бы я оказался в свежепостроенной, пустой больнице, где нет пока что ни единого врача, медсестры и пациента.

Стоило мне все это толком осознать…

– Уээ?..

…как что-то опрокинуло меня.

Не успел я ни удивиться, ни ощутить боль от удара спиной о твердый пол, как прямо перед глазами у меня возникло острие ножа.

– Твое имя?

При виде девушки с волосами по плечи, держащей нож у меня перед самым лицом, я наконец-то понял, что происходит.

– И-ИИИ!!.

– Тебя зовут «Иии»? Это ведь не так, я надеюсь? Мне казалось, я спросила твое имя?

К-кто это вообще?

– К-кадзуки Хосино.

Я заметил, что она одета в нашу школьную форму, а на руке у нее оранжевые часы. Цвет не такой, как у моих, это естественно.

Стало быть, она участница игры? …Э? Неужели драка за жизнь уже началась и мне только что поставлен мат? П-погодите-ка! Не слишком ли это сурово?!

Положение казалось мне совершенно безнадежным…

– Кадзуки!

…но, едва услышав этот голос, я успокоился.

– Мм, Отонаси-сан, ты с ним знакома?

– Да.

Девушка с волосами по плечи вновь повернулась ко мне и цепким взглядом обшарила меня всего.

– …Хууу.

Выдохнув так, она встала, не меняя выражения лица, и шагнула назад. Я не вполне понял, но, кажется, меня освободили.

– Ты как, Кадзуки?

– Н-нормально…

Я взялся за руку подбежавшей ко мне Марии.

– Н-но зачем вообще она…

– …Уааа!

Раздался новый голос, заставив меня замолчать. Я удивленно развернулся. Та самая девушка приставила нож к стоящему перед ней пареньку с каштановыми волосами.

– …Эммм, чего это вдруг? – спросил он, оббегая комнату одними лишь глазами. Он явно был напуган, но, похоже, ему все-таки хватало самообладания на то, чтобы нас всех рассматривать.

– …А ты довольно-таки уверен в себе, нет? – заметила та девушка.

– Да не очень вообще-то… эээ, но я увидел, что ты это не всерьез, поэтому более-менее спокоен.

На его слова она ответила многозначительным «Охо» и отвела нож.

– …Аа, может, уже отпустишь меня?

– Свободен.

…И этого с каштановыми волосами она тоже легко отпустила, хех. Интересно, зачем вообще она это делает?

Отпущенный парень уже сиял улыбкой, словно успел забыть, что только что произошло.

– О, да здесь аж целых три горячих цыпочки! Везет мне!

Три?.. Эмм, Мария, потом та, которая напала на меня с ножом, и…

Я обнаружил девушку с длинными волосами, сжавшуюся в комочек рядом с большим монитором. Белая кожа, черные, как сажа, волосы – девушка производила весьма милое впечатление.

На левом запястье виднелся бежевый ремешок часов.

– Не бойся, Юри!

Девушка-с-ножом погладила черноволосую по голове и улыбнулась ей; с нами она была не такой доброй. Лицо черноволосой, искаженное страхом, чуть расслабилось, но совсем ненадолго.

– …Что с нами будет?..

– Да ничего не будет!

…Похоже, эти две знакомы.

– Ты Хосино-семпай, да?

Услышав, что ко мне обратились, я отвел взгляд от двух девушек. Это был тот самый парень с каштановыми волосами.

– Ты меня знаешь?

– Конечно! Семпай, ты же знаменит, как и вон Мари-ти! Только не говори, что уже забыл про ту легендарную приветственную церемонию!

На нем была мятая форма, серебряное ожерелье и зеленые часы на руке. …Кстати, похоже, здесь все в форме нашей школы.

– Эмм, а как тебя зовут?

– Я – а! Пред, похоже, мы все уже здесь, как насчет познакомиться?

Он это сказал девушке-с-ножом.

«Пред»? Значит, она – председатель студсовета? Один из трех суперменов, о которых говорила Коконе?

– Мм, да. Неплохая идея.

Да, если подумать, этот резкий голос я часто слышал в школе – он делал различные объявления. Эта уверенно улыбающаяся девушка… да, сомнений нет, председатель нашего студсовета.

Значит…

…мне придется драться насмерть с суперменами?

– Думаешь, все уже здесь? – спросила у паренька председатель студсовета.

– Тут шесть стульев, так что, думаю, да.

– В общем, да.

…Э? Шесть?

– Погодите! Но нас же всего пять…

– Кадзу, твои глаза стеклянные, что ли?

При этих словах у меня перехватило дыхание.

Посреди комнаты стоял прямоугольный стол, вокруг которого равномерно расположились шесть стульев. На дальнем от меня стуле сидел – он.

– …Дайя.

Дайя, в своей школьной форме, чуть изогнул уголки губ и приветственным жестом поднял руку с черными часами.

Х о т я в с т р е т и л и с ь м ы в п е р в ы е з а п о ч т и д в а м е с я ц а, х о т я в с т р е т и л и с ь м ы в т а к о м м е с т е, п р и в е т с т в о в а л о н м е н я л е г к о и н е п р и н у ж д е н н о, с л о в н о н и ч е г о и н е с л у ч и л о с ь.

– Что? Вы знакомы? …Понятно.

– Пред. Я могу считать эти слова выражением твоего мнения, что мы можем объединиться против тебя?

Пред на какое-то мгновение вышла из душевного равновесия, но тут же хмыкнула и ответила:

– Оставляю это на твое усмотрение.

На сей раз уже Дайя глупо ухмыльнулся.

Что за пикировка между этими двумя?.. Как будто они уже готовятся к войне.

…Нет, или война уже началась? И именно поэтому она угрожала мне ножом?

– Так я что, один здесь, кто ни с кем не знаком? Мне тааак одиноко…

Каштанововолосый драматично обхватил голову руками, будто вовсе не замечая напряжения между теми двумя. …Интересно, этот тип вообще понимает, в какой ситуации оказался?..

– Ладно, сейчас будем знакомиться. Ну, начнем? Для начала давайте все сядем, раз уж стулья есть на всех.

Я уселся напротив Дайи, Мария – рядом со мной. На запястье у нее тоже были часы. Красного цвета.

– Так, большинство из вас уже должно меня знать, но я все равно представлюсь. Я…

– Можно я сперва задам один вопрос? – перебила Мария, хмуро глядя на Преда.

– Что?

– Я не вмешивалась, потому что чувствовала, что ты не собираешься причинять кому-либо вред… но что это были за угрозы с ножом?

– А, это?

Преда, похоже, угрюмый взгляд Марии нисколько не смутил; она принялась объяснять.

– Если ты получила от этого дурацкого медведя то же объяснение, что и я, то должна знать, что здесь намечается некая «смертельная» игра, верно? Поэтому я подумала, что может найтись кто-то, кто захочет воспользоваться ситуацией, когда все сбиты с толку. И я решила, что таким образом смогу это предотвратить. Кризисный менеджмент, короче говоря.

– Ха! – хмыкнул Дайя. Пред явно оскорбилась.

– Ээммм… Дайя Омине-кун, да? Я слышала о тебе кое-что. Ну, и что же означает эта саркастическая усмешка?

– Мне просто показалось, что это неуклюжая ложь. Кризисный менеджмент? Ты что, серьезно думала, что найдется активист, который решит устроить бойню просто из-за объяснений этого медведя? Ты просто хотела сделать первый ход, чтобы получить психологическое преимущество, или я ошибаюсь? Расслабься, единственная здесь, кто способен на такое, – это ты, раз уж ты вообще смогла так подумать!

– Стратегия, чтобы заполучить психологическое преимущество, хех. Ты все неправильно понял, абсолютно неправильно. Я никогда бы не применила такой способ, здесь недостатки перевешивают достоинства. Если бы я напортачила и вызвала у кого-то враждебность, я оказалась бы в рискованном положении, не так ли?

– Тогда, может, это была проверка на кукловода? Ты пыталась вычислить подозрительных людей по их реакциям?

– Так далеко я не продумала. Как грубо.

Отвечала она легко. Только тревогу скрыть ей этим не удавалось.

– Уаа, успокойтесь, семпаи! С вами тут страшно!

Это вмешался каштанововолосый.

– …Ладно. Но ты-то сам вполне спокоен, верно? Странный ты тип.

– Перестань уже! Я так держусь, потому что не могу изображать клевого парня. Обычно я более взросло себя веду, но, как бы это сказать, сейчас в атмосфере что-то такое этакое… ну, правда, я думаю, я не так сильно нервничаю, как твоя подруга, Пред.

Черноволосая девушка, по-прежнему излучающая неуверенность, съежилась, когда разговор вдруг зашел о ней.

– П-прости…

– Нет, Юри. Тебе не за что извиняться.

– П-прости, Ироха.

Пред рассмеялась и пожала плечами.

– Аа… вот напряжение и ушло.

– Юри-тян, супер!

Он поднял большой палец.

– Э? Э? Я что-то сделала?..

Она озадаченно замигала; Пред рассмеялась вновь.

– Может, вернемся к главной теме и начнем знакомиться? Я третьеклассница, Ироха Синдо, и, как вы, может быть, знаете, председатель студсовета. Мой особый талант – я могу спать где угодно. Хобби – легкая атлетика.

– Ты можешь участвовать в состязаниях по всей стране, и при этом легкая атлетика для тебя – всего лишь хобби, э? Держу пари, ты не очень-то популярна, я угадал? – вмешался Дайя.

– У тебя длинный язык, тебе не кажется? Но факт заключается в том, что это мое хобби. Я ведь не создана для легкой атлетики. В таких делах у тебя нет выбора, кроме как полагаться на свои физические данные. А я по этой части не особо одарена. Следовательно, это не мое. Это просто хобби.

– Это называется «сарказм»!

– …саркастично заметил ребенок, – отбрила Пред. Она способна управиться с Дайей… она правда супермен.

Затем она пихнула локтем сидящую рядом с ней девушку, чтобы та продолжила.

– А, я, я, это, в третьем классе и, ээ, подружилась с Ирохой два года назад, когда мы были в одном классе… эмм, особые таланты и такое прочее тоже говорить, Ироха? Эммммм… не знаю про особые таланты… но хобби у меня – чтение. Меня зовут Юри – Ю р и Я н а г и.

– Что? – машинально вырвалось у меня.

Она только что сказала «Янаги»?

– …Э? Эммм, я, я сказала что-то странное?

Моя реакция явно смутила эту девушку, представившуюся как «Юри Янаги».

– Ах.

Я пришел в себя и отчаянно замахал ладонями.

– Н-ничего особенного! Просто я знаю одного человека, у которого такая же фамилия.

– В-вот как…

Янаги-сан – нет, это меня будет сбивать, так что лучше Юри-сан – продолжала смотреть на меня вопросительно, но…

– Юри, ты закончила?

– Аа, это…

После вопроса Преда она наконец отвела от меня взгляд.

– П-приятно познакомиться.

…О нет, возможно, у нее создалось обо мне странное впечатление.

Каштанововолосый парень ухмыльнулся мне и сказал:

– Юри-тян такая милая. Она в моем вкусе.

– Пфее!

– Эй, первогодка, а ну не липни к Юри! И без излишней фамильярности, без этих «тян».

– Кстати говоря, а ты чересчур волевая, так что ты не в моем вкусе, Пред.

– Мне плевать. А теперь представься.

– Ла-адно. Первоклассник, Кодай Камиути, рад познакомиться. А, особенно рад познакомиться с тобой, Юри-тян. Так, мое хобби – игровые автоматы. …Эээ, чтобы не было недоразумений – те автоматы, что в игровых центрах стоят.

Как ни странно, Дайя влез и в это представление – Кодая Камиути, парня с каштановыми волосами.

– Ааа, так ты и есть тот самый Камиути. Я о тебе частенько слышу. Говорят, ты никогда не проигрываешь в Патинко[6]?

– Ну, это неправда. Но в целом я выигрываю, да. В основном благодаря хорошему глазомеру.

– Один парень по имени Харуаки Усуй тебя пытался как-то раз затащить в бейсбольную команду, верно? Ты ведь хорошо показывал себя в соревнованиях в средней школе.

– Пытался затащить? Что-то не помню… Но нет, нет, на уровне старшей школы бейсбол – это для меня невозможно! И вообще, такому тощему типу, как я, справиться с нашими драконовскими тренировками – нереально. Мне лучше всего подходит кружок «идущих домой».

Неужели Камиути-кун, хоть и не дотягивает до уровня «Трех суперменов», – тоже неординарная личность?..

– …Эмм, Юри-сан.

– Д-да?

– А ты тоже обалденно умная?

– Э? Я, я, это… не очень.

– Юри всегда лучшая в первой параллели, – ровным тоном произнесла Пред.

Класс 3-1, значит? Это элитный класс по гуманитарным наукам, там готовят к Токийскому и Киотскому университетам. И она там – лучшая ученица?..

– Это, это потому что ты в естественнонаучном классе, Ироха. Если б ты была в гуманитарном, я бы тебе проиграла, наверняка…

– А, кстати, по-моему, у меня были вторые результаты на вступительных экзаменах. Юри-тян, мы с тобой оба вторые и оба не можем тягаться с чересчур талантливыми первыми, правда?

– Х-хааа…

Стало быть, Кодай Камиути тоже неординарен.

– Хмм. Кажется, я поняла, что между нами общего. Лучшие ученики… ну, естественные и гуманитарные науки трудно сравнивать, так что наверняка не поручусь, но, похоже, у нас тут первый и второй ученики из каждого года. Количество людей как раз совпадает.

– А, но мои-то результаты всего лишь чуть выше средних? На последних экзаменах все было сравнительно неплохо, но все равно я внизу верхней поло-…

Я проглотил последнее слово.

Потому что Пред, Юри-сан и Камиути-кун неотрывно смотрели на меня.

…Почему? Я что, что-то странное сейчас сказал?

– Чисто чтобы уточнить: Отонаси-сан и Омине-кун лучшие ученики, так? – спросила Пред, не сводя с меня глаз.

Я молча кивнул.

– Понятно.

Затем она спросила с улыбкой, только вот глаза ее совсем не улыбались:

– П о ч е м у т о г д а, и н т е р е с н о, т ы е д и н с т в е н н о е и с к л ю ч е н и е?

Я вздрогнул от этого напора, который она даже не пыталась скрыть.

Что? Почему они на меня так смотрят?

– Должен же быть предел поспешным выводам.

Услышав эти слова, Пред отвела от меня взгляд. От меня – к Марии.

– Почему ты вся как на иголках, мы ведь даже не знаем еще, что это за игра? Значит ли это, что тебе нравится эта «игра со смертью» и ты рвешься в ней участвовать? В таком случае именно тебя нам всем следует опасаться.

– Я… я согласна, – кивнула на слова Марии Юри-сан. – В конце концов, ничего ведь еще не началось…

Пред какое-то время сидела, поджав губы. Не то чтобы она дулась – просто, похоже, она всегда так делала, когда размышляла.

Наконец, ее губы выпрямились в линию; потом она вздохнула и сказала:

– Тоже верно. Это только гипотеза, что здесь собрались лучшие ученики, так что странно было бы кого-то подозревать только из-за того, что он не вписывается, хех. Кроме того, думаю, кто-нибудь обязательно подставит мне ногу, если я и дальше буду подозревать всех подряд без каких-либо оснований.

– Да, и, на мой взгляд, ты самая подозрительная из нас всех, Пред, уж очень быстро ты действуешь.

– Ха-ха-ха, это я подозрительная? В зеркало посмотри.

Услышав ее слова, Дайя довольно ухмыльнулся.

– …Эммм, вы что делаете? Уже ищете виноватого? – спросил я, не в силах поспеть за их разговором.

Уголки губ Преда чуть поднялись.

– Я не ищу виноватого, скорее, я просто ищу, кого следует опасаться. Среди нас может быть кукловод, затеявший эту игру, или же его пособник, который будет пытаться эту «игру со смертью» пришпорить. Я хочу выяснить это как можно скорее – пока не станет слишком поздно.

Кукловод, хех.

«Кукловод», боже ты мой – я - т о з н а ю, к т о з а в с е м э т и м с т о и т.

…Д а й я О м и н е. Виновником может быть только он.

…Но до меня постепенно начало доходить, что я не могу просто взять и выложить им это.

Необдуманные заявления здесь совершенно непозволительны. Меня начали подозревать всего лишь из-за того, что я не лучший ученик. Любые действия, идущие вразрез с ожиданиями остальных, немедленно вызывают подозрение.

Что будет, если я заявлю: «Это все работа “шкатулки”, которую использует Дайя»?

Для них это будет еще большим абсурдом, чем то, что есть сейчас. Как минимум, они решат, что я пытаюсь выставить Дайю главным злодеем.

А значит, хоть это и чистая правда, я ничего не могу рассказать о «шкатулке».

По той же причине, видимо, и Мария сделала строгое лицо и погрузилась в молчание.

«Так – так – так – похоже – вы – уже начали – развлекаться – подозревая – друг друга – как – и ожидалось – замечательно».

Мы разом повернулись к большому монитору, установленному посреди комнаты.

Там красовался тот самый уродливый медведь, что и раньше. На большом мониторе его уродливость бросалась в глаза еще сильнее.

Пред глядела на монитор с кривой улыбкой.

– Явился, Мерзведь[7].

«Следи за языком и обращайся ко мне “Нойтан-сан”! Не воображай о себе хрен знает что только из-за того, что ты председатель вонючего студсовета какой-то там школы!»

Пред на эти слова лишь беззаботно улыбнулась, а вот Юри-сан, шокированная грязной лексикой и устрашающей графикой, съежилась и негромко пискнула.

…Она вовсе не маленькая, но выглядит точно как маленький зверек… хотя чья бы корова мычала – мне самому такое часто говорят.

– Давай уже свое объяснение, Мерзведь.

«Ты чё, настолько тупа, что слов не понимаешь?! Чтоб ты, сучка, первой сдохла!»

– Эй, Пред-сама! Пожалуйста, можно тебя попросить помолчать? Мы так никуда не придем.

– Ладно, ладно.

На саркастическое замечание Дайи Пред лишь пожала плечами и послушно закрыла рот. Помолчав немного, Нойтан вновь приободрился, его изображение вернулось к нормальному, и он начал говорить своим нелепым голосом.

«Сейчас – я – объясню – суть – “Битвы за трон”!»

Я молча смотрел на монитор.

«В общем – это – игра в убийство – но – если – говорить точнее – это – игра – в которой – все – пытаются – захватить – королевский трон!»

Мы переглянулись.

«Каждый – из вас – игроков – имеет – свой [класс] – [классы] – вот какие – [Король] – [Принц] – [Двойник] – [Колдун] – [Рыцарь] – и [Революционер]! – Все – они – имеют – свои – особенности».

– Как нам узнать свой [класс]?

«Ваш [класс] – указан – на мониторе – в вашей – комнате! – Кстати – эти мониторы – с тачскринами – и могут – управляться – в соответствии – с вашим – [классом]!»

Пред нахмурилась, но промолчала, ожидая продолжения.

«Так – прежде – чем – я – расскажу – о [классах] – я – дам – кое-какую – информацию – о сеттинге – [Битвы за трон]! – Эта страна – диктатура – которая – завоевала – множество – других – стран – и –»

– Нойтан, – перебила Мария. Тот явно намеревался пуститься в объяснение, которое в обычной игре большинство игроков бы пролистало.

«Что – такое – Мария-тян?»

– Нам это не нужно. Просто расскажи, что мы должны знать об этой игре.

«Ну ты нахалка, лезть с такими заявочками, когда я и так собираюсь все вам любезно разжевать! Самодовольная вонючая поганка!»

Графика вновь сменилась на ту, с налитыми кровью глазами.

– По-моему, ты только что использовал уже «вонючую» для Синдо? Бедный у тебя лексикон.

«Если тебе, твою мать, хватает времени цепляться к мелочам, поищи лучше способ, как выжить, курица!»

Похоже, он остался удовлетворен собственными словами (?); во всяком случае, на монитор вернулась его прежняя графика.

«Ничего – не поделаешь – я – сообщу – только – самое – важное! – Во-первых – вы – должны – строго – подчиняться – расписанию – иначе – вы – автоматически – [проигрываете] – так что – будьте – внимательны».

– …Что происходит с тем, кто [проигрывает]?

«Казнь».

Сам воздух, казалось, застыл.

«Обезглавливание – если – быть точным! – Справедливо – разве нет? – Тот – кто – даже – не может – справиться – с расписанием – должен – просто – сдохнуть!»

Юри-сан даже моргать забыла. А когда осознала, что слово «казнь» следует понимать буквально, ее лицо стало еще белей, чем было.

Не обращая ни малейшего внимания на ее реакцию, Нойтан продолжил.

«Кроме того – есть – общий – лимит – времени! – Ваша – провизия – состоит – из семи – сухих пайков – этого – хватит – на неделю – вы – не будете – голодны – если – будете – съедать – один – из этих – волшебных – пайков – каждый – день! – Однако – если – вы – пропустите – хоть один – день – то – от голода – вы – превратитесь – в мумию!»

– В мумию… хех.

Пред, поджав губы, почесала в затылке.

– Ну и как же выиграть эту игру? Честно говоря, я понятия не имею, что тут делать.

«Так – условия – победы – свои – для каждого – [класса] – к примеру – [Король] – выигрывает – если – уничтожает – всех – игроков – претендующих – на трон! – Сейчас – я – выведу – подробное – описание – каждого – [класса]».

Нойтан исчез, вместо него на дисплее высыпала туча слов.

[Король]

[Король] взошел на трон, убив своего предшественника, и вторгся в множество соседних стран. Никому не верит, планирует убить каждого, кто посягает на трон. Не замечает, что его подозрительность подрывает лояльность окружающих. Он может просить своих подчиненных совершать [Убийства], но не может принуждать, так как опасается, что свою враждебность они перенесут на него.

Страну, которой управляет человек, неспособный доверять другим, едва ли ждет светлое будущее.

Способности [Короля]

● [Убийство]

Может выбрать игрока, которого желает уничтожить, и попросить [Колдуна] или [Рыцаря] сделать это. [Король] не обязан выбирать кого-либо.

● [Подмена]

Один раз за игру может избежать [Покушения], обменявшись ролями с [Двойником] на один день. Если в этот день происходит [Покушение], вместо [Короля] погибает [Двойник].

Условия победы [Короля]

Сохранить трон. (Должны быть мертвы все, кто угрожает трону, – [Принц], [Революционер].)

[Принц]

Человек, полный амбиций. Изначально был лишь на третьем месте в списке наследников престола. Но, воспользовавшись подозрительностью [Короля], заставил его умертвить других принцев и стал наследником номер один. Приобрел невосприимчивость к магии, дабы оградить от подозрительности [Короля] самого себя.

Если он займет трон, вероятно, в стране установится диктатура еще хуже, чем есть сейчас.

Способности [Принца]

● [Восхождение на трон]

Получает право использовать [Убийство] после гибели [Короля] и [Двойника].

● [Невосприимчивость к магии]

Не может быть убит [Колдовством].

Условия победы [Принца]

Стать королем. (Должны быть мертвы [Король], [Двойник], [Революционер].)

[Двойник]

Бывший фермер, преданный [Королю] и похожий на него как две капли воды. Не амбициозен, но категорически не может допустить, чтобы [Принц] взошел на трон, так как тот всегда над ним издевался.

Если он, лишенный идеалов, станет королем, страна развалится мгновенно.

Способности [Двойника]

● [Наследование]

Получает право использовать [Убийство], если [Король] погибает или производится [Подмена].

Условия победы [Двойника]

Избавиться от всех, кто пытается убить его. (Должны быть мертвы [Принц], [Революционер].)

[Колдун]

Подчиненный [Короля]. Обучает [Принца] магии и находится с ним в хороших отношениях. Для счастья ему достаточно изучать свою магию; трон ему неинтересен.

Каким бы ни было его магическое искусство, никто не будет ценить человека, запирающегося в своей раковине.

Способности [Колдуна]

● [Колдовство]

Может принять решение, умертвить ли персонажа, выбранного для [Убийства]. Жертва сгорает заживо.

Условия победы [Колдуна]

Выжить.

[Рыцарь]

Подчиненный [Короля]. Будучи подчиненным, в то же время планирует отомстить королевской семье за разрушение своего родного края. Твердо верит, что будет счастлив, лишь полностью уничтожив королевскую семью.

Естественно, человека, утонувшего в собственном чувстве утраты, ждет лишь мрак неудач.

Способности [Рыцаря]

● [Смертельный удар]

Может принять решение, умертвить ли персонажа, выбранного для [Убийства]. Способность активна, только если [Колдун] мертв. Жертва умирает вследствие отсечения головы.

Условия победы [Рыцаря]

Отомстить. (Должны быть мертвы [Король], [Принц].)

[Революционер]

Правая рука [Короля]. Достаточно компетентен, чтобы осознать, что страна катится в пропасть. Поэтому намеревается взять власть в свои руки.

Правитель, преисполненный горя из-за многочисленных убийств, неспособен возглавлять страну. Скорее всего, он сам будет убит.

Способности [Революционера]

● [Покушение]

Убивает выбранного персонажа. [Революционер] не обязан выбирать кого-либо. Жертва умирает вследствие удушения.

Условия победы [Революционера]

Стать королем. (Должны быть мертвы [Король], [Принц], [Двойник].)

* Игра заканчивается, когда условия победы выполнены для всех оставшихся игроков.

Все молча вчитывались в текст, пытаясь понять его смысл.

Я тоже изо всех сил всматривался в монитор, но пребывал в полной растерянности. Все, что я понимал, – это что такие слова, как [Убийство] и [Покушение] лишний раз подтверждают, что [Битва за трон] действительно является игрой со смертью.

– Эй, Мерзведь. Как на практике осуществлять эти [Колдовство] и [Покушение]? – спросила Пред.

«Команда – высвечивается – на мониторе – в комнате – соответствующего – игрока – вам – нужно – только – нажать – кнопку – на дисплее – и команда – будет – выполнена! – Так что – убить – кого-то – не сложнее – чем – купить – билет – в автомате».

При этих словах все, кроме меня, резко побледнели. Не понимая, с чего такая реакция, я повернулся к Марии.

– …Мария, эмм.

– Разве ты не видишь, какая здесь огромная опасность?

Я медленно покачал головой. Дайя с пораженным видом рассмеялся. …Да не знаю я, и ничего тут не поделаешь!

– Хорошо. Допустим, ты считаешь, что тебе угрожает опасность… нет, это слишком мягко. Допустим, ты понял, что ты в ближайшее время погибнешь. Чтобы избежать гибели, ты должен убить определенного человека. Сможешь ли ты убить этого человека ножом, Кадзуки?

– Д-да ни за что!

– А если тебе понадобится всего лишь нажать на кнопку?

– Э?..

Нажав одну-единственную кнопку, я смогу защитить собственную жизнь. Украв жизнь кого-то другого.

– …Я, я все равно не смогу! Такая вещь, как убийство…

– Мда, думаю, в твоем случае так и есть. Однако ты уверен, что все остальные здесь придут к такому же выводу?

Я машинально огляделся.

Деятельная председатель студсовета. Встревоженная с виду Юри-сан. Странно беспечный Камиути-кун. И, наконец, «владелец» – Дайя.

– Есть ли у тебя гарантии, что ни один из шести игроков, включая тебя, не заберет жизнь другого, когда под угрозой окажется его собственная? …Честно говоря, у меня – нет.

Остальные, видимо, думают так же.

– Каждый, похоже, думает, что кто-то из остальных может его убить. И излишне говорить, что из-за этих подозрений наше положение будет становиться только хуже, верно?

– Но, но то, что можно убить кого-то, просто нажав на кнопку, вовсе не значит, что ты правда это сможешь!

– Но что если будет подходить крайний срок?

– …Крайний срок?

– Зеленый медведь сказал же. Есть общий лимит времени; иными словами, мы все умрем, когда кончатся запасы еды. Это значит, если нет победителя, все проигрывают… проще говоря, мы все умрем.

У меня перехватило дыхание.

– Наша цель – вовсе не выиграть. А выбраться из игры. Но когда время будет подходить к концу, эта цель будет казаться все менее достижимой. Найдутся те, кто оставит эту цель. Они могут поставить превыше всего собственное выживание. Они могут начать думать, что выполнить свои условия победы – это лучше, чем умереть вместе со всеми. А когда появится первый труп – это будет конец.

– …Почему?

– Есть труп. Все игроки узнают, что кто-то играет активно. Если они ничего не предпримут, их всех в итоге убьют. А значит, у остальных игроков не останется выбора, кроме как тоже участвовать в игре в полную силу. И тогда игра пойдет до чьей-то победы.

Мария объясняла ясно – возражающих не было. Похоже, остальные были с ней согласны.

– Когда появится первый труп, это будет конец…

Короче, нам надо найти выход из этой игры раньше, чем кто-то допустит ошибку.

«Так – так – так – вы – уже – поняли – как – работает – эта – игра? – Теперь – я – покажу – расписание! – Следуйте – этому – расписанию – с точностью – до пяти – минут – хорошо?»

Дисплей очистился, и на нем появилось расписание.

-12

• Перерыв, отдых в своей комнате

12-14

• Сбор в большой комнате

14-18

• Выбор партнера по [Тайной встрече] до 14:30. 30-минутное пребывание в комнате выбранного игрока

• [Король] может выбрать цель для [Убийства]

• [Колдун] может применить [Колдовство] ([Рыцарь] может применить [Смертельный удар])

(Игрок, ставший жертвой [Колдовства] или [Смертельного удара], погибает в 17:55)

18-20

• Сбор в большой комнате

20-22

• Ужин в своей комнате

(При отсутствии еды – смерть путем превращения в мумию)

• [Революционер] может применить [Покушение]

(Игрок, ставший жертвой [Покушения], погибает немедленно)

22-

• Перерыв, сон

«Вы – можете – ничего – не записывать! – Детальная – информация – о [классах] – и о расписании – уже – в ваших – портативных – медиаплеерах – разговоры – записываются – там же – так что – надеюсь – они – будут – вам – полезны».

– Уээ, этот наш разговор записывается в эту штуку?

– А ты что, сказал что-то, что лучше бы не записывать, или что? – тут же среагировала Пред на слова Камиути-куна.

– Нет, вовсе нет, на что ты намекаешь?..

– Ты не думал о том, что следует быть осторожным и не говорить ничего, что позволило бы другим угадать твой [класс]? Вижу, тебе очень хочется поучаствовать в игре!

Камиути-кун смущенно улыбнулся.

– Ха-ха, ну, в общем, в нашем положении никому не хочется показывать свои слабости.

Ничего удивительного, что Камиути-кун настороже. Даже я хочу знать [классы] остальных, хоть и не собираюсь участвовать в игре. Особенно – у кого классы, которые против моего, и страшный [Революционер].

Ради этой цели мы, скорей всего, будем читать и перечитывать записи разговоров.

Но это действие само по себе таит опасность. Что-то мне подсказывает, что, если мы будем перечитывать беседы, когда нас переполняют подозрения, даже совершенно ерундовые фразочки будут привлекать наше внимание и лишь усиливать эти подозрения.

Рано или поздно кто-то, сломавшись под грузом подозрений, нажмет на кнопку и…

…Точно. Я убежден: даже эти постоянно ведущиеся записи – не что иное, как способ заставить нас участвовать в игре.

«Хорошо – я – желаю – вам – успешного – сражения! – Не надо – только – заканчивать – игру – чем-нибудь – скучным – вроде – общего – превращения – в мумии – хорошо?»

И Нойтан исчез с дисплея.

– Чертов Мерзведь… – выругалась Пред.

Неестественный, механический голос исчез, и комната погрузилась в молчание. Все сидели при своих мыслях, даже рта не пытаясь раскрыть. Может, это еще и потому, что все знают: разговоры записываются; так что говорить просто-таки трудно.

Молчание нарушила Пред.

– Отонаси-сан.

– Да?

– Ты тут сказала мимоходом, что наша цель – «выбраться из игры». Но неужели ты считаешь, что это возможно?

– Разумеется, считаю. А ты нет?

– Я… честно говоря, я думаю, что это может быть очень трудно. Моя логика и все мои чувства говорят мне, что наша ситуация – «ненормальная». Полагаю, это не только мое мнение, остальные тоже так считают, я права?

Юри-сан и Камиути-кун кивнули. Я тоже поспешно кивнул.

– Думаешь, в таком абсурдном месте для нас приготовлен выход? Если да, скажи, на каком основании ты так думаешь.

Говорила она непринужденно, но голос ее звучал твердо, как при допросе.

И остальные смотрели на Марию, как присяжные в суде.

…У Марии есть основания для подобного заявления. Она знает, что, каким бы абсурдным ни было это место, выбраться из «шкатулки» возможно.

На какое-то мгновение взгляд ее метнулся ко мне, после чего она сказала:

– Действительно, это может быть трудно. Но это единственная наша цель. Поэтому я считаю, что мы должны верить в нее, какой бы безнадежной она нам ни казалась… или я неправа?

Я так и думал, про «шкатулку» она умолчала.

– Похоже, что так. Похоже, ты права.

Судя по всему, Пред согласилась с решительным утверждением Марии.

– Пред. Твое заявление только что, что «выбраться из игры трудно», – значит ли оно, что ты участвуешь в игре? – саркастично спросил Дайя с торжествующим видом.

– Опять выискиваешь, к чему придраться? Ошибаешься! Я никогда никого не убью. Даже если допустить на минутку, что убийство здесь – не грех и что убить можно, просто нажав на кнопку, все равно я стану убийцей, и это никуда не исчезнет. Рано или поздно я буду не в силах нести эту тяжесть на своих плечах, и она раздавит мою жизнь. Мне очень легко такое себе представить, и именно поэтому я никогда не смогу убить.

На этот идеальный ответ Дайя лишь прищелкнул языком.

– И я… то же самое.

– Мы все знаем, что ты не сможешь, Юри-тян! А, кстати, под этим заявлением и я подписываюсь.

– Погляди на себя, сразу почуял, куда ветер дует… Юри ладно, а вот твоим словам я совершенно не доверяю, Камиути-кун.

– Уээ… Не будь такой суровой, Пред!

– Ну, вообще-то меньше всех я могу доверять Дайе.

На эту фразу Преда Дайя отреагировал циничной усмешкой.

И затем произнес:

– Ага. Потому что я могу убить ради собственной выгоды.

Это заявление, после которого он сразу стал всеобщим врагом, он сделал абсолютно хладнокровно.

► День 1, , комната [Кадзуки Хосино]

«Ваш [класс]: [Колдун]»

Это сообщение на мониторе я увидел сразу же, как только вернулся к себе в комнату.

Несомненно, [Колдун] – единственный [класс] из шести, у которого нет врагов.

– …Фууу.

Я облегченно выдохнул.

Наша цель – не позволить «Битве за трон» начаться. Но все равно – какое облегчение знать, что у меня нет настоящих врагов.

– …Мм?

Внизу дисплея обнаружилось еще одно сообщение.

«Цель для [Убийства] пока не выбрана»

…[Убийство]. Способность, с помощью которой [Король] может выбрать, кого он хочет убить.

Видимо, если [Король] выберет цель для [Убийства], предложение воспользоваться [Колдовством] – иными словами, предложение кого-то убить – появится здесь же.

Не хочу думать об этом. Ни о ситуации, когда кто-то захочет кого-то убить, ни о ситуации, в которой мне придется нажать на кнопку.

– …Все нормально, все нормально, – шептал я себе под нос, пытаясь себя же успокоить. Мы не начнем убивать друг друга. Потому что остальные тоже не хотят этого.

По крайней мере на ранней стадии игры, когда крайний срок далеко, ничего не должно произойти.

– …

Серьезно?

Ни в коем случае нельзя забывать, что о д и н и з н а с ш е с т е р ы х – Д а й я.

«Йя-йя-йя – Кадзуки-кун – пора – на [Тайную встречу]!»

Нойтан, как всегда, объявился внезапно.

Я к этому уже привык, так что почти не вздрогнул, но лишь взглянул снова на монитор. Там снова открывал-закрывал рот мерзкий зеленый медведь.

«Пожалуйста – выбери – игрока – с которым – желаешь – переговорить – тогда – ты – сможешь – отправиться – в его комнату – на полчаса! – Если – больше одного – игрока – выберут – одного – и того же – встречи – состоятся – в порядке – от самого – быстрого – до самого – медленного!»

Нойтан исчез с экрана; взамен появились шесть имен, каждое с соответствующей фотографией.

– А что будет, если тот, кого я выберу, тоже выберет меня?

«Ничего – особенного! – Просто – у вас – будет – вдвое – больше – времени – на беседу», – ответил Нойтан одним лишь голосом.

Не отводя взгляда от портативного медиаплеера на столе, я спросил:

– …Эээ, а другие могут видеть записи наших разговоров во время [Тайной встречи]?

«Не могут! – Записываются – только – разговоры – которые – владелец – мобильного – медиаплеера – слышал – лично. – К примеру – даже если – кто-то – находится – там же – где – и ты – разговор – не будет – сохранен – для него – если – он – сам – его – не слышал. – Но – информация – с кем – ты – общался – на [Тайной встрече] – будет – доступна – другим – так что – будь – осторожен!»

Кого же мне выбрать… впрочем, вариантов нет.

Конечно же, я нажал кнопку «Мария Отонаси».

«Отлично – подожди – пожалуйста – пока – все – выберут – себе – партнеров».

Интересно, кого выберут остальные?..

…Что-то мне подсказывает, что Мария выберет не меня. Наверняка она догадалась, что я ее выберу.

Поэтому она выберет – Дайю.

«Отлично – похоже – все – приняли – решение – теперь – я – покажу – кто – кого – выбрал».

Нойтан вновь исчез, и на экране появились имена.

[[image:/storage/reader-images/0b25a1c47d77b0703715f9c996cc90367d1ed016.png]]

Я так и думал, Мария выбрала Дайю.

А Дайя…

– …Ах!

Дайя выбрал… меня?

– Почему?..

Не могу понять его намерений. …Впрочем, я в принципе не знаю, что у него на уме, так что и не пойму.

Но, к счастью, встреча с Марией будет раньше.

Хорошо, что так, а не наоборот. Если бы [Тайная встреча] с Дайей была раньше, чем с Марией, он бы заставил меня плясать под его дудку. А так я вместе с Марией могу заранее выработать стратегию.

Я посмотрел, кого выбрали остальные. Выбор Юри-сан и Камиути-куна выглядел вполне логичным; немного удивительно, что Пред выбрала Камиути-куна.

«Дверь – откроется – когда – придет – время! Если – ты – пройдешь – через дверь – то – автоматически – окажешься – в комнате – соответствующего – игрока – так что – вперед».

► День 1, , [Тайная встреча] с [Марией Отонаси], комната [Марии Отонаси]

Я боялся, что, когда шагну в темноту, провалюсь в никуда; но в итоге я оказался в комнате точно такой же, как моя. Все было настолько таким же, что мне показалось – это моя комната, просто она повернулась вокруг меня.

– Пришел?

Мария сидела на кровати и неотрывно смотрела на меня. Похлопав ладонью по кровати рядом с собой, она пригласила меня сесть.

– Времени на пустой треп у нас нет, так что сразу к главной теме.

– …А главная тема у нас – это?..

– Разумеется – как нам забрать «шкатулку» у Омине. Надеюсь, ты не хочешь сказать, что намерен участвовать в «Битве за трон»?

Усаживаясь рядом с ней, я лихорадочно замотал головой.

– Наша цель такая же, как всегда: прекратить эту «Игру бездельников». Ну, можно сказать, на этот раз нам проще, поскольку мы знаем, кто «владелец».

– …Только сомневаюсь я что-то, что Дайя так легко отдаст нам «шкатулку»…

При этих моих словах Мария наморщила лоб.

– …Несомненно. У нас нет выхода, кроме как убедить его, но…

– …Это будет непросто?

– А ты думаешь, будет просто?

Я вновь покачал головой.

Если мы его не убедим, это будет означать, что нам не удастся добраться до «шкатулки».

В таком случае нам придется раздавить «шкатулку» – вместе с Дайей.

– …Слушай, Мария. Если Дайя проиграет в «Битве за трон», как думаешь, разрушится ли при этом «Игра бездельников»?

– Все зависит от устройства этой «Игры бездельников», так что ничего определенного пока сказать не могу… но благодаря «Комнате отмены» у меня была масса возможностей разузнать о характере Омине. Я долго за ним наблюдала и думаю, что р а з д л я в с е х п о р а ж е н и е о з н а ч а е т с м е р т ь, т о и п о р а ж е н и е О м и н е в е г о с о б с т в е н н о й и г р е п р и в е д е т к т о м у ж е и с х о д у. Ты ведь тоже так считаешь?

Я кивнул. Мы не можем быть абсолютно уверены, пока не знаем, какова же его цель… но едва ли такой гордый человек, как Дайя, окажется единственным, на кого не распространяются правила.

– …Слушай…

Мария заглянула мне в глаза, пока я сидел, погруженный в свои мысли.

– …Ты… желаешь смерти Омине?

– Чего?

Мария смотрела на меня сосредоточенно, как всегда, но чувствовалась в ее лице тень тревоги.

…Ну да, мой последний вопрос вполне мог звучать как предложение убить Дайю.

– Нет! Я никогда не пожелаю, чтобы Дайя умер.

– …Ладно.

На лице ее появилась улыбка облегчения.

…Конечно. Мария ни за что не захочет воспользоваться таким методом.

– Выбраться отсюда благодаря смерти Дайи; это никак не решение!

– Точно. Я согласна.

– Мда, я это сказал, конечно, но только сам я не знаю, что делать… – пробормотал я.

Мария нахмурилась и сказала:

– …Мне не хочется это предлагать, но слушай. Нам может понадобиться… попросить помочь остальных, кроме Омине – особенно Синдо. Если мы все сможем прийти к единому мнению, нам не придется бояться «Битвы за трон».

– …Это почему?

– Если мы заставим всех поверить в «шкатулки» и что Омине – «владелец», им станет ясно, кто общий враг. Тогда мы предотвратим худший вариант, когда никто не знает, кто кого может убить. «Битва за трон» – такая игра, которая не начнется, пока мы доверяем друг другу.

– …Но заставить их поверить в «шкатулки» будет трудно, да?

– Не то слово. Сейчас даже просто рассказать им о «шкатулке» трудно, ведь любое приметное действие ведет к риску.

– Угу… очень хорошо понимаю, почему ты не хотела это предлагать!

– …Я не хотела не потому, что это трудно сделать.

– Э?

– Не понимаешь? Расскажи им, кто «владелец». Скажи им, что их враг – Дайя Омине. Н о к а к т о л ь к о т ы э т о с д е л а е ш ь, в с е у з н а ю т, ч т о о с в о б о д я т с я, к о г д а у м р е т О м и н е. И н е з а б ы в а й, ч т о м ы з д е с ь м о ж е м у б и в а т ь, п р о с т о н а ж и м а я н а к н о п к у.

У меня перехватило дыхание.

– Омине не из тех, кого легко переубедить. Не думаю, что он остановит «Игру бездельников», даже если Синдо и остальные узнают правду. Но как остальные среагируют на его поведение? Будут ли они терпеливо ждать, пока он соизволит передумать, а времени остается все меньше, и каждого из них могут убить в любой момент? Полагаю, ждать они не будут. Если мы окажемся в тупике, то, вероятнее всего…

И Мария с горечью прошипела:

– С и н д о у б ь е т О м и н е.

– Не мож-…

Я сделал глубокий вдох и продолжил.

– Не может быть… ра-разве Пред сама не сказала? Она не способна убить.

– Тебя это заявление успокаивает?

– …Думаешь, она лгала, Мария?

– Не знаю, лгала она или нет. Однако если Синдо говорила правду, она тем более опасна.

– П-почему?..

Мария молча встала, взяла со стола свой плеер и принялась с ним возиться. Затем проиграла запись.

«Рано или поздно я буду не в силах нести эту тяжесть на своих плечах, и она меня раздавит. Мне очень легко такое себе представить, и именно поэтому я никогда не смогу убить».

– Ты не замечаешь опасности в этом заявлении?

Я покачал головой.

– Синдо утверждает, что – о н а с п о с о б н а у б и т ь, е с л и б у д е т г о т о в а р а з р у ш и т ь с о б с т в е н н у ю ж и з н ь.

Это, по-моему, чересчур вольная интерпретация, но… вроде как и таким образом можно понять, да.

– Но, но решиться порушить свою жизнь не так-то просто, для этого очень серьезная причина нужна!

– Ты действительно думаешь, что сейчас такой причины нет? Могу навскидку назвать несколько. Так, посмотрим… скажем, стремление спасти Янаги не будет для нее серьезным мотивом?

Она говорила ровным тоном; я погрузился в молчание. Да, этот мотив, пожалуй, может заставить Преда переступить черту.

Верно – это ведь не повседневная жизнь. Это аномалия, это искажение, созданное «шкатулкой». З д е с ь м о ж е т б ы т ь с к о л ь к о у г о д н о с е р ь е з н ы х п р и ч и н.

– Кадзуки, ты уже и сам должен это знать, но я не способна убить, каковы бы ни были обстоятельства.

– Да, я знаю.

– И я думаю, то же самое относится к тебе. Можешь ли ты сказать, почему, так же быстро, как Синдо?

Услышав вопрос, я задумался.

Почему я не могу убить?

…Потому что это высокомерие – считать, что мне позволено убить другого человека?

…Потому что мне жалко другого?

…Потому что мне этика не позволяет?

Несколько ответов приходят в голову, но ни один из них не выглядит абсолютно верным. Нельзя сказать, что они неправильные, но и правильными их тоже нельзя назвать. Это все попутные объяснения, они лишь следуют за тем фактом, что я неспособен к убийству.

– Ничего не приходит на ум?..

– …Угу, – ответил я и опустил голову.

– Так и должно быть.

– Э?

– То, что говорила Синдо про воображение и всякое такое, – это неправильно. У человека, который действительно неспособен убивать других, нет на это каких-то особых причин. Ты и я – м ы п р о с т о н е м о ж е м у б и в а т ь.

…Да. Точно. Это, похоже, самое естественное.

– Это ненормально, когда ты можешь найти причину, почему ты не можешь убивать, и гладко изложить ее другим. Синдо просто пыталась заставить нас поверить, что она безвредна. Мда, но все-таки это куда разумнее, чем действия Омине, который выпячивает свою враждебность.

– Не понимаю, почему Дайя так себя ведет, он ведь в очень опасном положении…

– Ну, с учетом его обычного стиля поведения, он выглядел бы не слишком убедительно, если б заявил «что вы, я и мухи не обижу» вслед за Синдо и прочими. Если так посмотреть, его характер вообще на удивление неподходящий для «Битвы за трон».

…И верно, на данный момент похоже, что его жизнь находится в наибольшей опасности.

С другой стороны, положение Юри-сан, как ни странно, можно считать довольно-таки безопасным.

– А, кстати. Я все понять не могу: «Игра бездельников» внешнего или внутреннего типа?

Взгляд Марии разом стал жестче.

– П-прости. Я не подумал. К-конечно, такая сдвинутая «шкатулка» должна быть внутреннего типа…

– Она внешнего типа.

– …Чего?

– «Игра бездельников» – «шкатулка» внешнего типа. Ее уровень где-то в районе 5.

«Неделя в трясине» была 4 уровня, если я правильно помню. Она была более «внешняя», чем эта «шкатулка», где мы просто менялись ролями.

Но раз она внешнего типа…

– Это значит, он верит в нашу ситуацию в какой-то степени. …Не исключено, что «владелец» смог полностью овладеть «шкатулкой».

У меня перехватило дыхание. Это… это было бы очень круто, правда?

– Именно из-за этого его будет трудно убедить. «Владельцам», которых мы встречали до сих пор, более-менее хватало здравого смысла, когда они использовали свои «шкатулки». Из-за этого их «желания» оказывались искаженными, неточными. Нам удавалось пользоваться этими дефектами и заставлять их отдавать «шкатулки».

– …Но на этот раз дефектов нет.

Говоря откровенно, я не верю, что Дайя сумел овладеть «шкатулкой». В конце концов, Дайя – сугубый реалист. Он просто не годится для использования «шкатулки», которая выполняет «желание» вместе с прилагающимися к нему сомнениями.

– В любом случае, это означает, что воздействие на реальность неизбежно. Значит, память о том, что мы переживем за время этой «Битвы за трон», скорее всего, сохранится, и результат тоже отразится на реальности.

– Стало быть, если мы умрем в игре, то умрем и в реале?..

– Да, надо полагать, так и есть. …К твоему сведению: роль «смерти» велика в «шкатулках» не только внешнего, но и внутреннего типа! То, что я стою здесь живая и невредимая, хотя в «Комнате отмены» умирала много раз, – исключительно благодаря особым свойствам той «шкатулки», которые делали бессмысленным само понятие «смерти». Если бы я погибла во время последней, 27756-й «новой школы», я либо умерла бы по правде, либо, как минимум, испытала бы все эффекты, сопровождающие гибель.

– …Понятно.

В общем, если вкратце, то –

«С м е р т ь» з д е с ь р а в н а «с м е р т и» в р е а л ь н о с т и.

– Следовательно, мы просто обязаны не допустить начала «Битвы за трон».

Сказать по правде, может, я недооценивал уровень опасности. Легковесное слово «игра», «смерть», которая наступает от простого нажатия на кнопку… В конечном итоге я рассматривал эту бредовую «шкатулку» как какую-то игрушку.

Но это не так.

Если я умру из-за того, что кто-то нажмет на кнопку, или если я кого-то убью – эту «смерть» нельзя будет отменить, как в обычной игре.

– …У нас мало времени. Давай сперва обсудим, что ты будешь делать во время [Тайной встречи] с Омине.

– Хорошо.

В нашем нынешнем положении, когда даже намека на решение не видно, в первую очередь мы должны делать то, что можем.

– Эмм, думаю, в первую очередь Дайя спросит, какой у меня [класс]. Как ты считаешь?

– Думаю, так. …Ааа, просто на всякий случай: если только у тебя нет особых на то причин, ты ни в коем случае не должен никому говорить свой [класс].

– Ладно.

Насколько это рискованно, я уже и сам понимаю. Но…

– Но тебе я скажу, Мария. Я [Колдун].

– …И что бы ты сделал, если бы мой [класс] был враждебен твоему?

– Ничего такого. Все равно сказал бы.

– …Понятно. В этом есть смысл. Такая ерунда – не то, что нам следует друг от друга скрывать.

С этими словами Мария улыбнулась. При виде этой улыбки и мои щеки непроизвольно расслабились.

Эту информацию, которая могла бы стоить нам жизни, узнай ее окружающие, Мария назвала «ерундой».

– Кстати, мой [класс] – [Принц]. Хотя я бы предпочла [Революционера].

Вполне логично. Если кто-то убьет другого игрока, скорей всего, это будет именно [Революционер], потому что он может убивать по собственной воле. Но Мария ни за что не допустила бы эту ошибку, даже если бы время было на исходе.

Мария ни за что не убьет другого человека.

– …А.

При этой мысли до меня вдруг дошло.

– Что такое?

– Эээ…

Глядя искоса на подозрительно смотрящую на меня Марию, я подумал:

…В э т о й «ш к а т у л к е» М а р и я б е с с и л ь н а.

Ведь «Битва за трон» – игра, посвященная убийствам и обману. У Марии, не способной ни к тому, ни к другому, шансов на победу нет.

До сегодняшнего дня я во всех битвах вокруг «шкатулок» всегда опирался на Марию. Да даже и сейчас, скорей всего, я на нее положусь.

Однако – обязательно настанет время, когда мне придется сделать что-то собственными силами.

– …Да не, ничего!

Мария продолжала смотреть на меня, хмуря брови.

Она верит, что я никогда никого не убью. Но если я осознаю, что Марии грозит гибель, и если я буду знать, что спасу ей жизнь, убив кого-то…

…Что я тогда буду делать?

► День 1, , [Тайная встреча] с [Дайей Омине], комната [Кадзуки Хосино]

Что делать, как противостоять Дайе? В итоге мы решили, что я должен просто сидеть и молчать.

Дайя наверняка попытается сбить меня с толку, так что просто реагировать на его слова уже опасно. Поскольку я совершенно не уверен, что способен избежать его атак, мне остается лишь заткнуть уши.

Сидя на кровати, я поднятием руки поприветствовал вошедшего в комнату Дайю. Тот быстро огляделся и сел на стол.

– Кадзу, позволь мне спросить тебя…

– Дайя, – тут же перебил я его. – Я знаю, что мы в твоей «шкатулке». Единственный вывод, который я могу сделать, – что ты считаешь, что меня легко привлечь на твою сторону, и поэтому подъезжаешь ко мне, пытаясь обмануть. Поэтому больше я с тобой говорить не буду.

При виде того, как я плотно закрыл рот, Дайя удивился на какое-то мгновение; но тут же на лице его появилась ухмылка.

– Ты это о чем вообще, Кадзу?

– …

– В чем смысл молчать? Или ты не хочешь расспросить меня о «шкатулке»? Ты ведь должен что-то предпринять насчет «шкатулки», разве не так?

– …

Больше я не произнесу ни слова. Так мы решили. Если я отвечу что-нибудь по собственному суждению, решив, что «от такой малости вреда не будет», он наверняка пролезет в эту щель. Он ненавязчиво даст понять, что «говорить вполне нормально», и в конечном итоге вынудит меня раскрыть рот.

Поэтому я буду молчать.

– Ааа, значит, ты всю работу на Отонаси свалил, хех. Все равно это ведь она сказала тебе молчать, да? Ты ведь даже до птичек не дотягиваешь. Если ты только и можешь, что молчать, то даже насекомые выше тебя, они-то просто говорить не умеют.

Я прижал руки к ушам.

– Все равно ты можешь меня слышать. Пфф, я собираюсь сказать тебе кое-что хорошее, Кадзу!

Дайя встал, подошел вплотную и прошептал мне прямо в ухо:

– Э т а «ш к а т у л к а» в ы п о л н я е т н е м о е «ж е л а н и е».

От этих слов мои глаза непроизвольно распахнулись, и я уставился на Дайю.

Дайя весело рассмеялся.

– Ты глянь! Ну точно, насекомые выше тебя.

– Ухх…

Не дать себя задурить! А то я не смогу сохранять молчание.

Отсмеявшись, Дайя вернулся к столу. Затем, глядя мне в глаза, произнес:

– Но то, что я только что сказал, – правда.

…Ему меня не обмануть. Не поверю ему, ни за что. Даже несмотря на всю мою мягкосердечность.

– Ну, полагаю, заставить тебя мне поверить невозможно. Может, у тебя в голове одна сплошная цветочная клумба, но, конечно, ты не будешь, как дурачок, верить всему подряд. Но как ты думаешь, зачем мне утверждать конкретно вот это?

Уголок его губы приподнялся.

– Затем, что это правда.

…Не поверю. Ни за что тебе не поверю.

– Ты наверняка знаешь: какое-то время после того, как я заполучил «шкатулку», я вообще ничего не делал. Другими словами, я п р о с т о в л а д е л «ш к а т у л к о й», н о н е п о л ь з о в а л с я е й. Скажи, Кадзу, как ты можешь быть уверен, что т о ж е с а м о е н е п р о д о л ж а е т с я и с е й ч а с?

…Это невозможно. …Уверен, это невозможно.

– Ты не обязан мне верить. В конце концов, верить мне для тебя невозможно изначально. Но все же, Кадзу, разве ты сам только что не думал примерно так? Скорей всего, я лгу, но вдруг я говорю правду? А если так, не следует ли рассмотреть возможность того, что имеется еще один «владелец», независимо от того, правду я говорю или нет? …Хе, впрочем, не мне это говорить.

…Блин. Все так и есть.

Я не могу считать это полным бредом. Мне ведь в самом деле казалось странным, что Дайе удалось справиться с этой «шкатулкой». И все может встать на свои места, если окажется, что он не «владелец».

Если, кроме Дайи, здесь есть еще один «владелец», он легко сможет перебить нас всех.

И вот так, не прилагая особых усилий, Дайя сумел внести сумятицу в мои мысли.

Разумеется, он не просмотрел это мое замешательство, эту крохотную прореху в моем сердце.

– Кадзу, ты ведь [Колдун], правда?

– …Э? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Отк-куда ты?..

Откуда он узнал? Я же не совершил ни одной ошибки, которая могла бы дать понять…

Едва додумав до этого места, я понял.

Я совершил ошибку – т о л ь к о ч т о.

Дайя довольно рассмеялся – видимо, над моим озадаченным выражением лица.

– Ха-ха-ха! Я знал с самого начала, но ты в этой игре совершенно безнадежен, правда?

Я слушал его смех, кусая губы.

Мария так любезно давала советы, что делать, а я все загубил. Я полностью под контролем Дайи.

– …Везет тебе, да, Дайя?

Дайя чисто наобум назвал [Колдуна]. Шанс угадать 1:6 – нет, 1:5, он же знает свой собственный [класс]. Он просто наугад сказал «[Колдун]», который правда оказался моим [классом]. …Если б только у меня был другой [класс], все, что раскрылось бы, – что я не [Колдун]…

– Мне везет? Ты не понимаешь, почему я тебя спросил именно про [Колдуна]?

– …Что ты хочешь этим сказать?

Несколько секунд Дайя молча скреб в затылке.

– Так, давай предположим на минуточку, что я не «владелец» этой «шкатулки».

– Что вряд ли.

– Заткнись и слушай. Если она не моя, это означает также, что я не желал этой «смертельной игры». Кроме того, я не желал бы смерти тебе, моему хорошему знакомому.

– …Угу.

– Именно поэтому я спросил тебя, не [Колдун] ли ты.

– …Тебе не кажется, что эти два утверждения малость не вяжутся друг с другом?

Дайя взглянул на меня просто ужасающе насмешливо.

– Только не говори мне, что ты решил, будто ты в полной безопасности, потому что у [Колдуна] нет врагов. Если ты серьезно так думаешь, значит, в этой твоей головке дерьмо вместо мозгов.

У меня отвалился язык – Дайя попал в яблочко.

– Я тебе сейчас объясню настолько внятно, что поймет даже мартышка! Вне всяких сомнений, именно [Колдуну] выжить труднее всего.

– …Почему? Выживание и гибель [Колдуна] никак не связаны с условиями победы других [классов].

– Надеюсь, даже тебе ясно, что самый опасный [класс] – [Революционер]?

Я кивнул. То, что [Революционер] самый опасный, очевидно – он ведь может убивать других по собственной воле.

– Больше всего [Революционер] хочет избавиться от [Колдуна]. Понимаешь? Кроме [Колдуна], еще только [Рыцарь] может сам принимать решение, убивать или нет. Однако условия победы у [Рыцаря] и у [Революционера] похожи, так что они, скорей всего, сговорятся. Если [Колдун] умрет, положение [Революционера] станет намного более безопасным.

Я взял со стола медиаплеер и перечитал описания [классов].

…Верно. Даже если [Революционер] убьет [Короля], своего прямого врага, трон просто-напросто займут [Принц] и [Двойник], так что положение [Революционера] особо не изменится. А вот если исчезнет [Колдун], это даст [Революционеру] серьезное преимущество.

– Эй, но слушай… это же значит, [Революционер] почти наверняка выиграет, если [Колдун] умрет?..

– Все не так просто. Во-первых, кто-то может просчитаться, угадывая [классы] других; во-вторых, никому неохота союзничать с [Революционером]. И кроме того…

Дайя покопался в моей сумке и извлек этот мерзкий нож.

– …Неважно, выгодное или невыгодное у тебя положение в игре, – на крайний случай у тебя есть вот это. Ха, ты в любой момент можешь выиграть «Битву за трон», нужна только решимость убивать других собственными руками!

Мое дыхание остановилось.

…Теперь я твердо уверен. «Владелец» этой «Игры бездельников» – полный психопат.

– …Кадзу, позволь сказать тебе еще только вот что, – произнес Дайя, откладывая нож в сторону. – Ты не сможешь убедить «владельца», пока не начнутся убийства. Если ты хочешь свести вред к минимуму, тебе придется убить «владельца». Следовательно –

Дайя взглянул мне в лицо. И совершенно искренним, без намека на фальшь голосом заявил:

– …Как бы ты ни старался, уже решено: как минимум один человек погибнет из-за этой «шкатулки».

Я чуть качнул головой и прошептал:

– Это, это неправда…

Дайя ничего не ответил.

Откровенно говоря, даже я уже заметил, причем давно.

Что это правда. Давно.

► День 1, , большая комната

Когда я пришел в большую комнату, там никого не было.

Я стал прокручивать в голове [Тайную встречу] с Дайей. В конечном итоге я проговорился ему, что я [Колдун], и вдобавок потерял уверенность, что он «владелец».

Необходимо теперь посовещаться с Марией, как нам теперь действовать с учетом новых обстоятельств. Вообще-то я сюда поспешил в надежде встретиться с ней как можно скорее, но… и как только я об этом подумал, Мария появилась из своей двери.

– Мария!

Когда я ее позвал, она глянула на меня с серьезным видом и села прямо передо мной.

У Марии была [Тайная встреча] с Дайей сразу после того, как он закончил [Тайную встречу] со мной. Судя по ее лицу, похоже, она тоже в смятении, как и я.

– …Что-то произошло у тебя с Дайей?

– …Видимо, то же, что и у тебя. В целом, я считаю, что Дайя – «владелец», но сейчас я вынуждена учесть незначительную вероятность того, что «владелец» – кто-то другой. Теперь рассказывать другим о «шкатулке» еще менее разумно.

– Хотя времени у нас мало…

– Да, и именно это меня тревожит. Мне хотелось бы использовать это время, чтобы поговорить с другими о них самих, чтобы лучше понять их характеры, но… я не могу говорить о себе. Я не могу рассказывать о том, чем живу, не упоминая о «шкатулках».

Чем живет Мария, хех.

Об этом даже я почти ничего не знаю. Она вообще не рассказывает о себе, и я, после того как увидел ее «Ущербное блаженство», далек от того, чтобы расспрашивать.

– Мария, расскажи…

– Приветик!

В большую комнату вошел Камиути-кун и приветствовал нас поднятием руки. Я скомканно улыбнулся и помахал в ответ.

Рукой я заслонил от него ухо Марии, чтобы он не услышал моих следующих слов.

– Кадзуки, нельзя шептаться. Если в нашем нынешнем положении мы дадим понять другим, что у нас есть от них секреты, нам не будут доверять.

– Аа, ага…

– Да не парься на этот счет, Мари-ти. Вы ведь влюбленная парочка, вполне нормально, что у вас есть секреты, правда?

– Может, ты так считаешь, но это не значит, что другие с тобой согласятся.

– Думаешь? Кстати о других: страшненькие они, верно? Особенно Пред и Омине-семпай.

– …Мария, может, ты раньше знала Камиути-куна? – поинтересовался я; его фамильярный тон меня несколько беспокоил.

– Нет, совершенно нет.

– Уаа, это «совершенно нет», по-моему, было малость слишком сурово, не? Мы же еще до этой заварушки беседовали несколько раз.

– Ты заговаривал со мной несколько раз, да, но бесед у нас не было.

Камиути-кун с изумленным видом пожал плечами.

– Я всего-то хочу, чтобы суперкрасоточка со мной поговорила и исцелила мои душевные раны, так что не нужно сразу щетиниться… Я не то чтобы собирался украсть тебя у Хосино-семпая, правда!

– …Послушай, Камиути-кун. Чисто к твоему сведению: мы с Марией вовсе не встречаемся, понял?

– Не, сейчас уже слишком поздно изображать скромность, или скрытность, или что там еще.

Он мне не верит. Как и следовало ожидать.

Пока мы разговаривали, в большой комнате собрались все остальные. Мы расселись по местам, как нам указала Пред.

– Так, ну что, придумал кто-нибудь, как нам выбраться из «Битвы за трон»? – сразу же спросила она. Затем скрестила руки на груди и с улыбкой на лице стала ждать.

Я покосился на Дайю; тот смотрел в другую сторону, будто вовсе не интересовался разговором.

Если трое, которым известно про «шкатулку», молчат, то все будут молчать – в этом я был убежден; однако руку робко подняла та, от кого я этого совершенно не ожидал.

– О, Юри, ты что-то знаешь?

– Эмм, это не как выбраться, а как ее сдержать… можно, ты не возражаешь?

– Оо, замечательно! Скажи, что думаешь, не бойся!

Подбодренная Предом, Юри-сан чуть кивнула.

– Эмммм… Думаю, мы все согласны, что подозрения ухудшают наше положение. Я ведь права здесь, да?

Мы все кивнули; увидев это, Юри-сан продолжила.

– Мы не знаем, у кого какой [класс]. Мы не знаем, кто наши враги в этой игре. Я считаю, именно это усиливает страх и тревогу. Никто ведь не хочет, чтобы игра продолжалась, правда, ребята? А если так, то почему бы нам просто не взять и не открыть наши [классы] по счету три?

Это смелое заявление поразило всех – очень уж оно контрастировало с робким голосом, которым оно было сделано.

Юри-сан замялась при виде нашей реакции, но храбро продолжила говорить.

– Если мы так сделаем, никто уже не совершит чего-то необдуманного. Думаю, мы сможем доверять друг другу. И солгать тоже будет невозможно, мы ведь все скажем это одновременно. Так что если двое назовут один и тот же [класс], мы будем знать, что один из них лжет. Что… вы думаете?

– Аах, Юри-тян, ты просто супер! Точно, это способ!

От похвалы Камиути-куна Юри-тян смущенно улыбнулась и покраснела.

– Более того, мы можем так сделать, только если все шестеро на месте. Потому что солгать можно будет, только когда одного человека недостает. …Ой, «недостает» как-то зловеще звучит. Простите.

Да, стоит попробовать… наверно. Но я не могу так вот сразу, не думая согласиться. Не исключено, что я что-то проглядел.

Мария наверняка думает так же. Некоторое время она размышляла, сидя со скрещенными руками, затем сказала:

– Я за.

Даже Мария не нашла подвоха? Ну, тогда нет проблем.

Я собрался было тоже согласиться, как вдруг…

– Пфф, – презрительно фыркнул Дайя.

На лице Юри-сан отобразилась смесь беспокойства и испуга.

– …Тебе это не нравится, Дайя-сан?

– Мне это совершенно не нравится.

– Прошу меня простить, если я недостаточно хорошо все продумала… однако можно поинтересоваться, почему?

– Мне не нравится, как ты играешь в хорошую девочку.

При этих неожиданных словах Юри-сан распахнула глаза и вся напряглась.

– Что за гримаса? Или твои уши приспособлены слышать только те слова, которые тебя устраивают? Я только что сказал, что мне совершенно не хочется тебе подчиняться, потому что я тебя ненавижу, долбаная сучка.

Глаза Юри-сан наполнились слезами.

– Омине-семпай. Ты не слишком увлекаешься? Будь любезен извиниться перед Юри-тян.

– Хаа? Это я должен извиняться? Скорее, все остальные должны мне спасибо сказать! Ребята, я сообщаю вам, что она – трусиха. Да, Янаги?

Плечи Юри-сан вздрагивали; она с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться.

– Т-трусиха? Я? Почему?..

– Ну так позволь спросить: ты [Революционер] или, может быть, [Колдун]?

У Юри-сан кровь отхлынула от лица.

– Ты ведь ни тот, ни другой, верно?

– З-зачем, зачем ты…

– Ты ведь и сама прекрасно знаешь. Ты знаешь, что риск при раскрытии очень разный для разных [классов]. Значит, ты не принадлежишь к двум [классам], опасность для которых самая высокая. Я делаю вывод, что у тебя один из сравнительно безопасных [классов]. Как тебе это?

Ее лицо, и без того бледное, продолжало белеть, так что вид у нее стал совсем угнетенный.

– Злобная киска, ты это предложила только ради своей пользы, а вовсе не для того, чтобы улучшить наше общее положение, я прав?

При этих полных яда словах она наконец заплакала.

– Эй, эй, думаешь, мы простим твой обман из-за твоих слез? Хех, девичьи слезы – очень удобная штука, да? Такая сучка, как ты, все равно может лить их по собственному желанию, как воду из крана, правда?

– Это жестоко… ты просто жестокий…

– Ты просто хотела узнать по-быстрому, у кого самые опасные [классы] – чтобы выжить.

– Нет… это… я просто, просто не хотела, чтобы начали убивать, так что, уууу…

Не в силах остановить непрерывно льющиеся слезы, Юри-сан опустила голову.

…Действительно, Юри-сан кажется такой робкой, она вряд ли сделала бы это рискованное предложение, будь она сама [Революционером] или [Колдуном].

Но все же – она предложила это после долгих размышлений, как улучшить нашу ситуацию. И фразы Дайи действительно жестокие. Камиути-кун, похоже, примерно так же считал; он сверлил Дайю сердитым взглядом так упорно, что я бы не удивился, если бы он набросился на Дайю здесь и сейчас.

– По-моему, ты просто не хотел говорить свой [класс], потому что ты [Революционер]. Прости, семпай, но если ты правда [Революционер], я не собираюсь позволить тебе делать что тебе вздумается, понял?

– Понятно, значит, я теперь [Революционер], хех. Ну тогда жди [Покушения] в ближайшем блоке .

Камиути-кун явно был ошеломлен словами Дайи, которые несли в себе еще больше враждебности, чем предыдущие; у него просто язык прилип к небу. Утратив волю к пикировке, он лишь скривил рот.

– Именно мне изначально вообще незачем было возражать! Да, Пред-сан?

Юри-сан подняла залитое слезами лицо и взглянула на Преда. Та неуклюже улыбнулась ей и произнесла:

– …В общем, да. Прости, Юри, но в целом я тоже против.

– П-почему?..

– Несомненно, есть ряд преимуществ, о которых ты сказала. Но только недостатки перевешивают. К примеру, сможем ли мы сохранять спокойствие, если узнаем, что Омине-кун, который только что вел себя как последний гад, – и есть [Революционер]? Если предположить худшее – разве не усилятся подозрения еще больше?

– Ну…

– И я уверена, что если это произойдет, Омине-кун начнет действовать. Возможно, он попытается взять нас под свой контроль, продемонстрировав свою силу? Ну и еще несколько недостатков такого решения приходят на ум. Поэтому я принципиально против.

– …Понятно.

Юри-сан вся сникла, когда ее предложение отвергла даже близкая подруга.

– Все верно, такой дурочке, как я, лучше сидеть молча… ребята, простите меня, что досадила вам.

Еще одна слезинка покатилась по щеке.

– Ю-юри-сан, не говори так, пожалуйста! Знаешь, я считаю, что это классная идея! И смотри: ведь даже Мария согласилась, верно?

– …Хосино-сан.

Должен признать, ободрение получилось довольно неуклюжим, но все-таки Юри-сан слабо улыбнулась мне в ответ.

– Кстати, если подумать: почему ты одобряешь это предложение, Отонаси-сан? – поинтересовалась Пред.

– Потому что я убеждена, что взаимное понимание важнее, чем что-либо другое. Если мы даже свои [классы] не можем раскрыть друг другу, никто из нас не будет полностью откровенен, или я ошибаюсь? В свою очередь, я не согласна, что что-то подобное заставит нас устроить резню. Что ты думаешь по этому поводу?

– Не потому ли ты так рассуждаешь, что у тебя нет чувства страха? Мы все тут не такие сильные, как ты, понятно? Я, честно говоря, боюсь.

– А на вид не скажешь.

– Потому что я делаю все, чтобы не показывать этого. Потому что любой игрок может воспользоваться любой моей слабостью, какую заметит… о, раз уж я это сказала, смысла изображать крутую больше нет?

Говорила она очень сосредоточенно. …Да, сдается мне, то, что она напугана, – чистое вранье.

– Ты права в том, что раскрыть наши [классы] необходимо, чтобы понимать друг друга. Но совершенно очевидно, что сейчас для этого еще слишком рано, ситуация слишком неопределенная.

– Но когда появится первый труп, будет слишком поздно.

– Верно. Мы должны все прояснить как можно скорее… – пробормотала она и поджала губы. Привычка Преда – поджимать губы при размышлениях.

– Ладно, давайте по крайней мере на сегодня воздержимся. В конце концов, не думаю, что кто-то погибнет в первый же день.

В итоге лучшего предложения, чем у Юри-сан, ни у кого не нашлось.

Разумеется, мы продолжали болтать, пытаясь лучше узнать друг друга, но время прошло, а мы так и не нашли, как можно улучшить наше положение.

«Время – вышло! Вы – должны – вернуться – если – не хотите – умереть!»

Услышав заявление Нойтана, я кинул взгляд на часы; было ровно 20:00. Конец блока .

Дайя сразу вернулся к себе, Пред и Камиути-кун тоже шли к своим дверям.

Ладно, мне тоже следует вернуться поскорей.

Когда я уже собирался пройти в дверь, кто-то схватил меня за рукав.

– Что, Мария?

Я обернулся.

Вовсе не Мария – Юри-сан стояла там и смотрела на меня во все глаза. Поняв свою оплошность, я залился краской. Увидев, что я покраснел, она взглянула на меня уже нормально и мягко улыбнулась.

– Э-ээ… что такое, Юри-сан?

– Мм. Я хотела бы сказать тебе спасибо.

– ?.. Спасибо за что?..

Увидев, как я удивленно склонил голову набок, Юри-сан, похоже, стала довольна еще больше.

– Ты не понял сразу же, это значит… ты ободрял меня не специально чтобы привлечь меня на свою сторону…

– …Че?

– А, не, ничего. …Ты что, правда не понимаешь? Ты же меня утешил, когда я плакала, забыл?

– …А… это.

– Так что – спасибо.

Юри-сан отвесила низкий поклон, на что я поспешно произнес:

– Н-не надо… и вообще я не то чтобы что-то крутое сделал.

– Но мне от этого стало намного легче, знаешь?

– Это… это… ну, удачно получилось…

Когда меня так официально благодарят, я чувствую себя очень неловко.

Юри-сан улыбалась почему-то, глядя на мое покрасневшее лицо.

– …Я чувствую, что тебе можно верить, даже в этой игре.

– Э?

Она, похоже, колебалась; но тут же взяла себя в руки и взглянула мне прямо в глаза.

– Если мы будем доверять друг другу, никто никого не убьет. Я уверена. …Хосино-сан. Ты считаешь, я чересчур наивная?

Я отчаянно замотал головой, отвечая на ее настойчивый взгляд.

– Да нет же! Я тоже в это верю.

– Серьезно?

Не сознавая того, она схватила мою правую руку обеими своими; она прямо излучала радость, по крайней мере, мне так показалось. От этого теплого, мягкого ощущения мое лицо запылало еще сильней.

– Я уверена, мы не можем проиграть в подобной игре, если мы все возьмемся за руки, если будем доверять друг другу. Поэтому давай для начала начнем доверять друг другу мы с тобой.

– А-ага…

Не в силах глядеть прямо на ее беззаботную улыбку, я машинально опустил глаза.

Юри-сан, хоть и старшеклассница… мм, очень милая.

– Кадзуки.

Я вновь поднял голову, услышав, как ко мне обратились. Мария смотрела на нас с непроницаемым лицом. …Совсем недавно я понял, что такое лицо она делает, когда у нее плохое настроение.

– Время выходит, ты рискуешь. Возвращайся быстрей.

– А, ну да…

Я обернулся к Юри-сан; она все поняла и выпустила мою руку. Ее выражение лица показалось мне чуть-чуть одиноким.

– Янаги, тебе тоже лучше бы следить за временем.

– Д-да…

Юри-сан все еще боялась Марии.

– …Эмм, Юри-сан. Все нормально, Марии ты можешь доверять!

– А… да. Если ты так говоришь, Хосино-сан…

– Ладно, нам пора расходиться по комнатам.

– Да, ты прав. …А, и еще одно.

С этими словами она придвинула губы к самому моему уху.

– Завтра я приду к тебе на [Тайную встречу], – прошептала она. Ее дыхание коснулось моего уха.

Затем Юри-сан мелкими шажками отошла и исчезла за своей дверью. На губах ее играла озорная улыбка.

Я обалдело стоял и пялился туда, где она исчезла.

– …Пфф.

Мария недовольно фыркнула и тоже удалилась к себе в комнату.

Оставшись в большой комнате один, я вспомнил ее имя.

«Юри Янаги»

«Янаги-сан»

– …Они чем-то похожи, мне кажется.

Не лицом. Но у меня такое чувство, будто эта озорная улыбка под конец была такая же – как у нее.

Как у другой «Янаги», которую я знаю.

Которую я вряд ли когда-нибудь еще встречу.

► День 1, , комната [Кадзуки Хосино]

«[Юри Янаги] была задушена в результате [Покушения]»

Эти слова были высвечены на дисплее у меня в комнате.

Я не в силах был понять значение этих слов, так что и отреагировать на них никак не мог. Просто перечитывал сообщение, снова и снова.

Она мертва?

Юри-сан – мертва?..

– …Что за бред? – пробормотал я машинально и испустил смешок.

В смысле – разве все не говорили так?

Что никто не умрет в первый день. Что все будет хорошо. Они так говорили.

Ну да, они так говорили, конечно! Кто-нибудь, скажите… они так говорили, правда?!

«Йа-йа-йа».

Те непостижимые слова исчезли с монитора, вместо них появился зеленый медведь.

«Какая – жалость – Юри-тян – померла!»

– Не ври! – неожиданно для самого себя проревел я.

«…Я вру?»

В это мгновение –

Графика Нойтана сменилась на новую, я такой еще не видел. Его рот распахнулся настолько, что, казалось, вот-вот порвется.

«У-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ – я вру? – Ты надеешься, что я вру, да? – Но знаешь что? – Она труп! – Ее удавили, и она сдохла, и ее глаза вылупились из орбит – и рожа стала вся фиолетовая – и она обоссалась и обосралась! – И щас она мееерзко выглядит и жутко воняет, а ведь была такой симпатяшкой!»

Я всегда думал, что он отвратителен.

Но впервые я ощутил к нему ненависть.

Это, похоже, истинная натура Нойтана – нет, «шкатулки». Истинная натура этого грязного, жалкого, безнадежного «желания».

«Какая жалость, правда? – Интим-шминтим был так близок – ты вполне мог нырнуть с ней под одеяльце, если бы все пошло хорошо – какая жалость, что она сдохла, правда ведь!! – У-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ!»

Я закрыл руками уши, чтобы только не слышать этого гогота.

Я ни за что не позволю осуществиться этому «желанию». На любые обстоятельства, которые могут быть у «владельца», мне плевать. Плевать, есть у него какие-то оправдания или нет. Я ни за что не допущу этого, каковы бы ни были его резоны.

«У-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ-ХЯ!»

С л е д о в а т е л ь н о, э т о т т и п – м о й в р а г.

– …Докажи мне!

«Э?»

Пасть Нойтана пришла в норму.

– Покажи доказательства, что Юри-сан мертва! Если не покажешь, я не поверю!

«Доказательство… хех».

– Именно! Это было вранье, так что ты не сможешь…

«Х о р о ш о!»

Нойтан исчез. И в то же мгновение дверь отворилась.

– …Что!..

За дверью, как всегда, висела тьма.

Стоя перед тьмой, я сглотнул слюну. Я начал сомневаться. А что если Нойтан сказал чистую правду и там меня ждет «доказательство»…

И все же я должен пройти через дверь – пройти через тьму.

Я выскочил из комнаты.

Посреди отзеркаленной, похожей на камеру комнаты лежало – это.

– Ах.

«****» Юри Янаги.

– А, ах.

Абсолютное доказательство.

Только теперь я осознал. Осознал реальность.

Я понимал, что передо мной, но не мог связать. Не мог связать вот это с той очаровательной девушкой.

Я не мог связать ее и эти останки, но мерзкое зрелище само по себе разорвало мне сердце.

Я утратил контроль над собственным телом; завопив, я рухнул на пол. При этом я оказался еще ближе к «****у». То, что совсем недавно было ее прелестным лицом, теперь…

– …Угг, гху…

Фиолетовое нечто, столь отвратительное, что я почти позабыл о сострадании.

Да, в словах Нойтана не было ни вранья, ни преувеличения. О н а л е ж а л а т о ч н о в т а к о м в и д е, к а к о п и с а л Н о й т а н.

И лишь тогда я смог осознать окончательно.

Ю р и Я н а г и у м е р л а.

Я с н о в а н е с м о г с п а с т и «Я н а г и - с а н».

…Итак, «Битва за трон» началась

с гибели девушки, которая говорила, что все будет хорошо, если мы просто возьмемся за руки.

- [Юри Янаги], смерть в результате [Покушения]

► День 2, , большая комната

На столе в большой комнате нагло лежала джутовая сумка.

Ее содержимое было почти таким же, как у сумки в моей комнате. Единственное различие – часы бежевые, не синие. И ее медиаплеер не работал.

Шесть сухих пайков тоже лежали на столе. Иными словами, если кто-то погибает, остальные могут забрать его еду и таким образом отодвинуть свой собственный предел. Наверно, это еще одна система, провоцирующая игроков на убийство.

Омерзительно.

Мы все лишь молча сидели на своих стульях и неотрывно смотрели на джутовую сумку.

Сидящий рядом со мной Дайя утирал кровь с губы. Его ударил Камиути-кун вскоре после начала блока . Камиути-кун не сомневался, что [Революционером] – тем, кто убил Юри-сан, – был именно Дайя.

– …По крайней мере он не воспользовался ножом, – прошептала Дайе Пред, которая вместе с Марией и остановила буйство Камиути-куна.

…Ничего странного бы не было, если бы и другие принялись убивать.

– Народ, давайте успокоимся и повторим снова. Сперва факт: [Революционер] убил Юри. Он убил такую прекрасную девушку. Более того – преступник среди нас. Сомнений в этом быть не может.

На первый взгляд, она была так же спокойна, как и накануне, но в лице ее чувствовалось напряжение; и не было той собранности.

Взгляд ее резал, как нож.

– Наша цель – выбраться из «Битвы за трон». Но теперь у нас появилась цель номер два. А именно: н а й т и и у б и т ь [Р е в о л ю ц и о н е р а]. Все согласны?

– Погоди, Синдо. Что это ты сама за всех решаешь?

– Отонаси-сан. Прости, но тут я никаких возражений не принимаю. Тебе объяснить причину? Во-первых, он нас всех перебьет, если мы будем сидеть и ничего не делать. Во-вторых, вполне разумно предположить, что он и есть кукловод либо его сообщник, раз выбрал для убийства такой момент. В-третьих, я не успокоюсь, пока он не получит по заслугам.

– Ты говорила, что если ты кого-то убьешь, это раздавит твою жизнь. Значит ли это, что сейчас ты готова раздавить собственную жизнь? – спросила Мария. На какое-то мгновение Пред лишилась дара речи. Но тут же ответила прямо:

– Не знаю. Но я просто не могу его простить за то, что он убил Юри, да еще так жестоко.

– …Понятно.

Решив, по-видимому, что переубедить ее здесь и сейчас совершенно невозможно, да и неестественно, Мария закрыла рот.

– Итак, цели заданы. Или кто-то что-то еще хочет добавить?

Пред оглядела нас, сидящих в молчании.

– Ничего больше? Так, позвольте тогда выразить свое мнение по поводу…

Внезапно она замолчала и изумленно вытаращила глаза.

Дайя, до сих пор в разговоре не участвовавший, поднял руку.

– Ты хочешь что-то сказать?

– Ага. …Впрочем, я могу и помолчать, если вам неинтересны слова подозреваемого.

– Не сказала бы. …Но что опять за фокусы? Ты ведь молчал все время?

– Никак не могу больше сидеть тихо, когда совершенно очевидно, что меня прикончат следующим, если все пойдет так, как идет.

– Ну, это-то неудивительно, верно?

Наблюдая за этой перепалкой, Камиути-кун усмехнулся и сказал:

– Ни в чем себе не отказывай. Но что бы ты там ни говорил, а я своего мнения не изменю, так что все твои слова – для меня просто шум, понял?

– Мне до лампочки.

Выплюнув эти слова, Дайя повернулся к Преду.

– Вопрос: почему [Революционер] выбрал Юри Янаги?

– Вообще-то меня это тоже удивляет, – произнесла Пред, чуть нахмурившись.

Камиути-кун огрызнулся, глядя на нее:

– Вы вообще о чем, семпаи? Какое это вообще имеет значение? Нам что, нужно знать еще что-то, кроме того, что кое-кто здесь [Революционер] и заодно редкая сволочь, которая заслуживает того, чтобы ее пришили?

– …Камиути, если бы ты был [Революционером] и должен был кого-то убить, ты убил бы Янаги первой?

– Не мог бы такой кусок говна, как ты, воздержаться от реплик в мой адрес? Я здесь сижу послушненько исключительно потому, что все равно тебя скоро [Колдовством] достанут!

– Хах… ты даже человеческий язык понимать не можешь, ха.

Дайя демонстративно пожал плечами.

– А ты как думаешь, Пред? Ты бы захотела убить Янаги первой?

– …Нет, даже если бы я хотела выжить. Откровенно говоря, в первую очередь я захотела бы избавиться от тебя, Омине-кун. Я считаю, вполне возможно, чтобы под прицелом оказалась я или Отонаси-сан, но не думаю, что кто-либо захотел бы сразу же убить Юри.

– Верно? А может, [Революционер] узнал, что Янаги – [Колдун], и… хотя это невозможно, я ведь вчера продемонстрировал, что она не [Колдун].

Пред сказала несколько раздраженным тоном:

– Хорошо, я поняла, о чем ты. И что дальше?

– Если вкратце, цель [Революционера] была – спровоцировать эту ситуацию.

Этого заявления я не понял. Зато остальные поняли сразу же. В комнате мгновенно повисло молчание.

– …Ха-ха.

Молчание разбил смешок Камиути-куна.

– Прости, но я совершенно без понятия, о чем ты. Зачем ему делать такой крюк? Если бы он хотел убить тебя, ему достаточно было бы устроить на тебя [Покушение], правильно? Но [Революционер] не сделал этого; разве это не доказательство, что ты и есть [Революционер]?

– А тебе не кажется, что в случае моей смерти остальные могли бы заподозрить его в том, что он [Революционер]?

Камиути-кун вытаращился на него и не нашелся что ответить. Вместо него заговорила Пред.

– Т ы в ы г л я д и ш ь к а к [Р е в о л ю ц и о н е р] и т е м с а м ы м о т в л е к а е ш ь о т н е г о в н и м а н и е – ты это хочешь сказать, да, Омине-кун? Но можешь ли ты доказать, что ты не лжешь нам сейчас, пытаясь спасти свою шкуру?

– Если бы я был [Революционером], у меня не было бы причин убивать Янаги первой.

– Это разве не для всех нас справедливо?

– Не факт.

Дайя достал из кармана портативный медиаплеер и воспроизвел запись.

«…А если так, то почему бы нам просто не взять и не открыть наши [классы] по счету три?»

– Янаги хотела открыть все [классы]. Может, она хотела рассеять недоверие сильней, чем мы все. Если так, о ч е н ь в е р о я т н о, ч т о Ю р и Я н а г и у ж е о т к р ы л а с в о й [к л а с с] к о м у - т о, к о м у о н а д о в е р я л а.

И Пред, и Камиути-кун оба сидели молча.

– Ну? Мне очень интересно, что имеют сказать т е д в о е, у к о г о в ч е р а б ы л а [Т а й н а я в с т р е ч а] с Ю р и Я н а г и?

Я вспомнил вдруг, что Юри-сан собиралась пойти на [Тайную встречу] ко мне.

Если бы у нас действительно была сегодня [Тайная встреча], возможно, она бы раскрыла мне свой [класс].

Но – правильно.

Конечно же, она больше доверяла Преду, чем мне, с которым познакомилась только что. Так с чего бы ей раскрывать свой [класс] мне раньше, чем Преду?

– …Но даже если бы я узнала [класс] Юри, с какой радости мне из-за этого желать сразу же ее убить?

– О, наша проницательная госпожа Председатель Студсовета не в состоянии понять такую простую вещь? …Ху-ху-ху, ну так я тебя просвещу! Это нужно, чтобы… украсть [класс] Янаги.

…Такого правила в «Битве за трон» не было.

Ничего не понимая, я стал вслушиваться в слова Дайи еще внимательнее.

– Он хочет заставить остальных поверить, что я [Революционер]. Разумеется, поскольку настоящий [Революционер] – он, он должен притворяться, что у него другой [класс]. Но теперь ему достаточно просто объявить себя [классом] Янаги, другие вряд ли его расколют. Мертвые ведь молчат. Даже если сейчас мы раскроемся, он просто воспользуется [классом] Янаги.

Все молча ждали, что Дайя скажет дальше.

Но я по-прежнему не могу врубиться. Неужели этой причины достаточно, чтобы сразу же убить Юри-сан?

– Хотите, я смоделирую для вас, что было бы? Сперва он пользуется тем, что может присвоить себе [класс] Янаги, и предлагает раскрыться. Условия победы для [Революционера] – убить [Короля], [Принца] и [Двойника]. …Хм, Янаги была, скорей всего, либо [Принцем], либо [Двойником].

– …Как тебе удалось так сузить выбор? – поинтересовался Камиути-кун с кислой миной.

– Если [Король] погибает, об этом узнает [Двойник], потому что он получает возможность использовать [Убийство]. Следовательно, он не смог бы притвориться [Королем] перед лицом [Двойника].

– Но есть еще [Рыцарь]!

– Если бы Янаги была [Рыцарем], ее выгоднее было бы использовать, чем убить. Ну и я могу не говорить, почему она не могла быть [Революционером] или [Колдуном], да?

– …

– [Революционеру] для победы надо убить еще двоих, поскольку Янаги он уже убил. Пока все верят, что [Революционер] – я, он вряд ли станет целью для кого-то еще. Если ему удастся выяснить [классы] остальных, он будет знать, кого еще ему надо убить. Я могу рассказать подробнее… но это утомительно, так что воздержусь.

И затем с легкой улыбкой Дайя добавил:

– Но теперь-то вы понимаете, какое огромное преимущество он получает, заставляя других думать, что [Революционер] – я, верно? Если все так и пойдет, он выиграет почти наверняка.

И с этими словами Дайя…

…м р а ч н о п о с м о т р е л н а И р о х у С и н д о.

– Держу пари, до этого момента он мысленно прыгал от радости. Остальные для него – безмозглые куски дерьма, которые его просто оттеняют. Он с удовольствием перебил бы эти куски дерьма, если бы это помогло ему выжить. …Черт, какая наглость.

И, ядовито ухмыльнувшись, он заявил:

– И п р и т о м о н т а к о й г л у п е ц, ч т о с д е л а л м е н я с в о и м в р а г о м.

– …

Внезапно мне подумалось.

Именно потому, что я не участвовал в разговоре, по-прежнему пребывая в шоке от смерти Юри-сан, я заметил.

…Что здесь происходит?

Рычим друг на друга, ненавидим, подозреваем – что за взрывоопасная обстановка? Разве это не то, с чего, как мы предполагали, должна начаться настоящая «Битва за трон»?

Плохо. Очень плохо! В смысле, это может означать, что все идет по плану – прямо по плану «владельца» этой «Игры бездельников»!

Если все так и пойдет, мы перебьем друг друга, и нашим жизням придет конец.

Худшего исхода допустить нельзя. Для этого нам обязательно нужно вычислить «владельца». Мы должны объединиться. …И все же –

– Замолчи уже, Омине-кун.

Сейчас голос Преда звучал совершенно по-другому.

Он был полон подавляемого гнева и ненависти.

– Меня поражает, как ты можешь нести такой бессмысленный бред, да еще с такой уверенностью. Можешь смотреть на людей свысока сколько хочешь, но я понятия не имею, откуда ты берешь такую уверенность, чтобы так себя вести. Если говорить о школьных оценках, Отонаси-сан лучше тебя. Если о физической силе – Камиути-кун лучше. Если о надежности – Хосино-кун лучше. Если об обаянии – Юри лучше. Скажи, есть ли хоть что-то, в чем ты лучше всех? Помимо таланта делать прическу, разумеется.

И ухмыльнулась пренебрежительно, почти как Дайя.

– Ты ничем не лучше, чем вся та мразь, которая вымещает свою злость на окружающих, потому что не может принять реальность. Нет… ты уже совершил убийство, так что ты еще ниже.

Дайя в ответ лишь улыбнулся – такой же улыбкой, как Пред. Та уже даже не пыталась скрыть отвращение.

– Мы живем не в добром мире, где все тебя избегают, когда ты делаешь умный вид… из-за жалкого недоразумения ты совершил ошибку, которую тебе не удастся списать на «юношескую неосторожность». Ты убил Юри. …Ты еще не понял? Тебе конец! Такого никчемного, бессильного, бесполезного типа, как ты, раздавят, как таракана.

И продолжила неожиданно мягким голосом.

– Я уже считаю тебя врагом, знаешь? И я собираюсь отдать себя всю тому, чтобы тебя раздавить! Эй, я открыто заявляю – я у б ь ю т е б я, п о н я л?

– И что?

– …Так, дай-ка я тебе помогу. Для начала я покажу, что твой бред – именно бред, не более! Ты заявил, что Юри была либо [Двойником], либо [Принцем]. Но это не так. Ты проглядел кое-что очевидное. [Король] знал бы о гибели [Двойника], потому что он потерял бы способность использовать [Подмену]. Уаа, детская ошибка! Значит, если бы [Революционер] хотел присвоить себе [класс] Юри, этот [класс] мог бы быть только [Принцем].

При этих словах я кинул взгляд на Марию. Мария, которая и была [Принцем], просто сидела и молча смотрела, как эти двое спорят.

– Я признаюсь! Я знаю [класс] Юри. Разве не прекрасно, Омине-кун? По крайней мере эта твоя гипотеза подтвердилась. Но, слушай, это был не [Принц]. Что означает – [Принц] еще среди нас. Эй, [Принц]-сама, ты уже знаешь теперь, что все это – бредни Омине-куна, правда?

Дайя молчал, похоже, возразить ему было нечего.

– Плюс к этому, если б ты был [Королем] или [Двойником], ты наверняка бы это заметил; стало быть, ты не можешь быть одним из этих [классов]. Так, какие у нас [классы] остаются?

Остаются [Рыцарь] и [Революционер]. Благодаря Преду осталось всего два варианта, какой [класс] может быть у Дайи.

Однако тут Дайя, до сих пор молчавший, принялся высмеивать Преда.

– Ты так далеко зашла, только чтобы выставить меня плохим парнем? Да ты, похоже, уже на все готова.

– Что?

– Я просто потрясен, как ты умудряешься так разглагольствовать, всего лишь найдя дырочку в моей гипотезе. Я не [Революционер], так что логично вполне, что я могу только предполагать. Ты своей болтовней всего лишь продемонстрировала всем свою ядовитую натуру. Я могу напридумывать сколько хочешь новых гипотез! А затем ты можешь развлекаться сколько твоей душе угодно, опровергая их, только все это впустую.

– Кончай этот свой блеф от безысходности! А то я постепенно рассержусь, слишком уж ты тут прибедняешься!

Наблюдая за этой перепалкой, больше похожей на дуэль на мечах, я подумал:

…Да, уже слишком поздно.

«Битва за трон» стала неостановима в то мгновение, когда появился первый труп, когда была убита Юри-сан.

Но… я не могу это принять.

Юри-сан говорила, что все будет хорошо, если только мы будем доверять друг другу. А теперь ее смерть и есть причина, по которой мы друг другу не доверяем и уже не будем. Я не могу принять такой ужасный исход.

Мысль эта была столько страшной, что слезы выступили у меня на глазах. Заметив это, Пред распахнула глаза и взглянула на меня. Затем, пока я отчаянно пытался унять слезы, тонкая рука обняла меня за шею.

Прядь длинных волос прижалась к моей щеке, преградив путь слезам.

– …Все хорошо, Кадзуки.

Но я уже знал. Эти слова Марии – не основаны ни на чем.

– Хосино-кун.

Это Пред ко мне обратилась.

– Мне нравится, что у тебя добрая душа.

И затем мягким голосом, словно успокаивая ребенка, добавила:

– Но я не позволю твоей доброте помешать мне, понял?

Этих слов было более чем достаточно, чтобы я окончательно осознал: мира больше не будет.

► День 2, , комната [Кадзуки Хосино]

«Цель для [Убийства] пока не выбрана»

Времена, когда одно это вызывало у меня облегчение, остались в прошлом.

Я не знал, кто имеет право применять [Убийство]. Но этот человек наверняка кого-то выберет.

И предложит мне убить этого игрока.

«Так – так – так – пришло – время – [Тайной встречи]! – Пожалуйста – выбери – игрока – с которым – ты – хочешь – провести – [Тайную встречу]».

Я не задумываясь ткнул в экран в том месте, где было написано «Мария Отонаси».

«Подожди – пожалуйста – пока – все – выберут – себе – партнеров».

Прошло заметно больше времени, чем в прошлый раз, пока на экране не отобразились пары по [Тайной встрече]. …Может, кто-то специально не спешил, чтобы добиться нужного порядка встреч.

[[image:/storage/reader-images/ca465739b4e2f950d0c8b1089896d41b725786ca.jpg]]

– …

Стало быть, на этот раз меня выбрали Дайя и Пред. Дайя ладно, но Пред почему?

Думаю, Дайя – и [Революционер], и «владелец» этой «Игры бездельников». Не могу поверить, что здесь вдруг так удачно оказался еще один «владелец».

…Но если Дайя – не [Революционер] и не «владелец», тогда это почти наверняка Пред.

И оба подозреваемых намерены встретиться со мной.

Припомнив их спор в большой комнате, я поежился. Противостоять им – для меня абсолютно нереально.

Обхватив голову руками, я ждал, пока подойдет время встречи с Марией.

► День 2, , [Тайная встреча] с [Марией Отонаси], комната [Марии Отонаси]

Мария сидела на кровати, скрестив руки на груди и нахмурившись.

Как только я уселся рядом с ней, она заговорила.

– Кадзуки, мы ни в коем случае не должны допустить новых жертв, помимо Янаги. Ты ведь понимаешь, верно?

– Ага.

– Теперь, однако, это стало очень трудным делом. Если мы ничего не предпримем, [Революционер] наверняка убьет еще кого-то. …Нам надо как-то разорвать это кольцо.

– Что же нам делать?..

Услышав мой вопрос, Мария стиснула зубы, затем произнесла:

– Мы расскажем Синдо все про «Игру бездельников».

– Э?..

Разве Пред не может тоже быть «владельцем»?

– Я понимаю, что тебя беспокоит. Но мы уже не можем действовать полностью без риска. …Ты, вероятно, окажешься в результате в опасности, но, пожалуйста, прости меня за это.

– …Не из-за меня ли ты не рассказала им о «шкатулке» раньше?

– Ну а какие еще могли быть причины? – удивленно подняла бровь Мария.

…Этот ее стиль мышления вызывал у меня определенные сомнения… но, поскольку сейчас был не самый удачный момент, чтобы их высказывать, я спросил:

– Эээ… мы собираемся рассказать Преду о «шкатулке»; стало быть, мы исходим из того, что Дайя – «владелец» «Игры бездельников», так?

– В общем, да.

– Предположим, Пред поверит в историю о «шкатулке», так? Если так, думаю, в ее нынешнем состоянии Пред… скорей всего, убьет Дайю?..

Лицо Марии исказилось.

– …Да, скорей всего, ты прав. Но нам абсолютно необходимо показать Синдо и Камиути, что отсюда есть еще один выход, кроме как выиграть «Битву за трон». Чтобы удержать их, не дать им убить Омине, я также должна буду ясно дать им понять, что не желаю этого. …Да, это будет трудно.

– …А, но если Дайя – «владелец», то вряд ли Пред – [Революционер], и с помощью [Убийства] она тоже ничего с Дайей сделать не может. Потому что я, как [Колдун], имею право вето. Все в порядке, если только я не нажму на кнопку.

– Почему если Омине – «владелец», то Синдо не может быть [Революционером]?

– Э?.. Не, в смысле, если она не хотела запустить «Битву за трон», зачем ей было убивать Юри-сан?..

Мария, однако, не кивнула на мое вполне логичное возражение.

– Омине говорил что-то о том, что убивать Янаги не было резона… но попробуй подумать вот под каким углом: [Революционеру] вовсе не нужен удачный старт в игре. Он всего лишь ненавидел Янаги – достаточно сильно ненавидел, чтобы убить. Поэтому о н в о с п о л ь з о в а л с я с и т у а ц и е й, в к о т о р о й у б и й с т в о о п р а в д а н о, и у б и л п о д д е й с т в и е м и м п у л ь с а.

– Э?..

Сперва я подумал, что это снова одна из ее шуточек, которые звучат совсем не как шутки, но ее лицо оставалось серьезным, как бы долго я на него ни смотрел.

– …Нереально. В смысле, это же Юри-сан. Не может быть, чтобы кто-то так сильно ее ненавидел.

– В Янаги было очарование. Такое очарование, которое потрясает чувства других, может вызывать и негативные эмоции. Скажем, я уверена, что есть девушки, которые завидуют ей, потому что она нравится мальчикам. И я уверена, что есть мальчики, которые были в нее влюблены, но затаили злобу, когда она им отказала.

– …Это…

– …Конечно, это не более чем просто возможность. Нельзя сказать, что я почувствовала что-то необычное в чувствах Синдо к Янаги. Главное – Синдо сама очень талантлива. Не думаю, что она завидовала Янаги. Я просто хотела сказать, что очень опасно делать поспешные и безосновательные выводы.

Она права. Я всегда думал так: «[Революционер] = “владелец”». Если бы другой вариант так и не пришел мне в голову, я бы наверняка влип.

Что же делать… Вопросы множатся с огромной скоростью, а времени совсем мало. Я должен верить, что у нас все получится. Но ситуация – безнадежна.

– …Кадзуки.

На мою поникшую голову опустился приятный вес. Мария встрепала мне волосы.

– Не знаю насчет Синдо, но я ревновала!

– Э?..

Я машинально поднял голову и заглянул Марии в глаза.

Мария продолжила говорить бесстрастным тоном, водя рукой по моим волосам.

– Тебе понадобилось много времени, чтобы перестать обращаться ко мне «Отонаси-сан», а Янаги ты почему-то стал звать по имени, «Юри-сан», сразу же. Янаги тоже была какой-то слишком фамильярной, она держала тебя за руку и даже шептала тебе что-то на ушко! И плюс ко всему вы даже договорились о [Тайной встрече]? Боже, как это раздражает!

– ?..

– И что ты хочешь сказать этим удивленным лицом?

– Какое отношение это имеет к ревности?..

Ее рука замерла.

– …Ты это серьезно?

– Э-эээ…

– Тогда позволь я тебе вежливо объясню. Я всего лишь сказала, что мысль, что ты увлекся Янаги, для меня оскорбительна.

С этими словами Мария положила руки поверх моих. Затем придвинула лицо к моему лицу. Мне пора бы к этому уже привыкнуть, но все-таки ее лицо невероятно красивое, так что я сразу залился краской.

– Ээээ… т-твое лицо, оно… слишком близко?..

– Ты понимаешь, почему возможность [Тайной встречи] между ней и тобой меня так раздражала?.. Вы вдвоем, мальчик и девочка, одни в отдельной комнате… ну ты понял?

Дуновение воздуха от шепота Марии мягко щекотало мне ухо. Затем она внезапно ткнула мне в ухо указательным пальцем.

– Хияа!

Едва Мария услышала мой возглас, чарующее выражение исчезло с ее лица, и она довольно рассмеялась. Я был в полном недоумении; Мария чуть отодвинулась, по-прежнему глядя на меня с ухмылкой.

– Девочкам младше тебя так просто тобой вертеть, Кадзуки.

При этих словах до меня наконец-то дошло, что надо мной опять прикалываются.

Уух… вообще-то я все еще не убежден, что Мария младше меня…

– Боже, чего ты так покраснел из-за одной маленькой шутки?

…Шутка… ну и шуточки у нее…

Я сидел в полном унынии и молчал; увидев это, Мария прекратила ухмыляться и сказала:

– Тебе не о чем беспокоиться, Кадзуки.

И затем улыбнулась нежнее, чем кто-либо, кого я видел.

– Я защищу тебя!

► День 2, , [Тайная встреча] с [Ирохой Синдо], комната [Кадзуки Хосино]

– По… чему?..

Эти слова вырвались у меня, как только я покинул комнату Марии.

Я ошарашенно глядел на монитор.

«Цель для [Убийства] выбрана»

Проблема была не в этом. Я еще раньше предположил, что человек, имеющий право на [Убийство], попытается им воспользоваться. Но выбранная цель оказалась совсем не той, какую я ожидал увидеть.

«Желаете ли вы сжечь заживо [Ироху Синдо] с помощью [Колдовства]?»

Под этим текстом был портрет Преда и слово «УБИТЬ?» прямо поверх ее глаз. Если я нажму на эту картинку, Пред сгорит заживо.

Почему для [Убийства] выбрали не Дайю, а Преда?..

Я принялся лихорадочно рассортировывать свои мысли, пока они не разбежались. Лишь [Король] и [Двойник] могли выбрать цель для [Убийства]. Ни я, ни Мария к этим [классам] не относимся. Плюс совершенно невозможно, чтобы Пред убила сама себя. Значит, выбор сделал либо Дайя, либо Камиути-кун.

…Но Камиути-кун предположительно убежден на 100%, что Дайя – [Революционер]. Значит, вряд ли он выбрал бы Преда.

Стало быть, Дайя?.. Нет, Пред ведь уже говорила, что он не [Король] и не [Двойник]?

Секундочку!

А кто же тогда, черт подери, [Революционер]?..

– Йей, вот и я.

– ИИИ!

Я чуть не подскочил на месте.

– Мм? Ты не переигрываешь слегка? Ты же знал, что я приду.

Пред стояла перед дверью, приветственно подняв руку и с изумлением глядя на меня.

– П-прости, Пред.

– …Мне не хотелось бы тебя принуждать, но нельзя ли потихоньку завязать с этим «Предом»? Мне это не очень нравится – у меня такое чувство, что я как человек за этой должностью не существую.

– …Тогда Синдо-сан?..

– «Ироха» будет вполне достаточно.

– …Ироха-сан.

– «-Сан» – это лишнее, но… а, ладно… я вот здесь сяду, пожалуй!

Заявив, что не собирается меня принуждать, Пред – нет, Ироха-сан – успешно навязала мне свое мнение и уселась на стол, совсем как Дайя накануне.

– Эммм… почему ты выбрала меня, Ироха-сан?

На мой вопрос Пред ответила с улыбкой:

– Чтобы попросить спасти мне жизнь.

– …Э?

– Разве непонятно? Если я не убью Дайю Омине в сегодняшнем блоке , на меня почти наверняка будет [Покушение]. Иными словами, моя жизнь в твоих руках, Кадзуки-кун. Кяаа, пожалуйста, спаси меняаа, Кадзуки-кун!

– …Зачем ты мне это говоришь?..

– А разве ты не [Колдун]?

Отчаянным усилием воли я подавил панику, начавшую было меня охватывать. Тот же трюк, что Дайя уже применил ко мне. Совершить одну и ту же ошибку дважды было бы слишком уж печально.

– О, ты не попался на эту удочку? Ты на удивление бдителен, правда? В любом случае, если Дайя Омине не будет сегодня [Убит], то мне конец. О господи!!

– …Эмм, а у тебя есть право применить [Убийство]?

– У меня его нет! – решительно заявила Ироха-сан.

– Тогда я не смог бы тебя спасти в одиночку, даже если б я был [Колдуном]! Ведь не я бы выбирал цель для [Убийства].

– Не смог бы? После того разговора в большой комнате ты правда думаешь, что Камиути-кун или Отонаси-сан не выбрали бы для [Убийства] Дайю Омине? Этот тип сам вырыл себе могилу, скажешь нет? Так значит, все получилось бы, если б только ты что-то сделал?

Как минимум Мария никогда бы не выбрала «цель для убийства»; и на самом-то деле целью была не кто иная, как Ироха-сан.

Но сказать ей это я не мог, так что сидел молча.

– Я выбрала тебя для [Тайной встречи], потому что именно в твоем случае шансы, что ты отпустишь Омине-куна, выглядят самыми высокими! Я имею в виду – я так поняла, что вы с Омине-куном изначально были друзьями; и смотри – ты же добрый.

В ее словах легко различался сарказм.

– Понимаешь, у меня будут проблемы, если ты его отпустишь. Поэтому я пришла, чтобы подтолкнуть тебя.

Подтолкнуть, чтобы я убил Дайю – хах.

– …Но не ты ли говорила раньше, что если ты кого-то убьешь, это раздавит твою жизнь?

– Да именно! Уговаривая тебя убить, я, несомненно, разрушаю собственную жизнь. Честно говоря, понятия не имею, как сильно я буду из-за этого страдать в будущем, мне просто не хватает воображения! Нет, скорее, я просто пытаюсь не думать об этом. В конце концов…

И Ироха-сан заявила с улыбкой на лице, но и с огнем в глазах в то же время:

– …Это определенно лучше, чем смерть.

Под этим ее решительным взглядом я понял наконец…

…какую опасность она представляет.

Суперменом ее делают не только природные способности. Главное – ее психика. Ее способность идти прямо к цели, ни на что не отвлекаясь, – почти как у Марии. Однако по сравнению с Марией, для которой другие всегда на первом месте и которая поэтому может менять свою цель, Ироха-сан ставит собственную цель на первое место и ни за что не согласится ее изменить. Ради достижения этой цели она может время от времени наступать на других. Разумеется – даже не замечая этого; как поезд не замечает камешки, оказавшиеся у него под колесами.

И на этот раз ее цель – «выжить».

Внезапно я вспомнил нашу первую встречу, и мурашки побежали у меня по спине.

– …Послушай.

Ироха-сан сказала, что хочет, чтобы я нажал кнопку и убил Дайю. Но что она собиралась делать, если бы я на ее просьбу просто покачал головой?

Что бы она делала в ситуации, когда она верит, что умрет, если я не выполню ее просьбу?

– А т в о й н о ж п р и т е б е?

Глаза Ирохи-сан расширились.

– Ого.

Затем она взглянула на меня с интересом и спросила:

– К а к т ы з а м е т и л?

Запустив руку под юбку, она извлекла оттуда нож и кинула к двери.

– Или ты его увидел, когда пытался подглядеть, какие на мне трусики? Извращенец!

– …

– Ха-ха, шучу! …Ну да, то, что я спрятала нож, похоже, не разрулишь шуточками, хех. Аах… может, все-таки дашь сказать пару слов в свое оправдание? Я не то чтобы спрятала его на себе конкретно к [Тайной встрече] с тобой, нет! Я всегда его держу при себе, кроме тех случаев, когда я одна у себя в комнате. Правда.

– Но если б я отказался убить Дайю, ты бы стала угрожать мне ножом, да?

– Конечно. Разве это не естественно?

Я лишь покачал головой – с такой легкостью она созналась. Черта с два это естественно.

– Мда? Ну ладно. Но в нынешних обстоятельствах я не могу тебе больше угрожать, так что вот.

– Сумка…

– Мм?

– Подай сюда джутовую сумку, которая на столе, потому что мой нож там.

Глаза Ирохи-сан расширились, затем она криво улыбнулась и, как и было велено, взяла мою сумку и кинула мне.

Я поймал сумку, вытащил нож и бросил к двери, как Ироха-сан только что.

– …Ты и на стол села, потому что думала, что мой нож может быть в сумке?

– А-ха-ха, настолько далеко я не продумала. Кстати, можно я кое-что уточню?

– Что именно?

Ироха-сан посмотрела мне прямо в глаза и спросила:

– Т ы б у д е ш ь у ч а с т в о в а т ь в у б и й с т в е Д а й и О м и н е и л и н е т?

Эти слова она произнесла легко и с улыбкой.

– …Эм.

– Ну?

– Я не буду убивать никого! Неважно, Дайя это будет или кто-нибудь еще.

После этого моего ответа Ироха-сан осталась сидеть, глядя на меня и улыбаясь. Не в силах вынести это безмолвное предостережение, я отвел глаза и опустил голову.

– Ты не понял. Я спрашиваю вот что.

Ироха-сан секунду помолчала, потом продолжила:

– Т ы у б ь е ш ь Д а й ю О м и н е и л и т ы у б ь е ш ь м е н я? – вот что я спрашиваю!

Я поднял глаза на Ироху-сан. Она смотрела на меня, как на неразумного ребенка.

– Не думай, что ты избежишь греха, если не нажмешь на кнопку! Да, нажав на кнопку, ты убьешь Дайю Омине. Но если ты не нажмешь, ты все равно что убьешь меня!

– Это, это…

– Ты можешь верить во что хочешь, но для меня это именно так. Если на меня будет [Покушение], я буду думать, что это ты позволил мне умереть!

– Ухх…

По правде сказать, я знал. Я знал, что невозможно остаться чистым в этой смертельной игре, какие действия ни предпринимай.

– …Я понял, что ты имеешь в виду. Но у меня нет возможности убить Дайю в сегодняшнем блоке . …Конкретно, правда, я тебе сказать не могу.

– Это значит, что твой [класс] не имеет отношения к [Убийству]? …Погоди, неужели выбрали не Омине-куна?

Она смотрела на меня почти сердито, когда спрашивала. Разумеется, ответить ей я не мог.

– Судя по твоему лицу, так и есть! Уаа, слушай! Это ж значит, я наверняка умру!

На это ее странное возбуждение я никак не среагировал. Ироха-сан вздохнула и откинулась на столешницу.

Апатично закрыла глаза руками.

– …Слушай, Хосино-кун.

Не меняя позы, она прошептала голосом совершенно не таким, как раньше.

– Юри была милая, правда?

Не понимая, почему она спросила, я смотрел на нее молча.

– Знаешь, я никогда никому не завидовала, пока не познакомилась с Юри. Потому что была уверена, что смогу достичь, ну, всего. Первым человеком, которого я уважала и которому завидовала… а может, даже ревновала… была Юри.

Ревность.

Я вспомнил слова Марии, что «очарование может вызывать и негативные эмоции».

– Я никому до сих пор не рассказывала, потому что не хотела показывать свою слабость, но лишь один раз за все время, что я училась в старшей школе, я была влюблена. Мы с ним дружили с самого начала… и, в общем, поскольку опыта в любовных делах у меня не было, меня устраивало, что мы друзья.

Затем, горько улыбнувшись, Ироха-сан добавила:

– Пока он не начал встречаться с Юри.

По этой горькой улыбке совершенно непонятно было, что же она чувствует.

– И поскольку я была другом их обоих, я должна была помогать им в развитии отношений. Так что я даже знаю, когда и как далеко у них все зашло! Скажем, когда они впервые взялись за руки или когда впервые поцеловались. И слушая это, я, конечно же, не могла не думать: хорошо бы они разругались.

– …

– И как будто мои мольбы услышали: три месяца спустя они разошлись. Ну разве я не дура? Я надеялась на это, но я ничего не выиграла, когда они с Юри разошлись. Ни за что он не стал бы со мной встречаться; мы даже отдалились друг от друга, ведь я же оставалась подругой Юри… Зачем я молила о такой бесполезной вещи? Иными словами, я всего лишь желала им несчастья! Хотя они вроде как оба дорогие мне люди. Я просто ужасна, и это еще мягко сказано.

Ироха-сан наконец взглянула на меня.

– Ты подумал только что, что это скучная, заурядная история?

Я замотал головой.

– Что ж, значит, даже у меня есть совершенно банальные тревоги. …Ну и в каком месте я супермен?

Переведя взгляд на лампу без плафона, горящую на потолке, Ироха-сан проговорила:

– …Я уже забыла про эти детские тревоги. Правда. Мне достаточно было лишь знать, что Юри – дорогой для меня человек.

Она улыбнулась насмешливо – насмехаясь над самой собой.

– Но когда Юри умерла, я вспомнила. Хуже того, я теперь не могу выбросить это из головы. Такую незначительную мелочь я не могу выбросить из головы. Моя дорогая Юри умерла, а я могу думать только вот об этом.

Ироха-сан медленно повернула голову ко мне.

– Скажи, Хосино-кун, что ты думаешь? – мягко прошептала она. – Я на самом деле – л ю б и л а Ю р и?

Ответить на этот вопрос мне было нечего.

Какое-то время Ироха-сан без всякого выражения смотрела на меня. Но, видя, что я молчу, она вдруг довольно приподняла уголки губ.

– Ху-ху… ну и как тебе? Как моя стратегия?

– …Э?

– Разве тебе не захотелось стать моим союзником, когда ты услышал про мою человеческую сторону?

С этими словами она захихикала.

Но я понимал. Она, может, и пыталась обратить все в шутку, но то, что она мне только что рассказала, – это были ее истинные чувства. Она никому не могла показать свою слабость. Уверен, что даже самой себе не могла. Поэтому она не понимала своего собственного сердца.

Это была ее слабость. И она смогла выпустить ее наружу лишь потому, что действительно готовилась умирать.

Заметив, что я опустил глаза и закрыл рот, Ироха-сан прекратила смеяться.

И затем шутливым тоном произнесла:

– Я только что наложила на тебя проклятие.

Со свежим, обновленным выражением лица.

– Теперь ты всегда будешь помнить эту историю, если я умру.

Ее стратегия принесла успех.

Даже если именно она окажется виновницей всего этого, я не смогу пожелать ее смерти.

► День 2, , [Тайная встреча] с [Дайей Омине], комната [Кадзуки Хосино]

Дайя уселся на стол и принялся возиться со своим плеером.

– Кадзу, ты знал? Плеером не может управлять никто, кроме его владельца.

С этими словами он пошарил в моей джутовой сумке, лежащей на столе, достал оттуда портативный медиаплеер и продемонстрировал, что действительно ничего не может с ним сделать.

– …Ты, похоже, спокоен.

Полная противоположность Преду, в которой явно чувствовалось напряжение.

– В общем, это потому что я знаю, что меня не [Убьют].

– Э?..

Дайя приподнял уголки губ.

– Только не задавай дурацких вопросов типа «откуда я это знаю». Разумеется, я это знаю, потому что это я выбрал цель для [Убийства].

– …Значит, твой [класс]…

– Я [Король].

Он произнес это так естественно, я был готов поверить ему сразу – но напомнил себе, что нельзя. Это наверняка уловка.

Я принялся ворошить мысли, пытаясь найти за что зацепиться.

– …Эмм, если ты [Король], значит, ты знал, что Ироха-сан – [Революционер], так? Тогда почему ты не выбрал Ироху-сан в самом начале блока ? Почему ты ее выбрал только после [Тайной встречи] с Камиути-куном?

– Во время блока я только предполагал, что Синдо виновна, но, честно говоря, я не был в том уверен. Потому что подозревал Камиути в той же степени, что и Синдо.

– Камиути-куна?

И это несмотря на то, что он так расчувствовался после смерти Юри-сан?

– Неужели тебе пришло в голову, что гнев Камиути-куна мог быть наигранным?

– Он опасный человек – на свой лад. Даже ты наверняка заметил, что он, как минимум, скользкий тип, правда?

Я легонько кивнул.

– И вспомни. Первым партнером Синдо по [Тайной встрече] был Камиути. Почему, как ты думаешь? Потому что его Синдо остерегалась больше других.

Конечно, Ироха-сан его, может, и выбрала, но…

– …Кстати, если подумать, Дайя – складывается впечатление, что ты уже знал Камиути-куна.

– Да, я его знал. Мы ходили в одну среднюю школу. Правда, я не помнил его в лицо.

– …Э? Но Камиути-кун, похоже, тебя не узнал?

– Можно подумать, что такой таракан, как я, может попасть в поле зрения величайшего-из-великих Господина Камиути. В отличие от меня, с моими всего лишь хорошими оценками, он знаменитость. Я еще и кое-какие нехорошие слухи о нем мог бы тебе порассказать, но сейчас об этом говорить нет нужды, согласен?

Я решил, что эту фразу следует понимать как «о Камиути-куне ходит достаточно нехороших слухов, чтобы Дайя и Ироха-сан остерегались его».

– Ладно, теперь я сообщу тебе еще один любопытный факт.

– …Какой?

– [Р е в о л ю ц и о н е р] н е с о б и р а л с я у б и в а т ь Я н а г и.

– …Э?

У меня отвалилась челюсть.

– Ох… я что, должен все до последней детали тебе разжевывать? У [Короля] есть еще одна способность, кроме [Убийства], не так ли?

– А!

Верно, [Подмена].

Если воспользоваться этой способностью, [Покушение] вполне может убить не ту жертву.

– [Революционер] хотел убить меня, а не Янаги!

Дайя подозревал, что так будет, и воспользовался [Подменой] в первый же день. И в результате вместо него погибла Юри-сан, [Двойник].

Если все так и было, гнев Камиути-куна нельзя считать игрой, даже если он [Революционер]. Это ведь означало бы, что Камиути-кун по вине Дайи, сам того не зная, убил Юри-сан, которая ему нравилась.

– Я убедился, что Камиути не [Революционер], только что, во время [Тайной встречи] с ним. Следовательно, [Революционером] может быть только Синдо.

Если Дайя говорит правду, это значит, что Ироха-сан неумышленно убила Юри-сан.

Если так… акценты в недавней исповеди Ирохи-сан чуток смещаются.

Пытаясь подавить чувство вины, она отчаянно ищет что-то, что оправдало бы убийство Юри-сан.

…Во всяком случае, так это можно интерпретировать.

– Но, но… почему тогда ты так уклончиво себя вел в блоке ? Если бы ты тогда рассказал, что ты [Король], это ведь рассеяло бы все сомнения насчет тебя, разве нет?

– Раскрыть собственный [класс] – полнейший идиотизм.

– Но разве ты мне не…

– Исключительно потому, что я верю, что ты меня не убьешь.

– Э?..

Я от неожиданности распахнул глаза; Дайя нахмурился, словно давая понять, что ляпнул лишнее. Затем он отвел взгляд, как будто ощущал неловкость.

…Он только что сказал, что «верит мне», так? Вот этот вот Дайя так сказал?

– …Я объясню сейчас, чего я хотел добиться своим поведением в блоке .

Дайя принялся объяснять, быстренько задвинув в сторонку свое предыдущее заявление.

– Начнем с моего первого намерения. Выявить подозреваемых. [Революционер], естественно, знал, что Янаги погибла из-за [Подмены]. Поэтому я нарочно поднял вопрос о том, почему была выбрана Янаги, я рассчитывал заставить его совершить ошибку. Да, но это не сработало.

Я кивком пригласил его продолжить.

– Теперь моя вторая цель. Заставить его считать, что я не [Король].

– …Зачем тебе это было надо?

– [Революционер] сделал меня козлом отпущения. Он хочет, чтобы меня выбрали целью для [Убийства]. Но раз я и есть [Король], это абсолютно бессмысленно. Мда, я ведь и есть тот, кто выбирает цель для [Убийства].

И правда, для [Убийства] была выбрана Ироха-сан, не Дайя.

– И как ты думаешь, что бы со мной сделал [Революционер], поняв, что я не только бесполезен как козел отпущения, но и раскусил его ложь?

Уголки губ Дайи приподнялись; он выглядел почти довольным.

– Естественно, он бы устроил на меня [Покушение].

Я сглотнул.

– Так что пусть лучше он не считает, что я [Король].

Я вспомнил слова Ирохи-сан.

«Плюс к этому, если б ты был [Королем] или [Двойником], ты наверняка бы это заметил; стало быть, ты не можешь быть одним из этих [классов]».

Ааа, вот оно что.

Этот спор был затеян для того, чтобы заставить Ироху-сан поверить, что Дайя – не [Король].

– …А.

Я вдруг заметил, что меня утягивает за собой быстрое мышление Дайи.

Но… может, это и к лучшему, и пусть он меня за собой утянет. В смысле – не думаю, что Дайя соврал, когда сказал, что верит мне. …Не хочу так думать.

Все-таки мы друзья.

Должен ли я полностью поверить Дайе? И должен ли я принять за истину, что Ироха-сан – одновременно [Революционер] и «владелец»?

– Кадзу.

Я молча сидел на кровати; Дайя произнес:

– Убей Ироху Синдо.

– …Это…

– Если ты воспользуешься [Колдовством], ни тебе, ни Отонаси не надо будет больше ходить вокруг этой «шкатулки», как по минному полю. Мы освободимся от всего этого одним твоим решением. …Нет, ты просто должен ее убить. Или ты хочешь, чтобы даже моя решимость пропала впустую?

Я понимаю, что сейчас он предлагает самое мудрое решение.

Но…

– Я не воспользуюсь [Колдовством].

…мой ответ останется прежним.

– Если Ироха-сан – правда «владелец», я найду способ убедить ее отдать нам «шкатулку».

– Даже несмотря на то, что эта твоя нерешительность может привести к смерти твоей и Отонаси?

– Да!

В ответ на мое заявление Дайя язвительно усмехнулся.

– Ну ты даешь, такой наивный, что изображаешь святошу даже в игре с убийствами. «Похоже, она хороший человек, так что давайте ей поверим» – или что? Это худший из всех возможных видов узколобости. Ты только посмотри на мои руки! Они все в гусиной коже, даже не знаю, как я от нее отмоюсь; как ты мне это компенсируешь?

– …Прости.

Почему-то я извинился, хотя это меня только что всячески обзывали. Но… это было совсем как наши обычные пикировки в классе.

– Хотя я знал, – произнес Дайя, нарочито поглаживая руку. – Я знал, что ты ответишь именно так.

И он криво ухмыльнулся, словно сдаваясь.

– …Ха-ха.

– Уаа, ну что за отвратительный тип. Я над ним издеваюсь, а он еще и смеется. Что вообще у тебя с мозгами?

Я не собирался смеяться, потому что, ну, признавать меня и одновременно жаловаться – это совершенно в его стиле.

И тогда я окончательно уверился.

Д а й я г о в о р и т п р а в д у.

► День 2, , большая комната

[Революционер] и «владелец» «Игры бездельников» – Ироха Синдо.

К такому выводу я пришел. Теперь я должен как-то убедить ее никого больше не убивать.

Я смогу. Она ведь не злодейка, которая ни во что не ставит человеческую жизнь. А значит, мы сможем обо всем договориться, каким бы сложным это ни казалось.

…Ну да, как же!

И п о ч е м у я б ы л т а к и м п о т р я с а ю щ е н а и в н ы м?

– Ах, АааАх…

Тяжелое дыхание.

Лужа багровой жидкости медленно растекалась по полу, приближаясь к моим ногам. Но я стоял столбом, даже не пытаясь как-то ее избежать.

– Камиути!

Вопль Марии привел меня в чувство. Я присмотрелся к тому, что лежало возле моих ног.

– Ах…

Багровая лужа – кровь.

Я это знал. Да, я это прекрасно понимал. Но я не хотел осознавать значение того, что она растекалась медленно, но верно, но медленно, но верно, но медленно, но верно, но медленно, но верно.

Я медленно сел на корточки и легонько дотронулся до лица лежащего передо мной человека. На лице появилась улыбка, словно от щекотки.

Это выражение было настолько «ее», что я машинально назвал имя.

– …Ироха-сан.

*топ* *топ* *топ*

Что это за звук?

*топ*. Это звук шагов. Каждый шаг оставлял красный след. *топ* *топ*. Парень, который производил этот звук, уселся на свой стул, как будто ничего и не случилось.

Хотя именно он ударил ножом Ироху-сан.

– Камиути-кун, зачем?..

– Зачем? Странные вопросы ты задаешь, Хосино-семпай. Затем, что Пред перебила бы нас, если бы мы оставили ее в живых! Так что ее надо было остановить, это же очевидно, не так ли?

– Вовсе не обязательно было заходить так да-…

Я оборвал речь на полуслове.

Рука Камиути страшно дрожала. Он и сам заметил это неестественное дрожание и хихикнул – совершенно неуместно.

Наверняка он узнал, что Ироха-сан – [Революционер], во время своей [Тайной встречи] с Дайей, и тогда, видимо, он решил, что может погибнуть, если не предпримет что-то сам.

Но это не оправдание того, чтобы так сразу убивать… Ааа, ну конечно. Значит, Ироха-сан и Дайя были правы, что остерегались Камиути-куна.

– Уу…

Услышав сдавленный стон, Мария очнулась от столбняка и кинулась к Ирохе-сан. В надежде оказать ей какую-никакую медицинскую помощь она тщательно осмотрела тело и…

…не произнося ни слова, отошла.

– …По… нятно, козел… отпущения… – выдавила Ироха-сан и закашлялась кровью.

– Уаа, блюю кровью… вся в крови… выгляжу… некрасиво…

Вот что она шептала еле слышным голосом.

– …

Я был не в состоянии выговорить ни слова.

Несмотря на то, что девушка харкала кровью прямо у меня перед глазами, несмотря на то, что она явно умирала, мне невольно подумалось:

…М о ж е т, т а к б у д е т л у ч ш е в с е г о.

– Прости.

Ироха-сан закрыла глаза. …Потому что у нее не оставалось сил держать их открытыми.

– …Прости за… то проклятие.

Собрав остатки сил, она еле слышно прошептала:

– …Прости, что не смогла спасти тебя.

– …Э?

Это были ее последние слова.

…«Прости, что не смогла спасти тебя»?

Неотрывно глядя на неподвижное тело, я попытался понять значение этих слов.

Ироха-сан знала, что среди нас есть опасный человек, готовый с легкостью убить Юри-сан. Зная это, Ироха-сан решила, что должна убить его во что бы то ни стало.

Она начала активно играть в «Битву за трон», хоть и знала, что неизбежно вызовет подозрения остальных. Ради того, чтобы изменить наше положение к лучшему, эта ответственная девушка приняла на себя риск.

…будучи готовой разрушить собственную жизнь.

Ради защиты собственной жизни.

Ради защиты наших жизней.

– …А.

Я вновь прикоснулся к ее лицу.

Но она не улыбнулась уже своей щекотной улыбкой.

Она больше не шевелилась. Она больше не дышала. Она больше не жила.

И н е с м о т р я н а э т о, «И г р а б е з д е л ь н и к о в» п р о д о л ж а л а с ь.

– …

Я встал.

И медленно повернул голову в его сторону.

Дайя Омине бесстрастно теребил серьгу в правом ухе.

- [Ироха Синдо], удар ножом в грудь от [Кодая Камиути], смерть

► День 2, , комната [Кадзуки Хосино]

«[Кодай Камиути] был задушен в результате [Покушения]»

Теперь все в его полной власти.

- [Кодай Камиути], смерть в результате [Покушения]

► День 3, , большая комната

– Сражение было окончено, как только я узнал, что ты [Колдун]!

Дайя начал раскрывать свои трюки в большой комнате, где оставалось лишь три игрока.

Мария, осунувшись, сидела на своем стуле. Зная все, она изо всех сил пыталась втолковать Камиути-куну про «шкатулку», но он ее не слушал.

И затем Кодай Камиути был убит – как и ожидалось.

В итоге нам не удалось спасти от смерти ни одного человека.

И почему только я поверил Дайе? Я ведь знал, что Дайя «владелец», как же я купился на такое дешевое вранье, что есть другой подозреваемый?

Я ведь знал, что «Битва за трон» – игра, посвященная обману.

И поэтому такой финал – моя вина. Но все же…

– Разве ты не говорил, что веришь мне? – пожаловался я.

В ответ Дайя улыбнулся одними губами.

– Ага, я так говорил. Я сказал, что верю, что ты не убьешь меня.

– …Так значит, это были просто пустые слова, чтобы меня обмануть, так?

– Это была оговорка. Будь ты поумнее, ты бы понял, что эти слова означали на самом деле.

Я нахмурился.

– Не доходит? Я заявил, что ты, [Колдун], не можешь меня убить. Иными словами, я с м е я л с я н а д т о б о й, г о в о р я, ч т о м о г у д е л а т ь ч т о з а х о ч у, и в с е р а в н о т ы м е н я н е у б ь е ш ь.

Я закусил губу.

…Короче говоря, он выставил меня идиотом. Тогда я подумал, что он отвел глаза, потому что смутился. А на самом деле он просто заметил свою оговорку и занервничал.

– Поскольку я [Революционер], вполне естественно, что я хотел выяснить, кто [Колдун], ведь он тоже может убивать.

– Вот почему ты спросил меня, не [Колдун] ли я…

Он вовсе не обо мне беспокоился, он просто хотел узнать, кому достался самый опасный для него [класс].

– И [Колдуном] оказался ты, Кадзу. Следовательно, мне не грозит [Убийство], если я оставлю тебя в живых.

Ухмыльнувшись, Дайя объявил:

– П о т о м у ч т о я в е р ю т е б е, х а х!

Вот, значит, почему сражение было окончено, как только он узнал, что я [Колдун]…

– Но если б ты был уверен, что я [Революционер], все равно оставался бы шанс, что ты применишь [Колдовство]. И даже если нет, ты все равно мог бы что-то сделать. Короче, мне нужно было заставить тебя думать, что я не [Революционер].

Стало быть, я плясал под его дудку, когда решил, что [Революционер] – Ироха-сан.

…Ох. На самом-то деле все было просто.

Что нам надо было делать – так это ровно то, что мы с Марией обсуждали изначально. Убедить Дайю отдать нам «шкатулку».

Все так запуталось, потому что Дайя все запутал.

– …Правда, не все шло гладко. Особенно Янаги доставила проблем.

– Юри-сан?

– Угу. Она пыталась привлечь к себе сторонников. По правде сказать, ей, возможно, удалось бы привлечь на свою сторону всех, кроме меня. Если бы я оставил ее в живых, все пошло бы не так гладко.

…Вот оно что. Для Дайи, желавшего начать игру, существование Юри-сан было как заноза – она ведь собиралась «Битву за трон» остановить. Именно поэтому Дайя отверг ее предложение открыться и затем убил ее при первой же возможности.

– Ну что ж…

Он закончил рассказывать о своих фокусах.

Сделав вдох, Дайя перевел взгляд на сидящую на своем стуле Марию.

– М н е о с т а л о с ь у б и т ь е щ е о д н о г о и г р о к а, и и г р а з а к о н ч и т с я.

Лишь один из врагов [Революционера] был еще жив.

Лишь [Принц] – Мария Отонаси.

Мария даже головы не подняла, когда он объявил, что убьет ее.

…Аа, понимаю.

[Революционеру] для победы совершенно незачем убивать [Колдуна]. Значит, я выживу. Марии ничего не нужно делать, я все равно останусь в живых. А с о б с т в е н н а я ж и з н ь М а р и ю н е и н т е р е с у е т в о в с е.

Поэтому и «Битва за трон» ей теперь безразлична.

Она не против, чтобы ее убили.

– …

…Лучше не связывайся со мной.

Как будто я могу допустить такой исход!

Если Мария собирается спасти меня, отбросив собственную жизнь, называя себя «шкатулкой», ни в грош не ставя саму себя…

– Дайя.

Я, конечно же, – н е д о п у щ у э т о г о!

Сердито уставившись на Дайю, я заявил:

– Я не позволю тебе убить Марию!

Верно. Когда я понял, что Мария в этой «шкатулке» бессильна, разве я не осознал, что придет время, когда мне придется сделать что-то самому? Вот время и пришло!

Тогда я не знал, что мне делать. Но теперь…

– Если ты собираешься убить Марию, я тебя остановлю. Я тебя остановлю любой ценой. Да, даже если…

Я с легкостью пришел к этому выводу.

– …м н е п р и д е т с я т е б я у б и т ь.

Мария, даже не шевельнувшаяся, когда Дайя сказал, что убьет ее, распахнула глаза и уставилась на меня.

Прости, Мария. Я предам твою веру в то, что я никогда никого не убью.

– …Похоже, ты настроен серьезно.

После этих слов Дайя погрузился в молчание.

Вообще-то Дайя сам говорил. Что, возможно, даже я решусь воспользоваться [Колдовством], когда станет ясно, кто [Революционер].

Дайя допустил ошибку. Из-за убийства Ирохи-сан Камиути-куном он не мог больше делать ее своим козлом отпущения и открыл, что он [Революционер].

– Отдавай «шкатулку», Дайя. Если отдашь, тебе не придется умирать.

Дайя взглянул на меня. Лицо его оставалось спокойным, но я же б ы л его другом, я-то знаю.

Сильнее, чем сейчас, он нервничать просто не может.

– Не придется умирать, хех, – повторил он и криво улыбнулся. – …Кадзу. Ты вообще знаешь, что за «шкатулка» эта «Игра бездельников»?

Я нахмурил брови – очень уж внезапно он сменил тему.

– «Игра бездельников» – всего лишь «шкатулка», созданная, чтобы убить время, ради этого она заставляет призванных ею участников играть в смертельную игру под названием «Битва за трон».

– …И что?

– Неужели ты думаешь, что она так вот возьмет и закончится, хотя ее цель – убить время? Ты серьезно думаешь, что меня удовлетворит всего один раунд?

– …

– Это бессмысленное сражение не на жизнь, а на смерть. Поэтому и твои чувства, что ты хочешь спасти Отонаси, и твоя решимость убить меня – они тоже бессмысленны. Исход не имеет значения. В следующем раунде все будет развиваться по-другому, всего лишь из-за смены игрока. Я, может, даже стану твоим союзником.

О чем он вообще?..

– Однако грех в этой дерьмовой игре не пропадает. Если ты меня убьешь, сожаление об этом останется.

– …И поэтому я не должен тебя убивать?

– Ага.

…Хах.

Значит, это был просто пустой треп в надежде на то, что я пощажу его жизнь, хех. Даже сейчас он все еще пытается меня обвести вокруг пальца.

– Не хочу видеть тебя таким! Пожалуйста, просто сдайся и отдай «шкатулку»!

Будучи моим другом, Дайя должен сейчас прекрасно понимать, насколько серьезно я настроен его убить.

И тем не менее…

– Э т о т в о п р о с н е о б с у ж д а е т с я, – холодно отрезал Дайя.

– …Ты понимаешь, что тебе некуда деваться?

– Не имеет значения. Я уже ощутил вкус «надежды», которая зовется «шкатулкой». И раз я его ощутил, я ни за что не позволю кому-либо его у меня украсть. Если я лишусь «шкатулки», у меня не будет больше цели. Человек, который просто живет, ни о чем особо не думая, мало чем отличается от машины по производству CO2, согласен?

– «Шкатулка» – это «надежда», говоришь?..

«Шкатулка», которая пытала Моги-сан, Асами-сан и Миядзаки-куна, – это?..

– Она вовсе не такая хорошая!

– Заткнись уже, ты меня бесишь! Меня не интересуют твои дешевые идеалы, которым самое место на распродаже в каком-нибудь супермаркете!

Самое страшное было то, что Дайя был абсолютно серьезен. Он на полном серьезе утверждал, что «шкатулка» – это надежда. Хотя не мог не знать о предыдущих двух случаях.

Тут меня внезапно словно по голове стукнуло. Может –

– Э т о к а к - т о о т н о с и т с я к К о к о н е?

Дайя не смог ответить немедленно.

– …Что относится?

– Я спросил, твое «желание» имеет какое-то отношение к Коконе?

– С чего это ты так неожиданно ее припутываешь? Мне почти жаль тебя, что твои мозги производят такие мысли, которые абсолютно не относятся к делу.

Но от меня не укрылось напряжение в его лице, когда он выдавливал из себя эти слова.

Сомнений больше нет. «Желание» Дайи как-то связано с Коконе.

Теперь я был уверен.

– Ты не собираешься… отдать «шкатулку», верно?

Я был уверен, что Дайя ни за что не расстанется со «шкатулкой».

– Ну да, я тебе все время об этом и толкую.

Сколько бы я ни угрожал его убить, Дайя не отдаст «шкатулку». Иными словами, мы…

– …

Мария взглянула на меня, когда до меня дошло.

Она улыбалась.

– …Прекрати.

Мария улыбалась. …Улыбалась так, словно махнула рукой на все.

Но, похоже, в нашем нынешнем положении такое выражение лица – самое подходящее.

Я знал с самого начала. Я не могу раздавить «шкатулку» против воли Дайи, убив его. Я не могу воспользоваться [Колдовством], что бы ни случилось.

И не потому что мне не хватит решимости убить Дайю. Моя решимость тут вообще ни при чем.

Проблема в том, что я не могу применять [Колдовство] по собственной воле. Верно…

Я н е м о г у п р и м е н и т ь [К о л д о в с т в о], п о т о м у ч т о М а р и я н и к о г д а н и к о г о н е у б ь е т.

А значит,

мы проиграли Дайе Омине.

► День 3, , [Тайная встреча] с [Марией Отонаси], комната [Марии Отонаси]

Я знал, что так будет, – мои попытки заставить ее воспользоваться [Убийством] игнорировались все 30 минут.

Я вспомнил слова, которые Мария произнесла накануне.

«Я защищу тебя!»

И я принял эти слова.

Какой же я дурак, что с готовностью принимаю ее доброту и силу?

Разве я не знал с самого начала? Разве я не знал с самого начала, что Мария бессильна здесь, в этой «Битве за трон», в игре, посвященной убийству и обману?

Все было неправильно.

Эти слова должен был произнести я.

«Я защищу тебя, Мария!»

Но теперь уже поздно.

► День 3, , комната [Кадзуки Хосино]

«[Мария Отонаси] была задушена в результате [Покушения]»

- [Мария Отонаси], смерть в результате [Покушения]

* * * * * G A M E O V E R * * * * *

• Победители

[Дайя Омине] (игрок)

[Революционер], убил Юри Янаги, Кодая Камиути и Марию Отонаси с помощью [Покушения], выжил.

# Условия победы выполнены: смерть Юри Янаги, Кодая Камиути и Марии Отонаси.

[Кадзуки Хосино]

[Колдун], выжил.

# Условия победы выполнены: выжил.

• Проигравшие

[Ироха Синдо]

[Рыцарь], заколота в грудь Кодаем Камиути на второй день, смерть от геморрагического шока.

[Юри Янаги]

[Двойник], смерть в первый день в результате [Покушения] Дайи Омине.

[Кодай Камиути]

[Король], непосредственно убил Ироху Синдо на второй день. Смерть в тот же день в результате [Покушения] Дайи Омине.

[Мария Отонаси]

[Принц], смерть на третий день в результате [Покушения] Дайи Омине.

1. Патинко – популярный в Японии игровой автомат, нечто среднее между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом.

2. Игра слов. В оригинале Ироха Синдо назвала Нойтана «кимо кума». «Кума» – это медведь, «кимо» – сокращение от «кимотиваруй» (отвратительный).

Раунд 2

[[image:/storage/reader-images/19060ad4fb4fb62389c7bb7fba6c780e38c5fad7.png]]

► День 1, , комната [Кадзуки Хосино]

– …Что это за комната?

Борясь с все усиливающимся замешательством, я начал шарить в памяти, чтобы понять, как я здесь очутился.

Я осмотрел комнату, изучил содержимое джутовой сумки, потом зеленый медведь по имени Нойтан, появившийся из ниоткуда со своим «доброе – утро», сообщил мне, что это – игра на выживание.

Это все проделки «шкатулки».

А значит – Мария здесь.

► День 1, , большая комната

Вид перед глазами сменился мгновенно.

Я взглянул на человека, стоящего рядом со мной.

– …Д а й я.

– Сколько лет, сколько зим, Кадзу.

Пропадавший где-то Дайя поздоровался абсолютно буднично, словно мы встретились в школе после летних каникул.

Не обращая внимания на мое замешательство, он продолжил:

– Скажи мне спасибо, Кадзу! Я только что тебя спас.

– Спас?

Дайя ткнул большим пальцем в сторону девушки с умеренно длинными волосами.

– Вот эта девица собиралась уронить тебя на пол и приставить тебе к горлу нож!

– Э!..

Я вытаращился на нее. Зеленый медведь сказал, конечно, что мы будем драться не на жизнь, а на смерть, но неужели оно уже началось?..

– Эй, Омине-кун! Если ты будешь так выражаться, он все неправильно поймет! – запротестовала она. Где-то я ее голос уже слышал.

– Неправильно поймет? Но разве я сказал хоть слово неправды?

– Заткнись. Ежу ясно, что у тебя плохие намерения. Я просто решила, что есть меры, которые необходимо принять.

Я вспомнил: этот голос я часто слышал в школе, он делал объявления. Стало быть, она – председатель студсовета.

– О, необходимые меры? Мне, в общем-то, без разницы, но если ты будешь продолжать в том же духе, то тебе попросту не будут доверять, так что тебе же хуже будет, ты в курсе? Если тебе страшно, просто будь честной сама с собой и дрожи!

Похоже, слова Дайи Преда немного удивили.

– …Ну да. Притворяться крутой – моя вредная привычка.

Она действительно боится, хотя и выглядит такой собранной?.. Эмм, это шутка была, да?

– На случай если тебе нужен пример, как выразить страх, глянь вон туда, та девочка, которая за тебя цепляется, – просто идеальный пример!

При этих словах черноволосая девушка, стоящая рядом с Предом, сжалась настолько сильно, что на нее даже смотреть было печально. Пред ласково погладила ее по голове.

– Не бойся.

…Она действительно белая как мел. Не слишком ли она напугана, если учесть, что ничего еще не случилось?

Но… это выглядит довольно мило.

Я прекрасно сознавал, что думать так – опрометчиво, что мое чувство опасности не работает в полной мере; но во мне проснулся инстинкт защитника, я словно наблюдал за маленьким зверьком.

Марии такого обаяния явно недостает…

– Кадзуки.

– …Угг!

К-конечно. Я должен был знать, что Мария тоже здесь; я был неосторожен.

– И что означает этот странный возглас?

– Ни-ничего, Мария.

Я отвернулся, чтобы избежать ее подозрительного взгляда.

– Мм, ладно, проехали… Ты отдаешь себе отчет, в каком мы сейчас положении? Я просто в шоке, как ты можешь быть таким спокойным…

– П-прости.

– Сейчас не время терять голову из-за девчонок.

– …

Стало быть, она все-таки заметила, что я был самую малость очарован той черноволосой.

Пока я молча стоял, отведя глаза, Мария сняла с ноги туфлю и прижала ее подошвой к моему лицу. Эмм, это больно и в то же время довольно-таки неприятно.

Держа подошву туфли у моего лица, Мария прошептала мне в ухо:

– Ты ведь понимаешь, что это все работа «шкатулки», верно?..

…Ааа, ну да.

Такая ситуация возможна только внутри «шкатулки». То есть – это все проделки Дайи.

И тем не менее он ведет себя так, словно ни о какой «шкатулке» знать не знает.

– Доброе утро. …О, да здесь аж целых три горячих цыпочки! Везет мне!

Появился шестой участник, теперь людей здесь столько же, сколько стульев.

Вот и собрались игроки, которые будут «убивать друг друга», как заверял Нойтан.

Я по-прежнему не вполне поспевал за ходом разговора, но, как предложил появившийся последним каштанововолосый школьник, мы решили сперва познакомиться.

Каштанововолосого звали Кодаем Камиути. Девушка, собиравшаяся приставить к моей шее нож, оказалась председателем студсовета Ирохой Синдо. И, наконец, черноволосую девушку звали…

– …Меня зовут Ю р и Я н а г и.

Едва я услышал имя, мои мысли остановились.

– …Э? Эммм, я, я сказала что-то странное?

– Н-ничего особенного! Просто я знаю одного человека, у которого такая же фамилия.

Я лихорадочно замахал руками; она пораженно смотрела на меня.

– Можно спросить, а кто был этот знакомый?

– Э, эээ…

Я попытался вспомнить, кто же это был…

– …Ах.

Вдруг у меня в голове опять всплыли те слова Дайи, что он сказал в школьной столовке.

«Ты хочешь стремиться к чему-то. Пфф, даже если я приму это утверждение, остается еще один вопрос. П о ч е м у т ы т а к и м с т а л?»

Вот оно что. Та неясная, как в тумане, фигура – это была…

– …Одноклассница в средней школе.

«Нана Янаги»

Едва вспомнив ее имя, я отчаянно замотал головой. Не хочу помнить ее. Лучше бы она осталась забытой.

«Я н а г и - с а н», м о я п е р в а я л ю б о в ь.

– О, одноклассница? Может, тогда ты и ко мне подобрее будешь?

И Юри-сан – звать ее Янаги-сан не буду, это меня будет сбивать – склонила голову чуть набок.

– Э? А, это, ну да… Рад познакомиться.

– Взаимно, – мило улыбнулась Юри-сан. И вновь я заметил, какая она очаровательная.

– И что за радостная физиономия, Кадзуки.

Я поспешно обернулся; Мария смотрела на меня из-под полуприкрытых век.

– Я, я вовсе не делаю радостную физиономию…

– Делаешь, делаешь. У тебя на лице написано, что ты счастлив поболтать с красивой девушкой. Что за глупая рожа…

– Но, но ты ведь тоже красивая девушка, правда?

– …С чего вдруг такая лесть? Не думай, что я на это куплюсь!

Тут Юри-сан вмешалась в наш разговор.

– Э-эмм… Вовсе я не красивая, правда…

– Совершенно неправда. Знаешь, по-моему, ты очень красивая!

– Я, я…

Юри-сан залилась краской, словно пион. Я молча наблюдал, не понимая, что означает эта ее реакция, как вдруг что-то ударило меня по затылку.

– Айй!

Обернувшись, я увидел Камиути-куна; тот разглядывал свой кулак.

– ???

– Не, это, наверно, случайно вышло, но почему-то я вдруг стрррашно разозлился. Извиняюсь!

Я обхватил голову в полном недоумении; Мария вздохнула.

– Да уж, этот пустоголовый бабник умеет снять напряжение.

– …Злюка.

– В общем, ладно. Тем проще будет говорить. Перейду к главному вопросу.

С этими словами Мария мрачно уставилась на Дайю.

– Ч т о в с е э т о з н а ч и т, Д а й я О м и н е?

Всеобщего спокойствия как не бывало.

Все взгляды немедленно обратились на Дайю. Он, однако, не выказал ни малейшей озабоченности тем, что его обвиняют; напротив, он вызывающе ухмыльнулся.

– …Э?

Юри-сан, явно не поспевавшая за происходящим, прошептала:

– Омине-сан… вызвал все это?..

– То, что я собираюсь сказать, может звучать абсурдно, но, пожалуйста, прошу вас мне поверить.

На этот раз Юри-сан от удивления лишь замигала. Зато заговорила Пред.

– Аа… Отонаси-сан, прости, но мы сами решим, верим мы тебе или нет! Ты не можешь просто взять и заставить нас, сказав «поверьте мне»!

– Ты права. Но я должна была попросить вас. Это такая тема, что я должна попросить вас поверить мне заранее.

Поджав губы, Пред кивнула.

– Понятно.

– Так, посмотрим, для начала надо объяснить, что такое «шкатулка». Итак, «шкатулки» – это…

И Мария принялась рассказывать про «шкатулки».

Что «шкатулки» – это такие штуки, которые исполняют «желания». Что именно из-за них мы угодили в такой переплет. Что трое из нас знают про «шкатулки». И, наконец, что «владелец» этой «Игры бездельников» – Дайя Омине.

Они все слушали с серьезными лицами.

– …Мда, звучит как бред какой-то.

Пред сидела, нахмурив брови, – она так сидела все время, пока Мария говорила.

– С другой стороны, хоть эта история со «шкатулками» и бредова, но и наша ситуация сейчас бредова не менее. Я бы сказала – настолько бредова, что начинаешь думать, что подобные вещи правда могут существовать.

– Значит, ты нам веришь?

Услышав мой вопрос, Пред (судя по всему, по привычке) поджала губы. Затем ответила:

– …Нет, всего лишь «могут существовать». В смысле, если бы бредовые объяснения всех устраивали только лишь потому, что мы в бредовой ситуации, я могла бы напридумывать что угодно, так?

– Ну да…

Я повесил голову; Пред же почесала в затылке и продолжила:

– …Да, но если бы вы действительно пытались нас обмануть, вы бы придумали какую-нибудь более реалистичную ложь. Более того, вы без раздумья ответили на все наши вопросы и даже сами указали на сомнительные места. Так что я бы сказала… ммм, пятьдесят на пятьдесят. …Как ты считаешь, Камиути-кун?

– Мне трудновато поверить в это, – не раздумывая, возразил Камиути-кун. – Дело не только в том, что они сказали; очень подозрительно, как они спелись. Я что хочу сказать: ведь они же с самого начала знают друг друга?

– Но, но у нас не было времени обо всем договориться заранее! – рефлекторно возразил я.

– Может быть. Но ведь может быть и такое, что ты как-то успел подстроиться под Мари-ти, потому что вы с ней уже знакомы? А в худшем случае вообще возможно, что вы втроем это всё затеяли, разве нет?

– Нет!

– Хосино-семпай, пожалуйста, не сердись. Я просто хочу сказать, что мы не можем так прямо взять и поверить в вашу историю, потому что вы, похоже, с самого начала скорешились.

– Тут есть разумное зерно, – кивнула Пред. – А ты что думаешь, Юри?

– …Эммм, я извиняюсь, но… я не могу заставить себя поверить в то, что существуют такие «шкатулки». Извините.

По-моему, она говорила так нерешительно не потому, что сомневалась в собственном мнении, а просто она не привыкла открыто возражать.

– О, Юри-тян, ты согласилась со мной, потому что хотела сделать мне приятное, да?

– Э?.. Д-да нет же…

– У-хи-хи, вся так покраснела из-за безобидной шутки, какая же ты миленькая!

Пред вмешалась, словно стремясь вступиться за еще сильнее покрасневшую Юри-сан.

– Ладно, ладно, нечего тут с Юри заигрывать.

– Пред, ты небось ревнуешь к Юри-тян, потому что за тобой никто не приударяет?

– Я даже за «приударить» не считаю, если это делает кто-то вроде тебя.

– Уаа! Как грубо! У меня вообще-то много фанаток!

Пред вздохнула, давая понять, что эта тема ей надоела, и вернулась к главному.

– Пока что давайте вопрос со «шкатулками» отложим, хорошо? Юри и Камиути-кун, пожалуйста, не выбрасывайте эту историю из головы как абсолютно бредовую. Так мы сможем впоследствии более объективно решить, верим мы в нее или нет.

Две головы послушно кивнули.

– Ну что ж, тоже результат, – сказала Мария, но лицо ее, вопреки словам, было недовольным и кислым.

– …Пред, что нам сделать, чтобы вы нам поверили?..

На мой заданный нервным тоном вопрос Пред ответила не раздумывая:

– Покажите своими делами, что вам можно доверять. Мы, может, и не поверим в вашу историю про «шкатулки», но, по крайней мере, прислушаемся к вашим предложениям, как можно разрешить нашу ситуацию.

Однако это гораздо легче сказать, чем сделать.

– Эмм, а как конкретно мы –

Но тут меня перебили.

«Йя-йя-йя – похоже – вы – говорите – о чем-то – нехорошем. – Но я – вам – расскажу – о такой – суровой – реальности – что – все – остальные – вопросы – отпадут!»

Нойтан исчез с монитора, после того как объяснил нам правила «Битвы за трон».

– Слушай, Отонаси-сан.

После не очень-то приятного рассказа Нойтана мнение Преда чуть поменялось.

– Если ты говорила правду, мы можем выжить в «Битве за трон» как-то по-другому, не выигрывая ее, верно?

– Именно.

Пред все-таки приняла мощное заявление Марии всерьез.

…Возможно, она поверит нам быстрее, чем мы думали.

Я что хочу сказать: Пред – да нет, и остальные тоже – никто не хочет участвовать в этой игре со смертью. А если они будут колебаться, то, когда лимит времени подойдет близко, кто-нибудь может потерять самообладание. И это будет означать начало игры. Они хотят принять меры прежде, чем это произойдет.

А значит, если им показать другое решение, они захотят им воспользоваться.

– Мне рассказать конкретнее?

И Мария может показать им другое решение.

– …Ладно, попробую выслушать. Итак, что нам делать?

– Если мы извлечем «шкатулку» из Омине, мы свободны.

После этих слов все взгляды сошлись на Дайе. Тот лишь громко цокнул языком.

– Послушай, Омине-кун, не желаешь ли ты что-нибудь возразить на слова Отонаси-сан?

Словно отталкивая ее, Дайя молча отвернулся в сторону.

– …Вообще-то я должен согласиться, Омине-семпай подозрительный.

Камиути-кун произнес эти слова довольно-таки прохладным тоном; похоже, он начал злиться. Затем, повернувшись, он улыбнулся Юри-сан.

– Ты ведь тоже так считаешь, да, Юри-тян?

– Э?!

От столь неожиданного обращения к ней Юри-сан распахнула глаза.

– Э-это… ну, в общем… – забормотала она; однако, судя по тем взглядам, что она кидала на Дайю, она, похоже, действительно была согласна с Камиути-куном.

Атмосфера в комнате стала совершенно не в пользу Дайи.

– Хаа… – с силой выдохнул Дайя. – Одни идиоты здесь, которых можно легко завести куда угодно, как барашков…

Но даже это оскорбление не изменило общего настроения.

– Может, возразишь что-то, прежде чем называть других идиотами? – спокойно произнесла Пред. Дайя сделал очень удивленное лицо, затем презрительно рассмеялся.

– …И что? Что это за странный смех?

– Просто подумалось: как легко вас всех было бы перебить, если вы так готовы верить всему подряд. Ребят, вы правда лучшие ученики? Ведь нет же, верно?

– Возражай уже по сути, кончай говорить загадками!

– Прости, но с этим я подожду до конца [Тайных встреч].

– Хаа? Да что ты говоришь? То есть ты просишь нас, чтобы мы дали тебе время продумать защиту, да?

– Я не знаю еще, что мне делать и думать! И хочу кое с кем на этот счет посоветоваться.

– Я не против, но так ты выглядишь еще более подозрительно, понял?

Дайя промолчал.

► День 1, , комната [Кадзуки Хосино]

«Ваш [класс]: [Революционер]»

Какое-то время я просто стоял, молча глядя на эти слова.

– …Э?

Я – [Революционер]? Самый опасный [класс] в игре, [Революционер]?..

Если «Битва за трон» начнется, я, вне всяких сомнений, стану мишенью номер один. Очевидно же, что я опасен, раз могу убивать по собственной воле.

…Нет, давайте думать под другим углом.

Раз я [Революционер], значит, на меня точно не будет [Покушения]. Если так посмотреть, мое положение на удивление безопасное.

И это еще не все. Если кто-то и начнет «Битву за трон», то, скорее всего, именно [Революционер]. А поскольку [Революционер] – я, значит, я могу не дать игре начаться.

А значит, наше положение стало безопаснее. Ура.

Заверив себя в этом, я сделал глубокий вдох, чтобы унять бешено колотящееся сердце.

«Йя-йя-йя – Кадзуки-кун – пора – на [Тайную встречу]!»

– ИИИ!

Этот талисман всегда появляется в самый неподходящий момент. Я никак не мог вытряхнуть из головы мысль, что он это делает нарочно.

Выслушав объяснение Нойтана о [Тайных встречах], я, естественно, выбрал Марию.

[[image:/storage/reader-images/3b318e54a08b890f2a4e03146dea513c61455125.jpg]]

– …Дайя выбрал меня?

Это что, он со мной собирался советоваться?

…Черт с ним, моя встреча с Марией будет раньше.

► День 1, , [Тайная встреча] с [Марией Отонаси], комната [Марии Отонаси]

– Возможно, нам повезло сильней, чем мы думаем, – неожиданно сказала Мария.

– …Почему?

– Потому что нам удалось рассказать им про «шкатулку».

– …Э? А что, могло случиться так, что нам бы не удалось?

– Вполне. Если бы мы рассказали уже после объяснения игры, они наверняка подумали бы, что мы просто хотим их обдурить и выиграть. Нам удалось им рассказать ровно потому, что они все еще могли нормально это обдумать.

Да, такое было вполне возможно.

– Благодаря этому у нас появился шанс выиграть. Когда время начнет подходить к концу, у других не останется выбора, кроме как поверить нам, потому что только мы знаем, как отсюда выбраться. Омине, скорей всего, будет сопротивляться, как сейчас, но посмотри только на его характер. Никто ему не поверит.

Думаю, так и есть. Если бы мне предстояло решить со стороны, кто прав в споре между нами и Дайей, то – прости, Дайя, но я выбрал бы не тебя.

– …Мария.

– Да?

– А Дайя точно «владелец» этой «шкатулки»?

Мария подняла бровь.

– Только он может быть, учитывая ситуацию, или ты не согласен?

– Но разве не Дайя слегка остудил обстановку, когда остановил Преда? Этим он дал нам возможность серьезно поговорить о «шкатулке». Стал бы он это делать, если бы собирался начать «Битву за трон»?

– …В общем, да. Но я сомневаюсь, что он настолько все продумал. А может, это был план, чтобы сбить нас с толку?

– Хммм.

– В общем, это странно, конечно, но Омине ведь сам сказал нам, что он «владелец». Нужно ли еще более надежное доказательство?

– …Наверно, ты права.

– Раз ты согласен, давай приведем в порядок наши мысли. Наша цель – забрать «шкатулку» у Омине. Чтобы этого добиться, мы должны его убедить. Но, конечно, так просто он ни за что не согласится.

Я молча кивнул. Да, это главная проблема.

– На то, чтобы уговорить Омине, нужно будет время. А чтобы быть уверенными, что оно у нас есть, мы должны не допустить начала «Битвы за трон» – любой ценой.

– И что именно мы должны сделать?

– Синдо правильно сказала, мы должны сделать так, чтобы все друг другу доверяли. Значит, лучше всего будет, если игроки, которые могут убивать, раскроются, в первую очередь [Революционер]…

– А, кстати, это я.

– ПРАВДА?!

– Угу.

От возгласа Марии я даже вздрогнул слегка.

– Это же здорово. Ведь это значит, что [Революционер] не допустит ошибки и не убьет кого-то из-за недоверия. Кроме того, если мы выберем подходящий момент и раскроемся, нам будут доверять гораздо больше.

…Стало быть, то, что я [Революционер], – действительно преимущество.

– Кстати, а твой [класс] какой?

– Я [Двойник].

– …Понятно.

В игре мы были бы врагами…

– У нас отличные шансы на победу. Значит… так, больше всего меня беспокоит, как бы Омине с кем-нибудь втихаря не сговорился и не заставил его воспользоваться [Колдовством]…

– У меня сейчас будет [Тайная встреча] с Дайей, так что я его много о чем смогу расспросить! …Эмм, мне надо только напомнить ему, чтобы не вздумал начать «Битву за трон», если только это вообще возможно, да?

– …Да. Но будь осторожен! Ни в коем случае нельзя позволить ему узнать, что ты [Революционер].

► День 1, , [Тайная встреча] с [Дайей Омине], комната [Кадзуки Хосино]

– Я н е и м е ю н и м а л е й ш и х н а м е р е н и й и г р а т ь в э т у ж а л к у ю «Б и т в у з а т р о н».

Это было первое, что сказал мне Дайя, едва войдя в комнату.

– И почему такие удивленные глаза?

– Д-да нет, то есть…

Сам Дайя, предположительно «владелец», не желает начинать «Битву за трон» – ну и где тут логика?

– У тебя на лице написано, что ты думаешь: «Этого не может быть».

Поскольку он попал в яблочко, я промолчал.

– А разрешить твои сомнения очень просто. Я не «владелец» этой сраной «шкатулки». «Шкатулка», созданная исключительно для того, чтобы заставлять других играть в игру с убийствами? Ку-ку… это же просто полный абсурд? В ее существовании ни малейшего смысла нет.

– …Я тоже так думаю, но…

– Стало быть, ты меня решил косвенно оскорбить, утверждая, что именно мне эта «шкатулка» обязана своим существованием?

– Нет, дело не…

В общем, Дайя намекает вот на что:

Он, конечно, «владелец», да. Но вот эта «шкатулка», заставляющая нас играть в «Битву за трон», – не его.

У э т о й «ш к а т у л к и» д р у г о й «в л а д е л е ц».

– Но все-таки, что же это за «шкатулка»? Похоже, она не допускает ни малейшего вмешательства. Не вижу ни одного изъяна; похоже, ее «владелец» действительно ей овладел.

– Э?..

Почему Дайя сделал такое замечание, совершенно в стиле Марии?..

– Эй, эй, откуда такое удивление? Просто подумай для разнообразия! Отонаси может чувствовать и влезать в «шкатулки» и знает про «О», потому что она сама «владелец», так? Ну так вот, раз я тоже «владелец» – что странного, что и у меня такие же способности есть?

– Ну да…

– Что за физиономия? По мне так ты гораздо более ненормален – ты помнишь «О», хотя он должен был полностью стереться у тебя из памяти, ты в курсе?

– …Это…

– «…Неправда» – я тебя умоляю. Поскольку мы «владельцы» и мы сознательно пользуемся этой специфичностью, то мы и можем подобное. Но ты же не «владелец», так?

Возразить мне было нечего.

– …Для начала, что это за «специфичность»?

Скрестив руки на груди, Дайя задумчиво ответил:

– …Это только мое вИдение, но как только человек получает «шкатулку», он перестает быть человеком. Потому что благодаря «шкатулке» он разрезает то, что связывает его с человечеством. А к о г д а с в я з и и с ч е з а ю т, «в л а д е л е ц» т о ж е и с ч е з а е т и з п о в с е д н е в н о й ж и з н и о к р у ж а ю щ и х. Это и есть специфичность «владельца».

Заметив, что я недоуменно нахмурил брови, Дайя добавил:

– Человек, который поднимается над своими изначальными представлениями, становится способен «видеть» то, что раньше не мог! Я не имею в виду, что мы физически видим «шкатулки» или «О», просто, скажем так, м ы с т а н о в и м с я с п о с о б н ы ч у в с т в о в а т ь и х. Это как, например, ты узнаешь о том, что поблизости от тебя есть парикмахерская, только когда тебе нужно подстричься, хотя ходишь мимо нее каждый день.

…Неужели Дайя правда думает, что может так вот взять и раскрыть мне свои мысли?

– Так почему ты можешь «видеть» «О»?

– А мне-то откуда знать? – ответил я, чувствуя себя немного подавленно.

– …Кадзу, ты, конечно, вернул «шкатулку»; но ты, наверно, прикасался к ней, да?

Отвечать как полагается мне было лень, так что я просто кивнул.

– И сделав это, ты узнал, что такая абсурдная вещь, как «шкатулка, выполняющая любое желание», существует. Т ы у з н а л, ч т о г р а н и ц н е т. Как ты считаешь, не почувствовал ли ты в тот момент, что чуть-чуть отдалился?

Дайя вперился в меня.

– А ты смог бы ей овладеть. Именно поэтому ты стал тем, чем стал, всего лишь дотронувшись до нее.

– Я не смог бы! Я… нормальный.

– О нет, ты ни разу не нормальный. Я уже говорил тебе раньше: ты паришь. Паришь над повседневной жизнью.

– Не парю я.

– Паришь. Хуже того, эта твоя ненормальность существовала еще до того, как ты прикоснулся к «шкатулке». Твоя природа изначально такая же, как у нас, «владельцев»! Хотя нет… скорее не на «владельцев» ты похож, а на «О».

– Прекрати уже!! – проорал я. Даже мысленно не могу допустить, что я похож на столь омерзительное существо.

Несколько секунд Дайя просто смотрел на меня, не отводя глаз, потом вздохнул.

– Ну, это сейчас все равно не имеет значения. Так – я вообще-то должен был попытаться убедить тебя, что я не «владелец» этой «шкатулки».

– …Вряд ли я еще смогу тебе поверить.

– Да ладно, не надо таких поспешных выводов. Мм… а ты поверил бы, если бы я сам не позволил начаться «Битве за трон»?

– …В смысле?

– Если «Битва за трон» – действительно игра, где рулят «убийства» и «обман», то мне всего лишь надо сделать так, чтобы не было ни того, ни другого! Тогда, значит, игра не будет работать.

…Мы не желаем начала «Битвы за трон», значит, наша и его цели совпадают… да?

– Думаешь, «владелец» этой «шкатулки» хотел бы, чтобы она перестала работать?

– Не думаю… Эээ, секундочку! Это что, у тебя уже есть конкретная идея, как остановить «Битву за трон»?

– Ага.

И затем Дайя заявил:

– Н а й т и [Р е в о л ю ц и о н е р а].

– …

У меня перехватило дыхание.

Каким-то образом я сумел не дать тревоге отразиться на моем лице. Опасно, очень опасно. Крохотная ошибочка – и он догадается, что я и есть [Революционер].

– И как ты ее сможешь остановить, если найдешь [Революционера]?

Непонятно как, но мне удалось спросить его естественным тоном. Дайя ответил мгновенно; похоже, мое поведение не вызвало у него подозрений.

– Потому что если я не дам ему совершить [Покушение], игра не начнется. Значит, все, что мне нужно, – найти [Революционера] и как следует припугнуть его, чтобы он не смог устроить [Покушение]. И цель достигнута.

При слове «припугнуть» мое сердце подскочило, но я, притворяясь спокойным, поинтересовался:

– «Чтобы он не смог», говоришь – но как?..

– Ну, есть разные способы, скажешь нет? К примеру, могу пригрозить, что расскажу всем, что он [Революционер], как только он кого-нибудь убьет. Как только его [класс] будет раскрыт, шансов на победу у него нет. А таких дураков, которые будут убивать беспричинно, здесь нету.

– Но если даже, чисто ради спора, тебе удастся найти [Революционера] и помешать ему устраивать [Покушения], то что насчет [Колдовства]?.. Разве не может получиться так, что из-за него кто-то погибнет, и это запустит игру?

– Об этом можешь не волноваться, – решительно заявил Дайя.

– Почему?

– П о т о м у ч т о [К о л д у н] – я.

…Э? Он не против так вот легко сообщить мне свой [класс]?

– П-правда? Или лапшу на уши вешаешь?

– Думаешь, я извлеку какую-то выгоду в игре от подобной лжи?

– Ну…

Какое-то время я размышлял, но в голову так ничего и не пришло.

– Я хочу выбраться из этой никчемной «шкатулки». Ради этого я должен сотрудничать с тобой и Отонаси, у меня просто нет выбора! Именно поэтому я не стал скрывать от тебя мой [класс].

– …А ты уверен, что не пожалеешь об этом? Ведь наши [классы] могут быть враждебны твоему…

– Но ведь вы двое знаете, что все можно решить, уничтожив «шкатулку», так имеют ли для вас значение эти [классы]?

…Вполне может быть, да.

– Меня вполне устроит, если вы, ребята, осознаете, что я не «владелец» этой «шкатулки»! …Основываясь на этом, хочу у тебя спросить…

И он ровным тоном спросил:

– …Т ы в е д ь [Р е в о л ю ц и о н е р], п р а в д а?

И по моей реакции Дайя не мог не догадаться о моем [классе]. Хотя, похоже, он и так уже был почти уверен – по моей реакции на тот, предыдущий вопрос.

Все, теперь я под контролем Дайи Омине.

Ну… это было неизбежно, похоже. Никто не смог бы удержать свой [класс] в секрете от этого типа.

► День 1, , большая комната

Не исключено, что Дайя был искренен, когда говорил, что собирается не позволить «Битве за трон» начаться.

– Если вы не хотите, чтобы у нас тут началась кровавая баня, мы все должны раскрыть свои [классы].

Все-таки он высказал эту идею. Если мы раскроемся сейчас, он не сможет солгать. Более того, [класс], который он всем сообщит, – [Колдун], [класс], способный убивать.

– …К этому решению ты пришел, посоветовавшись с Хосино-куном?

Затянувшееся молчание оборвала Пред.

– Да. Я не намерен подчиняться этой игре.

– Это приятно слышать, но, знаешь ли, это не очень хорошая идея, на мой взгляд. Потому что, к примеру…

– Чисто к сведению: если кто-то выступит против моего предложения, я сделаю вывод, что этот человек хочет участвовать в «Битве за трон».

– Не присваивай себе право такие выводы делать!

– Я присваиваю право? Но, по-моему, я один могу решать, как мне расценивать те или другие поступки?

При этих словах Пред нахмурилась.

– Н-но, Ироха. По правде сказать, я собиралась то же самое предложить, знаешь?

– …Ну да, у меня сложилось такое впечатление во время нашей [Тайной встречи].

Пред повернулась к нам и спросила:

– Есть возражения? Если есть, валяйте, высказывайте.

Возражений не высказал никто. Я предполагал, что против будет Камиути-кун, потому что идея принадлежала Дайе, но он остался сидеть тихо, видимо, потому что Юри-сан согласилась.

– Ха… вот как? Ну что ж, думаю, я не могу остаться единственной, кто против, поскольку это помешает…

– Так значит, мы раскрываем наши [классы], так?

– Так, так…

После того как Пред сдалась, Дайя извлек из своей джутовой сумки блокнот и раздал каждому из нас по листку.

– Напишите здесь свой [класс]. Ручка всего одна, так что писать будем по очереди. Когда пишете, убедитесь, что никто не видит, чтобы исключить жульничество. Когда закончите писать, переверните листок. Обратно перевернем все вместе по моему сигналу.

Дайя написал первым; затем Мария, я, Пред, Юри-сан и Камиути-кун последовали его примеру. Шесть листков бумаги легли на стол.

– Итак – переворачиваем!

Каждый перевернул свой листок. Я прочел, какие [классы] были там написаны.

Мария – «Двойник».

Пред – «Король».

Юри-сан – «Принц».

Камиути-кун – «Рыцарь».

А Дайя… я ждал от него какого-то подвоха, но он написал «Колдун», как и говорил мне раньше.

– …Хосино-кун – [Революционер], хах. …Хаа, это хорошо. Я уже беспокоилась, что делать, если это окажется Камиути-кун.

– Эй, Пред, это как понимать!

– Ааа, это, в общем, как я сказала, так и понимать, да?

– Уэээ… – и Камиути-кун недовольно улыбнулся.

– Ну и как тебе, Пред-сама? Обнадеживающий результат, не правда ли?

– …В общем, да. Весьма обнадеживающий, если только не окажется каких-нибудь сюрпризов, типа того, что Хосино-кун неожиданно для всех окажется средоточием зла.

– …Что за…

Я поджал губы; Дайя же это замечание пропустил мимо ушей.

– Более того, у меня есть еще одно предложение. Я соберу ножи, которые есть у каждого из вас. Это, конечно, не предотвратит насилие на 100%. Но так будет гораздо лучше, чем если этого не сделать.

– Только не говори, что хочешь забрать все ножи себе? Если так, то я против. Слишком опасно, если ты один с оружием, а у нас его забрал, семпай.

– Пфф, ну, значит, нам надо спрятать их в чьей-то еще комнате, не в моей.

Его перебила Пред:

– По-моему, самое подходящее место – комната Юри или Хосино-куна, как считаете? Кто именно из вас, мне безразлично, так что вы между собой решите.

– Чего? – Чего?

Когда внезапно прозвучали наши имена, мы воскликнули одновременно и переглянулись.

– Аа, пожалуйста, возьмись, Хосино-сан. – Аа, нет, пожалуйста, ты возьмись, Юри-сан. – Да я не очень-то хочу… – Да я тоже… – Мне кажется, у тебя хорошо получится хранить наши ножи… – Мне было бы спокойнее, если бы этим занялась ты, Юри-сан. – Но… – Ты должна их взять, правда. – Но то же самое я могу…

– Ладно, ладно, пусть это будет Юри.

Хлопнув в ладоши, Пред прервала наш обмен любезностями и все решила сама.

– И-ирохааа…

– Тихо, решение принято! Так, ребята, к завтрашнему блоку все принесите свои ножи. Юри их заберет. Договорились? Ну что, теперь ты доволен?

– Не вполне.

Пред лишь вздохнула.

– Так, так, ну и что там дальше, о Великий Император?

Пропустив сарказм Преда мимо ушей, Дайя продолжил.

– Итак, сейчас «Битва за трон» приостановилась. Однако наша цель – не только остановить ее, но и выбраться из нее. В конце концов, у нас сейчас всего лишь временное соглашение. Если обстоятельства изменятся, оно может потерять силу.

– Да, похоже, что так. И что же ты предлагаешь? У тебя есть какая-то важная информация?

– Я з н а ю, к а к в ы б р а т ь с я и з э т о й и г р ы.

Не только Пред – все мы разом напряглись.

…Дайя, неужели ты…

– Н а д о в с е г о л и ш ь у н и ч т о ж и т ь «ш к а т у л к у».

В точности то, чего я боялся. Дайя признал существование «шкатулок» вслух, при всех.

В с и т у а ц и и, к о г д а о н с а м – г л а в н ы й п о д о з р е в а е м ы й.

– «Шкатулки», о которых говорила Отонаси, действительно существуют. Если вы не в силах поверить, просто думайте о «шкатулке» как о метафоре – это нечто, что засунуло нас сюда. Короче: чтобы достичь нашей цели, нам достаточно уничтожить «шкатулку». Сделать это мы можем, убив ее «владельца».

– Но не говорила ли нам Отонаси-сан что-то вроде того, что ты и есть «владелец»?

– …Эти слова я временно беру назад, – вмешалась Мария, нахмурив брови. – Омине остается подозреваемым номер один – это без изменений. Но я пришла к выводу, что пока еще слишком рано исключать другие возможности. Во-первых, такое впечатление у меня сложилось на [Тайной встрече], а во-вторых, предложения Омине, несомненно, предотвратят смерти игроков. …Так что сейчас я не могу утверждать с полной уверенностью, что он и есть «владелец».

Пред схватилась за голову, не скрывая своего замешательства из-за ответа Марии.

Ни Мария, ни я не знали, правду говорит Дайя или нет. И каковы его планы в отношении нас, тоже не знали.

Несомненным оставалось лишь то, что «Битва за трон» – творение «шкатулки».

Если только они в это поверят – уверен, «Битва за трон» не начнется. И тогда мы сможем объединиться и вместе искать реше-…

– К о н ч а й т е у ж е э т о т б р е д!

Мои оптимистичные мысли были грубо оборваны.

Все взгляды обратились к Камиути-куну.

– Почему ты все это так серьезно воспринимаешь, Пред? Это совершенно лишнее, правда!

– …Почему?

После ее вопроса Камиути-кун ухмыльнулся и заявил:

– Я имею в виду – в е д ь э т и т р о е у ж е п о л н о с т ь ю с п е л и с ь, с к а ж е ш ь н е т?

И тут – я закаменел.

Привычная расслабленность исчезла с его лица. Полное отсутствие выражения – и он буквально излучал жестокость.

– Это… ловушка. Именно, ловушка. Мы ведь понятия не имеем, что за люди эти «владельцы», верно? Это значит, если мы собираемся искать «владельца», у нас не останется иного выбора, кроме как слушаться этих троих и исходя из этого искать. Ты понимаешь, что это означает?

Слабо улыбнувшись, Камиути-кун проговорил:

– Они могут – с д е л а т ь т а к, ч т о к т о - т о б у д е т к а з а т ь с я «в л а д е л ь ц е м», к о т о р о г о м ы д о л ж н ы у б и т ь.

Что…

Что он такое несет?..

– Мы не собираемся убивать «владельца»…

– …А н у з а т к н и с ь!

Одиночный выкрик.

Одно это подействовало просто невероятно.

Только теперь я осознал: этот человек – другой. Он жил в другом мире, не в том, что я. И в его мире – существовало насилие.

Все молчали, не в силах что-либо произнести.

Длительное молчание прервал глубокий, протяжный вздох Камиути-куна. После нескольких вдохов-выдохов его лицо вновь приобрело обычное расслабленное выражение.

Но больше это его выражение лица меня не успокаивало – не так, как раньше.

– Т ы в е д ь т о ж е н е в е р и ш ь в э т и «ш к а т у л к и», д а, Ю р и - т я н?

Я услышал, как Юри-сан втянула воздух.

Он заставлял ее с собой согласиться. Отказ не принимался.

– …Я…

Заставить ее кивнуть и тем самым якобы узаконить свое неприятие нашего плана.

Такова была его цель.

Значит, если Юри-сан кивнет – всему конец.

Но она просто не сможет. Такая робкая девушка просто не сможет удержаться против него в нынешней ситуации.

Юри-сан кинула на меня короткий, полный слез взгляд, но тут же отвела глаза.

Дрожащими губами она прошептала:

– …Да, я не могу в них поверить.

Аах, вот и приехали…

Так я подумал, но –

– Но, – продолжила она, – думаю, мы, по крайней мере, можем доверять Хосино-сану. Поэтому я… не могу поверить, что он пытается заманить нас в ловушку.

Она не могла поверить.

Она ясно сказала это. Она сказала это, хотя ее трясло, хотя она боялась его, и все же она смогла противостоять воле Камиути-куна. Она защитила меня.

Затем она вся съежилась, прижав руки к груди, прерывисто дыша – похоже, последствия тех усилий, каких ей стоило собрать всю свою храбрость.

Камиути-кун, явно удивленный отказом, глядел на нее во все глаза. Затем кинул пристальный взгляд на меня. Я сглотнул – чувство такое, как у преступника перед судом.

– Ну, должен признать, Хосино-семпай и мне кажется довольно добрым человеком.

И наконец-то враждебность окончательно улетучилась с его лица.

…Нам удалось?..

Юри-сан подняла голову и повернулась ко мне. Ее напряженное лицо расслабилось, и на нем появилась улыбка.

Итак, благодаря храбрости Юри-сан нам удалось сохранить надежду на мирное разрешение нашей проблемы.

Дайя, Пред, Камиути-кун и Мария разошлись по комнатам. Я тоже собирался пройти в свою дверь, когда Юри-сан вдруг ухватила меня за руку.

– Что случилось?

Уже спрашивая, я заметил – ее руки дрожали.

– …Мне было страшно, – прошептала она, не поднимая головы. – Он был… очень страшный.

– Угу… ммм… ты фактически спасла нас, Юри-сан. Спасибо тебе большое.

Я пытался подбодрить ее улыбкой, но испуг с ее лица не исчез.

– [Тайная встреча].

– …Э?

– Я боюсь… следующей [Тайной встречи] с ним.

Юри-сан была вся белая, как мел – как в тот раз, когда мы с ней встретились впервые.

– Т-тебе не о чем волноваться! В смысле, ты, похоже, нравишься Камиути-куну, так что…

– …Именно поэтому я и боюсь!!!

Подняв лицо, она чуть ли не прокричала эти слова, после чего сразу же вновь уткнулась взглядом в пол. Кажется, ей было стыдно за собственный крик.

– П-прости, я не хотела тебя пугать.

– М-ммм…

Что все это значит?

[Тайная встреча] – это когда ты остаешься наедине с кем-то в комнате, похожей на тюремную камеру. Раз Камиути-куну она нравится, вряд ли он захочет убить…

– Ах…

Наконец-то до меня дошло.

До меня дошло, чего боялась Юри-сан.

Она, похоже, поняла, что я догадался, и изо всех сил сжала мне руку.

– …Я серьезно, знаешь?

– Чего?

– Я серьезно считаю, что мы можем тебе доверять, я сказала так не просто для того, чтобы утихомирить Камиути-сана.

Ее затрясло еще сильней. Я встревожено заглянул в ее опущенное лицо.

– Мне страшно… мне страшно!..

Она плакала.

Блин, и что прикажете делать?

Решив, что раздумьями делу не поможешь, я тоже сжал ее дрожащую руку. Юри-сан в ответ и левую свою руку положила на мою и стиснула пальцы.

– А…

Снова.

Да, снова.

Я снова вспомнил.

Я вспомнил «Нану Янаги» куда четче, чем когда впервые услышал фамилию Юри-сан.

Скорее другое странно: как я мог забыть ее полностью, совсем? Еще и двух лет не прошло, но я даже о самом ее существовании не вспоминал. Я забыл ее настолько плотно, что все те события как бы и не происходили вовсе.

Только не говорите мне, что мое желание, горевшее во мне с тех самых пор, как я ее предал, – «Я хочу забыть Нану Янаги», – было исполнено?

Верно – оно исполнилось, к о г д а Н а н а Я н а г и б ы л а з а к р а ш е н а м о е й п о в с е д н е в н о й ж и з н ь ю.

«Хуже того, эта твоя ненормальность существовала еще до того, как ты прикоснулся к “шкатулке”».

…Одно с другим никак не связано. Совершенно никак.

– …Прости меня, Хосино-сан, я правда очень сильно извиняюсь… сейчас я буду эгоисткой, но, пожалуйста, прости меня за это. Я тебе доверяю, сама не знаю почему. Поэтому…

И она сказала. Я н а г и - с а н с к а з а л а.

– Поэтому, пожалуйста – не предавай меня.

Ее залитое слезами лицо… напомнило почему-то лицо моей первой любви.

И тогда, сразу же, как только я подумал, что они похожи, я ответил:

– Я не предам тебя. Я никогда больше не предам тебя, «Янаги-сан»!

► День 1, , комната [Кадзуки Хосино]

Вернувшись к себе, я впервые за долгое время начал вспоминать ее.

Нана Янаги. Моя одноклассница, моя первая любовь и – девушка моего лучшего друга.

Кроме фамилии, с Юри-сан у нее не было ничего общего. Если бы мне пришлось описать ее одним словом, это было бы слово «хулиганка». Скажем, как-то она на перемене взяла и сбрила себе брови; в другой раз обработала наш кабинет огнетушителем, так что все стало розовым – таких выходок у нее был миллион. Девчонки за глаза называли ее «двинутой».

Конечно же, Янаги-сан меня пугала; говоря откровенно, я не хотел иметь с ней абсолютно ничего общего. Вообще мало кто захотел бы связываться с одноклассницей, которая красится в блондинку, ходит в допотопной длинной юбке, каких даже другие прогульщицы не носят, да еще и курит втихаря.

Однако один из таких «мало кто» был совсем рядом.

«Тодзи Кидзима», мой лучший друг.

Тодзи был невероятно любопытен; его глаза начинали блестеть всякий раз, когда он натыкался на что-то новое для себя. За ее прибабахами он всегда следил сияющим взглядом. Наверно, для Тодзи было вполне естественным, что его к ней тянуло.

Янаги-сан отшивала его в первые разы, когда он ей признавался. Но, по правде говоря, она, наверно, нуждалась в ком-то, кому она была бы небезразлична. В конце концов, она приняла признание Тодзи, и они стали встречаться.

И как только они стали встречаться, она показала свою истинную натуру.

Натуру очень одинокого человека.

Она зависела от Тодзи. Зависела настолько, что это было уже ненормально. Она не отходила от него ни на шаг, она угрожала другим девушкам, которые подходили слишком близко. По желанию Тодзи она вернула волосам естественный черный цвет, стала носить нормальные юбки и закопала сигареты в саду.

Тодзи был для Янаги-сан всем.

Поэтому для нее было невыносимо, когда он, ее всё, не полностью соответствовал ее ожиданиям – даже если это были просто какие-то слова или манеры, которые ей не нравились. Даже крохотные разочарования становились для нее громадными трагедиями. Настолько, что иногда она пыталась вскрыть себе вены на запястьях.

Единственным, кто мог выслушивать ее стенания, был я.

Ее звонки всегда начинались с плача. Частенько она уводила меня в безлюдные места и рыдала там.

Сперва я всего лишь слушал, что она мне говорила. Но постепенно она стала требовать от меня более существенных утешений. Она требовала, чтобы я гладил ее по голове, чтобы я обнимал ее, чтобы я спал рядом с ней, чтобы я пил ее слезы. Помню, она говорила какие-то глупости вроде того, что она успокаивается, глядя на мое лицо, когда я слизываю слезы у нее со щек, хотя одновременно она при этом чувствует вину перед Тодзи.

Да, она зависела и от меня тоже.

Честно говоря, это было утомительно. Иногда я просто не отвечал на ее звонки, потому что уставал от нее.

Если даже я чувствовал себя так, то что говорить о Тодзи – он устал от нее куда быстрее.

Несколько раз они говорили о разрыве и в конце концов таки разошлись.

С того дня она ко мне просто прилепилась. В мире полно людей, которые за всю жизнь ни разу не пробовали на вкус слезы других; я же этой соли напробовался до такой степени, что меня начало тошнить. Я терпел, потому что знал – больше ей опереться не на кого.

Но и я был на пределе. Из-за постоянного стресса у меня начал болеть живот. Я потерял аппетит. Мне надоело до чертиков – с какой радости я должен утешать девчонку, с которой мы даже не встречаемся?

И поэтому однажды я сказал ей:

– Я не могу больше терпеть твое общество.

Она не поняла.

Я постепенно начал использовать все более грубые слова, чтобы до нее дошло наконец, чего я хочу.

Я не могу больше терпеть твое общество, ты меня раздражаешь! Ты думаешь только о себе! Кончай уже! Тодзи бросил тебя, потому что тебе наплевать на чувства других! Я не хочу больше, не ходи за мной больше, ты, двинутая –

И в тот же день, когда я ее так назвал, – Я н а г и - с а н и Т о д з и и с ч е з л и.

Одноклассники, которые знали только, что они любовники, решили, что они вдвоем сбежали, но я-то знал, что это не так.

Так почему же эти двое исчезли одновременно?

Это же очевидно. Янаги-сан, в отчаянии от моего предательства, уволокла за собой Тодзи. И – сделала так, чтобы он не вернулся.

Я клял себя. Это все моя вина. Потому что я не сумел поддержать ее. Потому что я отбросил ее, хотя был единственным, на кого она могла опереться.

Но еще больше, чем чувство вины, мое сердце заполнило чувство пустоты.

Все, чем я занимался, стало пресным. Рутина, безвкусная, как жвачка, которую жевали три дня подряд. Не хватало. Миру не хватало вкуса.

Не хватало того резкого, соленого вкуса.

Жестоко! Я же не думал, что ты исчезнешь всего лишь из-за тех слов! Я думал, ты будешь по-прежнему опираться на меня! Заставить меня ощутить этот вкус, а потом взять и исчезнуть – это… это просто безответственно!

Почему… почему Тодзи?

Если бы это был я, я отдал бы тебе все. Хотя я и так отдал тебе почти все.

Ощутив пустоту у себя в сердце, я наконец… да, наконец-то я понял.

…Ааах… вот оно что.

Я – любил Нану Янаги.

Но ее здесь больше не было. Она забрала с собой Тодзи, она забрала почти все, что было в моем сердце, и исчезла неизвестно куда.

Но даже после того, как я предал, ранил, затравил, убил свою любимую, моя повседневная жизнь продолжалась. Раз я был жив, я должен был продолжать жить. Я должен был продолжать жить в мире, в котором не было ее.

Ради этого я решил забыть ее.

Я решил забыть Нану Янаги. Я не должен был связываться с ней изначально. Я хотел отгородиться от нее, от практически символа всего ненормального, эксцентричного.

И затем я действительно забыл ее – как ни странно, полностью забыл.

А кстати, когда именно я начал так ценить свою повседневную жизнь?

«Пожалуйста, выберите цель для [Покушения]»

На мониторе было высвечено это сообщение и шесть портретов, включая мой.

Ни за что в жизни не сделаю такого.

Я не понимаю эту «Игру бездельников». В голове даже мелькнула мысль, что никакого смысла в ней нет вовсе.

Я плюхнулся на кровать.

Но даже если эта «шкатулка» бессмысленна» – что с того? А повседневная жизнь, к которой я жажду вернуться, – она имеет смысл?

Эта повседневная жизнь, единственная цель которой – позабыть ее?

– …

В голове всплыл образ Юри-сан.

Я прекрасно сознавал, что у меня смешались «Юри Янаги» и «Нана Янаги»; даже не требовалось, чтобы кто-то указал мне на это.

Если мне удастся спасти Юри-сан, не предав ее, избавит ли это меня от проклятия «Наны»?

Не знаю. Не знаю, но –

Едва я представил себе лицо Юри-сан,

…как тут же ощутил вкус слез в моем пересохшем рту.

► День 6, , большая комната

Настал уже шестой день, а какого-то прогресса так и не было.

Как и предполагал Дайя, «Битва за трон» перестала работать, когда мы раскрыли свои [классы] и отдали ножи. Но та троица по-прежнему не вполне верила нам насчет «шкатулок», сколько бы мы ни старались им объяснить, и вычислить «владельца» нам не удавалось. А крайний срок медленно, но верно приближался.

Я прошел из своей комнаты в большую. К ощущению, возникающему при переходе, я уже привык и больше не обращал на него внимания.

Эта белая комната, неестественно белая.

…Но тревожиться не о чем, полагаю. Поскольку я [Революционер], а Дайя [Колдун], «Битва за трон» не начнется.

– К а д з у к и - с а н.

Увидев меня, Юри-сан подошла с сияющей улыбкой на лице.

– Мм? Что-то хорошее случилось?

Юри-сан, похоже, не замечавшая своей улыбки, озадаченно склонила голову набок.

– Э?

Ироха-сан, искоса следившая за ней, подколола:

– Юри радуется встрече с тобой, Кадзуки-кун! Она к тебе здорово привязалась, не правда ли?

Не разберешь по ее голосу, серьезна она или нет. Лицо Юри-сан запунцовело.

– И-ирохаа! Не говори так, как будто я щенок или что-то вроде…

Я представил себе, как Юри-сан мчится ко мне, виляя собачьим хвостом.

– Пхх!!

Боже ты мой, это ей бы подошло идеально!

– П-почему ты засмеялся, Кадзуки-сан?!

Она надулась. Я решил страховки ради улыбнуться ей.

Все-таки – за эти дни мы действительно привыкли болтать друг с дружкой.

Начиная со второго дня, мы активно старались общаться с другими, чтобы укрепить доверие между нами. И [Тайные встречи] мы проводили с каждым из остальных игроков. По-моему, все шло довольно успешно, ведь даже Дайя в этом участвовал.

По крайней мере я уже не мог вообразить, чтобы кто-то из нас мог убить другого.

– …Кадзуки-кун, в наказание за твой смех, пожалуйста… мм, на сегодняшнюю [Тайную встречу] приходи ко мне.

Почему-то щеки Юри-сан, по-прежнему надутые, чуть порозовели, когда она это произнесла.

– Я не против, но почему это наказание?

– …Э? …Аааа, ну в общем, это наказание! …Наверное! – горячо заспорила она, размахивая руками. Мне это показалось немного забавным.

– Мм?

Мария, искоса следившая за нами, подошла к нам, угрюмо скребя в затылке.

– …Э? Что такое, Мария?

Мария почему-то заговорила не сразу.

– …В общем, я хочу сказать вот что… у тебя ведь уже было четыре [Тайных встречи] с Янаги, верно?

– Чего?

– Если ты пойдешь сегодня, будет уже пять. Не исключено, что другие подумают, что ты оказываешь предпочтение определенному человеку. Если ты проводишь пять [Тайных встреч] с одним и тем же человеком, атмосфера сотрудничества, которая наконец-то образовалась между нами шестью, может оказаться под угрозой.

– …Эммм? Короче говоря, ты не хочешь, чтобы я пошел на [Тайную встречу] к Юри-сан?

– Нет, я не о Янаги конкретно. Я просто хочу сказать, что это опасно, когда другие могут подумать, что ты предпочитаешь кого-то одного.

– …По-моему, ты гоняешься за призраками.

– Со мной у тебя было всего три [Тайных встречи]!

Вроде она о чем-то другом только что говорила?..

– Отонаси-сан ревнует. Как мило! – выдала Ироха-сан, весело глядя на нее.

– …Что за странные, безосновательные заявления. Я всего лишь указала Кадзуки на его поведение.

– Да как отчаянно ревнует.

– …Похоже, мои слова до тебя не доходят.

– Мария, ты ревнуешь?

…Бам!

– Ааай!

Она со всей силы пнула меня в голень!

– Хах…

Камиути-кун, который все это время наблюдал за нами, играясь со своим плеером, прервал нас с удивленным лицом.

– Аа, черт, это я тут страшно ревную, так что, может, тебе помереть, Хосино-семпай?

– Э? Чего именно ты ревнуешь?.. Меня же пнули только что.

– …Только не делай такое лицо, будто ты не понимаешь, о чем я! Или это спокойствие победителя?

На эти слова я лишь недоуменно склонил голову вбок; Камиути-кун вздохнул и снова повернулся к своему плееру.

Он, конечно, по-прежнему держался вот так, но, по-моему, мне удалось с ним неплохо поладить. Я встревожился, когда увидел его жестокую сторону, но пообщавшись с ним, я понял, что он, в общем-то, довольно компанейский парень.

– Мм? А, вот оно что.

Он положил плеер на стол и встал.

– Что такое?

– А, я просто перечитал наши последние разговоры и сделал кое-какой вывод!

Подойдя к сидящему на стуле Дайе, он с улыбкой похлопал его по плечу. Дайя раздраженно поморщился из-за этой его фамильярности. Вот так они в последнее время друг с другом и держались.

– Омине-семпай. Я верю в эти твои штучки-«шкатулочки»!

Я был настолько изумлен, что машинально переспросил:

– Э? Правда, Камиути-кун?

– Зачем мне врать? …Ах да, говоря откровенно, вопрос уже не стоит, кто во что верит, а во что нет. Наше время на исходе, мы должны что-то предпринять. А раз у нас нет других объяснений, кроме «шкатулки», стало быть, и выбора тоже нет.

Если подумать – Мария говорила, что им придется поверить нам, когда время начнет выходить.

– Итак, еще раз: что мы должны делать? Если меня не подводит память, вы говорили, что все решится, если мы уничтожим «шкатулку», да? Тогда как насчет вот чего?

Камиути-кун закатал рукава своей белой рубашки.

– Д а в а й т е у б ь е м О м и н е - с е м п а я.

– …А?

Но времени не осталось.

У меня не осталось времени на то, чтобы понять значение этих слов.

Не оставляя нам времени понять, он взмахнул своим _____ и –

Он убил Дайю.

– …Ах.

– …Э? Какого?..

Я мог описать словами произошедшее, но осознание все еще не приходило.

Камиути-кун перерезал Дайе горло. Кровь хлынула из раны струей. Дайя перестал двигаться, лишь выпучил глаза. А затем – он умер. Это я видел совершенно точно. Но именно видел, зарегистрировал как факт – не осознавая значения этого.

И поэтому просто стоял на месте, как в столбняке.

Рубашка Камиути-куна стала багровой, все лицо залила кровь Дайи. В руке он держал нож, которого там быть не должно было. Боевой нож – но мы же все ножи собрали…

– Странно, правда? – прошептал Камиути-кун, поигрывая ножом, который до того был спрятан у него на поясе. – Разве вы не говорили, что все закончится, когда умрет «владелец»? А «владельцем» был Омине-семпай, не так ли?

Он перевел взгляд на Марию.

– Эй, ведь так было, Мари-ти?

Мария смотрела не мигая; происходящее ее полностью выбило из колеи.

Он, похоже, и не рассчитывал на ответ, так как продолжил говорить.

– Может, это значит, что Омине-семпай еще жив? Ладно, тогда я сделаю вот что.

И с этими словами он…

…снова воткнул нож Дайе в шею.

Кровь полилась еще сильнее.

От удара тело Дайи опрокинулось, и голова с глухим стуком упала на стол. По столу начала растекаться багровая лужа.

– Э…

Издав невнятный звук, Юри-сан вдруг опустилась на пол – ее перестали держать ноги.

– ИИААААААААААААААА!!

Камиути-кун взглянул на Юри-сан и ухмыльнулся.

– Ты так миленько кричишь… мм, но он точно сдох, правда? Что означает одно из двух: либо первоначальное мнение Мари-ти было ошибочным, либо «шкатулка» – вранье полностью, мм. Аа, но я же решил, что верю в историю со «шкатулками», да? Значит, следует думать, что Омине-семпай был «не тот».

«Не тот», он сказал.

Значение этого я понял мгновенно. …К сожалению.

– Мари-ти.

И убийца спросил:

– С к е м м н е п р о д о л ж и т ь?

Он спрашивал, кто «тот».

Я вдруг заметил, что его рука, держащая нож, дрожит.

Сперва мне показалось, что дрожит она из-за того, что Камиути-кун напуган своими собственными действиями. Но увидев его лицо, я понял истинную причину.

Его рука дрожала от возбуждения.

Аах – почему же я в нем так ошибся? Почему я решил, что наладил нормальные отношения с этим убийцей?

Он все это время просто ждал подходящего момента, чтобы проявить свою жестокую натуру.

«Битва за трон» – игра, посвященная обману. И убийству.

У нас изначально не было шанса не дать ей начаться. Попытка Дайи провалилась, а сам он заплатил за это жизнью.

Даже в самый первый день… «Битва за трон» уже началась.

– Почему у тебя… остался нож? – спросил я, не отрывая взгляда от ножа, с которого капала кровь Дайи.

– Это первый вопрос, который приходит тебе в голову? Ну, это было элементарно. Я просто спер его во время [Тайной встречи] с Юри-тян. Вот и все.

– …Э? Так значит, это я виновата?..

Она подняла голову и уставилась на него во все глаза. Убийца улыбнулся ей в ответ и произнес:

– Впредь будь внимательнее!

– А…

Не в силах вымолвить ни слова, Юри-сан разрыдалась.

– Итак, кто у нас следующий, Мари-ти? …Эй, до сих пор в шоке? Не слишком ли бурная реакция? Да, хотя, по правде сказать, невинные персонажи такие симпатичные.

Он выплевывал эти бессмысленные, неважные слова, рассматривая нож.

– …Я решил.

С этими словами он направился ко мне.

– Думаю, следующим будет Хосино-семпай, потому что я к нему ревную. …Все равно я хочу, чтобы он сдох.

Он назвал меня таким тоном, словно всего лишь заказывал обед.

Но в глазах его виднелась жажда убийства.

Я взглянул на окровавленный нож и задеревенел. Это ведь тот самый нож, который уже забрал жизнь Дайи.

Убийца подошел совсем близко.

Я должен был спасаться бегством, но был не в силах пошевелиться.

– Стой.

По команде Марии Камиути-кун послушно остановился.

– Что, Мари-ти?

И Мария сказала, обращаясь к нему, по-прежнему прячущему в глазах жажду убийства:

– Я «владелец».

Камиути-кун приподнял бровь.

– Тебе нужно убить меня, не Кадзуки.

Он зло рассмеялся, когда осознал, что именно Мария говорит.

– Ха-ха, ты так сильно хочешь его спасти, что готова пожертвовать собой? Офигеть!

– Я говорю правду.

Камиути-кун подошел вплотную к сердито смотрящей на него Марии. Та развела руки в стороны, показывая, что не будет сопротивляться.

– Ма-мария…

Услышав, как я ее зову, Мария послала мне улыбку. При виде этой теплой улыбки я понял.

Она это сказала без всякого плана. Она действительно собиралась пожертвовать собой ради меня.

– Я тронут, Мари-ти. Никогда бы не подумал, что есть кто-то, кто ставит жизнь другого выше собственной. И не похоже, что ты просто брякнула, не думая. Это любовь! Настоящая любовь!

Мария презрительно рассмеялась.

– Ясно. Рада, что ты тронут.

– Ты на самом деле не против умереть, чтобы спасти Хосино-семпая?

– Да, – ни секунды не раздумывая, ответила она.

Камиути-кун хрюкнул.

– Вот ведь проблема. Слишком уж красивая любовь, не правда ли? Аа, черт, я понял! Я ведь не то чтобы хотел стать плохим парнем, я просто хочу решить наши проблемы как можно быстрее. Мне правда не нравится изображать третьесортного злодея, который нападает с воплями «ну тогда умри!» Так что вы двое можете жить.

И, фамильярно гладя Марию по голове, Камиути-кун продолжил:

– …если ты позволишь мне тебя трахнуть, Мари-ти.

Он приставил нож ей к горлу.

– …

Лицо Марии исказила гримаса отвращения. Зло глядя на него и не обращая внимания на нож, она отбросила руку, которой он ее гладил.

– …Не трожь меня. Я скорей умру, чем отдам тебе мое тело.

– Как грубо! А ведь многие хотели бы сделать это со мной совершенно добровольно. Так значит, ты отказываешься?

– Разумеется, отказываюсь!

– Ну и ладно тогда.

Он передумал с легкостью – слишком уж легко.

– Т о г д а в м е с т о т е б я я т р а х н у Ю р и - т я н.

Просто не мог он так все оставить.

Юри-сан побледнела, едва осознав, что он говорит на полном серьезе; его холодная улыбка в ее сторону и жадный взгляд были вполне убедительны.

– Н-нет!!.

– Да, но, Юри-тян, тут уж ничего не поделаешь, правда? Мари-ти меня ведь отшила… а, но вообще-то ты мне все равно больше нравишься, так что я не против!

– Но т-такие вещи, я так не могу…

– Тогда я убью Мари-ти и Хосино-семпая.

От этих бесчеловечных слов лицо Юри-сан стало еще белей.

– Ну пожалуйста, ну отдайся, если не хочешь, чтобы те двое сдохли из-за твоего отказа!

Юри-сан медленно развернулась и посмотрела на меня. Глаза ее были полны слез.

Эти слезы были посланием для меня.

«…Не предавай меня».

…А, конечно же. Этой-то ситуации Юри-сан и боялась с первого же дня. И я обещал ей. Я обещал, что никогда больше не предам «Янаги-сан».

Но если я попытаюсь спасти Юри-сан, Мария…

– …Стой.

Это слово тихо произнесла Мария, не я.

Кодай Камиути довольно раскрыл рот.

– Мм? Если тебе захотелось сделать мне приятное, то валяй.

Конечно же, она знала, что он так скажет.

Мария закусила губу с такой силой, что проступила кровь. Затем отвела от меня взгляд и – произнесла отчетливо:

– …Х о р о ш о, т о г д а у д о в л е т в о р и с ь м н о й о д н о й.

…Что…

…что ты говоришь, Мария?

– Э? Правда?

Кодай Камиути распахнул глаза.

– …Фу, фу-фу, а-ха-ха-ха-ха!

Такая решимость…

Она была готова скорее умереть, но согласилась отдаться, чтобы спасти Юри-сан – настолько решительно Мария была настроена – и Кодай Камиути начал ржать, показывая на нее пальцем.

– А-ха-ха-ха-ха! Правда? Если бы это было ради спасения твоего любимого Хосино-семпая, я бы еще понял! Но ты готова пойти на такое ради Юри-тян, хотя вы с ней всего несколько дней провели вместе? А-ха-ха, ну просто смех!

– …Что смешного?

– У меня культурный шок! У тебя совершенно сдвинутые приоритеты! Это извращение – ставить других выше себя! Погоди, ты что, правда думаешь, что это красиво?!

Да, я тоже не понимал поступков Марии. Иногда от ее склонности к самопожертвованию мне даже становилось больно. Далеко не всегда ее позицию можно было описать как «жить во имя других».

Но.

Даже если ее позиция ошибочна –

это еще не дает всяким мерзавцам право ее высмеивать.

– Так значит, боль других – хуже собственной? А, ну тогда я беру свои слова назад. Я не буду заставлять тебя ее заменять. Я все равно трахну Юри-тян, что бы ты ни делала.

– …Что… что ты сказал, сволочь?! Это же бессмыслица полная, нет?!!

– Н о т а к ж е п р и к о л ь н е е, п р а в д а?

Даже у Марии отнялся язык. Увидев, в каком она шоке, Кодай Камиути презрительно усмехнулся.

Ему это все смешно. Ее характер, который может вызывать лишь восхищение, ему кажется жалким, и он развлекается, играясь с ней.

Не могу этого допустить. Не могу позволить ему оскорблять гордость Марии. …Но, хотя я не могу этого позволить – даже при том, что я не могу этого позволить, почему…

– Уа, уа, уууууу…

По комнате разносился плач Юри-сан. Мария стояла с приставленным к горлу ножом.

…П о ч е м у ж е я н е с п о с о б е н ч т о - л и б о с д е л а т ь!

– Вы же не хотите умереть прямо сейчас, семпаи?

Никто не мог ему возразить, так что он продолжил:

– Отлично, с этого момента вы все мои рабы.

- [Дайя Омине], сонная артерия перерезана [Кодаем Камиути], смерть

► День 6, , комната [Кадзуки Хосино]

«Пожалуйста – выбери – игрока – с которым – ты – хочешь – провести – [Тайную встречу]».

Несмотря на напоминание Нойтана, я стоял неподвижно, чувствуя себя совершенно беспомощным.

Я ничего не мог сделать. Юри-сан и Мария обе страдали, а я ничего не мог сделать, чтобы им помочь.

Юри-сан была принуждена выбрать «Кодая Камиути» для своей [Тайной встречи].

Она прекрасно знала, что ее ждет, но у нее не было иного выхода, кроме как выбрать «Кодая Камиути». Что же это за зверство?..

– …Гх!

Я закусил губу.

Я должен был… я должен был все сделать лучше. Если бы я более серьезно воспринимал опасность, исходящую от Кодая Камиути, я мог бы это все предотвратить.

Да, если бы я принял меры еще тогда, когда Юри-сан плакалась мне, что она его боится, ничего этого бы не случилось. Нынешние события – результат того, что мы недооценили «Битву за трон» и зря растратили время.

…Но нельзя думать, что все кончено.

Я уже собирался нажать кнопку «Юри Янаги»…

«Со мной у тебя было всего три [Тайных встречи]!»

Почему-то я вспомнил это заявление Марии.

…И с чего я это сейчас вспомнил? Это ведь никакого значения не имеет, правда? Лучшее, что я могу сделать, – это, естественно, утешить Юри-сан, которая страдает.

Конечно, Мария тоже в опасности. Она тоже была принуждена выбрать Кодая Камиути.

Правда, по другой причине, нежели Юри-сан. Он просто не хотел предоставлять ей возможность посоветоваться с нами. Поскольку его главная цель – выжить, он делает все, чтобы не дать нам сговориться и выработать какой-то план против него.

Не исключено, что его уже не волнует, кто «владелец». Теперь он думает не о том, чтобы найти и убить «владельца», само существование которого сомнительно, а о том, чтобы выиграть «Битву за трон».

Кодай Камиути – [Рыцарь]. Чтобы выиграть, он должен убить [Короля] и [Принца].

И его цели – [Король] Ироха-сан и [Принц] Юри-сан.

Значит, Мария все же в большей безопасности, чем они. Конечно, опасность грозит и ей, но уровни несопоставимы.

Поэтому –

Поэтому я – в ы б р а л «Ю р и Я н а г и».

[[image:/storage/reader-images/61330df7566dd692a962b13b752ac2d0f2aeb4f3.jpg]]

► День 6, , [Тайная встреча] с [Юри Янаги], комната [Юри Янаги]

Едва войдя в комнату Юри-сан, я угодил в объятия.

Она тут же спрятала лицо у меня на груди – скорее всего, потому что не хотела, чтобы я увидел ее глаза. Пустые глаза, которые я все же успел разглядеть в то мгновение, когда она бросилась ко мне.

– …Я не хотела умирать, – выдавила она, по-прежнему пряча лицо у меня на груди. – Я не хотела умирать, ни за что. И поэтому, поэтому я…

Я положил руку ей на спину, показывая, что слов не нужно.

– Уу, ууууууу…

Она плачет.

«Янаги-сан» плачет.

Аах – какой же я все-таки эгоист. Даже сейчас, когда я должен поддерживать Юри-сан, я думаю лишь о «Янаги-сан».

Но слушать плач девушки, держа ее в объятиях, – тогда она обрушивала на меня подобные ситуации бог знает сколько раз.

И поскольку она заставила меня вспомнить то время, у меня родилась иллюзия…

…что сейчас я испытываю те же чувства, какие испытывал когда-то к «Нане Янаги».

Аах, слезы пропитали ей всю форму. Какая жалость.

Я хочу выпить эти слезы.

– …

Я сам себя стал ненавидеть, поймав себя на этой мысли.

Чем я вообще думаю? Разве я не решил никогда больше такого не повторять?

Нельзя делать такое с другим человеком, ни в коем случае. Нельзя повторить ту же ошибку, что и с моей несбывшейся любовью.

Я не позволю – кому-то, кто даже не влюблен в меня, до такой степени на меня опираться.

И все же…

– Я люблю тебя.

…произнесла она, не отнимая лица от моей груди.

– Я люблю тебя. Я люблю тебя, Кадзуки-сан. И поэтому я абсолютно не хотела, чтобы он делал это со мной.

– …Ах.

После того, как «Нана Янаги» пропала, я задавал себе один и тот же вопрос, день за днем, снова и снова.

Если бы она сказала, что любит меня,

не могло ли все закончиться по-другому?

Я понимал, что это была лишь иллюзия труса – попытка замазать мой грех. Но, хоть я и понимал это прекрасно, все равно хотел знать.

Я хотел знать ответ на этот вопрос.

– …Я люблю тебя…

«Янаги-сан» говорит, что любит меня.

Если я не предам ее сейчас, она наверняка меня примет. И если это принесет нам счастье…

О т п у с т и т л и м е н я м о е п р о ш л о е?

– …Прости, что так внезапно.

Наконец она подняла голову. Глаза ее больше не были пустыми, они покраснели от слез. И в них читалась решимость.

Она отпустила меня и уселась на кровать. Я сел рядом.

На этой самой кровати Юри-сан только что…

Прежде чем моя мысль пошла дальше, Юри-сан положила левую руку на мою правую. Я ухватил ее за руку и сжал.

– …Не хочу пройти через это снова… ни за что.

– …Ммм.

Видно было, как ей больно.

– …Я сейчас скажу ужасную вещь. Но пожалуйста… не возненавидь меня.

– Я не буду тебя ненавидеть!

И она прошептала, явно тревожась, не начну ли я действительно ее ненавидеть.

– Спаси… меня.

– …Это и есть ужасная вещь?..

Она слабо кивнула.

– Я хочу, чтобы ты спас меня во что бы то ни стало. Ты понимаешь, что это значит?

Я все еще был в недоумении, так что она добавила, опустив глаза:

– Т ы в е д ь [Р е в о л ю ц и о н е р], д а, К а д з у к и - с а н?

Ахх, вот, значит, к чему она подбиралась.

– Т ы х о ч е ш ь, ч т о б ы я у б и л К о д а я К а м и у т и?

Когда я спросил ее в лоб, она промолчала.

– Но знаешь, убийство…

– …Даже я! – выкрикнула она, перебив меня. Я вздрогнул от неожиданности; она вновь потупилась от неловкости.

– Даже я… хотела бы этого избежать. Я не хочу такого решения, которое потребовало бы от нас кого-то убивать. Но есть ли другое? Есть ли другое решение, чтобы мне не пришлось пройти через это все второй раз и чтобы все остались живы? Или… ты серьезно хочешь сказать, что есть еще возможность его переубедить?

– Ну…

Такого я сказать не мог. Даже я знал, что переубедить его уже нереально.

Но достаточно ли этого, чтобы я лично приговорил его к смерти?

…Ни за что. Неважно, насколько непростительны его поступки, неважно, сколько существует резонов, оправдывающих его смерть, неважно, если все указывает на то, что это будет справедливо; как только я стану убийцей, моя жизнь опрокинется.

И я не смогу больше вернуться к своей повседневной жизни.

А значит, я не могу этого сделать.

Но хотя я не могу этого сделать –

– Н е п р е д а в а й м е н я.

Я,

я ждал этой возможности всегда. Я всегда ждал возможности исправить прошлое.

По правде сказать, я заметил еще тогда.

Я заметил, что отношение ко мне Наны Янаги было вызвано не только желанием, чтобы я ее утешил насчет Тодзи.

Конечно, она была безнадежна, но даже она понимала, что ее любовь к Тодзи – неправильная. Она хотела любить кого-то другого, любить как надо.

Не в силах справиться со своими чувствами к Тодзи, она заставляла меня слизывать ее слезы. Она заставляла меня запомнить ее вкус. И таким способом она забрала мое сердце – как и планировала.

Думаю, способ, которым она воспользовалась, был неудачен.

Но вряд ли те чувства были фальшивыми.

Я еще тогда понял, чего она хотела. Понял, но притворился, что не понял.

Я ведь был лучшим другом Тодзи, а Янаги-сан – его девушкой. Так что мне было просто-напросто запрещено признаваться себе, что я ее люблю.

Я никак не мог оправдать ожиданий Янаги-сан.

Но это не отменяет того, что я заметил ее чувства. Я их заметил и сознательно проигнорировал – это ничем не отменишь. И я ее бросил – это ничем не отменишь.

Стало быть, это все же мой грех.

«Янаги-сан» закрыла заплывшие от слез глаза и потянулась ко мне губами.

Выражение ее лица действительно напоминало «Нану Янаги».

Я больше не мог притворяться, что не замечаю этого.

Я должен ответить на чувства «Янаги-сан».

Я схватил ее за плечи, так что они чуть сотряслись. Я закрыл глаза и приблизился губами…

…Э т о н е п р а в и л ь н о.

Не приближаясь к ее губам вплотную, я открыл глаза.

Я не знал, откуда взялись эти неожиданные слова. И почему я так подумал, тоже не знал.

Но эти слова звучали так, как будто их произнесла она.

Мария.

…Это так безответственно, Мария! А что бы ты сделала на моем месте?

Но результат не изменится от того, что я буду ее мысленно ругать. Я больше не мог сделать то, чего хотела от меня «Янаги-сан».

«Янаги-сан» ждала поцелуя. Поколебавшись немного, я поцеловал ее в щеку. И все равно, открыв глаза, она улыбнулась удовлетворенно.

Поцелуй имел вкус слез.

Но вот что странно.

Эти слезы не утолили мою жажду.

► День 6, , комната [Кадзуки Хосино]

Даже пока я думал, что делать дальше, события развивались.

«[Ироха Синдо] была казнена за неподчинение расписанию»

- [Ироха Синдо], казнена, поскольку не вернулась в свою комнату до 17:40, смерть в результате отсечения головы

► День 6, , большая комната

На столе в большой комнате лежали две джутовые сумки. Содержимое их было точно такое же, как у моей, только часы другого цвета. Черные и оранжевые. Часы этих цветов носили Дайя и Ироха-сан.

Два двухдневных запаса еды, в общей сложности четыре пайка, разумеется, забрал Кодай Камиути.

Но даже когда я это увидел, смерть Ирохи-сан продолжала казаться мне какой-то нереальной.

Она погибла, потому что не подчинилась расписанию? Возможно ли такое вообще? В смысле, к нам ведь Нойтан приходит и предупреждает, когда время кончается.

– Очевидное самоубийство, – заявил Кодай Камиути. – Она не вынесла всего этого и добровольно позволила себя казнить, отказавшись двигаться. Уаа, после Мари-ти я снова обломался, эти девушки такие грубые…

Ироха-сан покончила с собой? Вот эта вот Ироха-сан?

Это выглядело просто неправильно. Мы провели вместе лишь несколько дней, но я уже не мог поверить, что она была способна сделать такой выбор.

Юри-сан, похоже, тоже никак не могла осознать ее смерть. Она взяла оранжевые часы в руку и глядела на них с ошеломленным видом. Мария подозрительно смотрела на нее.

– Янаги.

Юри-сан рассеянно перевела взгляд на Марию.

– Разве тебе не грустно?

Лишь когда она это услышала, эмоции стали проявляться у нее на лице. Слезы выступили на глазах; она скорчилась и уставилась в пол.

– …

Мария, похоже, была не в силах на нее смотреть; покачав головой, она отвела взгляд.

– Как любезно с твоей стороны поучить ее, когда нужно плакать, Мари-ти.

– …Пфф.

Кодай Камиути лишь усмехнулся, когда Мария открыто продемонстрировала свое отвращение.

– Холоооодная какая. …Кстати, Хосино-семпай.

Его взгляд переместился в мою сторону.

– Ты [Революционер], верно? Значит, ты сможешь убить меня в следующем блоке. Так получается, что я должен убить тебя в этом…

…Донг.

Он воткнул свой нож в стол.

– Желаешь сопротивляться? Пожалуйста, ни в чем себе не отказывай! Мда, правда, я буду с ножом, а ты с голыми руками. А, зато вы можете нападать всей компанией, если хотите!

– …Трое на одного?

– Если ты думаешь, что можешь победить, то вперед.

…Без шансов. Как бы Мария ни овладела боевыми искусствами, она бессильна. Вряд ли мы сможем силой управиться с вооруженным Кодаем Камиути, если предварительно не договоримся. И даже если договоримся…

– Иными словами, твоя смерть уже предрешена, семпай.

Кодай Камиути вытянул нож из столешницы. Навел его на меня и приподнял уголки губ.

– …Наверно, так ты подумал.

Не в состоянии понять его поведения, я застыл, как столб.

Он загоготал: видимо, мое лицо показалось ему ну очень смешным.

– Я просто подумал: если я так легко всех замочу, не будет ли это скучно? Можно ведь сделать все чуть-чуть поинтереснее, как ты думаешь?

Без понятия, что несет этот тип. И плевать мне, победа будет или поражение, скучно или интересно.

– Давай устроим пари, – продолжил он тем временем, не обращая внимания на мой хмурый взгляд. – Для начала хочу еще раз уточнить: ты действительно можешь воспользоваться [Покушением] в ближайшем блоке , так? Я пришел к выводу, что ты не [Покусишься] на меня. Вот на это давай и сделаем ставку.

– ?..

– Как-я-уже-сказал, я, естественно, откину копыта, если ты устроишь [Покушение], так? Если так и случится, я проиграл, разумеется. В таком случае, давай договоримся так, что я победил, если этот блок пройдет, а ты не устроишь [Покушения]. Вот и все.

– …Не понимаю тебя! Зачем тебе такое пари? Для тебя ведь никакой выгоды, так ведь? Ты хочешь, чтобы я устроил на тебя [Покушение], или ты не хочешь?

– Не хочу, конечно. Ведь сказал уже? Неинтересно, если победа достанется так легко!

– Этого-то я и не понимаю!

– Ааа… ммм, давай посмотрим. Риск сам по себе бодрит – согласен?

Я мог лишь нахмурить брови.

– Представь себе, скажем, что я участвую в Кубке мира, это, конечно, невозможно, но все же: я забиваю гол, и моя команда выигрывает. В этом случае я становлюсь суперзвездой, и неважно, какой я на самом деле лузер. Но если, наоборот, я позволяю противнику забить гол, и Япония проигрывает – я становлюсь злодеем, и меня ненавидит уймища народу.

Действительно, матч типа «все или ничего». Почти как азартная игра.

– Ты из числа тех, кто старается избегать таких матчей, верно, семпай? Потому что ты боишься, что тебя будут ненавидеть многие. Но я другой! Это же чистый адреналин. Я просто обожаю такие вещи.

…Ясно, кажется, начинаю понимать. Но –

– …Это же странно… ставить на кон собственную жизнь!

– Ну, в общем, это действительно слегка перебор.

– Для начала – что ты приобретешь, ставя свою жизнь?

– Ну «награда»-то есть, не так ли?

– Э?

Никогда ни о чем подобном не слышал.

– На эту «награду» я нацеливался с самого начала! И, кажется, тогда же про это и сказал.

Я помнил его первые слова. Я их помнил, я ведь несколько раз перечитал их на своем медиаплеере. Да, он сказал тогда…

«Доброе утро. …О, да здесь аж целых три горячих цыпочки! Везет мне!»

– …Погоди-ка…

– И одну я уже получил!☆

Я-то думал, никто из нас не желает начала «Битвы за трон». Я был абсолютно уверен, что не ошибаюсь.

Но я ошибался. Кодай Камиути наслаждался происходящим с самого начала.

– Не понимаю тебя. Ты совершенно непоследователен. Чего вообще ты хочешь?

– Про меня так часто говорят! – ухмыльнувшись до ушей, ответил он Марии. – «Чего ты добиваешься», «поставь себе цель», «будь серьезен» – да не лезьте вы не в свое дело! Кого это колышет? Я лучше, чем все эти проповедники. И нечего мне завидовать!

– Понятно. Ты и правда идиот.

– Следи за языком! – неожиданно холодно отрезал он.

Мария послушно замолчала.

– Так, вернемся к нашему пари, Хосино-семпай. Ставка здесь – наша жизнь, ты проникся, да? Ну тогда давай поговорим об условиях. Раз я настолько любезен, что иду на все это, хотя победа у меня в кармане, то я и условия назначаю, идет?

Как будто мне позволено здесь возражать.

– Все, что от тебя требуется, – выдать хорошее шоу!

Я знал, что ничего приличного он не предложит. Но…

– П р о с т о п о к а ж и, к а к т ы у м и р а е ш ь о т р у к и Ю р и - т я н.

Но это его требование превзошло все мои ожидания.

– …Что ты хочешь этим сказать?

– То самое. Если я выигрываю, мы, естественно, доживаем до завтрашнего блока целыми и невредимыми. Там я снова развлекусь с Юри-тян на нашей [Тайной встрече]. В общем, тогда же я договорюсь с Юри-тян и организую твое [Убийство], семпай.

– Ты вообще о чем? Юри-сан же [Принц]!

– Она [Король]! – холодным тоном объявил Кодай Камиути.

– Э? Этого не мо-…

Я осекся. Юри-сан смотрела на меня, лицо ее было белым как мел.

– …Юри-сан?..

– В-все не так… ты все неправильно понял, Кадзуки-сан!

Почему? Почему она уже извиняется, хотя я еще ничего не сказал?

– Если вкратце, то Юри-тян сжульничала со своим [классом]. Она поменялась [классами] с Предом.

– …Зачем?

– Чтобы выжить, разумеется!

По белому лицу Юри-сан я понял, что это правда.

– Я как следует пригрожу, и Юри-тян никак не сможет мне отказать, раз она так сильно хочет жить, что способна на такие фокусы! Я смогу убить тебя с легкостью.

– …Не стану, – прошептала Юри-тян.

Кодай Камиути ухмыльнулся, изображая удивление.

– Не станешь применять [Убийство]? Хе-хе, еще как станешь!

– …Н-не делай из меня дуру. Я никогда не сделаю ничего такого с Кадзуки-саном и не смогу сделать. И как ты можешь это говорить с такой уверенностью?..

– Не, ну ты же заплатила собственным телом, чтобы остаться в живых, не так ли? Юри-тян?

Юри-сан не ответила, лишь вся напряглась.

– Ю р и - т я н н е п р е м е н н о у б ь е т, ч т о б ы в ы ж и т ь!

– Я ни за что…

– Эй, может, мне рассказать им, как ты умоляла меня тебя пощадить?

Юри-сан распахнула глаза.

– Наш невинный мальчик может и разлюбить тебя, если узнает, какие вещи ты мне говорила.

– …Прекрати.

– Фантастика. У тебя что, совсем гордости нет? Я был простым младшеклассником, у которого сохранялись некоторые иллюзии в отношении девушек, так что я просто в шоке был, когда…

– П… прекрати, прекрати, прекрати!.. Не повторяй это!!!

И Юри-сан разрыдалась.

– О да, чуть что – и в слезы… Забей! Это шутка была!

Разумеется, плакать она не прекратила. Кодай Камиути поднял руки в «сдающемся» жесте.

– Короче, тебе решать, верить ей или нет. Я бы порекомендовал не верить.

Юри-сан кинула на меня быстрый взгляд сквозь слезы.

Мне было очень жалко Юри-сан, но я чувствовал, что она вполне способна воспользоваться [Убийством] и убить меня. В конце концов, она ведь сжульничала со своим [классом]. Если ей будет грозить гибель, вряд ли она сможет сдержаться.

Так сильно Юри-сан хотела жить.

– Так, ну вот и все, что касается нашего пари. У тебя нет выбора, ты его принимаешь. Но ты ведь не против, правда? Ведь ты же ничего не теряешь.

Единоличным решением закрыв тему, Кодай Камиути внезапно обхватил меня рукой за плечи и панибратски притянул к себе, почти как тогда, перед убийством.

…Э?

Не успел я об этом подумать, как он сунул что-то мне в карман брюк. Я взглянул ему в лицо; он приложил к губам указательный палец. Из-за того, что он обхватил меня за плечи, Юри-сан и Мария ничего не заметили.

Сделав что хотел, он вновь выпустил меня.

Я сунул руку в карман и нащупал что-то тонкое.

Бумага?.. Он передал мне сообщение, которое не должны были видеть остальные, или что?

– Кадзуки.

Я поспешно вынул руку из кармана. Мария продолжила, не вдаваясь в мои действия.

– Вряд ли это будет проблемой, но все-таки хочу сказать еще раз.

Пристально глядя мне в лицо, Мария произнесла:

– Не убивай.

…В общем, да. Я ожидал, что именно это она и скажет.

Независимо от ситуации, независимо от того, кто вовлечен, Мария никогда не будет искать решения, требующего чьей-либо смерти.

– …Я тоже предпочел бы не убивать. Но что нам делать? Я-то ладно, но ты и Юри-сан…

– Ради этого ты хочешь пожертвовать собой? Разве ты не знаешь? Если ты убьешь кого-то, даже [Покушением], это будет висеть на тебе до конца жизни.

Это я прекрасно знал.

Если я убью Кодая Камиути, то никогда уже не верну свою повседневную жизнь.

Но –

«Не предавай меня».

Юри-сан все еще плакала.

Увидев ее такой, я вдруг снова вспомнил слова, которые когда-то произнес.

«Я не могу больше терпеть твое общество».

Я никогда впредь не сделаю чего-то подобного.

Я не совершу ту же ошибку второй раз. А значит, я должен –

– Не нужно думать о том, чтобы спасти нас, Кадзуки.

Я отвел взгляд – она меня поймала.

– Не нужно жертвовать собой ради такого. Думай о том, чтобы защитить собственную жизнь.

– …Но если я проиграю пари, меня убьют?..

– Не волнуйся.

И Мария сказала, как нечто само собой разумеющееся:

– Я з а щ и щ у т е б я, К а д з у к и.

► День 6, , комната [Кадзуки Хосино]

Даже не взглянув еще на записку, я уже знал, что ничего хорошего там не будет.

«Все проблемы снимутся, если ты убьешь Юри-тян!»

Но настолько дурацкого сообщения я все-таки не ожидал.

Конечно, [класс] Юри-сан враждебен моему, я же [Революционер]. То же относится и к Кодаю Камиути, [Рыцарю]. С другой стороны, [Революционер] и [Рыцарь] вполне могут сосуществовать. С точки зрения игры, убивать его бессмысленно.

И что с того?

Он что, заключил это пари, потому что думал, что я устрою [Покушение] на Юри-сан, когда увижу эту записку, так, что ли?

Кончай унижать меня!

Я смял записку и швырнул на стол. Затем повернулся к монитору.

«Пожалуйста, выберите цель для [Покушения]»

Я вспомнил, как думал в первый день, что никогда никого не выберу.

Но –

Не знаю уже. Понятия не имею, что мне делать.

Ясно лишь, что я никого не спасу, если не сделаю что-нибудь.

…Значит, все-таки я должен убить Кодая Камиути?

Это значит – сдаться «шкатулке». Проиграть. И – не вернуться больше к моей повседневной жизни.

Но имеет ли это теперь хоть какое-то значение? В конце концов, если мне удастся спасти «Янаги-сан», та повседневная жизнь, о которой я так сильно пекся, станет мне безразлична.

Все правильно! Если я смогу исправить ту ошибку, если я смогу вернуть свою любовь к «Янаги-сан», я…

…я – н е п р о т и в о т ш в ы р н у т ь с в о ю п о в с е д н е в н у ю ж и з н ь.

Я потянулся рукой к монитору.

Какая жалость, Кодай Камиути – я выиграл наше пари! Я спасу «Янаги-сан». Мне этого будет достаточно. Для меня это – справедливость.

Так что все нормально, да, Мария? Тебя устроит такой исход, да?

Я спросил самого себя в надежде, что Мария во мне ответит так, как мне хочется.

Но ответила она лишь…

«Я з а щ и щ у т е б я, К а д з у к и».

…Те же слова, что сказала в прошлый раз.

– …Ах.

Я остановил руку, потому что что-то в этих словах показалось мне странным.

Да, почему она сказала именно так?.. Неужели я проглядел что-то?

…Ааа, да-да. Если подумать – какова была причина смерти Ирохи-сан?

Ироха-сан ни за что не отбросила бы свою жизнь так легко. Тут что-то не так…

Но что если она уже была на грани гибели непосредственно перед тем, как ее казнили? Или, иными словами: что если ее гибель уже была предрешена?

Я взял плеер и перечитал правила.

Даже если кто-то выбран жертвой [Смертельного удара], он останется жить до 17:55. Ироха-сан умерла в 17:40. Если тогда она уже знала, что будет убита [Смертельным ударом]…

…Н е п о с л а л а л и о н а н а м с о о б щ е н и е?

…Нет, все-таки этого не может быть. Ироха-сан была [Королем]. Никак она не могла выбрать саму себя целью [Убийства]…

…Постойте-ка, все не так. Все по-другому. Ироха-сан была [Принцем].

А [Королем], который выбирал цель для [Убийства], была…

…Ю р и Я н а г и.

Нет, нет, это уж точно невозможно. Не делай поспешных выводов. Это просто я сейчас подумал, с моей колокольни, что Ироха-сан оставила нам послание.

Но.

Я вновь проверил по плееру.

Никаких сомнений. До самой своей смерти – Ироха-сан была на [Тайной встрече] с Юри-сан.

Ироха-сан не подчинилась расписанию и была казнена. Потому что она не вернулась в свою комнату до 17:40. П о т о м у ч т о о н а н е в е р н у л а с ь и з к о м н а т ы Ю р и - с а н в с в о ю.

Короче говоря –

Ю р и - с а н н а б л ю д а л а с м е р т ь И р о х и - с а н с в о и м и с о б с т в е н н ы м и г л а з а м и.

«Разве тебе не грустно?»

Так спросила Мария у Юри-сан, разглядывавшей оранжевые часы. И тогда Юри-сан начала плакать, словно прорвало какую-то плотину.

С л о в н о о н а в с п о м н и л а, ч т о е й п о л а г а е т с я п л а к а т ь.

«Я не хотела умирать, ни за что. И поэтому, поэтому я…»

Потому что она не хочет умирать?

Потому что она не хочет умирать.

«Я люблю тебя. Я люблю тебя, Кадзуки-сан».

– …

Я протянул руку к столу. Подобрал и развернул записку, которую скомкал.

«Все проблемы снимутся, если ты убьешь Юри-тян!»

…Допустим, я убью Кодая Камиути. Игра, разумеется, продолжится, потому что я [Революционер], Мария [Двойник], а Юри-сан [Король].

И что же тогда она будет делать? Что же будет делать Юри-сан, которая ни за что не хочет умирать?

Кодай Камиути уже ответил на этот вопрос.

«Ю р и - т я н н е п р е м е н н о у б ь е т, ч т о б ы в ы ж и т ь!»

Я сдавил себе грудь, пытаясь сдержать безумное колотье.

«Не убивай».

Почему Мария не добавила «Кодая Камиути» в конец фразы?

С неохотой я снова взялся за плеер. И прокрутил слова Марии.

«Я з а щ и щ у т е б я, К а д з у к и».

Сколько бы я ни воспроизводил эту запись, слова оставались все теми же. Мария знала. Вот, значит, почему она, несмотря на рыдания Юри-сан, несмотря на то, что она должна была стремиться спасти всех, не сказала мне:

«Я защищу в а с в с е х».

Я понял, почему она не сказала так.

И затем я –

► День 7, , большая комната

– Я выиграл.

Я проиграл пари Кодаю Камиути.

► День 7, , [Тайная встреча] с [Кодаем Камиути], комната [Кадзуки Хосино]

[[image:/storage/reader-images/09a26f2bc6f9182b73e91758a9627872c151e75c.jpg]]

Никогда бы не подумал, что для [Тайной встречи] он выберет меня.

– Хех, судя по твоему лицу, ты не убил меня, потому что понял правду, да?

Несмотря на то, что ставкой была его собственная жизнь, Кодай Камиути говорил с ленцой, как всегда.

– …Ты был уверен?

Он беззаботно улыбнулся.

– Конечно, нет! Я ведь говорил уже – я обожаю риск!

Все-таки его мышление – полная загадка для меня.

– Ну, теперь ты хочешь, чтобы я тебе помог с убийством Юри-тян? …Хотя нет, хех. Если б ты хотел, ты бы еще вчера убил ее сам. У-хи-хи, как Юри-сан засмущалась, когда я показал, что она готова убить тебя, правда, семпай?.. Просто милашка.

– …Почему?

– Мм?

– Почему ты это написал? Почему ты просто не сказал вслух, что она делает?

Кодай Камиути ответил хладнокровно:

– Я не мог.

– Но почему?!

– Ну, потому что я в нее влюбился.

В первое мгновение я решил, что это очередная шутка. Но его глаза не лгали.

– …Но ты ведь заметил, что она тебя использует, нет? И ты понял, что она и тебя собирается убить?

– В общем, да.

– И ты по-прежнему в нее влюблен?

– Об этом я все время и толкую.

Это просто странно. Так думать – совершенно ненормально.

– Что за выражение лица? Или с тобой она не сделала примерно то же самое? Тогда ты должен понять мои чувства.

– Ни за что я не смогу по-…

– Семпай, приходила ли тебе в голову мысль ее убить, хоть на секунду?

– …Я…

И я невольно захлопнул рот. Нет, он наверняка ошибается. Я не убью – неважно, кого именно.

Но ведь я действительно был на грани того, чтобы убить его; а вот мысль об убийстве Юри-сан меня не посетила даже на долю секунды. И даже сейчас, когда он все сказал прямо, я не желаю думать об этом.

– Даже когда понимаешь уже, что Юри-тян тебя обманула, ты все равно от нее без ума. Это к нам обоим относится, верно? Мы оба понимаем, что она просто хочет жить, и мы хотим простить ее. …В общем, мы продолжаем обманываться, даже несмотря на то, что уже все понимаем. Хах… черт, Юри-тян в этой игре очень сильна.

…Мы продолжаем обманываться.

…Похоже, так и есть. Я по-прежнему думаю: а может, Кодай Камиути все это на ходу высасывает из пальца, чтобы меня обдурить? Я хочу, чтобы это было так.

Именно поэтому – чтобы освободиться от таких наивных мыслей – я спросил:

– …Когда именно ты сговорился с Юри-сан?

– С нашей [Тайной встречи] в первый же день! И изображать плохого парня тоже Юри-тян от меня потребовала.

Значит, это действительно шло с самого начала. Юри-сан пыталась нащупать способ, как ей выжить, с самого начала, уже тогда, когда она сидела, вся бледная.

– …И убить Дайю тебя тоже Юри-сан попросила?

– В общем, да. По-моему, Юри-тян очень даже поверила в историю насчет «шкатулки» и всерьез думала, что все закончится, когда Дайя умрет.

– Она поверила в «шкатулки»?..

Хотя и открыто отрицала их существование тогда?.. Ааа, ну ясно. Это тоже была игра на публику, средство, чтобы мы ее не заподозрили.

– Помнишь, я смотрел тогда на свой плеер, прямо перед тем как сделал это? На самом деле я тогда перечитывал инструкции Юри-тян!

– …И насколько детальными они были, эти инструкции?

– Она обозначила в общих чертах, как я должен себя вести. Главным образом, она хотела сделать все, чтобы ее никто не заподозрил, понимаешь? Хотя мне она дала другое объяснение.

Юри-сан весело улыбалась до того момента, когда Камиути-кун сделал это.

Хотя уже знала, что должно произойти.

– …Мария…

– Мм?

– Почему Мария молчала, хотя знала, что Юри-сан во всем этом замешана?

– А, ты и это заметил?

У Марии перед тем была [Тайная встреча] с Кодаем Камиути. Значит, он каким-то образом вынудил ее молчать?

– По правде сказать, Мари-ти заметила еще вчера. Но она была не уверена полностью, только подозревала ее. И тогда на нашей [Тайной встрече] она меня допросила, как во всем этом участвует Юри-тян.

Внезапно я вспомнил слова Марии.

«…В общем, я хочу сказать вот что… у тебя ведь уже было четыре [Тайных встречи] с Янаги, верно?»

– …Неужели…

Неужели Мария сомневалась в Юри-сан уже тогда? Подозревала ли она Юри-сан, когда намекала, чтобы я провел [Тайную встречу] именно с ней?

Но я не заметил предостережения Марии и все равно провел [Тайную встречу] с Юри-сан. Потому что меня захватило в плен мое прошлое с «Янаги-сан».

И это привело нас к худшему из возможных исходов.

– Но ты не находишь, что Мари-ти чересчур прямолинейна? Неужели она не беспокоилась о собственной безопасности, когда расспрашивала меня о Юри-тян?

В этом отношении я мог с ним лишь согласиться; но никак больше Мария атаковать не могла.

– В общем, я решил, что мне больше не удастся сохранить все в секрете, так что просто взял и выложил ей почти всю правду. А, ну и ты догадался, наверно, что я вынудил ее молчать.

– …Как? Марию не так-то легко запугать! Даже если на кону ее собственная жизнь, она не поддастся на такую угрозу!

– Похоже, что так. Она не будет подчиняться, чем ей самой ни угрожай. …Так что я пригрозил ей, что сделаю что-нибудь с тобой, Хосино-семпай.

– …Э?

– Нет, делать этого я не собирался, правда. Я просто сообщил ей, что тебя убью следующим, Хосино-семпай. И тогда она сама предложила: «Я никому не расскажу правду, как ты и хочешь, только не трогай Кадзуки. Можешь взамен убить меня». Как смело.

…Ааа, теперь понятно.

«Я з а щ и щ у т е б я, К а д з у к и».

Вот что означали эти слова.

– Ну и я согласился. Хотя не то чтобы собирался сдержать слово. Или ты видишь какой-то смысл держать слово? В смысле, Юри-тян все равно не может оставить [Революционера] в живых, он же против нее.

…Мария наверняка это прекрасно знала. Конечно, она знала, что ее жертва ничего не решит.

Но все же Мария не могла меня бросить.

Потому что в этом ее гордость.

Однако…

– Никак не пойму, она правда дура, эта Мари-ти?

…Кодай Камиути не в состоянии понимать такие вещи.

Ведь он жил очень, очень далеко от подобной гордости.

– …Камиути-кун.

– Чего?

– Если бы Юри-сан не сказала тебе убить Дайю, ты бы оставил его в живых?

Он ответил не задумываясь.

– Р а з у м е е т с я, н е т.

Похоже, этот вопрос ни малейшей трудности для него не представлял.

– Она меня просто подтолкнула. Даже если б она не дала мне нож, все равно, думаю, я сделал бы что-нибудь в том же духе. Это ж просто идиотизм – сидеть и ждать, пока выйдет время.

И весело добавил:

– К о г д а м о ж н о б ы л о т а к к л а с с н о р а з в л е ч ь с я!

Аа, все ясно.

Тайные маневры Юри-сан тут ничего не значили. Я не могу простить его, что бы ни произошло. Ни за что на свете.

Пока я молча сидел, сжимая кулак, Кодай Камиути пошарил у себя в сумке.

– Мне тебя жалко, так что я дам тебе вот это!

И он протянул мне нож.

– …Чего ты затеваешь?

– Считай, что это тебе для самообороны. Похоже, Юри-тян не собирается назначать цель для [Убийства] до [Тайной встречи] с тобой. Если ты пришьешь Юри-тян по-быстрому, то сможешь остаться в живых.

– …Ты серьезно?

– …Мм? Тебя так удивляет, что я хочу помочь? Я сказал уже, делаю это чисто из сочувствия, правда. Можешь считать это прощальным подарком от коллеги по «Клубу жертв Юри Янаги»!

– Да при чем тут это! Я другое имею в виду… разве ты не любишь Юри-сан?

Он озадаченно таращился на меня, словно не понимал.

Ааа, вот оно что.

Ему нечего оберегать. Я не вижу стержня в его душе. Вот почему его действия казались нам непоследовательными. Заставлять Марию молчать, намекать мне о тайных маневрах Юри-сан – все это ему было без разницы.

Хватит с меня. Не хочу больше с ним общаться.

– …Мне это не нужно.

– А, ну ладно.

И он кинул нож на стол, не показывая каких-либо эмоций.

На этом разговор был окончен. Кодай Камиути уселся на кровать и принялся со скучающим видом играться со своим плеером. Я сел на пол и уткнулся лбом в колени.

Мне не хотелось больше с ним разговаривать, но было что-то, что я должен был уточнить.

– Камиути-кун.

Я обратился к нему, не поднимая головы.

– Ты убьешь Юри-сан после моей смерти?

Поскольку Юри-сан и Кодай Камиути – [Король] и [Рыцарь], они не могут оба остаться в живых. Если он хочет выиграть, он должен ее убить.

Он ответил:

– Честно говоря, не знаю.

Своим обычным беззаботным тоном. Без интереса.

– Может, посмотреть на это как на еще одно пари?

Я поднял голову и заглянул ему в лицо.

Всегдашнее его расслабленное выражение лица. Кодай Камиути совершенно не изменился. Ни малейших угрызений совести по поводу убийства Дайи и Ирохи-сан он не испытывал.

– …Послушай, Камиути-кун. Я в первый раз такое скажу, но я просто должен снять это с души.

– Валяй, говори.

Я сделал глубокий вдох и попытался собрать всю злость, какую только мог.

– Н а д е ю с ь, Ю р и - с а н т е б я н а х р е н п р и к о н ч и т.

► День 7, , [Тайная встреча] с [Юри Янаги], комната [Юри Янаги]

Та Юри Янаги, которую я знал, больше не существовала. Все очарование пропало с ее белого лица, осталась лишь опустошенность.

И глаза ее были пусты.

Те самые глаза, которые она показала мне вчера, прежде чем броситься мне в объятия. Тогда я думал, что эти глаза – результат душевной раны, которую она получила.

Но я ошибался.

Эта пустота появилась из-за того, что ей приходилось долго скрывать свои чувства, разыгрывая перед нами спектакли.

И – я не мог больше путать ее с «Наной Янаги», когда она была такой.

…Нет, дело не только в ее выражении лица.

Наверно, я понял это уже тогда, когда поцеловал ее в щеку.

Наверно, я понял это уже тогда, когда подумал, что ее слезы не такие, как у «Наны Янаги», когда они не утолили мою жажду.

Я молча смотрел на стоящую передо мной девушку.

Просто стоял и смотрел, не отводя взгляда, но и не вкладывая в него каких-либо чувств.

Девушка, вся бледная, прижала руки к груди. Дышала она судорожно.

Я пытался освободить свой взгляд от всех эмоций, но все же она поняла, что он значит. И ей стало больно.

…От осознания греха.

Она чуть содрогнулась и поспешно прикрыла рот руками. Но усилия были тщетны: ее вырвало, и блевотина потекла между пальцев.

– Уу, гге…

Однако я не мог позаботиться о ней, просто стоял и смотрел.

Ненавидь ее.

Я должен ненавидеть ее, обманувшую нас, загнавшую нас в угол, заведшую нас туда, где мы сейчас. Тогда мне будет легче. И еще: если я буду воспринимать ее как врага, шансы, может, еще останутся. Мне надо ее ненавидеть.

И все же сквозь стыд она плакалась мне.

…Мне больно.

Жаловалась она.

…Мне больно, мне больно, мне больно, мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно больно больно больно больно больно больно больно больно.

– …

Ну и что? Юри-сан загоняла в угол других, им тоже было больно. Так что она заслуживает эти страдания. Может даже, это страдающее лицо – очередной ее трюк. Сочувствовать ей сейчас – не идиотизм ли?

И все же…

– …Ты как? – ласково произнес я и погладил ее по спине.

– …Прости… меня.

Если подумать – она всю дорогу извинялась.

– Прости меня.

Однако после своего дежурного извинения она тут же добавила:

– Н о я в с е р а в н о с о б и р а ю с ь у б и т ь т е б я, К а д з у к и - с а н.

Я знаю!

Конечно же, ты не отбросишь свою жизнь после того, как столько терзала себя, пытаясь ее сохранить.

– …Юри-сан, ты лучше ляг.

Когда я это предложил, – мне правда было ее жалко, – она покорно последовала моему совету и легла на кровать. Но лица ко мне так и не повернула.

Она спросила:

– …Разве ты не будешь сопротивляться?

– Не буду.

Я сам был удивлен, как решительно это прозвучало. Я ведь не знал еще, буду сопротивляться или нет, но ответить сумел не задумываясь.

Но, наверно, здесь все в порядке. Наверняка эти вырвавшиеся у меня слова и станут окончательным ответом.

– …Тогда почему ты хотел провести со мной [Тайную встречу]?

– Потому что у меня есть одно пожелание.

И я сказал ей, почему я выбрал ее, а не Марию, для [Тайной встречи].

– Н е у б и в а й М а р и ю.

Я заметил, как Юри-сан от удивления резко втянула воздух.

– …Почему ты думаешь, что я убью Отонаси-сан? Ведь я же [Король], а Отонаси-сан [Двойник]. В игровом плане мне не нужно убивать ее [класс], чтобы выжить.

– Ты пыталась заставить меня убить Кодая Камиути, верно?

– …Да.

– Даже если бы я убил его, игра бы не закончилась. Однако ты уже не смогла бы заставить его убить меня. А значит – неважно, кого бы ты использовала, чтобы он убил другого, в итоге оставшегося тебе пришлось бы убивать собственными руками. Поэтому я подумал: почему тебе так хотелось именно, чтобы я его убил?

Юри-сан ничего не ответила; но я и сам уже знал ответ.

– П о т о м у ч т о т а к о г о, к а к я, у б и т ь п р о щ е, д а?

Ее голова еле заметно вздрогнула.

– Слишком рискованно было бы оставлять его напоследок, ведь оставшегося тебе придется убить ножом. А в моем случае для тебя почти никакой опасности нет. И поэтому ты хотела приберечь напоследок меня. Или я ошибаюсь?

Какое-то время Юри-сан молчала, но все же ответила в итоге отчетливо:

– …Ты не ошибаешься.

Все-таки для меня стало потрясением такое открытое признание. Однако я подавил в себе чувства и продолжил.

– Но теперь тебе придется убить Кодая Камиути. Более того, тебе придется сделать это своими руками, ножом, хотя в открытой драке шансов против него у тебя нет. Вот мне и интересно: что ты собираешься делать? Как ты будешь повышать свои шансы?

– …

– …По-моему, ты уже поняла, что я хочу сказать, да? Чтобы повысить свои шансы – т ы и с п о л ь з у е ш ь М а р и ю О т о н а с и.

Юри-сан сжалась комочком.

– Разумеется, я не знаю, как именно ты собираешься ее использовать! Просто – глупо думать, что ты будешь как-то сдерживаться после всего того, что уже наворотила. Юри-сан, в худшем случае ты вполне можешь убить Марию, чтобы выжить.

Я подошел ближе и заглянул ей в глаза.

– Поэтому, пожалуйста.

И я повторил те слова.

– Н е у б и в а й М а р и ю.

Не позволю ей отвести глаза. Я должен заставить ее пообещать мне это.

Девушка с пустыми глазами ответила чуть испуганно:

– …Пообещать легко. Достаточно просто сказать, даже если это будет ложь.

– …Мм?

– Ты ведь никак не сможешь убедиться, сдержала ли я слово, ведь ты будешь уже мертв, когда я использую Отонаси-сан. Так что обещать подобные вещи сейчас бессмысленно, правда? Уж сейчас-то ты должен знать, что я лгу, если мне это нужно.

Хотя от нее требовалось всего-то пообещать, она нарочно дала мне совет.

– …Ты не такая, как Кодай Камиути.

– Э?

– У тебя есть осознание греха. Поэтому моя угроза на тебя подействует.

Угроза. Ее глаза расширились, когда я использовал это слово.

– Если ты убьешь Марию – я р а з д а в л ю в с ю т в о ю ж и з н ь.

Меня уже не будет в живых, когда Юри-сан нарушит наш уговор. Но это не значит, что я не могу запугать ее.

Мне просто надо воспользоваться чем-то, что произойдет, если она нарушит обещание.

– Если ты убьешь Марию, я буду проклинать тебя и мучить тебя до самой твоей смерти. Я стану призраком, который швыряет в тебя проклятия днями напролет, я не дам тебе забыть, что ты убийца, даже на самую маленькую минутку. Так я заставлю тебя потерять желание жить – и сотру тебя.

При этих моих решительных словах лицо Юри-сан исказилось, так что непонятно было – то ли она рассмеяться собирается, то ли расплакаться.

– Она дорога тебе, вот как, – прошептала Юри-сан. – Отонаси-сан тебе очень дорога, правда?

Я испытал облегчение – она таки поняла мои намерения.

– Угу… и поэтому я тебя не прощу, если ты ее убьешь.

Такая угроза могла сработать лишь потому, что Юри-сан понимала и чувствовала, что такое грех.

Теперь она станет жертвой собственного чувства вины, если убьет Марию.

Именно поэтому Марию она уже не убьет.

Я отошел от кровати и уселся на стол.

– …Кстати, а почему ты хотела провести [Тайную встречу] со мной, Юри-сан?

– …

– Ты же выбрала меня партнером по [Тайной встрече], да?

Я неотрывно смотрел на нее, сидя на столе.

– Да. …Выбрала.

Она уткнулась взглядом в потолок.

– Я кое-что хотела тебе рассказать напоследок. Может, это трудно будет слушать, но можно я расскажу тебе о моих преступлениях? …Да, ну, правда, про большинство их ты, похоже, уже знаешь.

– …Что-то вроде исповеди?

– Нет. Мне было бы легче, если бы я все оставила в секрете.

– Тогда зачем?

– П о т о м у ч т о э т о п о м о ж е т т е б е.

Я нахмурил брови.

– Это поможет мне? Что «это»?

– Подробности, как я создала эту ситуацию, – они тебе помогут.

Ничего не понимаю. Я ведь скоро умру, так? Что мне может помочь, что не может – это все уже не имеет значения.

Но Юри-сан не стала вдаваться в дальнейшее описание своих мотивов и принялась рассказывать.

– Я стала думать о том, как выжить, сразу, как только очутилась в «Битве за трон».

Ее голос дрожал. Похоже, она действительно не хотела об этом говорить.

– Я боялась за свою жизнь, и одновременно я думала, как повысить мои шансы спастись. Проще говоря, я с самого начала собиралась выиграть эту игру на выживание. Я решила, что в первую очередь мне надо сделать всех моими союзниками, по крайней мере пока.

Особенно я хотела иметь на своей стороне [Революционера] и [Колдуна]. Поэтому я хотела выяснить, у кого какой [класс]. Для этого я собиралась предложить всем раскрыть свои [классы]. Но, к моему удивлению, Омине-сан меня опередил.

– Ты хотела иметь на своей стороне [Революционера] и [Колдуна]…

– …Чтобы убивать.

Она это заявила, нисколько не стесняясь. …Возможно, она стала чуток слишком прямолинейна насчет своих преступлений.

– Но [Колдуном] оказался Омине-сан, который не хотел становиться моим союзником. Думаю, он раскусил, что я притворяюсь, что могу лить слезы как из крана. А [Революционером] оказался ты, Кадзуки-сан. Но ты не смог бы никого убить, даже если бы я тебя попросила.

– И поэтому ты сделала союзником [Рыцаря], Камиути-куна?.. Но ты довольно быстро приняла решение, не так ли? Он сказал мне, что уже в первый день получил от тебя какие-то указания.

– Было… ну, очевидно, что он в меня влюбился. Я очень хорошо чувствую такие вещи. Поэтому я быстренько заарканила его и сказала устроить скандальчик, чтобы создать напряжение.

– Зачем это было нужно?

– Чтобы остальные захотели сделать что-то как можно быстрее. Если люди чувствуют угрозу, они хотят составить какой-то план, чтобы ей противостоять. Сделав так, я добилась, что вы все захотели раскрыться.

Понятно… ну да, если бы все думали, что эта игра в убийство невозможна, то и делать что-либо новое не требовалось бы.

– Я пришла к выводу, что история со «шкатулками» – правда. Поэтому я должна была избавиться от Омине-сана.

– Именно поэтому ты заставила Кодая Камиути его убить?

– Да. Только «Битва за трон» не прекратилась, когда Омине-сан умер. Поэтому я поменяла свою цель – с убийства «владельца» на победу в игре. …Остальное ты в целом знаешь, да?

Я кивнул. Вроде в общих чертах я все понял. …Хотя один вопрос все же оставался.

– А что было с Ирохой-сан?.. Я подумал: то, как она умерла, было сообщением для нас; но что именно произошло?

Отчетливо видно было, что лицо Юри-сан напряглось.

Судя по выражению ее лица, смерть Ирохи-сан имела для нее какое-то особое значение. Хотя обо всех своих делах она рассказывала прямо, на эту тему распространяться ей явно не очень-то хотелось.

Юри-сан закусила губу; но затем все же заговорила.

– …Думаю, все было так, как ты и предполагаешь. Мы выбрали Ироху мишенью для [Убийства]. И когда Ироха это узнала, она просто взяла и умерла, чтобы таким путем сообщить тебе и Отонаси-сан о моих темных делишках.

Усилием воли подавив в себе чувства, она говорила ровным тоном.

Внезапно кое-что бросилась мне в глаза. Часы, которые были надеты на ее правую руку. Ее собственные часы были бежевого цвета. А эти – оранжевые.

– Даже в этой игре… я все равно не могу победить… Ироху…

И она погрузилась в молчание.

Что-то подсказало мне, что больше на мои вопросы об Ирохе-сан она отвечать не будет.

Поэтому я свернул тему.

– Ладно, я понял, чем ты занималась втихаря… но не понимаю все равно, каким боком это мне поможет?

Услышав этот вопрос, Юри-сан села на постели и уставилась на меня своими пустыми глазами.

– …Как ты думаешь, почему я поверила в историю со «шкатулкой»?

– Э?

– Пожалуйста, очень прошу тебя поверить в то, что я сейчас скажу. …Нет, прости. После того, как я тебя предала, глупо рассчитывать, что ты по-прежнему будешь мне верить, правда?

И все же она продолжила нерешительным тоном.

– Но раз ты спросил, я отвечу. В о т л и ч и е о т в с е х о с т а л ь н ы х, я п о м н ю, ч т о б ы л о п р я м о п е р е д т е м, к а к м ы з д е с ь о ч у т и л и с ь.

– !!!

От этого неожиданного заявления я распахнул глаза.

– Там я получила объяснения от «владельца». Он сказал мне, что я буду играть в игру с убийствами под названием «Битва за трон».

«Владелец»?.. Стало быть, она знала «владельца», кукловода этой «Битвы за трон», с самого начала?

– …Кто «владелец»?..

И Юри-сан ответила:

– Омине-сан.

Дайя – «владелец»?..

У меня перехватило дыхание. Честно говоря, это было не сказать чтоб неожиданно. Скорее, наоборот – вполне естественно, что это оказался именно он. Она, видимо, потому и поверила Марии, что знала, что Дайя «владелец». Но…

– Но… «шкатулка» же не разрушилась, несмотря на то, что Дайя умер.

Верно, если бы Дайя правда был «владельцем», «Игре бездельников» уже пришел бы конец.

– Как я уже говорила – я тоже думала, что с этим все и закончится. Но, как видишь, не закончилось. И тогда я сразу же сделала вывод.

И она сказала:

– Омине-сан, который был здесь, – не настоящий «Дайя Омине».

– …Ты это о чем? Чем же тогда был этот Дайя?

– В общем…

Тут Юри-сан замялась.

– …Извини, но я предпочла бы не отвечать. Если я скажу сейчас, ты, скорей всего, мне все равно не поверишь. Но подумай вот о чем: конечно, это не доказательство, но здешний Омине-сан не осознавал себя «владельцем» этой «шкатулки», верно?

– Нну, может быть…

Если бы он осознавал, то не позволил бы убить себя так легко.

Но даже если так – это еще не значило, что Юри-сан сказала правду. Я не мог определить, какая часть ее слов была правдивой.

– Юри-сан, я скоро умру, да?

– Да.

– Так если я не могу полностью поверить тебе сейчас, когда же, черт побери, смогу?

Вопрос, возможно, был малость жесток, ведь на него не существовало ответа.

Однако она ответила не задумываясь.

– К о г д а н а с т у п и т т в о я о ч е р е д ь.

– Моя очередь?.. Какая очередь?..

Но больше она ничего не сказала. Видимо, это еще одна вещь, в которую я сейчас «скорей всего, все равно не поверю».

Может – «Битва за трон» не закончится и после того, как Юри-сан выиграет и я умру? Может, она начнется заново? Но до каких пор это будет продолжаться?

Неужели – пока «владельцу» не надоест?..

– Нам снова придется сражаться друг с другом, как сейчас?..

Юри-сан отвела взгляд.

Вместо ответа она затем произнесла:

– …Кадзуки-сан, у меня есть одна просьба. Выслушаешь?

Судя по ее лицу, она была готова разрыдаться.

– Ага, конечно, выслушаю.

Улыбнувшись пустой улыбкой, она сказала:

– Спасибо тебе большое. Так вот, пожалуйста, пообещай мне. В следующий раз, через раз, может, даже в последний раз – в общем, когда-нибудь наступит твоя очередь, обязательно. Тогда мы наверняка снова окажемся врагами. И тогда…

Юри-сан встала и, шатаясь, побрела ко мне.

– И тогда…

Слезы потекли по ее щекам.

– …п о ж а л у й с т а, у б е й м е н я.

И с этими словами она прильнула ко мне. Не обняла, нет – просто прижалась.

– Обязательно, обязательно, убей меня, пожалуйста. Иначе я не смогу простить себя. Нет… я все равно не смогу простить себя, но так будет еще хуже. Поэтому, пожалуйста, убей меня. И пусть мы с тобой потом снова встретимся. Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

…н е п р е д а в а й м е н я.

И тут до меня дошло.

Возможно, я смогу начать все сначала. Возможно, есть еще шанс остаться в живых.

Однако – я не смогу спасти «Янаги-сан».

Взглянув на нее, я снова вспомнил «Нану Янаги».

«Нана Янаги» и «Юри Янаги» смешались у меня в голове. Я думал, что смогу изменить прошлое, если привяжусь к Юри-сан и спасу ее.

Хотя это было абсолютно бессмысленно.

Они разные люди, и спасение одной никак не могло означать спасения другой. То, что я не замечал столь очевидной вещи, – исключительно потому, что не хотел замечать.

Потому что я жаждал облегчения.

Но теперь я знал. Невозможно найти облегчение в такой «шкатулке», которой кто-то пользуется, чтобы убить время.

– П р о с т и, н о я п р е д а м т е б я, – прямо заявил я ей.

Я ведь твердо настроился – забыть «Янаги-сан» снова.

– Даже если настанет моя очередь, я не убью тебя.

Возможно, из-за этого Юри-сан продолжит страдать, даже когда «Битва за трон» закончится.

Но я уже решил.

Не сдавшись этой «шкатулке», не сдавшись моему прошлому с «Наной Янаги», я защищу.

Я защищу себя,

Марию

и – мою повседневную жизнь.

…Хах, такой же вывод, как и всегда.

– Ясно… – прошептала она и, снова опустив голову, вернулась на кровать. Улеглась спиной ко мне, чтобы скрыть лицо. Я обратился к этой спине снова.

– …Можно я тоже один вопрос задам?

– …Да?

– Как ты думаешь, ты сможешь одолеть Кодая Камиути?

Ей придется драться с последним врагом, Кодаем Камиути. Она должна будет убить его сама, ножом, хотя одолеть его в настоящей драке у нее шансов нет.

– …Ну конечно!

С этими словами она развернулась ко мне лицом.

– …Ах.

Я был поражен.

Ее глаза больше не были пустыми. На лицо вернулась очаровательная улыбка.

Конечно, это все было неискренне. Но именно это меня и поразило.

Я был потрясен тем, насколько хорошо ей удалось скрыть даже такое ужасающее страдание.

– Я бы поняла твои сомнения, если бы речь шла об Ирохе или Отонаси-сан, но как я могу проиграть такому цыпленку?

Она, которая использовала меня, не опираясь на меня (в отличие от «Наны Янаги»), говорила резко, уверенно.

– Я б у д у о б м а н ы в а т ь е г о д о с а м о г о к о н ц а и в и т о г е у б ь ю е г о.

– …Понятно.

Хотя меня самого обманывали более чем достаточно, я не смог удержаться от смеха. И, смеясь, я припоминал:

«Мне страшно… мне страшно!..»

«Я не хотела умирать, ни за что. И поэтому, поэтому я…»

«Спаси… меня».

Конечно же, она меня обманывала. Однако при этом она лгала на удивление мало. В конце концов, ей правда было страшно, она действительно страдала и искала помощи.

И –

– Кадзуки-сан.

Юри Янаги улыбнулась так же, как в тот раз, когда я поцеловал ее в щеку, и произнесла:

– Я правда любила тебя, Кадзуки-сан.

► День 7, , [Тайная встреча] с [Марией Отонаси], комната [Кадзуки Хосино]

Я рассказал Марии все, что узнал.

Как бы трудно ей ни было принять такой исход, она тут уже ничего не сможет поделать.

Юри-сан выбрала меня целью [Убийства]. Мария знает, что предотвратить ничего уже нельзя.

Поэтому мы просто сидели на кровати, держась за руки. Словно стремясь впечатать в сознание форму наших рук, мы переплетались пальцами, вновь и вновь сжимали и разжимали руки, ощущали друг друга.

Ощущали друг друга в последний раз.

– Кадзуки.

Мария обратилась ко мне.

– По правде говоря, есть кое-что, чего я специально не стала тебе говорить.

– …Э?

– Сейчас у меня нет «Ущербного блаженства».

Совершенно не понимая, что она имеет в виду, я лишь молча смотрел на нее.

– Думаю, я потеряла свою силу лишь на время, но точно сказать не могу. Я никогда раньше не натыкалась на подобную «шкатулку»; возможно, это одна из особенностей «Игры бездельников».

…Но ведь это же важно?

– Почему ты мне не сказала?

Мария чуть опустила голову и сказала, продолжая сжимать мои пальцы своими:

– Я не человек, я «шкатулка». Я всего лишь нечто, существующее ради других. Я всегда тебе так говорила. Мария Отонаси… нет, Ая Отонаси обязана быть этим нечто. И поддерживает меня, позволяет мне быть такой – как раз «Ущербное блаженство». Однако сейчас я не могу им пользоваться. Так что же я?

– Мария – это Мария!

– …И вот где мы в итоге оказались, ха.

Мария сжала мою руку почти до боли.

– Неужели я даже одного Кадзуки не могу защитить?..

– …Мария.

– Ха! [Двойник]? Хотела бы я в таком случае иметь возможность умереть вместо тебя.

Опять эта ее дурацкая привычка.

Дурацкая привычка пренебрежительно относиться к самой себе.

– …Прекрати, пожалуйста. Я не хочу ничего такого.

– Да знаю я! Я знаю, что от этого желания никакого проку, оно только мой эгоизм ублажает!

Я распахнул глаза, когда она внезапно выкрикнула это.

– …Э?

Мария это знала? Она на самом-то деле не верила, что этим реально может помочь другим?

– Ведь во время «той недели» ты дал мне довольно жестокий урок, что это всего лишь мое высокомерие…

Она сердито уставилась на меня.

– Но все равно! Все равно я «шкатулка»!

Ее слова обрушились на меня; под их напором я не в силах был что-либо ответить.

Она это все замечала, но ничего не могла изменить. Потому что ее убеждения были непоколебимы. Если бы она их поменяла, она перестала бы быть той, кем была.

– …Прости, что наорала на тебя.

И Мария смущенно отвела глаза.

– Но это ужасно. Я просто не могу смириться с таким исходом.

– …Не волнуйся, Мария. Если Юри-сан говорит правду, мы с тобой еще сможем встретиться.

– Это не имеет значения. Это не меняет того, что мы с тобой скоро расстанемся. Я потеряю тебя сейчас, и это наверняка, Кадзуки.

– …Мария.

Да, я тоже никак не могу поверить, что снова вернусь к жизни.

– …Кадзуки, как я тебе сказала только что, меня нельзя сейчас назвать «шкатулкой». Поэтому я не могу никого защитить. Даже после этого мне, возможно, придется смотреть, как Янаги страдает, и я не смогу ничего поделать. В «Битве за трон» я всего лишь слабая девушка.

И Мария обняла меня за голову.

– Поэтому, думаю, вполне можно проявить чуточку слабости Марии Отонаси.

Приблизив лицо к моему уху, она прошептала:

– Мне грустно!

Ее губы чуть коснулись уха.

– Твоя смерть для меня невыносима. Она разрывает мне сердце. Я не хочу этого. Я хочу быть с тобой.

Внезапно я вспомнил ту сцену в «Комнате отмены», когда я встал перед ней на колено и протянул руку.

– Может, я и бессильна. Может, сейчас я всего лишь Мария Отонаси. Но –

Тогда она тоже была всего лишь слабой девушкой, пусть и на краткий миг.

И точно так же она бессильна в «Игре бездельников».

– …Но все равно я хочу защитить тебя, даже ценой собственной жизни.

Не знаю, какое у нее было лицо, когда она произносила эти слова.

Но я знаю, как я должен ей ответить.

– Прости.

Ведь я принял решение еще тогда, когда выбрал Марию, а не «Янаги-сан».

– Неважно, насколько тебе это будет трудно, но на этот раз защищать других – не твоя задача.

Когда я выбрал ее, сделавшую меня нынешним мной, я решил.

– Это моя задача – защитить тебя, когда ты лишилась своей «шкатулки».

Я решил защитить Марию.

И таким образом защитить свою повседневную жизнь.

З а щ и т и т ь п о в с е д н е в н у ю ж и з н ь, к о т о р о й М а р и я н е ж е л а е т.

► День 7, , комната [Кадзуки Хосино]

А потом на меня обрушился невидимый клинок.

- [Кадзуки Хосино], смерть в результате [Смертельного удара]

* * * * * G A M E O V E R * * * * *

• Победители

[Юри Янаги] (игрок)

[Король], убила Кадзуки Хосино на седьмой день, выбрав его целью [Убийства]. Непосредственно убила Кодая Камиути в тот же день. Выжила.

# Условия победы выполнены: смерть Ирохи Синдо, Кадзуки Хосино и Кодая Камиути.

[Мария Отонаси]

[Двойник], выжила.

# Условия победы выполнены: смерть Ирохи Синдо и Кадзуки Хосино.

• Проигравшие

[Ироха Синдо]

[Принц], казнена на шестой день из-за неподчинения расписанию.

[Дайя Омине]

[Колдун], сонная артерия перерезана Кодаем Камиути на шестой день, смерть от потери крови.

[Кадзуки Хосино]

[Революционер], убит на седьмой день Юри Янаги и Кодаем Камиути с помощью [Смертельного удара].

[Кодай Камиути]

[Рыцарь], непосредственно убил Дайю Омине на шестой день. Убил Кадзуки Хосино с помощью [Смертельного удара] на седьмой день. Заколот в живот Юри Янаги в тот же день, смерть от геморрагического шока.

Глава 1

► День 1, , комната [Кадзуки Хосино]

*хрясь*

Удар. Полупрозрачные руки пролезают внутрь меня и сминают мои органы. Меня мнут, крошат, сдавливают – чтобы засунуть в игру. Я чувствую, как меня крутит, точно пьяного, словно меня зашвырнули в стиральную машину вместе с тряпьем.

Испытывая физический дискомфорт от таких ощущений, я одновременно терял цвет – становился как те полупрозрачные руки. Я стал легким, словно из меня вытряхнули абсолютно все. Я медленно открыл глаза, которые, сам того не сознавая, только что зажмурил.

Первым, что я увидел, был бетонный потолок и свисающая с него лампочка без плафона.

Мое сердце забилось чаще.

Снова я очутился в этой смахивающей на тюремную камеру комнатушке.

…Нет, не совсем так. Впервые я оказался здесь в полном понимании этого слова. И я собираюсь начать сражение, в котором действительно не могу позволить себе допустить ни единой ошибки.

Я вспомнил обещание, данное мне Дайей.

«Ты можешь остаться в живых, если за эти восемь дней никто никого не убьет».

«И – если ты сможешь добиться такого исхода, я уничтожу “Игру бездельников”. Это то самое “справедливо”, о котором ты толковал, верно?»

Моя цель – раздавить «шкатулку», спасти Марию и вернуться в реальный мир.

Нам удалось разобраться с «Комнатой отмены» и «Неделей в трясине», найдя их «владельцев» и убедив их расстаться со «шкатулками». Но сейчас это не прокатит. «Владельца» «Игры бездельников», Дайю, не переубедить.

Поэтому мне и не нужно убеждать его; мне нужно посостязаться с ним.

Я должен вести всех остальных, так чтобы никто не начал убивать. Я должен дойти до финала, при котором никто не погибнет.

Я огляделся. В полном соответствии с моими воспоминаниями в комнате обнаружились туалет и раковина. Далее – монитор дюймов на 20, стол и на столе джутовая сумка.

Содержимое сумки тоже не изменилось. Шариковая ручка, блокнот, синие часы, семь сухих пайков, портативный медиаплеер и нож.

Однако –

«Рад – познакомиться».

На этот раз отвратный зеленый медведь Нойтан поприветствовал меня так.

…«Рад познакомиться», хех.

Ощущение какое-то неловкое – но это правильное приветствие. Я, может, и чувствую, что уже общался с ним несколько раз, но на самом-то деле это наша первая встреча. До сих пор с ним встречались только мои NPC, мои копии. Я же лишь видел это в «чужих переживаниях».

«Гу-фу-фу – рад – познакомиться – Кадзуки-кун – отлично – пора – тебе – выбрать – свой – [класс]».

– ?.. Я могу выбрать себе [класс]?

«Да – “Битва за трон” – устроена – так – что – игрок – имеет – ряд – преимуществ – перед NPC – в частности – ты – имеешь – психологическое – преимущество – потому что – знаешь – что – остальные – лишь – NPC – плюс – “чужие переживания” – благодаря – которым – ты – мог – изучить – их – манеру – поведения».

– И возможность выбрать свой [класс] – тоже одно из таких преимуществ…

«Именно».

Изображение Нойтана исчезло, взамен на экране появился список [классов].

[Король]

[Принц]

[Двойник]

[Колдун]

[Рыцарь]

[Революционер]

– …Мм?

Я обнаружил, что [Король], [Колдун] и [Революционер] почему-то затенены.

«Затененные – [классы] – выбирать – нельзя! – Потому что – их – уже – выбрали – другие – игроки», – ответил Нойтан на мой незаданный вопрос.

Уже выбранные [классы], хех. [Революционером] был Дайя, [Королем] Юри-сан, а [Колдуном]… мне не представилось возможности узнать это, но [Колдуном] наверняка была Ироха-сан.

– Но зачем это правило?

«Без этого – правила – игроки – чья – очередь – настала – раньше – находились бы – в слишком – невыгодном – положении! – Они ведь – получают – меньше – информации – от “чужих переживаний”. – Поэтому – мы – даем – им – больше – свободы – в выборе – [класса] – так – справедливо».

Ясно. …Ну, правда, по-моему, первый игрок все равно в слишком уж невыгодном положении…

Как бы там ни было, я могу выбрать между [Принцем], [Двойником] и [Рыцарем]. …Как и следовало ожидать, оставшиеся классы не очень-то подходят для того, чтобы контролировать ход игры.

– Ах.

Внезапно до меня кое-что дошло.

Я могу выбирать только из этих трех [классов]. Но это означает также, что опасные [классы] – [Король], [Колдун] и [Революционер] – наверняка достанутся другим.

Я вспомнил второй раунд, когда игроком была Юри-сан. Я в тот раз был [Революционером]. Трагедии избежать все равно не удалось, но… что было бы, окажись [Революционером] Кодай Камиути?

Наверняка все закончилось бы еще хуже. Возможно, я бы даже не смог спасти Марию.

Если на этот раз [Революционер] достанется Дайе или Кодаю Камиути…

– …Ухх.

Я содрогнулся. Если так получится, совершенно невозможно будет все решить мирно, без происшествий.

…Нет, не время робеть. Все равно я должен довести остальных до блока восьмого дня без единой смерти.

«Выбирай – давай».

Услышав напоминание Нойтана, я вновь повернулся к монитору.

[Принц], [Двойник], [Рыцарь] – какой вариант даст мне лучшие шансы вести остальных за собой, не позволить никому погибнуть? Думаю, главное – в первую очередь сдержать [Революционера]. А значит –

Я протянул руку и нажал выбранную мной кнопку.

«Ты – уверен?»

Он сам меня понукал, а теперь переспрашивает.

– ….Уверен я!

[Класс], дающий возможность договориться с [Революционером], потому что у них схожие условия победы. И вдобавок – этот [класс] имеет способность, позволяющую устрашать других. Этот [класс] –

Я нажал кнопку с [Рыцарем].

Изображение на экране тут же сменилось, вновь появился Нойтан.

«Отлично – Кадзуки-кун – только что – стал – [Рыцарем] – надеюсь – ты – скроешь – свою – жажду – отомстить – другим – как – сказано – в описании – [класса] – предай их – и разруби – своим – мечом!»

– …Отомстить, хех. Не смеши меня.

Когда я это пробормотал, пасть зеленого медведя раскрылась в широкой ухмылке.

«Не, ну ты же ненавидишь тех ребятишек, которые тебя обманули и жестоко убили, правда? Они ведь пытались убить тебя ради собственного выживания! Хе-хе-хе».

Он перестал заикаться, полные злобы слова вылетали свободно. Я вспомнил. О таких вещах этот мерзкий зеленый медведь может говорить бегло.

– …Ты не представляешь себе, как ты ошибаешься! Я совершенно не ненавижу их.

«Кончай уже изображать святого, ты, засранец! Или ты простишь любого, кто будет тебя убивать, и при этом будешь смеяться, как дебил? Ты, мазохист хренов! Ты же все равно думаешь, что это они должны сдохнуть, а не ты, верно? Конечно же, ты так думаешь. Ведь другие же так думали, когда убивали тебя».

– Никогда в жизни я не буду так ду-…

Но тут я застыл.

Разумеется, я не ненавижу их. И мстить им я тоже не собираюсь. Совершенно не хочу этим заниматься.

Однако – Юри-сан и другие действительно убивали «меня». Хоть это и была всего лишь моя копия, конечно же.

Я не смогу достичь моей цели, если не поставлю на кон собственную жизнь. А значит, я готов рискнуть жизнью, чтобы защитить других. Возможно, придется даже стать их щитом и принять на себя все.

…Ради защиты людей, которые несколько раз меня убили.

Смогу ли я сделать это не колеблясь? Не сомневаясь? Честно говоря… не уверен, правда. А тогда – не помешает ли мне это незначительное сомнение достичь цели?

Я потряс головой.

Бессмысленно думать об этом.

Все, что мне нужно, – сделать все возможное, чтобы мы могли доверять друг другу. Если мне это удастся, никто не начнет убивать.

– …Нет.

Возможно, это не совсем верно. …Нет, это совсем неверно.

Этого б у д е т н е д о с т а т о ч н о.

Конечно, взаимное доверие необходимо. Но одного его даже близко недостаточно. Ведь Кодай Камиути сможет делать все, что его душе угодно, Юри-сан предаст ради сохранения собственной жизни, Ироха-сан будет поступать так, как сама сочтет правильным, а Дайя просто не станет сотрудничать.

Итак, что же мне делать?

«Ты меня не слушаешь! Просто утопи в крови эту шайку, и все будет в порядке, ты, подлый убийца!»

– Заткнись!

«Неужели ты думаешь, что сможешь здороваться с ними за руку, зная, что среди них есть убийцы? Выкинь это из головы! Ты должен править остальными, как грязными рабами!»

– …Заткнись. «Рабами» – да пошел ты в жопу! Я никогда…

…Нет, а может, он прав? Может, это правда единственный выход?

Я не хочу сказать, что можно все решить, лишь перебив остальных. Я имею в виду – ничего не удастся сделать, если всего лишь доверять друг другу.

Все верно. Иными словами, чтобы победить…

…я д о л ж е н в л а с т в о в а т ь н а д н и м и.

– …Ха-ха.

Что за дела? Если мы хотим вырваться из этой игры, кто-то должен править остальными, занять «трон», в соответствии с названием игры?

З н а ч и т, я с м о г у в ы и г р а т ь, е с л и с т а н у «к о р о л е м»?

Подхожу ли я на эту роль? Да нет, это совершенно нереально; мне ни в жизнь с этим не справиться.

Но в то же время я осознал:

это единственный способ добиться того, что никто никого не убьет.

Если так –

«В “Битве за трон” я всего лишь слабая девушка».

«…Но все равно я хочу защитить тебя, даже ценой собственной жизни».

…Я справлюсь. Ради того, чтобы защитить Марию, всего лишь слабую принцессу в этой «шкатулке», я справлюсь.

«Давай – пора – уже – поздороваться – с ребятками – которые – тебя – убивали».

С этими словами Нойтан исчез, и дверь открылась.

Чернота за дверью жадно, уродливо клубилась. Она дышала злобой, с которой мне предстоит сражаться.

Я сжал кулак.

Да… я все понял!

– Я…

С т а н у «к о р о л е м».

► День 1, , большая комната

Мы вшестером уже собирались в этой смахивающей на больничную палату комнате.

Как и во втором раунде, попытка Ирохи-сан пригрозить мне ножом была предотвращена Дайей, так что без ножа возле моего горла обошлось.

Благодаря этому атмосфера была не очень напряженной, и события развивались примерно в том же ключе, что и во втором раунде. И, как и тогда, мы решили познакомиться друг с другом, и предложил это тоже Кодай Камиути.

Вслушиваясь в представления каждого из них, я думал, как подчинить себе этого человека.

– Я Ироха Синдо, мое хобби…

Председатель студсовета Ироха-сан. Ее часы оранжевого цвета. Она невероятно талантлива. Если верить ее словам, сверхчеловеком ее делает отменная способность сосредотачиваться на главном. Характер у нее очень прямой, она почти никогда не лжет. Похоже, она несколько неуклюжа в тонких вопросах чувств – как своих, так и окружающих. Возможно, это потому, что она всегда стоит над всеми. Если она соберет волю в кулак, она способна полностью подавить эмоции и даже стать убийцей.

Она тепло относится к Юри-сан, но, на мой взгляд, так она просто пытается рационализировать свои эмоции, чтобы справиться с негативом от той любовной истории.

Иными словами, в ее взаимоотношениях с Юри-сан спрятана бомба.

Думаю, она не предаст меня, если мне удастся заслужить ее доверие. Кроме того, она умеет влиять на атмосферу, так что могла бы стать весьма ценным союзником.

– Я, я Юри Янаги.

Лучшая ученица класса 3-1, Юри-сан. Бежевые часы. В отличие от Ирохи-сан, она очень восприимчива к чувствам других и может воздействовать на то, как они ее воспринимают. Более того, она настолько целеустремленна, что с выгодой пользуется хорошим отношением к себе со стороны других. Поскольку эмоции, которые она показывает открыто, в основном фальшивые, это трудно заметить.

Но по сути своей она просто трусиха и, в общем, добрая душа. Она ни за что не опустится до убийства, если это не будет жизненно необходимо.

Похоже, Ироха-сан для нее – не просто хорошая подруга.

Иными словами, их взаимоотношения с Ирохой-сан неустойчивы и с ее стороны тоже.

Важно не столько завоевать ее доверие, сколько успокоить ее, показав все преимущества, которые она получит от сотрудничества с нами.

– Кодай Камиути, рад познакомиться.

Кодай Камиути, первоклассник. Зеленые часы. Этот тип способен убить без колебаний, он даже наслаждается ситуацией, в которой мы оказались. Поскольку он действует, исходя из того, что сам считает «интересным», а собственная жизнь ему безразлична, его поступки трудно предугадывать. Он привык к насилию, уж не знаю почему. Даже у Марии или Дайи нет против него шансов в драке один на один.

Его влечет к Юри-сан, но это совершенно не значит, что он будет деликатничать с ней.

Доверять ему бесполезно, так что он меня и не обманет. Он – единственный явный враг. Чтобы одолеть его, мне, по-видимому, придется создать такую обстановку, в которой он просто не сможет совершать убийства.

– Меня зовут Дайя Омине.

Его часы черные.

Он «владелец» «Игры бездельников», но его отношение к «Битве за трон» по-прежнему для меня непонятно.

Разумеется, я понятия не имею, как с ним сладить.

– Я Мария Отонаси, первоклассница.

У нее красные часы. Принцесса.

– …Ээ, а!

Я замялся. Похоже, я был настолько сосредоточен, что рефлекторно расслабился, когда представление Марии закончилось.

– Что ты там делаешь, Кадзуки? Пытаешься изобразить идиота?

Мария взглянула на меня из-под приопущенных век; Юри-сан захихикала.

Однако – тут, конечно, ничего не поделаешь, но не очень-то мне нравится сидеть и анализировать других, словно пытаясь пройти какую-то игру… хотя вообще-то они NPC, конечно…

Но все равно – не думаю, что это имеет значение. Хоть они и не помнят предыдущие три раунда, хоть их жизнь и смерть здесь никак не сказывается на реальности, – все-таки эти NPC точно такие же, как оригиналы.

– Твоя очередь, – вдруг заявила мне Мария.

– Э? Какая очередь?

– Никакая «какая». Твоя очередь представиться.

– Аа, ну да.

Взгляды остальных, естественно, сосредоточены на мне.

Я собираюсь раскрыть рот – но останавливаюсь.

…Да. Я не должен так вот просто взять и представиться. Если я последую за всеми и сделаю вид, что ничего не знаю, позже возникнут вопросы, почему я держал все в секрете, и это вызовет недоверие.

С другой стороны – просто выложить им сейчас все, что я знаю, тоже опасно. Если я скажу что-то, чего не должен говорить, меня сочтут подозрительным.

– …Кадзуки, чего молчишь?

– А, не…

Но сейчас лучшая возможность рассказать им об «Игре бездельников»; это не вызовет таких больших сомнений, поскольку Нойтан еще не объяснил правила. Я должен что-то раскрыть.

Проблема в том, как выбрать ту информацию, которую следует сообщить.

Собравшись с силами, я раскрыл рот.

– Я Кадзуки Хосино, второклассник. Я одноклассник Дайи и познакомился с Марией еще до ее перевода в нашу школу. Кроме того –

Я сглотнул слюну и продолжил:

– …я [Р ы ц а р ь].

На их лицах появилось вопросительное выражение.

– …Кадзуки-кун. Под «Рыцарем» ты подразумеваешь что-то вроде средневекового рыцаря?

Это Ироха-сан спросила.

– Типа того, да.

– Аах, ты меня напугал. Я уже почти решила, что тебя посвятила в рыцарский сан какая-нибудь королева или еще кто-то. Так этот «рыцарь» – метафора какая-то или?..

Тут ее перебил Нойтан.

«Йя-йя-йя – кажется – кто-то – тут – своевольно – разглашает – что – не положено – так что – я – сейчас – расскажу – вам – о “Битве за трон”!»

Закончив рассказывать нам о «Битве за трон», Нойтан исчез.

– Как насчет объяснения, Хосино-кун? – спросила Ироха-сан. Она и во время речи Нойтана несколько раз кидала на меня подозрительные взгляды. – Почему ты один еще тогда знал про «Битву за трон»? И откуда ты знаешь свой [класс], хотя никто из нас его пока не знает?

Все верно, я сам на это напросился, раскрыв свой [класс]. Теперь я подозрительный тип, раз знаю то, чего никто сейчас знать не должен.

Я тот самый подозрительный тип, в поисках которого Ироха-сан в каждом раунде угрожала нам всем ножом.

– …Но…

Первым, кто среагировал на ее вопрос, был не я, а Юри-сан.

– Это же не дает ему никакого преимущества, раскрыть свой [класс], как он сделал, да? Если бы он хотел выиграть игру, для него было бы намного лучше сидеть молча и обманывать нас…

– Это да.

– Поэтому я думаю, что Хосино-сан нарочно сделал что-то невыгодное для себя, чтобы смутить того, кто заправляет этой игрой.

У меня на душе стало легче. Хоть кто-то понял, зачем я сообщил всем, что я [Рыцарь].

– …Нарочно сделал что-то невыгодное для себя, хм. …Что ж, не исключено.

Суровое лицо Ирохи-сан чуть расслабилось.

– Но по-прежнему остается вопрос: зачем ты это сделал?

С этими словами Ироха-сан вновь устремила на меня свой пристальный взгляд.

Я чуть кивнул и произнес:

– Я хочу вам кое-что сказать, и я хочу, чтобы вы мне поверили.

Я расскажу об альтернативном условии победы.

«Ты можешь остаться в живых, если за эти восемь дней никто никого не убьет».

Это слова Дайи.

– Существует способ выбраться из «Битвы за трон», не выполняя ее условий.

Я заметил, что они все задержали дыхание.

– Исход, при котором все превращаются в мумии, не предусмотрен. Иными словами, если мы все сумеем дожить до блока восьмого дня, игра прекратится.

Такова моя цель, и в то же время – таково решение проблемы, которого должны желать все.

Нельзя сказать, что кто-то из них хочет убивать в «Битве за трон». Они просто не могли избежать убийств в попытке выжить или защитить других. Юри-сан и Ироха-сан убивали, когда были игроками, потому что они обе решили, что другого выхода нет.

Показать им, что есть другое решение, помимо убийства, – лучший способ избежать резни. Поэтому я просто обязан был рассказать.

– Если подумать… ведь Нойтан-сан тоже сказал что-то в том же ключе, правда? Что мы не должны делать что-то скучное, вроде превращения в мумии. Если эту фразу перевернуть… возможно… это подтверждает то, что нам рассказал Хосино-сан, – пробормотала Юри-сан.

Она ищет хоть какие-то аргументы, чтобы мне поверить; она хочет воспринимать мои слова всерьез.

Это вполне естественно – с легкостью верить приятной информации. Так что мне всего лишь надо дозированно давать им правду, пока я не смогу наконец полностью рассказать и про «шкатулки», и про то, что Дайя «владелец».

Да, я иду в верном направлении.

Если мы все будем стремиться к одной цели, убийств не будет.

То есть…

– Боюсь, пока что я не могу согласиться.

…если б не эта ходячая заноза.

Среди нас есть некий Кодай Камиути. И ему не нравится, когда нет убийств, – это мешает ему наслаждаться «Битвой за трон».

– У тебя возражение или что?

При этом вопросе Ирохи-сан он легкомысленно ухмыльнулся и, почесывая в затылке, ответил:

– В общем, я согласен, конечно, что Хосино-семпай как-то связан с «Битвой за трон»! Но значит ли это, что мы должны сразу поверить в решение, которое он нам предлагает?

Я явственно вижу, как тревога все сильней проступает на лице Юри-сан.

– Ведь это решение с таким же успехом может оказаться и враньем, правда? Может, Хосино-семпай извлекает какую-то выгоду из того, что мы ему верим, правда?

– Неправда!

– Тогда поясни, на чем ты основываешься, докажи, что это все не пустой треп.

Я замялся. Как же мне объяснить? Сколько я должен раскрыть, чтобы он понял? При том что я даже не знаю, поверят ли они мне, когда я раскрою им всю правду.

– И почему же ты не в состоянии объясниться? Разве ты не должен все нам рассказать, ничего не скрывая, если, конечно, ты и вправду хочешь вытащить нас из этой игры?

Я ничего не могу возразить; пользуясь этим, он продолжает атаку:

– Не можешь объяснить, хех. …Все ясно, я только что нашел разумное объяснение!

– …Э?

– Т ы ш п и о н. Если Хосино-семпай – шпион, который хочет сбить нас всех с толку, то все укладывается.

Это единственное слово оказалось очень сильным.

Это единственное слово перевернуло с ног на голову все мои слова, и теперь все остальные меня подозревают.

В глазах Юри-сан видна настороженность.

Ироха-сан хмурит брови.

Разумеется, они обе не в состоянии понять, кому верить – мне или Кодаю Камиути, – они ведь не помнят, что произошло в предыдущих двух раундах.

– …Уу.

Плохо. Если все так и пойдет, у меня не будет шансов стать «королем», просто потому что мне не будут доверять. Хуже того, меня могут считать врагом.

Под обстрелом холодных взглядов я машинально опустил глаза.

Никак не идут в голову слова, которые помогли бы разрешить эту ситуацию.

Неужели уже слишком поздно?

Неужели я уже проиграл?

Неужели я действительно не могу победить «Игру бездельников»?

Кодай Камиути ухмыльнулся; похоже, он был уверен, что уже победил; но –

– Прекрати уже, Камиути.

При звуках ее голоса угрожающая ухмылка исчезла у него с лица.

Мария.

Я успокоился, всего лишь услышав ее голос, даже улыбнулся.

Все верно, она всегда меня выручает. Не о чем больше волноваться. Теперь я в безо-…

– …Ах.

…Плохо, никуда не годится. Почему я успокоился?

Когда я так на нее полагаюсь, это и приводит к плохому концу. Или предыдущие раунды меня ничему не научили?

Но… хоть я и понимаю это, хоть именно я сейчас должен спасти Марию, а не наоборот, – все-таки я принял ее помощь снова.

– Прекрати пытаться изобразить из Кадзуки плохого парня.

Кодай Камиути распахнул глаза и демонстративно развел руками.

– Уаа, не говори странных вещей, пожалуйста. Разве не очевидно, что это Хосино-семпай пытается нам всем тут лапшу на уши навешать?

– Тогда объясни, почему ты пытаешься всех запутать.

– …Что ты имеешь в виду?

– Не понимаешь? Это доказывает, что у тебя неправильное мышление.

– Погоди, погоди… это почему еще?

– Объясняю: если б ты рассуждал, как любой нормальный человек, тебе бы захотелось согласиться с предложением Кадзуки независимо от того, веришь ты ему или нет. И даже если б тебе захотелось указать, что его предложение подозрительное, ты бы в норме сделал это по-другому.

– Да ну? Разве не нормально задавать Хосино-семпаю вопросы, если он подозрителен?

– Ты бы не стал делать этого так. Ведь Кадзуки своим предложением пытается избежать кровопролития. Даже если ты не знаешь истинных намерений Кадзуки, тебе должно было бы захотеться попробовать его предложение. И несмотря на это, ты открыто возражаешь Кадзуки. Т ы о т к р ы т о в о з р а ж а е ш ь ч е л о в е к у, к о т о р ы й п р е д л а г а е т и з б е ж а т ь к р о в о п р о л и т и я.

Кодай Камиути захлопнул рот.

– Ты вообще понимаешь, что то, что ты тут делаешь, – опасно? В каком-то смысле это может стать той искрой, которая приведет к убийствам. Если бы ты просто хотел, чтобы другие были более осмотрительными, тебе все равно следовало бы выбирать выражения поосторожнее. …Да, ну разумеется, совсем другое дело, если ты стремишься подстрекнуть нас участвовать в игре.

Уже побежденный, он вновь принялся возражать, неловко улыбаясь.

– …Да, может, я и переборщил слегка. Но почему тогда Хосино-семпай не может все объяснить?

– Даже ты, надеюсь, понимаешь, что это место – ненормальное, верно?

При этих неожиданных словах Марии Кодай Камиути поджал губы.

– Это, ну да… и что?

– Это место создали пришельцы с Сириуса, чтобы наблюдать за стилем жизни нас, землян.

– …Хааа?

Уверен, именно на такую реакцию она и рассчитывала. Мария приподняла уголок рта.

– Ты мне веришь?

– …Да чтоб я в такое поверил!

– А тогда в какое объяснение этой ситуации ты поверил бы?

Кодай Камиути нахмурил брови.

– Давай-давай, мне неважно, вранье это или фантазия, – просто объясни нам природу этого места так, чтобы мы могли все понять и согласиться.

Поразмыслив немного, он наконец ответил:

– …Не, не могу.

– Вот давай предположим, что Кадзуки знает правду, но эта правда выглядит так же бредово, как моя история про пришельцев с Сириуса, – ты серьезно считаешь, что он мог нам ее рассказать прямо здесь и сейчас? Мог ли он рассказать нам это, зная, что заведомо окажется в проигрышном положении?

– …

Утихомиренный окончательно, Кодай Камиути кинул на меня косой взгляд.

Он улыбался свой обычной улыбкой, но глаза его…

– …Ухх.

…горели нескрываемым безумием.

Даже я видел это лишь долю секунды, так что, видимо, другие не заметили этого безумия. В следующее мгновение, беззаботно улыбаясь, он демонстративно развел руками.

– Ладно, ладно, сдаюсь. Я слишком увлекся, пытаясь изложить свои сомнения, и потому недостаточно думал о других. Я очень, очень извиняюсь.

Я заметил, что при виде его улыбки Юри-сан и Ироха-сан чуть расслабились.

Но я знал, какая опасность прячется за этой улыбкой. Она искусно скрывает за собой безумие. Я знаю – я ведь один раз уже позволил этой улыбке обмануть себя и проиграл.

Но пока что нам удалось избежать худшей ситуации, когда каждый считает остальных врагами.

Однако –

«Тебе не о чем беспокоиться, Кадзуки. Я защищу тебя».

Я сжал кулаки.

…Так дело не пойдет. Совсем не пойдет!

Если я настолько слаб, что меня с легкостью одолевает Кодай Камиути, я наверняка проиграю «шкатулке».

И «Игра бездельников» убьет Марию.

► День 1, , комната [Кадзуки Хосино]

«Ваш [класс]: [Рыцарь]»

На мониторе было написано очевидное.

Другие сейчас тоже должны видеть подобные сообщения. Мне остается лишь молиться, чтобы [классы] распределились в мою пользу.

«Эй, ты, сучонок, да что с тобой такое, что ты раскрываешь секреты, никого не спросясь?! И как ты теперь исправишь ситуацию, если станет скучно, ты, лицемер хренов? Если так будет, верни мне мои деньги!»

Нойтан принялся ругаться сразу, как только появился, но, как всегда, ответить мне ему нечем.

«Ладно, давай выбирай партнера по [Тайной встрече], засранец».

Нойтан с налитыми кровью глазами исчез, сменившись шестью портретами.

[Тайная встреча], хех. Я точно знаю, кого выберу. Я почти машинально потянулся к портрету Марии – но моя рука замерла на полпути.

А правильно ли выбрать именно ее?

Во всяком случае, это не будет ошибкой. Чтобы спасти Марию, мне наверняка понадобится ее сотрудничество.

Но… я протянул руку м а ш и н а л ь н о. Почти не думая.

Потому что я мгновенно решил, что это правильный выбор?

…Если бы! Даже после того, что только что произошло, я инстинктивно пытаюсь опереться на Марию вновь.

Значит, я не должен ее выбирать, независимо от того, правильный это выбор или нет.

Я разорву свою зависимость от нее.

– Я буду сражаться – один.

И поэтому я выберу игрока, которого должен победить первым.

Я вновь потянулся к дисплею остановившейся было рукой. И выбрал…

«Хо-хо – неожиданный – поворот – событий».

…«Ироху Синдо».

Я стану «королем».

И чтобы этого добиться, в первую очередь я подчиню себе Ироху-сан.

► День 1, , [Тайная встреча] с [Дайей Омине], комната [Кадзуки Хосино]

Я уже подготовился к [Тайной встрече] с Ирохой-сан, но сперва Дайя. Стало быть, он выбрал меня быстрее, чем я Ироху-сан.

Я настроился на разговор с Ирохой-сан, так что это вроде как расхолаживает слегка; впрочем, я сразу взял себя в руки.

Я должен быть осторожен.

Дайя вошел в комнату сразу же, как только настало время. Еще даже прежде, чем усесться на стол, он хмуро уставился на меня.

– …Слушай, а ты настоящий Кадзуки Хосино?

– Э?

Неожиданный вопросец.

Скорее уж всех остальных можно назвать «ненастоящими», поскольку они копии (правда, он этого не знает).

Не, но то, что он задал этот вопрос, свидетельствует, что он не осознает себя «владельцем» «Игры бездельников». NPC Дайи играет на тех же условиях, что и все прочие NPC.

…Погодите-ка. Значит ли это, что…

– …Дайя. Что ты думаешь об этой «шкатулке»?

– А тебе хватает наглости проигнорировать мой вопрос и задать взамен свой. …Но я отвечу.

И он продолжил, не стесняясь демонстрировать свое недовольство:

– Э т а «ш к а т у л к а» – п о л н о е д е р ь м о.

Как я и думал.

– Никакого смысла нет в дурацкой «шкатулке», которая существует лишь для того, чтобы люди могли играть в игру, где надо убивать друг друга.

Э т о т Д а й я д у м а е т т о ч н о т а к ж е, к а к Д а й я и з в т о р о г о р а у н д а.

Фактически он произнес почти те же самые слова, что тогда. Если подумать, это очевидно. NPC Дайи не сохранил его память. Вполне естественно, что при той же имеющейся у него информации и действовать он будет так же.

И если мне не изменяет память, во втором раунде он…

– Кто же будет настолько туп, чтобы играть в эту идиотскую «Битву за трон»?

…пытался остановить «Битву за трон».

Иными словами, моя цель – остановить «Битву за трон» – совпадает с целью NPC Дайи. Следовательно, его можно считать «союзником».

Нет, Дайя не единственный мой «союзник». Другие NPC, за исключением Кодая Камиути, тоже не желают убивать. По правде сказать, лишь игроки до сих пор убивали, чтобы выжить самим, – потому что знали, что остальные NPC, и потому что думали, что другого выхода у них нет.

…Кажется, в поле зрения появился шанс на победу, самую малость.

– Дайя, я хочу кое-что тебе сказать. Выслушаешь?

– Что именно?

– С тобой связана самая большая опасность.

Дайя нахмурился.

– …Какого?.. Конечно, с точки зрения других, я могу казаться опасным. В конце концов, я, может, даже способен убить, если это необходимо. …Но что с того? Зачем ты мне сейчас это сказал? Хочешь убедить меня в чем-то, потому что я опасен?

– …Нет. Ты не понял; я не хотел сказать, что ты опасен, я хотел сказать, что ты в наибольшей опасности. Проще говоря – ты рискуешь, что тебя убьют.

– Не неси ер-…

Но он замер на полуслове.

– Хотя нет, это не такой уж и бред. Оставив в стороне вопрос насчет «наибольшей», соглашусь, что я легко могу оказаться мишенью, все из-за моего характера. Потому что я кажусь опасным!

– И не только поэтому.

После этих моих слов Дайя лишь вопросительно взглянул на меня.

– Еще и потому, что ты «владелец».

– Хаа? Не делай из меня идиота! Разумеется, я «владелец», но уж точно я не могу быть «владельцем» подобной «шкатулки».

Если вспомнить – он и во втором раунде заявлял, что эта «шкатулка» бессмысленная или что-то в том же духе. Просто невероятно, как он может так говорить, при том что сам же пользуется ей, чтобы развеять скуку…

Или то, что он пользуется ей, чтобы развеять скуку, – тоже вранье? Неужели у него имеется какая-то другая, скрытая цель, о которой я не должен узнать? И даже NPC Дайи не в состоянии разглядеть его намерений?

…Не знаю, но, думаю, мне следует скрыть информацию, которая может все запутать.

– …Неважно, правда это или нет, но Мария считает тебя создателем «Битвы за трон». А значит, на мой взгляд, есть большая вероятность, что другие, когда узнают об этом, ошибочно решат, что, раздавив «шкатулку» – то есть убив тебя, – они решат все проблемы.

Фактически, во втором раунде он погиб первым именно из-за этого.

– …Нда, это возможно. Но все-таки забавно, что я слышу не «не убивай никого», а «не дай никому себя убить».

С этими словами он хмуро уставился на меня.

– Я и раньше думал, ты какой-то странный. Наш добренький Кадзуки Хосино в норме не додумался бы до такого. А если бы и додумался, не сказал бы мне об этом с такой уверенностью. Что за отношение, вообще? Почти к а к е с л и б ы т ы у ж е…

Тут он застопорился.

– …Вот как… наконец все становится на места. Вот почему мне показалось странным твое отношение к Синдо и остальным, хех. Слушай – ты ведь не в первый раз играешь в «Битву за трон», верно?

Вот это – тот Дайя, которого мы знаем.

Он сумел угадать истину на основе ничтожного количества информации, хотя возможных вариантов существовало множество. Его способности действительно поражают.

– …Судя по твоей физиономии, похоже, я попал в яблочко. Ну, правда как таковая меня не интересует. Меня интересует, что ты хочешь заставить меня сделать, после того как заставил меня ответить на твой вопрос. Так что рискни поделиться со мной своими планами.

И затем Дайя самоуверенно добавил:

– Н о б у д ь г о т о в, ч т о я и с п о л ь з у ю т е б я.

Я машинально закрыл рот.

Изначально я собирался на этой [Тайной встрече] просто выяснить, что он намерен делать. Короче говоря, у меня не было каких-то конкретных планов в отношении его.

Однако теперь выяснилось, что у нас с ним общая цель.

Может, это мой лучший шанс? Я смогу действовать вместе с Дайей.

В смысле – может, уже и не будет больше такой ситуации, в которой он выслушает меня так беспристрастно, как сейчас. Если он мне поверит, мы вместе сможем что-то предпринять насчет его опасного положения. Но главное – к моим услугам будет его фантастический интеллект. Это будет колоссальный скачок навстречу моей цели.

Разумеется, риск есть. Если он захочет, то сможет с легкостью меня использовать, как только что и сказал. Говорю так не из мнительности, а потому что сам испытал это на себе в первом раунде.

Но…

– Я хорошо знаю устройство «Игры бездельников».

Молчать больше нельзя. Думаю, это было предопределено в тот момент, когда я раскрыл всем, что я [Рыцарь].

– Я хочу тебе много о чем рассказать, но сперва расскажу, как прошли первые три раунда «Битвы за трон»! В первом раунде…

Итак, я принялся ему объяснять.

Дайя слушал молча, почти не перебивая.

Рассказать ему все за оставшееся время я не успел, так что под конец [Тайной встречи] мы договорились, что на следующую я приду к нему.

► День 1, , [Тайная встреча] с [Ирохой Синдо], комната [Ирохи Синдо]

Не знаю, как пойдет мое сотрудничество с Дайей. Но сейчас я должен переключиться и сосредоточиться на следующей задаче.

Партнер по следующей [Тайной встрече] – человек, которого я должен одолеть первым, которого я должен подчинить первым, – Ироха Синдо. И я уже решил, что буду говорить ей.

Причина, почему я хочу подчинить ее себе, очевидна. Она способна контролировать общую атмосферу лучше, чем кто-либо другой.

А значит, я должен начать действовать прежде, чем она успеет отмочить что-то, что мне невыгодно.

Судя по ее предыдущему поведению, она как минимум не должна полностью отбросить то, что я ей скажу.

Все будет хорошо.

Уговаривая самого себя, я вошел в комнату Ирохи-сан.

– …

И все же, почему? Ироха-сан стояла с бесстрастным выражением лица, скрестив руки, – словно поджидала врага.

– Можно поинтересоваться? Почему ты выбрал меня партнером по [Тайной встрече]?

Настороженность, которой не было в большой комнате.

Я ответил, слегка беспокоясь:

– Потому что я хотел, чтобы ты первой стала моим союзником, Ироха-сан!

Это не ложь.

– …«И р о х а - с а н»?

Ироха-сан подозрительно прищурилась.

– Эмм, а что такого?

– …Знаешь, большинство людей зовут меня «Пред», когда встречают впервые. Поэтому немного неловко, когда ко мне сразу же обращаются по имени. По-моему, я не располагаю к фамильярности.

Да, она напомнила – я ведь тоже звал ее «Пред», пока она не сказала мне прекратить…

– В любом случае… почему ты хотел, чтобы я первой стала твоим союзником? …Стой, не говори лучше. Ты заметил, что я пытаюсь контролировать общее настроение, верно?

– …Э?

Я в шоке от того, как быстро она соображает.

– Тебя беспокоит, что я могу по собственному усмотрению сделать что-то, что в итоге ухудшит твое положение. Поэтому ты хочешь быстренько сделать меня своим союзником. Так?

– В общем, да…

Какого черта? Она как будто предсказала, что я собирался сказать.

– Давай предположим, что некто послушно следует за другим, как ребенок, и все в итоге заканчивается хорошо. Даже если им просто повезло, я не могу уважать этого человека. Потому что послушно следовать за другим – означает прекратить думать самому, вверить свою жизнь другому, понимаешь? Ты согласен?

– …Эээ…

– Мне это просто-напросто не подходит. Подчиняться чьим-то указаниям, плясать под чужую дудку – совершенно неинтересно. …Так, на чем мы остановились? Ты сказал, что х о ч е ш ь п р и б р а т ь м е н я к р у к а м п о д в и д о м с о ю з н и ч е с т в а?

Я так и думал.

Я так и думал – она прочла мои намерения.

– Но, как я уже сказала, я выбрала не подчиняться тебе. Мы решили действовать, «думая» своей головой.

– …Мы?

Ироха-сан не стала отвечать на очевидный вопрос, кого она имела в виду.

Есть лишь один человек, который может объединиться с Ирохой-сан на этой стадии.

Юри Янаги.

Та самая Юри, которая однажды пыталась уже прикончить Ироху-сан с помощью [Убийства].

…Этот путь не приведет к добру, наверняка.

– Откровенно говоря, я собиралась поверить в то, что ты говорил нам в большой комнате!

– …Э?

– Но знаешь, на нашей [Тайной встрече] Юри указала, что ты, похоже, очень хорошо о нас осведомлен. Ну… разумеется, люди узнают о нас те или иные вещи благодаря слухам, но, по ее словам, ты на другом уровне; ты, похоже, знаешь о нас достаточно подробно.

– Это потому что…

Но Ироха-сан не дала мне себя перебить.

– Мне плевать, что именно ты про нас знаешь. Потому что я знаю, что у тебя особое положение. Но, видишь ли, проблема в том, что ты это скрыл. Т ы н е с о о б щ и л н а м с р а з у ж е, ч т о р а с п о л а г а е ш ь и н ф о р м а ц и е й, к о т о р а я д а е т т е б е п р е и м у щ е с т в о в и г р е.

– Я, я не собирался!.. Нет. Я не сказал, просто потому что это не то, что можно сказать сразу!

– Угу. Вполне возможно. Но гарантии никакой. Ты можешь быть зачинщиком, сторонником, противником этой игры – я не знаю. Хотелось бы верить в последнее, но если я ошибусь, это может стоить нам жизни. Тебе не кажется, что для нас слишком большой риск – просто подчиняться твоим указаниям?

Итак, она не пойдет за мной.

Вот дерьмо… совершенно очевидный вывод.

– Не волнуйся. Я не буду игнорировать твое мнение, Хосино-кун. Я полностью тебя выслушаю! Но «мы» решим, верить тебе или нет. От этого зависит наша жизнь, поэтому мы не можем слепо идти за кем-либо. Так что не стану я твоим «союзником». Прости.

Я, в общем-то, согласен – она рассуждает действительно здраво, и, похоже, с их позиции ее решение выглядит оптимальным.

Из этой ситуации я, по-видимому, еще могу что-то извлечь.

Но на самом деле так только кажется – н и ч е г о я б о л ь ш е н е м о г у…

Я уже в тупике.

– …Ироха-сан.

– Что? Все еще хочешь попытаться меня переубедить? Ну вперед. Я слушаю!

– …

По правде сказать, я вполне могу открыть ей почти все, как и Дайе. Она способна принимать решения взвешенно, и потому вполне можно ожидать, что она воспримет мою историю относительно благосклонно. Как минимум можно надеяться, что она более-менее поддержит меня в моей задаче «пройти игру без единой жертвы».

– …Я передумал.

…Так уже не получится.

– Ясно.

Ведь Ироха-сан непременно расскажет все Юри-сан. А когда примешается точка зрения Юри-сан, это будет совсем другое дело.

Потому что, в отличие от Ирохи-сан, способной рассматривать факты объективно, Юри-сан не верит в то, что ей не по душе. К примеру, вряд ли она поверит, что она всего лишь NPC или что у нее на плечах висит грех убийства.

Что будет делать Юри-сан, когда услышит мои слова, которые ей неудобны?

Я буквально вижу, что произойдет.

Она отвергнет их.

Она сочтет меня своим врагом.

И тогда она нацелится на победу в «Битве за трон», используя для этого Ироху-сан.

Иными словами – о н а с о в е р ш и т у б и й с т в о.

А значит, мы уже в тупике.

– …

Время [Тайной встречи] еще не вышло.

Но я не знал, о чем еще можно говорить.

► День 1, , большая комната

Последствия своей неудачи я увидел сразу же, причем в худшем из возможных вариантов.

– Я считаю, мы должны объединиться в группы.

Дождавшись, пока все рассядутся по местам, Ироха-сан сделала такое заявление.

Я сразу даже не понял, что она имеет в виду. Ведь Ироха-сан и Юри-сан уже объединились. Зачем ей понадобилось объявлять это всем?

Но когда она метнула в меня улыбку, я понял.

Это некая форма давления.

Давления на меня и на «человека, знающего подоплеку “Битвы за трон”», в существование которого она верит.

Ироха-сан отнесла меня к числу врагов, потому что я не сумел ничего достичь на нашей [Тайной встрече].

– Похоже, мне следует объясниться. Сперва позвольте уточнить нашу цель. Разумеется, наша цель – выбраться отсюда, никого не убивая. Все согласны?

Возражающих не нашлось.

– Итак, Хосино-кун предложил некий способ добиться этого результата. По его словам, мы выберемся отсюда автоматически, если все выживем. Это, безусловно, звучит привлекательно, правда! Но согласны ли вы, что слишком опасно было бы слепо поверить ему и делать то, что он нам скажет, не зная его истинных намерений?

Убедившись, что все слушают серьезно, она продолжила.

– Но – в общем, никакого другого хорошего плана у нас нет, я права? Мы даже не можем сказать с уверенностью, правду он нам говорит или лжет. Но также это означает, что убийств не будет. Почему? Потому что никто не станет убивать ради победы в игре, когда есть заманчивая альтернатива, которая может оказаться правдой.

– Да, пожалуй, так.

Услышав, как соглашается Кодай Камиути, я едва не завопил: «Ты тут единственный, к кому это не относится!»

– Иными словами, в конечном итоге мы пойдем по пути Хосино-куна. Не доверяя ему в полной мере, мы тем не менее проведем восемь дней, ничего не предпринимая.

– Возможно, – кивнула Мария. – Но в конце концов мы, возможно, спасемся, как он нам сказал, да и в любом случае это намного лучше, чем убивать друг друга за победу в игре, верно?

Ироха-сан ответила:

– Да, безусловно; но есть и кто-то, кому этот подход не нравится, не так ли?

– Кто?

Ироха-сан произнесла, не меняя выражения лица:

– Зачинщик этой игры.

Человек, которого она считает врагом.

Она не ошиблась в том, кого считать врагом. Только победить его невозможно – ведь здесь нет его оригинала, только NPC.

И поэтому Ироха-сан уже сбилась с верного пути.

– Не знаю, каковы его намерения, но зачинщик игры наверняка хочет увидеть это отвратное зрелище, как мы деремся друг с другом. Или вы видите какую-то другую цель этой бредовой игры?

Возражений не последовало. Все были согласны с ее словами, хоть у них и не было строгих доказательств.

И я знаю, что она права. Эта «шкатулка», созданная Дайей для борьбы со скукой, не желает мирного развития событий.

Но вынужден повторить: его здесь нет.

– А значит, кто-то – кто-то, кто поддерживает зачинщика, – наверняка вмешается в ход событий, стремясь сделать так, чтобы люди начали погибать.

Эти слова Ироха-сан произнесла, глядя на меня.

Она ошиблась, определяя, кто ее враг.

– …Ты хочешь сказать, что это сделает Кадзуки?

– Нет, я так не утверждаю. Я только хочу сказать, что среди нас есть кто-то, кто хочет изменить ход событий. И если ему это удастся – мы в опасности. Именно поэтому мы разделимся на «группы».

На «нас» и «зачинщиков».

Вот оно что. Предположение, что «зачинщик» среди нас, – не единственная ошибка Ирохи-сан.

– Угу. Почему бы нет?

– Мне тоже… кажется, что так надо сделать.

Главная ее ошибка – думать, что игру не подстегнет никто, кроме «зачинщиков».

Это естественно. Когда я был NPC, я тоже не желал верить, что существуют люди вроде Кодая Камиути, которые действительно хотят играть в игру со смертью. И что Юри-сан способна дойти до убийства, я тоже не замечал. Ни того, ни другого я бы не узнал, если бы не второй раунд.

Таких вещей она просто не может понимать, если не помнит прошлые раунды.

Но Ироха-сан, ничего этого не зная, продолжала свое пояснение.

– Сейчас главная наша забота – ловушка зачинщика. Но мы можем ее избежать, если не будем действовать так, как он от нас хочет. Нет, напротив, мы должны понять его намерения и использовать их против него, и тогда мы добьемся исхода, при котором никто никого не убьет.

Мария, нахмурив брови, спросила:

– Именно поэтому ты хочешь поделить нас на «группы»?

– Именно. Я считаю, что если мы будем действовать поодиночке, кто-нибудь обязательно попадется на его удочку. Более того, у каждого из нас есть свои интересы. Худший сценарий, который приходит мне в голову, – когда кто-то из наиболее физически слабых игроков начнет подозревать остальных и допустит роковую ошибку – совершит убийство.

Но что если мы объединим свою волю? И наша общая воля будет непоколебима, что бы ни произошло? Ловушка «зачинщиков» превратится в полную ерунду! Поэтому я считаю, что мы должны создать «группы», где все едины. Разумеется, «зачинщики», которые хотят нас обмануть, в эти группы не проникнут.

– Пфф, – фыркнул Дайя, дослушав ее объяснение. – Я понимаю твои аргументы, но как ты собираешься строить эти «группы»? Для начала: как ты отличишь зачинщиков от остальных?

– Никак я их не могу различать, разумеется, – ответила Ироха-сан с таким видом, словно это нечто совершенно очевидное.

– Что? Но тогда…

– Поэтому – я п р о с т о о т б е р у у н и х с в о б о д у, – ответила Ироха-сан, не дав Дайе вклиниться.

– …Кажется, я тебя не понимаю. Ты будешь угрожать всем, кто с тобой не согласится, или что?

– Прямо наоборот!

Дайя поднял бровь.

– Наоборот?

– Да, наоборот. Я отберу свободу не у тех, кто не согласится с моим планом, а у т е х, к т о с о г л а с и т с я.

Не только Дайя – все смотрели на нее, распахнув глаза.

– Я не допущу ни единого возражения от каждого, кто вступит в мою «группу». Я заставлю их поклясться в полном повиновении мне. И я у б ь ю к а ж д о г о, к т о м е н я п р е д а с т.

– Уб-убьешь… эй… – вырвалось у меня.

Глядя прямо на меня, она пояснила:

– Позволь объяснить, как я это сделаю. Сперва я потребую от каждого, кто согласен со мной, передать мне свои пайки. Если верить этому Мерзведю, мы умрем, превратившись в мумии, если не поедим во время блока , так? Ну так вот: я смою в туалет еду каждого, кто хоть самую малость даст понять, что собирается меня предать. Если они будут мне подчиняться, я выдам им по одному пайку в каждом блоке . В общем, с помощью пищи можно добиться того же эффекта, что и у [Революционера] с его [Покушением], понятно?

– Погоди-погоди-погоди, – остановил ее объяснение Дайя. – А почему ты думаешь, что кто-то захочет в твою «группу», зная, что его там ждет?

Ироха-сан кинула в него холодную улыбку.

– Каждый, кто принадлежит к моей «группе», клянется мне в полном повиновении. Разумеется, они ничего не могут делать. В т о м ч и с л е о н и н е м о г у т п о д с т е г н у т ь у б и й с т в а. Следовательно, я буду расценивать каждого, кто принадлежит к моей «группе», как жертву, втянутую в эту игру, либо как лузера, который бросил попытки драться со мной. С д р у г о й с т о р о н ы, к а ж д о г о, к т о н е в м о е й «г р у п п е», я б у д у р а с ц е н и в а т ь к а к в р а г а, к о т о р ы й ж е л а е т д р а т ь с я.

Ироха-сан остановилась, чтобы перевести дух.

Затем, приподняв уголок рта, она заявила:

– Е с л и в ы х о т и т е д о к а з а т ь, ч т о н е в р а г и, т о к а к м и н и м у м в с т а н ь т е п е р е д о м н о й н а к о л е н и!

От этих грубых слов язык отнялся у всех – даже у Дайи.

Если вкратце – Ироха-сан сказала, что вступление в ее «группу» не добровольное, а обязательное, и что каждого, кто ей не подчинится, она уничтожит.

Кинув взгляд на наши ошарашенные лица, она продолжила, не меняя тона:

– Я знаю способ, как пройти игру. Кто-то, у кого достаточно силы воли, должен править остальными. Мм, в общем, можно сказать, что он станет временным «королем».

Станет «королем».

То же решение, к какому пришел и я.

– Я знаю: то, что я сейчас сказала, – очень эгоистично. Конечно, не исключено, что я приняла неправильное решение. Возможно также, что кто-то погибнет из-за моих ошибок. Это возможно, я признаю! Но вы наверняка согласитесь, что это все равно лучше, чем действовать поодиночке, угодить в полный хаос и начать подозревать всех подряд, верно?

– А насколько необходимо, чтобы именно ты это делала?

– Нинасколько, – отрезала она в ответ на реплику Дайи. – Но сомневаюсь, что кто-нибудь здесь подходит для этой работы лучше, чем я.

Голос ее звучал уверенно. Дайя почесал в затылке и продолжил.

– И есть еще одна проблемка. С нашей точки зрения, не исключено, что ты и есть зачинщик. Прежде чем мы за тобой пойдем, ты должна доказать нам, что тебе можно доверять.

– Понимаю. Честно говоря, я забыла, потому что я не из числа «зачинщиков». …Но вы, разумеется, не поверите, если я просто вам скажу так, хех. Что ж, ничего не поделаешь, придется вам показать.

С этими словами она задрала свою блузку.

– Я покажу вам свою решимость стать «королем»!

Там нож.

– Ч-что ты…

Не обращая на меня ни малейшего внимания, она вонзила нож в столешницу. От громкого, глухого стука Юри-сан вся задеревенела.

– Смотрите хорошенько, ребята! Вот что такое решимость!

Она оторвала воротник от своей формы и обмотала его вокруг левого мизинца так туго, что тот побелел.

Что, черт побери, она собирается –

Мой разум не поспевал за ее действиями. Но, не обращая на это ни малейшего внимания, она правой рукой взялась за нож, торчащий из стола прямо у нее перед глазами.

Невероятно пронзительный, решительный взгляд. Приподняв уголки губ, она часто, глубоко задышала. Холодный пот выступил на лбу.

– И-ироха?

Один лишь ее прожигающий насквозь взгляд заставил Юри-сан отдернуться. А затем…

– У, УААААААААААААААААА!!! – взревела она и…

– Ха! А-ха-ха, а-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!

…отрубила себе мизинец.

– Ах, ааа…

Не обращая внимания на побледневшую и потерявшую дар речи Юри-сан, Ироха-сан продолжала смеяться.

– Ч-что ты делаешь?!.

Мария, тоже не сумевшая немедленно среагировать на неожиданный поворот событий, наконец бросилась к Ирохе-сан, оторвала клок от своей белой блузки и принялась останавливать кровь. Ироха-сан ей не препятствовала, но продолжала часто дышать искривившимся ртом.

Затем она обратила свой решительный, обжигающий взгляд на меня.

Конечно, я от такого просто в ужасе!

– Ну и как вам? Думаете, тот, кто всего лишь хочет словить кайф от этой гнусной игры, способен проявить такую решимость? Я смогла на одной решимости отрубить себе палец, я по-прежнему кажусь вам ни на что не годной?

– У, ууу…

– Ни за что, ха! Ха-ха! Я! Не! Однозначно НЕ наслаждаюсь этой игрой! Я сильная, и я не сдамся!.. Я прирожденный лидер! Все понятно?!

Мы все в шоке.

При виде такой Ирохи-сан мы можем лишь подчиниться.

Да.

Это – Ироха Синдо.

Это – решимость Ирохи Синдо стать «королем».

– Доверьте их мне! Ваши жизни, ваши души – доверьте их мне всего лишь на то время, что мы в этой игре! Ради вас я вынесу все! Я приму на себя всю ответственность и буду нести ее, пока не сломаюсь!

Она отшвырнула мизинец прочь.

Показывая нам, что разорвала все связи с подобными вещами.

– Идите за мной, ребята! И будьте готовы, враги! Не надейтесь, что я позволю вам сделать по-вашему, дебилы! Я буду править здесь! Вот именно, я –

И она отчетливо произнесла:

– Я с т а н у «к о р о л е м»!

Вот это сила.

Я могу лишь робко смотреть на нее. «Король» должен быть только один. Двух одновременно быть не может. Иными словами, мне обязательно придется сражаться с ней – а она сверхчеловек, тут сомнений нет.

Это бессмысленно! У меня ни единого шанса на победу.

Переполняющий меня страх вдруг родил новую мысль:

…А может, просто предоставить ей быть «королем»?

Ведь неважно, кто именно «король». Если только есть кто-то сильный, кто будет править здесь всеми и в итоге предотвратит убийства, я смогу достичь своей цели и защитить Марию. Так может, вверить ей все?

– …

Я знаю. Это невозможно.

В смысле – она не может сражаться со своим врагом. Она всего лишь NPC, а ее оригинал уже закончил свое сражение.

Я огляделся.

Юри-сан дрожит, и пустота уже начала заполнять ее глаза.

Кодай Камиути на вид спокоен, но он не в состоянии скрыть огонь восторга в своих глазах.

Но Ироха Синдо всего этого не замечает. Из-за своего выдающегося характера она не способна замечать столь тонкие проявления человеческой природы.

Если она станет «королем», ее в конечном итоге обязательно предадут и убьют, как [Короля] в сценарии «Битвы за трон».

Да. Значит, я должен бороться.

Нельзя надеяться на Ироху-сан. Нельзя надеяться на Марию. Ни на кого нельзя надеяться в четвертом раунде «Битвы за трон».

В конце концов, я ведь здесь один.

Сейчас я один сражаюсь с тем Дайей, который в темной комнате.

Я взглянул на отброшенный палец.

Ироха-сан, я понимаю, насколько решительно ты настроена.

Я знаю и то, что ты потрясающий человек.

Но все же – т ы д л я э т о г о н е г о д и ш ь с я.

Ты не сможешь стать «королем». Ты всего лишь неуклюжий ребенок, который пытается стать «королем», хотя его роль – второго плана. Прочь с дороги.

Единственный здесь, кто имеет право стать «королем», – это я!

► День 1, , комната [Кадзуки Хосино]

После того, что произошло, в «группу» Ирохи-сан вошли Юри-сан и Кодай Камиути. Юри-сан ладно, но от Кодая Камиути я не ожидал, что он так легко эту идею одобрит. Ну, скорей всего, он просто особо не думал на эту тему.

Мария и Дайя сказали, что отложат свое решение. Ироха-сан, видимо, тоже считает, что принять решение об абсолютном повиновении не так просто, так что, похоже, она решила подождать до третьего дня – точнее, до блока третьего дня, когда мы все соберемся вместе.

Но уже сейчас мы под подозрением, что принадлежим к «зачинщикам».

Не только Ироха-сан, но наверняка и Юри-сан тоже относится к нам с опаской, даже если это и не видно по ее лицу. Мы уже противостоим друг другу. И никто уже не поверит словам человека из другой «группы».

Но – в общем, мне все равно надо действовать. Я должен разрушить ее иллюзию, что она способна стать «королем».

Главное – система «групп» в принципе не способна остановить игру. Чудовищные выходки Кодая Камиути подобными мерами не предотвратить, и, уверен, контролировать действия Юри-сан Ироха-сан тоже не сможет. Может, эта парочка и вошла в «группу», но они не отдали себя со всей искренностью. Ироха-сан не может этого знать, не имея информации о прошлых раундах.

Значит, я должен уничтожить саму систему «групп».

Но вряд ли я сумею достичь этого прямой атакой на Ироху-сан – сейчас, когда ее решимость невероятно сильна. Она уже поставила перед собой цель: стать «королем».

Я отлично знаю, что когда она поставила перед собой цель, сбить ее с этой цели невозможно. Я узнал это на собственной шкуре в третьем раунде, да и сейчас, когда она отрезала себе палец.

Стало быть, у меня нет выбора – я должен атаковать другого человека.

– …И это будет…

Имя человека, который станет моей мишенью, вспыхивает в голове сразу же.

Юри Янаги.

Переубедить ее будет нелегко. Но разрушить «группу» можно только через Юри-сан.

Да, завтра. Атакую Юри-сан завтра.

На этом я перестал ломать голову и улегся на кровать.

Похоже, ситуация развивается неважно. Думаю, я оказался слишком слаб. Я должен добавить решительности и действовать лучше. Но пока –

День первый, жертв нет.

► День 2, , большая комната

– Так, давайте сюда.

По команде Ирохи-сан Кодай Камиути и Юри-сан выложили на стол свои пайки, ножи и почему-то часы.

Кивнув, Ироха-сан взяла часы и надела на левую руку, на которой не хватало мизинца. Понимаю – это, видимо, символ того, что она ими правит.

…Однако странно все же, что она остается столь невозмутимой, словно этого мизинца у нее и не было никогда. …Неужели ей уже не больно?

– А, и даже не пытайтесь говорить с ними, хорошо? Я предупредила их, что им можно говорить, а что нельзя.

Да, кстати – Юри-сан и Кодай Камиути до сих пор не раскрыли рта, кроме как чтобы поздороваться.

Судя по всему, они и свои [классы] ей сообщили.

– Ну, в общем-то, «нам» все равно нечего вам сказать, так что если у вас есть что-то, обращайтесь ко мне.

Мария кинула на меня беглый взгляд, но рта не раскрыла. Мария знает, что все это творит «шкатулка». И она знает, что мы можем приблизиться к решению, если правильно подадим эту информацию остальным.

Но она не может ничего сказать.

Теперь, когда Ироха-сан организовала свои «группы», уже не имеет значения, что правда, а что нет. Единственное, что имеет значение, – сможет ли поверить в это Ироха-сан. Если не сможет – исправить положение потом будет очень и очень трудно.

Во всяком случае, Мария не сможет действовать, пока не выяснит, откуда я знаю про «Игру бездельников».

Так что – ожидаемо – Ироха-сан принялась говорить с нами сама, держась непринужденно, словно ничего и не произошло. Она явно интересовалась нашей обычной жизнью и весело обсасывала банальные темы вроде наших хобби или что мы делаем по выходным. Но мы знали, какая опасность может нам грозить, если наши слова будут не так поняты. Все выглядело так, словно прокурор и обвиняемый затеяли вечер знакомств прямо в зале суда.

В течение всего этого времени я, осторожно отвечая Ирохе-сан, поглядывал на Юри-сан.

Она почти неотрывно смотрела в пол.

Если она начнет действовать…

Я вспомнил второй раунд. В отличие от Ирохи-сан, которая все делает открыто, Юри-сан действует тайно. И когда ее маневры всплывают на поверхность, предпринимать что-либо оказывается уже слишком поздно.

Будет ли что-то делать Юри-сан? Она очень расчетлива, вряд ли она предпримет какие-то поспешные действия, если решит, что план Ирохи-сан по выживанию сработает наилучшим образом…

Внезапно Юри-сан почувствовала мой взгляд и подняла глаза.

Хоть и нервничая немного, она неловко улыбнулась мне, словно выражала сочувствие. С этой беззащитной улыбкой она излучала очарование маленького зверька. Невольно я подумал, какая же она милая.

Милая?

Она пытается заставить меня думать, что она милая?

В нынешней ситуации она не избегает меня, но пытается привлечь на свою сторону?

– …

Нет, я слишком уж подозрителен. Даже она не надевает специально каждое свое выражение лица. Я знаю это.

Я знаю это… но я заметил и еще кое-что.

Не думал ли я только что, будет она действовать или нет?

И почему я настолько беспечен, что задаю себе подобные вопросы? Мы уже не на той стадии развития событий.

Во втором раунде она начала действовать сразу, как прибыла сюда, – хотя, разумеется, то, что она была игроком, несколько пришпорило это дело. Но она всегда действовала быстро. А значит, она и в этом раунде уже наверняка что-то планирует.

Ю р и Я н а г и н а ч а л а д е й с т в о в а т ь у ж е д а в н о.

► День 2, , [Тайная встреча] с [Юри Янаги], комната [Юри Янаги]

То, как развивались события, заставило меня немедленно устроить [Тайную встречу] с Юри-сан.

Так что я не смог выполнить нашу договоренность с Дайей. Но тут уж ничего не поделаешь.

Я вошел в комнату Юри-сан.

Увидев меня, она тут же встала с кровати и принялась кланяться.

– Я очень извиняюсь, Хосино-сан. Мне не позволено говорить с тобой и на [Тайной встрече]. Поэтому, боюсь, я не смогу ничего сказать, даже если ты хочешь поговорить со мной…

Что за отношение.

Юри-сан явно думает, что я один из «зачинщиков», и потому настороже. Тут к гадалке не ходи.

И все же она дает понять, что лишь выполняет распоряжение Ирохи-сан, а сама против меня ничего не имеет.

Т а к ч т о о н а в с е - т а к и с м о ж е т п р и в л е ч ь м е н я н а с в о ю с т о р о н у, е с л и п о т р е б у е т с я.

…Но даже несмотря на такое ее хитроумие, я должен положить этому конец.

– …Ирохи-сан здесь нет! И ты все равно будешь выполнять ее приказы?

– Эмм… еще мне придется показать Ирохе мой медиаплеер.

Да, Ироха-сан ничего не упускает из виду. Но это для меня не было неожиданностью.

И у меня уже есть встречный план.

– Буду откровенен: тебя это все на самом деле устраивает?

– Э-эммм… я же сказала… я не могу отвечать тебе. Правда.

– Ты считаешь, что план Ирохи-сан сработает?

– Э-эмм…

Ее глаза тревожно бегали – и вдруг остановились, уткнувшись в стол.

Потому что она заметила: на блокноте, который я положил на стол, что-то написано.

«Наш разговор останется в тайне, если мы будем писать»

То, что написано в блокноте, не сохраняется в плеере. Я это заметил во втором раунде, когда получил записку от Кодая Камиути.

Юри-сан взглянула на меня, распахнув глаза. Похоже, она поняла, что это значит.

Я протянул ей ручку. Но она явно не в силах была сразу, на месте решить, как быть. Она лишь сложила руки на груди и стояла неподвижно.

– …Все ясно!.. Ничего не можешь сказать, да? Ну тогда и я буду молчать. А-ах, ну что за облом. Взял и потратил впустую [Тайную встречу], хах…

Все это я произносил, чтобы обмануть Ироху-сан, и в то же время двигал рукой.

«Чего ты хочешь на самом деле? Ты будешь просто следовать за Ирохой-сан?»

Закончив писать, я вновь протянул ручку Юри-сан.

Но та лишь замотала головой, давая понять, что не может.

«Что бы ни произошло?» – попытался написать я, но она по-прежнему мотала головой.

…Что ж, удивляться нечему. Никто не будет всерьез прислушиваться к человеку, которого подозревает.

Тогда я заставлю ее.

Я заставлю ее потерять спокойствие.

И я написал слова, которыми намерен этого добиться.

«Ты ведь его даже не любила»

Удивленная этой неожиданной, загадочной фразой, она взглянула на меня округлившимися глазами. Но я на этом не остановлюсь. Я еще сильней выбью ее из равновесия, я потрясу ее и заставлю ответить мне.

И я продолжил.

«Ты встречалась с парнем, которого любила Ироха-сан, правда?»

– !!!

Эффект превзошел все ожидания.

Плечи Юри-сан отчаянно затряслись, лицо стало белым как мел.

Я сделал каменное лицо и вновь протянул ручку. Юри-сан несколько раз перевела взгляд с моего лица на ручку и обратно, пока не решила наконец, что отказываться больше не может. Она взяла ручку; в глазах у нее стояли слезы.

Похоже, однако, что она все еще надеялась разыграть дурочку; дрожащей рукой она вывела: «о чем ты говоришь?» Но, увидев, что я стою молча и не собираюсь отвечать, разорвала лист и смяла обрывки.

Затем она принялась писать заново; по щеке ее побежала слезинка.

«откуда ты знаешь?»

«вычислить это невозможно»

«даже сама ироха еще не заметила»

Дописав, она потянула мне блокнот вместе с ручкой. Стерев слезы, взглянула на меня.

…Ха, таким личиком ты меня с толку не собьешь!

«Ты сама мне рассказала»

Если быть точным, рассказала мне Ироха-сан, но объяснять это сейчас – слишком много возни.

Юри-сан замахала руками, она была почти в ужасе.

«не понимаю! я никогда тебе ничего такого не рассказывала. ты вообще о чем?»

Пока все по плану. Моя цель была – добиться, чтобы она спросила это «откуда?»

Теперь я наконец могу написать то, что давно хотел.

«Это не первая моя игра в “Битву за трон”»

Юри-сан продолжала смотреть тревожно; похоже, она все еще не поняла.

Но если я так и напишу, она наверняка сообразит – все же у нее довольно острый ум.

«Я уже сыграл несколько раз с одними и теми же игроками. Сейчас четвертый раз»

Юри-сан вытаращила глаза. И затем в этих глазах постепенно начало всплывать понимание; но одновременно она начала дрожать от страха.

«Именно поэтому я много о тебе знаю»

Юри-сан отчаянно замотала головой, словно отвергая мной написанное. Затем потребовала ручку.

«врешь! я бы никогда никому не рассказала о моем бывшем!»

«В обычных обстоятельствах – да. Но ты уверена, что никому не рассказала бы в ненормальной ситуации вроде этой?»

– …Гг!

«Я провел с тобой уже три игры. И думаю, что знаю тебя довольно хорошо»

«Именно поэтому я кое-что заметил»

Почему Ироха-сан внезапно оказалась такой неприступной на нашей с ней [Тайной встрече]?

Я нашел ответ, когда посмотрел, с кем у нее была предыдущая [Тайная встреча].

«Это ведь ты подбила Ироху-сан на объединение в группы, да?»

– Что –

Она тут же закрыла рот левой рукой, чтобы не проронить еще чего-нибудь. Затем принялась нервно писать в блокноте, не отрывая руки ото рта.

«о чем ты? ты хочешь сказать, это я виновата, что все так получилось? во всем я? я такого ни за что бы не сделала!»

«Та Юри-сан, которую я знаю, вполне может так сделать»

Разумеется, нельзя сказать, что она знала все. Она ни за что бы не смогла предсказать, что Ироха-сан отрубит себе палец.

Но, зная характер Ирохи-сан настолько хорошо, она должна была предугадать как минимум вот что:

«По крайней мере ты не могла не знать, что Ироха-сан попытается подчинить нас всех себе»

Юри-сан уткнула глаза в пол и закрыла рот.

«Та Юри-сан, которую я знаю, использует других, чтобы выжить»

«Даже Ироху-сан»

Когда у нее нет иного выхода.

Все потому, что, в отличие от Ирохи-сан, она сама не может стать «королем». С ее характером совершенно невозможно править другими, объединять их волю.

Однако она в состоянии управлять человеком, ставшим «королем».

Вот почему она попыталась сделать «королем» Ироху-сан. Она пыталась править нами из тени. Так она собиралась обеспечить свою безопасность.

Она по-прежнему стояла молча, не поднимая головы. Стояла не шевелясь.

Но как-то незаметно для меня ее дыхание успокоилось.

– …

Она непринужденно взяла ручку и безмолвно заводила ей по блокноту.

«вполне допускаю, что ты провел уже три игры. и допускаю, что ты меня хорошо знаешь»

Медленно оторвав лист, она написала на новом:

«и что?»

Она подняла голову.

– …Ах.

Я застыл на месте.

Те же пустые глаза, что я уже видел однажды.

«если я извинюсь, заплачу и скажу “я сделаю, как ты скажешь”, тебя это устроит? если устроит, могу это делать сколько тебе угодно!»

И слезы на самом деле проступили у нее на глазах. Сделав действительно очень печальное лицо, она дописала:

«это детская игра»

– …

Ох…

Я уже проиграл.

«Послушай, я не это…»

Юри-сан даже не смотрела больше, что я ей писал. Равнодушно улыбнувшись, она улеглась на кровать.

– Ухх…

Я собирался заставить ее сда-… нет, я даже не хотел заходить так далеко. Я всего лишь хотел, чтобы она осознала правду и стала моим союзником. А потом, основываясь на этом, я собирался что-нибудь предпринять насчет Ирохи-сан.

Но я явно ошибся в выборе средств.

Разумеется, если бы я просто вывалил на нее правду, она бы мне не поверила. Но неужели действительно не было другого пути? Почему из всех возможностей я выбрал атаку на эту напуганную девочку?

Слова Нойтана всплыли у меня в голове.

Может, он был прав? Неужели я подсознательно предпочитаю видеть в них врагов, которых нужно победить, а не друзей, которых нужно спасти? Может, это и есть причина, почему я напал на нее?

Если так… я уже попался в ловушку этой проклятой «Игры бездельников», сам того не заметив.

► День 2, , [Тайная встреча] с [Марией Отонаси], комната [Кадзуки Хосино]

Мария вошла ко мне в комнату, скрестив руки на груди; она явно была в отвратительном настроении.

– …Ну наконец-то. Наконец я могу нормально с тобой поговорить. Блин… что вообще у тебя в голове? Ты должен был первым делом отправиться ко мне и все обсудить. Но нет, ты –

Мария оборвала свою речь на полуфразе и нахмурилась.

– Что за унылая физиономия?

Стало быть, мое лицо сейчас настолько депрессивное?

Шок от моего провала был настолько силен, что я сидел на кровати, повесив голову.

– Хех… ты просто источаешь уныние. Итак, что же стряслось? Тебя отшила Янаги?

– Отшила, ха… пожалуй, да, что-то в этом роде.

Какое-то мгновение она смотрела удивленно – она-то всего лишь пошутила, – а затем глубоко вздохнула.

– Ты уже попробовал к ней подгрести?.. Мда, вот что такое прирожденный бабник, хех. Ты решил, что у тебя все получится, потому что она такая беззащитная на вид? И промахнулся, какой стыд. С такой внешностью – у нее наверняка толпа фанатов. И у такого, как ты, с твоей любовью к женской одежде, нет шансов.

…Не, вообще-то это ты заставила меня надеть тот наряд.

Но у меня не оставалось энергии даже на то, чтобы огрызаться; я продолжал сидеть, уставясь в пол.

– …И вообще, как ты посмел влюбиться в девчонку, с которой только вчера познакомился? Если бы это была хотя бы Моги…

– Э?..

Она внезапно замолчала; я машинально поднял голову. Мария, почесывая нос, хмуро смотрела на меня; затем она слишком уж энергично плюхнулась на кровать рядом со мной.

Молча ткнула меня кулаком в плечо.

– Кадзуки, купи мне клубничный торт.

Еще и попрошайничает почему-то.

– …

– Не смотри на меня так. Я просто говорю, что составлю тебе компанию, раз уж ты облажался так постыдно. Я буду настолько добра, что выслушаю от тебя все жалкие оправдания, которые всегда говорят неудачники, которых отшили. Ну, вроде того, что на самом-то деле тебе на нее наплевать, или что вовсе она не симпатичная. По правде сказать, клубничный торт – это довольно дешево, если считать его платой за то, что мне придется выносить твое уродское нытье.

– …Да нет, это…

– Не знаю насчет Янаги, но я останусь с тобой. Я это имела в виду, – с серьезным видом произнесла Мария.

Она это говорит так прямо, как будто это нечто само собой разумеющееся, – я просто не мог не удивиться ее добрым словам. Но тут же улыбнулся – все-таки она такая заботливая.

Да. Сейчас не время уходить в депрессию. Конечно, я проиграл ту схватку. Но еще не поздно все исправить. Мне есть еще что делать и как это делать – и без ошибок на этот раз.

Чтобы защитить Марию.

– Прости, Мария. Это было не так, что я ей признался, а она мне отказала.

– …Я знаю. У тебя на такое просто кишка тонка. Я всего лишь пошутила, чтобы тебя взбодрить.

Это не она только что стояла в потрясении?..

– Ну так что же у тебя с Янаги произошло?

– Я не смог ее переубедить.

Мария подозрительно подняла бровь.

– Янаги? Не Синдо?

Я кивнул. Увидев такой мой ответ, Мария подперла рукой подбородок и задумалась.

– Но почему? Ты решил, что это необходимо сделать, после того как обдумал свою ценную информацию? …А, кстати. В первую очередь я хотела спросить, что вообще тебе известно.

– А, ну да…

– Выкладывай.

В лице Марии читалась полная убежденность, что я собираюсь полностью положиться на нее и сейчас расскажу ей абсолютно все без утайки.

Это точно. Проведя рядом со мной целую человеческую жизнь, она может видеть меня насквозь.

Однако –

– Прости, но я предпочел бы не рассказывать.

В последнее время я испытал несколько трагедий, о которых она ничего не знает.

Я несколько раз уже убеждался, что должен ее защитить.

– …Что… ты сказал? Ты не хочешь рассказать мне? Но почему?

– Думаю, я не могу опираться на тебя по всякому поводу.

– …Почему нет? Проблема ведь не в том, кто на кого опирается или не опирается, правда? Разве не очевидно, что пытаться найти решение вместе лучше, чем поодиночке?

Звучит чертовски разумно. С моими-то мозгами я запросто могу снова ошибиться, как в тот раз. Я прекрасно сознаю, что на мои способности трудно положиться.

Но что будет, если я расскажу ей о нашей ситуации? К примеру, что если я расскажу ей, что она NPC? Зуб даю, она решит, что вполне заменима, и станет относиться к себе с еще большим пренебрежением, чем уже относится!

Я не могу позволить ей этого. Выжить должны все.

Склонность Марии к самопожертвованию – п р е г р а ж д а е т п у т ь к м о е й ц е л и.

А значит, я не могу ей рассказать.

Лучше всего, если Мария будет действовать как можно меньше.

– …

Мария раскрыла рот, лицо ее было полно печали.

– …Я задела твою гордость тем, что выручала тебя все это время? Тебе кажется, что я смотрю на тебя сверху вниз? Если мои поступки заставили тебя думать так, я приношу тебе мои извинения.

– Я никогда так не думал!

– Ну тогда!

Она, наверно, не собиралась так взрываться. Неловко отведя глаза, Мария продолжила уже более спокойным тоном.

– …Тогда… опирайся на меня!

– …Мария.

…Возможно, в прошлом эти слова казались бы мне сильными.

Но сейчас я так думать больше не могу. Скорее они обратное впечатление производят.

Я ведь знаю.

Я знаю, что Мария знает, что это всего лишь подачка ее собственному эгоизму.

А значит, эти ее слова…

– Я спасу тебя!

…лишь горестный стон.

По крайней мере, так я это вижу; но то, что я должен сделать, от этого не меняется.

– …Мария, можно тебя попросить молчать о «шкатулке» какое-то время? Я считаю, говорить об этом Ирохе-сан очень опасно.

– …Ты все-таки не намерен меня просветить?

– …Угу.

Услышав это, Мария опустила голову и скрестила руки на груди.

– …Понятно. Ты наверняка все продумал, так что ничего не попишешь, наверно.

Подавляя свои чувства, она пыталась принять произошедшее.

Однако полностью убрать горечь с лица ей не удалось.

Мария смотрела на меня, притворяясь бесстрастной. Наши с ней отношения не настолько поверхностны, чтобы я не заметил печали в ее глазах.

И тут она сказала:

– Ты же… Кадзуки, верно?

Она, всегда видевшая меня насквозь, словно читавшая мои мысли; она, кто во время «Недели в трясине» даже заявила, что может узнать меня по движению лицевых мышц, – она так спросила.

– …Э?

Просто в шоке… просто в шоке от того, что она произнесла такое; я сижу в полном остолбенении.

Мария отвела взгляд.

И, глядя в сторону, еле слышно прошептала:

– …Проехали. Просто забудь.

► День 2, , комната [Кадзуки Хосино]

С нашей [Тайной встречи] в поведении Марии особых изменений не произошло.

Уверен, то ее заявление было всего лишь крохотной оговоркой. Об этом свидетельствует то, что она никому не рассказала о «шкатулках».

Поскольку ситуацию никто не разогревал, все шло как шло.

Но это только сегодня.

Ироха-сан требует ответа насчет присоединения или неприсоединения к ее «группе» на третий день.

Как бы там ни было, сегодняшний день подошел к концу.

Я повалился на кровать.

День второй, жертв нет.

► День 3, , [Тайная встреча] с [Дайей Омине], комната [Кадзуки Хосино]

– …Я что, серьезно сказал, что уничтожу мою собственную «шкатулку», если никто не умрет до блока восьмого дня?

– Ага.

После моего кивка Дайя погрузился в размышления.

Наконец-то я смог дорассказать ему про «Игру бездельников». Изначально я не собирался сообщать ему, что он всего лишь NPC, но Дайя сразу заметил, что я что-то скрываю, и у меня не осталось выбора, кроме как рассказать.

Дайя, однако, был как будто не против. Скорее его не устраивало то, что он оказался «владельцем» «Игры бездельников».

– …Слушай, Кадзу. А что я сказал, когда отсылал тебя обратно?

– А почему тебе это важно?

– Кончай прискребаться и говори уже, Дуракадзу[2].

Чего? Он выдумывает новые оскорбления?

– …Эммм, когда я сказал, что выиграю у тебя, ты ответил «абсолютно нереально». Это, по-моему, последние слова, которыми мы обменялись.

– О да, тебе меня обыграть примерно так же реально, как заставить Землю крутиться в десять раз быстрее.

Вам не кажется, что этот тип чересчур невоспитан?

– Это означает, что «настоящий я» не верит, что в «Битве за трон» можно обойтись без убийств, хех.

– …Похоже, что так.

По-прежнему с непонимающим видом, Дайя скрестил руки на груди. Мне показалось, что он размышляет, верить мне или нет, так что я против воли спросил:

– …Ты мне веришь?

Дайя поднял голову и ответил без тени улыбки на строгом лице:

– Если ты правда Кадзуки Хосино, у меня нет другого выхода, я полагаю. Ведь Кадзуки Хосино, которого я знаю, не способен на ходу состряпать такую историю, и вдобавок он не умеет врать.

…Короче, он мне верит?

– …Но однако, если ты Кадзуки Хосино, то ты здорово изменился.

Неожиданные слова.

– Ты по-прежнему тот, кто давит желания других, но, кажется, твои мотивы слегка изменились. Я как-то сказал тебе, что со стороны ты выглядишь так, как будто ты парИшь, помнишь? Это ощущение сейчас стало немного слабей.

– Почему… стало?

– Откуда мне знать! Может, что-то в этой «шкатулке» произошло, что повлияло на тебя.

– В этой «шкатулке»?..

Первое, что приходит в голову, – Нана Янаги.

Столько времени думая, что я забыл о ней, столько времени отводя глаза, я всегда был в плену у нее – у моей первой любви.

Думаю, нельзя сказать, что я полностью освободился от нее сейчас. Попробую освободиться, забыв ее снова.

Но что совершенно точно – я понял, что не могу сбежать. Это я понял отчетливо.

И вот из-за этой крохотной перемены я со стороны кажусь другим?

– Выглядит так, как будто в тебе появилась какая-то цель… нет, какое-то стремление. Если так, то ты не сможешь больше овладеть «шка-»

Дайя застыл на полуслове.

– …Что такое?

Он стоял столбом, выпучив глаза; мои слова словно уже не достигали его.

– …Овладеть «шкатулкой»?.. Вот оно что… вот, значит…

– Дайя?..

Но Дайя обхватил рукой подбородок и погрузился в размышления, не обращая на меня ни малейшего внимания. Когда я уже оставил надежду получить ответ и просто ждал, он вдруг приподнял уголки губ.

– Хех, хе-хе…

Совершенно без понятия, что означает это хихиканье.

– Спасибо, Кадзу!

– Э?

– Оказывается, понять собственное мышление действительно легко. До меня только что дошло, что думает «настоящий я».

С этими словами Дайя торжествующе ухмыльнулся.

При виде этого выражения лица мне в сердце закралась тревога.

…Что такое? Неужели Дайя что-то затевает?

Но ведь у NPC Дайи и у меня по идее должна быть общая цель. Он вроде как поверил мне насчет «победы, если никто не умрет за восемь дней».

Так почему же?

Почему у меня такое чувство, будто он больше не на моей стороне?

► День 3, , [Тайная встреча] с [Юри Янаги], комната [Юри Янаги]

Игрок всегда один.

Он один обладает информацией, дающей ему преимущество в игре, но он не может поделиться ей с NPC. Так что в итоге эту информацию он может использовать лишь для того, чтобы их обманывать.

Поэтому вполне естественно, если он решит сражаться в одиночку.

Убивать NPC, чтобы выжить, и затем быть раздавленным чувством вины. Уверен, это правильный способ играть в «Игру бездельников».

Но я здесь, чтобы это прекратить. Потому что, думаю, это единственный способ спасти Марию. Потому что иначе я буду чувствовать, что сдался «шкатулке».

Но – возможно ли такого добиться?

В этой «Битве за трон», где нельзя заводить союзников?

В комнату Юри Янаги я вошел в мрачном расположении духа. Она на меня даже не взглянула. Заранее зная, что это бесполезно, я написал сообщение на листе блокнота.

– …

Юри Янаги разорвала лист, смяла и отбросила, не читая.

Стало быть, она не собирается больше мне отвечать.

Я закусил губу.

Как вообще я смогу ее подчинить, если не буду с ней общаться?

Может, попытаться заставить ее прислушаться ко мне, дав понять, что я всего лишь хочу ее спасти? …Нет, бесполезно. Даже я сам сомневаюсь в этих словах, как же я сумею донести их до нее.

– …

Я сжал кулак и уставился в пол. Юри-сан заметила мою подавленность, но по-прежнему глядела в сторону.

Неужели нет больше способов?

Неужели я уже проиграл?

В ближайшем блоке Ироха-сан попытается силой затащить нас к себе в «группу». Если все пройдет так, как она ожидает, я никогда уже не смогу стать «королем».

Внезапно я заметил лежащий на столе блокнот – надо полагать, блокнот Юри-сан. В блокноте была надпись.

«ироха – [революционер]»

Смысл этого послания я понял сразу же.

Юри-сан говорит вот что:

…Е с л и т ы б у д е ш ь в м е ш и в а т ь с я, я т е б я у б ь ю.

Думаю, она не врет. Ироха-сан могла заявить о намерении править нами лишь потому, что не беспокоилась о том, что ее саму могут убить, – проще говоря, потому что она [Революционер]. Более того, я почти уверен, что Юри-сан либо [Король], либо [Колдун]. Узнав, кому достался этот [класс], Ироха-сан наверняка сделала вывод, что ее не убьют.

И девушка, которая может даже отрубить свой собственный палец, вполне способна убить меня, если это будет необходимо.

Я подытожил мою текущую ситуацию. Я сделал своими врагами почти всех. Юри-сан – это очевидно; но Ироха-сан и Кодай Камиути – тоже мои враги, а что думает Дайя, я вообще не знаю… впрочем, как и всегда. И я не могу позволить себе положиться на Марию – предположительно моего единственного союзника.

В такой ситуации все, что я сделаю, обернется против меня.

Так значит, можно распрощаться с надеждой стать «королем»?

– …Угг.

Хоть я и твержу себе не сдаваться, но выход из положения не придумывается.

Все слишком безнадежно.

И я упал на колени.

Я больше не могу. Я оставлю трон Ирохе-сан. Вряд ли это хорошо кончится, но так лучше, чем действовать самому. Я должен подчиниться Ирохе-сан и молить небеса, чтобы Дайе и Кодаю Камиути не пришло в голову что-нибудь отмочить.

Я должен прикинуться камнем и не делать ничего – просто присутствовать.

Я – уже проиграл.

Я поднял голову, чтобы взмолиться о пощаде.

И тогда я увидел их. Увидел глаза Юри-сан, глядящие на меня сверху вниз.

…У в и д е л е е п у с т ы е г л а з а.

– …А.

Благодаря им я понял.

Внезапно я нашел ответ на эти слова.

…Нет. Я не ненавижу их. Но… я б у д у б и т ь и х, п о к а о н и н е п о д ч и н я т с я м н е.

Когда я вчера мучил Юри-сан, я потом подумал – это потому, что я уже сдался «шкатулке». Именно поэтому я готовился победить ее.

Но это не так.

Разве я не знал это всегда? Моя задача – не в том, чтобы миндальничать с этими людьми, которые всего лишь NPC.

Моя задача – выручить настоящих.

«Пожалуйста, убей меня».

Во втором раунде «настоящая Юри-сан» сказала мне эти слова. «Игра бездельников» довела ее до такого состояния, что она должна была просить об этом.

Но была ли «Игра бездельников» единственной причиной ее страданий?

Нет. Что-то мучило ее еще в реальном мире. Теперь я это точно знал. Потому что я выучил кое-что в этой бессмысленной, гнилой «шкатулке».

Сделанного не вернешь. Грех Юри-сан, убившей Ироху-сан и остальных, останется при ней навсегда.

Но не удастся ли проанализировать и решить ту проблему, которую она принесла с собой из реального мира?

Не облегчит ли это ее боль хоть на чуть-чуть?

Ради этого – я выиграю.

И я не постесняюсь жестоко обходиться с NPC.

Это станет доказательством, что я не потерял из виду реальность, мою повседневную жизнь. Это станет доказательством, что я не сдался чему-то наподобие «Игры бездельников».

Что означает…

– …Хе-хе.

…я вовсе еще не проиграл.

Я встал.

Игроки в этой игре всегда одни. Но мне плевать.

Я здесь единственный, кто может уничтожить «Игру бездельников», какой бы безнадежной ни была ситуация. Никто, кроме меня, не может спасти остальных.

Раз так… я э т о с д е л а ю.

Я спасу всех, и первый шаг к этому будет – сломать Юри-сан.

– …Почему ты улыбаешься?

Юри-сан все еще смотрит на меня пустыми глазами.

Спасибо тебе. Я смог заметить только благодаря этим глазам. Я заметил, что она страдала, потому что привыкла подавлять истинную себя. Я смог понять, что хочу с этим что-то сделать.

По-прежнему улыбаясь, я грубым движением выдрал лист, на котором было написано «ироха – [революционер]», и изорвал его в клочки прямо у нее перед глазами, стараясь делать это как можно громче.

Пустота в ее глазах сменилась изумлением.

Да, вот как надо.

Я не дам ей снова позволить пустоте захватить ее глаза!

– Юри Янаги.

Она расширила глаза и уставилась на меня, когда я внезапно обратился к ней по имени и фамилии.

– Т ы с т а н е ш ь п и щ е й д л я н а с т о я щ е й Ю р и - с а н.

Поскольку я знаю ее очень хорошо, то легко могу предугадать ее реакцию.

– …Ах.

Ааа, как и ожидалось, наша трусишка вся побледнела.

Теперь тебе уже не хватает самообладания, чтобы меня игнорировать, верно?

– Ради этого я уничтожу систему «групп» Ирохи-сан. И сперва я заставлю тебя выйти из этой «группы».

На несколько секунд она просто лишилась дара речи; но в конце концов протестующе выдавила:

– Ч-что ты… ни за что я не выйду! Кроме того, я просто не могу!

– Я сказал, что «заставлю» тебя выйти.

– Если я ей это скажу… Она, она тебя убьет, Ироха, ты это знаешь?.. Она из тех, кто правда может… нет, она точно сделает это, ты это знаешь?

Похоже, ей не хватает самообладания даже на то, чтобы сообразить, что этот разговор Ироха-сан услышит в любом случае.

– Да знаю я!

– Т-тогда зачем говоришь такие вещи?! Это же самоубийство!

– Затем, что я сломаю и ее, разумеется. И тогда она меня не убьет.

Юри-сан распахнула глаза.

И яростно замотала головой.

– Невозможно… это просто невозможно. Если бы ты знал… если бы ты только знал, сколько раз я это уже испытала…

Точно –

Вот оно.

Наконец-то я понял причину ее страданий, этой налипшей на нее грязи.

– Так значит, если я одолею Ироху-сан…

Откуда у нее эти пустые глаза. Из-за ее…

– Е с л и я о д о л е ю И р о х у - с а н, с м о ж е ш ь л и т ы п е р е с и л и т ь с в о ю з а в и с т ь к н е й?

…жуткого комплекса неполноценности в отношении Ирохи-сан.

Я отлично понимаю это чувство – ведь рядом со мной все время Мария и Дайя. Мы с Юри-сан должны постоянно сознавать, что нам до них не дотянуться, мы должны постоянно бороться со страхом выглядеть ничтожными рядом с ними.

Хуже того: она, в отличие от меня, – номер два. Она всегда лишь на один крохотный шаг позади – это, должно быть, еще более невыносимо.

От нее до Ирохи-сан – так близко, и в то же время не дотянуться.

Какая же пытка – чувствовать такое постоянно?

«Все верно, такой дурочке, как я, лучше сидеть молча… ребята, простите меня, что досадила вам».

В первом раунде она назвала себя дурочкой. Она всегда казалась очень неуверенной в себе, хотя, на мой взгляд, она чрезвычайно умна и вообще достойна всяческих похвал.

Потому что она всегда сравнивает себя с человеком, до которого не в силах дотянуться.

– …Ах.

Так значит, она все-таки понимает?

Юри-сан била крупная дрожь, ее было почти жалко.

– Ты хотела хоть в чем-то опередить Ироху-сан, любой ценой?

В ответ Юри-сан лишь пожала плечами.

– Ты хотела опередить Ироху-сан. Ты всегда хотела выиграть. И поэтому в этой игре ты тоже хотела выиграть. Ты думала, что можешь считать своей победой, если тебе удастся управлять Ирохой-сан. И потому делала то, что делала.

Наверняка по этой же причине она, когда была игроком, обманула Ироху-сан и мучила ее, рассказывая о своем бывшем.

– П-прекрати говорить так, как будто ты все понимаешь…

Она пыталась возражать с недовольным видом, но ее способности к актерству исчезли почти полностью, так что читать ее лицо было легче легкого.

– Но даже сейчас, когда все идет как нужно, у тебя нет ощущения победы.

– !!.

– Ты была просто раздавлена. Потому что тебя заставили осознать, как жалок твой план на фоне той потрясающей решимости, которая позволила ей отрубить свой собственный палец.

– …Прекрати.

– И, глядя на нее снизу вверх, ты могла думать лишь об одном – выжить, положившись на нее. Потому что она заставила тебя понять, какая ты глупая и ничтожная.

– Прекрати.

– Тебе изначально было ясно, что ты не сможешь победить. Ты ведь уже знала, что чего-то подобного все равно не хватит, чтобы избавить тебя от комплекса неполноценности, раз он не исчез, даже когда ты уперла у нее ее любовь.

– Я сказала, прекрати!!

Одновременно с этим выкриком моя щека вспыхнула болью.

…Она только что отвесила мне пощечину?

Какое-то мгновение я просто не мог в это поверить. Нет, серьезно, Юри-сан ударила меня? Она, умеющая держать себя в руках лучше, чем кто-либо?

И она сама смотрела во все глаза, изумленная своим поступком. Молча таращилась на собственную ладонь, сжимая и разжимая ее.

– …Ах.

Затем ее плечи задрожали.

– П-прости меня…

Не успела она закончить фразу, как слезы проступили у нее на глазах.

– …Прости… меня. Но пожалуйста… прекрати… не говори больше такие жестокие вещи… не топчись по моим чувствам… пожалуйста… пожалуйста…

Держу пари, это тяжело.

Тяжело узнавать со стороны про свои собственные неприглядные чувства.

Но…

– Нет.

Почему это должно иметь значение?

Именно потому, что она упрашивает меня не делать этого, я должен надавить еще сильнее.

– Уу… ааа…

Услышав мои холодные слова, Юри-сан скорчилась и, закрыв лицо руками, разрыдалась.

– Если я отпущу тебя сейчас, то ничего не смогу сделать для настоящей Юри-сан. Поэтому мне без разницы, если ты прячешь лицо, только уши не закрывай, хорошо?

– Уу, ууу…

Конечно, это больно – смотреть, как она страдает. Но и мои чувства сейчас ничего не значат.

– Хочешь узнать, что ты сделала во втором раунде, когда была на моем месте?

И затем – финальный удар.

– Ты убила Ироху-сан.

Ее всхлипы прекратились, и она уставилась на меня покрасневшими глазами.

– …Ч-что ты сказал?..

Я нарочно не стал ничего повторять.

– …Убила ее?.. Я бы никогда до такого не дошла! Конечно… я трусиха… но я ни за что бы не смогла сделать ничего подобного!

В это она верила искренне, сомнений нет. И я уверен, сейчас она не лгала. Она смогла это сделать только потому, что сама была игроком, а все остальные, включая Ироху-сан, – NPC.

Но все же – она ее убила.

Ироха-сан теперь знает, что Юри-сан – коварная лгунья, которая ее обманула и убила.

И этого уже не изменить.

Должно быть, взгляда на мое лицо ей хватило, чтобы понять, что я говорю правду; она ведь такой спец по чтению лиц. Она погрузилась в отсутствующее молчание, лишь слезы продолжали капать.

Но я продолжил говорить.

– Юри-сан. Детали я расскажу потом, но и ты, и Ироха-сан выиграли, когда были игроками, так что тебе уже удалось выжить.

При этих словах Юри-сан чуть шевельнулась. Решив, что она, кажется, понимает, что я ей говорю, я продолжил.

– Но если мы ничего не предпримем, Ироха-сан ни за что не простит тебя за то, что ты ее убила. И ты сама не сможешь себя простить. Звучит, может, подозрительно, но я хочу помочь тебе в этом!

И затем добавил:

– Я уже думал, что можно сделать!

Юри-сан все еще льет слезы, но, похоже, она уже способна прийти в себя. Она подняла голову и взглянула на меня.

– Просто поймите обе, какой исход вам нужен. Откройтесь в этом раунде, скажите все, что думаете, но после этого вам надо будет снова поддерживать друг друга и доверять друг другу. Надо всего лишь прийти к такому исходу! Если вы обе сможете доверять друг другу в этой игре, у вас будет все в порядке и дальше. Ироха-сан сможет простить тебя, Юри-сан.

Я говорил спокойным тоном.

– А значит, ты должна рассказать ей все. Вырази словами все, что ты чувствуешь к Ирохе-сан.

Договорив, я стал ждать ее ответа.

Молчала она долго, затем наконец раскрыла рот.

– …Я… не понимаю, – безжизненным голосом произнесла она. – Что мы обе уже выжили и что мы должны доверять друг другу – совершенно не вижу никакого смысла.

– …Понятно.

Что ж, логично. Она ведь почти ничего не знает про обстоятельства; естественно, она не может все понять.

– Но…

Услышав это «но», я поднял голову.

Она слабо улыбалась.

– Мне уже не важно, что я не понимаю. Я уже на пределе из-за того, что мне приходится все время думать о таких жестоких вещах, только чтобы выжить… я больше не могу.

После этих слов она вдруг бросилась мне на шею.

– Поэтому… можно я на тебя положусь?

Похоже, она не в состоянии контролировать силу своих объятий; мне больно.

В этой ее неконтролируемой силе мне почудилось одиночество.

И я удивился.

Как бы ей ни было тяжело, она всегда сражалась одна, своими собственными методами. Хотя она всегда боялась и тревожилась, но продолжала сражаться и терпеть тяжесть на сердце. Даже когда она была игроком: она обманывала NPC, загоняла их в угол, убивала; а когда ее накрыло чувство вины, она все же вернула себе волю сражаться и в конечном итоге довела игру до победы.

Юри Янаги – такая сильная.

– Спаси… меня.

И несмотря на это, она больше не может ничего, кроме как положиться на меня.

Она больше не может ничего, кроме как цепляться за соломинку надежды, которую видит сейчас перед собой; она не может никем управлять.

Ее состояние самую малость напомнило мне кое-кого.

Напомнило «Нану Янаги».

Но я не смешаю больше «Юри-сан» и «Янаги-сан».

Ради спасения именно «Юри-сан» я обнял ее в ответ и сказал:

– Я спасу всех, обязательно!

► День 3, , большая комната

Вам, может, покажется удивительным, но до окончания средней школы я была очень уверена в себе. У меня всегда были лучшие оценки, и я так здорово играла на фоно, что даже выигрывала призы на конкурсах! Я возглавляла школьный духовой ансамбль и одновременно была председателем студсовета. Я все время была в окружении людей, которые мной восхищались.

Поэтому, должно быть, я неосознанно считала, что я особенная.

Я была уверена, что все останется без изменений и когда я перейду в старшую школу. Но это «особенное» кресло в старшей школе вовсе не было для меня заранее подготовлено. Потому что в этом кресле восседала Ироха Синдо – со дня приветственной церемонии, когда она произносила речь от имени первоклассников.

Разумеется, я не собиралась сдаваться немедленно. Я не сомневалась, что могу вернуть себе этот статус. Скорее я была рада появлению соперницы.

Я верила, что обставлю ее мгновенно и снова стану номером один, и с этой верой начала работать еще усерднее, чем в средней школе. Я стала тратить больше времени на учебу. Разумеется, я не ограничилась тем, что стала дольше заниматься; я также опробовала различные методики, позволяющие заниматься более эффективно или лучше сосредотачиваться на учебе.

Но я не могла ее достать.

Тогда я начала нервничать. Поскольку я хотела опередить ее хотя бы в оценках, я забросила фортепиано, которым занималась еще с начальной школы, перестала посещать литкружок, в который вступила, стала меньше играть с друзьями, стала меньше спать, даже начала заниматься на переменах, смирившись с тем, что меня будут звать ботаником.

И все равно Ироха оставалась недосягаема.

Ироха активно занималась в кружке, проводила много времени в студсовете и спала на уроках – словом, все выглядело так, словно она прилагает гораздо меньше усилий, чем я… но я не могла до нее дотянуться.

Вообще-то это было не так уж странно. По итогам тренировочных экзаменов обычно было человек сто по стране, результаты которых были лучше моих, как бы я ни старалась. Пианистов, лучших, чем я, тоже было много, и стоило мне включить телевизор, как там косяками шли более красивые, чем я, женщины. Я не только до Ирохи не могла дотянуться. В общем, ничего странного, что так все выходило.

Она всего лишь показала мне, что я не более чем обычный человек. Что я – не особенная.

Благодаря Ирохе я смогла вылечиться от зазнайства. Правда, думаю, рано или поздно я и без Ирохи бы заметила.

Но все же – это было унизительно.

Страшно унизительно.

Почему я не особенная?

Из-за того, что мне понадобилось так много времени, чтобы понять, – я потеряла все. Я потеряла друзей, хобби, все мои особые таланты и стала всего лишь скучной девушкой – относительно умной, но не более того.

И тут я заметила, что Ироха влюблена в одного мальчика. Она пыталась скрыть, но для меня это было более чем очевидно. И с того самого времени, как я заметила чувства Ирохи, этот мальчик и для меня стал невероятно притягательным. Потому что я думала, что он просто должен был быть очень хорошим, если смог взять сердце Ирохи.

Если бы ему пришлось выбирать между Ирохой и мной, кого бы он предпочел?..

…Когда я так подумала, низкая мысль прошмыгнула у меня в голове.

Если бы этот мальчик выбрал меня…

…это значило бы, что я привлекательнее, чем Ироха?

Я прекрасно понимала, насколько подл мой план. Но все же не могла остановить саму себя.

Потому что я хотела увидеть!

Я хотела увидеть, как Ироха, всегда такая недосягаемая, хоть раз проиграет и будет ревновать.

Я хотела, чтобы она поняла.

Поняла, что где-то ниже нее существуют люди, которые испытывают унижение от того, что не могут до нее дотянуться, как ни стараются.

А потом мне удалось начать с ним встречаться.

Делая вид, что я сама не своя от восторга, я рассказала Ирохе с невинным лицом, как будто вовсе не догадывалась о ее чувствах к нему. В душе я хихикала, предвкушая, как она будет скрипеть зубами от злости. Меня блевать тянет, как вспомню, какой я тогда была.

«Ну же, Ироха, злись! Завидуй мне! Ненавидь меня!»

…Все должно было быть хорошо. Все должно было быть хорошо, если бы только она выплеснула на меня свои негативные эмоции. Но реакция Ирохи была абсолютно не такая, какой я ожидала.

– Поздравляю!

Она произнесла это с ласковой улыбкой и погладила меня по голове.

Из всего, что Ироха могла сделать, – она благословила нашу любовь.

Она благословила меня.

Меня!

Хотя я все время планировала, как сделать ей побольнее.

Не в силах поверить в это, не желая верить в это, я продолжала пытаться. Я продолжала использовать его, делая вид, что не замечаю, что моя любовь к нему – лишь недоразумение. Но все равно, какого бы совета я у нее ни просила, даже когда я сказала ей, что мы разошлись, – она поддерживала меня.

И всякий раз, когда она это делала, она тем самым показывала мне.

Все то, чего я не хотела замечать, – моя мерзость, моя мелочность, моя злоба – в сиянии Ирохи виднелось лучше и отчетливее.

Аа, знаю, знаю. Неважно, как мне от этого было больно, – все равно я не несчастная жертва, а гнусная преступница.

Но я не могу уже остановиться.

Я не могу отступить.

Потому что не хочу признавать, что опустилась от обычного человека до безнадежной предательницы, совершив столько грехов.

Не думаю, что мои грехи простятся и я перестану быть предательницей, если выиграю у Ирохи.

Но у меня уже нет выбора. Нет пути назад.

Разве не так?

Прости меня.

Мой грех не настолько мелкий, чтобы его можно было смыть одними лишь этими словами.

– И вот это должно заставить меня простить тебя?

И Ироха-сан холодно рассмеялась.

Мы все собрались в большой комнате.

Похоже, Ироха-сан выслушала исповедь Юри-сан, записанную в ее плеере.

– Думаешь, я прощу тебя, раз ты осознала, какая ты змея?

Мария, Дайя и Кодай Камиути лишь наблюдали – они ведь не знали всех обстоятельств.

– Не прощу, сука!

И она плюнула на Юри-сан, стоящую на четвереньках в одних лишь белых трусиках и лифчике.

Юри-сан лишь молча глядела в пол. Ее левая щека вздулась – похоже, Ироха-сан ударила ее еще у себя в комнате.

Смотреть на это больно. Я ведь знал, что так будет. Стало быть, за это и я в ответе.

Но если даже это я не смогу выдержать, мне не справиться с Ирохой-сан.

– …Послушай, Синдо, что вообще происходит? – раскрыла рот Мария, не в силах больше видеть это зрелище.

– Да ничего особенного, в общем. Всего лишь навсего то, что происходит, когда кто-то вступает в мою «группу», клянется мне в полном повиновении, а потом имеет наглость нарушить мой приказ.

И, словно назло Марии, Ироха-сан наступила Юри-сан на голову.

Из груди Юри-сан вырвалось рыдание; Ироха-сан, щелкнув языком, молча надавила. Нога начала разгибаться, прижимая Юри-сан лбом к полу.

Со стороны выглядело так, как будто Юри-сан пресмыкается перед Ирохой-сан.

– Кто позволил тебе разевать пасть? Ты должна просто опустить голову, она тебе для украшения. Неужели надо тебя учить силой, пока не дойдет?

– П-прекрати, Синдо!

– И не подумаю. …И вообще. Вы ведь в курсе, да? Время вышло. В этом блоке вы все окажетесь в моей власти. Это лучший выход, какой я только смогла придумать, так что ничего не надо менять, что бы там ни думала эта грязная сучка! – заявила Ироха-сан, не убирая ноги с головы Юри-сан. – И тогда я стану «королем» и закончу эту игру ради вас.

Да, Ироха-сан такая.

Вот как она обращается с той, кого совсем недавно еще считала милой подругой, если ей это нужно для достижения своей цели.

Разумеется, нельзя сказать, что она совершенно бесчувственная. Наверняка ей очень больно, она глубоко раскаивается. Но эти эмоции она заперла в себе. Ради достижения своей цели Ироха-сан может контролировать собственные чувства.

Это я осознал в третьем раунде, когда она в первый же день перебила всех, чтобы выиграть.

Да, потому-то я и смог предсказать то, что произошло.

И поэтому я…

– Н е в о з м о ж н о!

…скину ее с ее липового трона.

Ироха-сан медленно убрала ногу с головы Юри-сан и одарила меня пристальным взглядом. Обжигающий, убийственный взгляд.

– …Следует ли это так понимать, что ты не намерен войти в мою «группу»? Какая жалость. Тогда ты умрешь!

– Нет, я не это имел в виду. Я просто сказал правду! Я имею в виду – такой м я г к и й человек, как ты, никогда не сможет править другими!

– Мягкий? Ты это о чем?

От ее взгляда у меня реально мурашки по коже. Но, стараясь казаться спокойным, я с усилием расслабил губы.

– Я о твоей мягкой реакции на предательство Юри-сан! Ты всего лишь содрала с нее одежду, ударила ее, плюнула на нее и поставила ногу ей на голову? Это и называется «мягким»!

Ироха-сан ухмыльнулась, тоже стремясь показать свое самообладание.

– И что же я должна сделать, чтобы ты остался доволен?

И я сказал, чтобы стереть эту ее ухмылочку:

– Убей ее!

Как я и ожидал, Ироха-сан перестала улыбаться и распахнула глаза.

– В самом начале… разве не ты нам объявила, что спустишь в унитаз еду всякого, кто хоть намекнет, что собирается тебя предать? Но ты ведь не сделала этого, правда? Ты специально устроила это шоу с раздеванием Юри-сан до белья, так что наверняка ведь не сделала, я прав?

Ироха-сан усмехнулась.

– …Ха-ха. Это всего лишь шоу, пока я на самом деле не спущу ее еду и не убью ее? Тебе не кажется, что у тебя очень извращенное мышление? Как же ты не поймешь, что «спустить еду в туалет» – это просто так называемая «гипербола»? Неужели непонятно, что тогда это просто необходимо было сказать, даже если я не собиралась действительно делать это?

– Даже если так, не показываешь ли ты нам сейчас своим мягким обращением с Юри-сан, что твою «группу» ничего больше не связывает?

– …Что ты хочешь этим сказать? Ты хочешь, чтобы я убила Юри?

– Ну что ты. Я всего лишь показываю, что…

И я заявил ровным голосом:

– …такая система «групп» дефектна изначально.

– …

Ироха-сан молча скрестила руки на груди. С ее сообразительностью она не может не понимать, что окажется побежденной, если не найдет что возразить прямо сейчас.

Но она может думать сколько хочет – развернуть сражение в свою сторону ей уже не удастся!

Потому что все сказанное мной на 100% справедливо.

– …И что именно дефектно?

Голос ее звучит чуточку менее уверенно, чем раньше.

– Эта «группа» основана на вере в тебя. Но этой веры не было изначально. Ты придумала свой план, исходя из чего-то, чего не было. Потому-то он и дефектный. Или я ошибаюсь?

– …

Еще один лишь толчок.

Еще один лишь толчок – и Ироха Синдо, способная зарезать нас всех или отрубить себе палец, свалится со своего фальшивого трона.

…И тем не менее…

И тем не менее Ироха-сан улыбнулась уголком рта. Показывая мне, что она спокойна, как удав.

– Да, поддерживать систему «групп» тяжело. Я признаю! И что с того? Если создать «группы» слишком трудно, значит, мне нужно отбросить этот план и придумать новый. Или ты считаешь, что я на это не способна?

– …

Такой контратаки я не предвидел.

Ироха-сан все еще не сдалась, хоть я и загнал ее в угол.

– В общем, совершенно не вижу причин подчиняться тебе.

Похоже, что так…

Ни за что она не сдастся из-за такой мелочи. Потому что Ироха-сан – сильнейший из моих противников, та, кого я должен победить в первую очередь.

Я смогу достичь своей цели, только если сделаю что-то с этим сильнейшим противником. Цель Дайи все-таки должна совпадать с моей, а с помощью Ирохи-сан и Юри-сан мы сможем утихомирить Кодая Камиути в достаточной степени, чтобы он не смог никого убить.

Всегда самое трудное – встать на правильные рельсы. Когда встал, остальное уже не представляет серьезной проблемы.

И первое, что я должен сделать, чтобы встать на правильные рельсы, – разделаться с Ирохой-сан.

Если мне это удастся, я смогу достичь своей цели.

И поэтому я ни за что не отступлю. Несомненно, я уже загнал ее в угол, так что теперь я ни за что не отступлю.

Я принялся искать, как бы нанести завершающий удар.

– …

Мой взгляд упал на Юри-сан – та по-прежнему дрожала, не отрывая головы от пола.

…Ааа, понятно.

Даже ведь неважно, насколько настойчивой пытается быть Ироха-сан, так?

– …Так что, ты бросишь Юри-сан? Чтобы спасти себя и остальных?

В к о н ц е к о н ц о в, о н а в е д ь у ж е з н а е т, ч т о п р о и г р а л а.

Ироха-сан ответила без колебаний.

– Да.

Подтверждение – именно то, чего я от нее и ждал.

И это подтверждение – очевидная ложь.

Л о ж ь, р а с к у с и т ь к о т о р у ю о н а м е н я у м о л я е т.

– Так тебе меня не обмануть.

И я положу этому конец.

– Я ведь уже сказал тебе, верно? Убей Юри-сан.

– …

– Если ты правда хочешь бросить Юри-сан, покажи нам это прямо сейчас. Тебе всего лишь нужно поставить нас на колени, для этого впечатли нас своей силой, убив ее, – так же, как ты отрубила себе палец.

Ироха-сан.

Ироха-сан наверняка думает, что она самая подходящая на роль «короля». Именно потому, что она так думает, она и берет на себя лидерство. Она это делает, потому что уверена: это самая прямая дорога к ее цели.

Но что если она сочтет кого-то другого годным на роль «короля»?

Уверен, она передаст трон этому человеку.

Вот почему она меня проверяет.

Она хочет убедиться, гожусь ли я для трона, способен ли я раскусить столь явную ложь.

– …Ха-ха.

Ироха-сан издает смешок.

– …В общем, да, я не смогу! А значит, я не могу больше быть «королем».

И вот так –

И р о х а - с а н п е р е д а л а м н е т р о н.

Поджав губы, Ироха-сан уселась на отдельно стоящий стул.

– Хаа… – напоказ вздохнула она и неловко улыбнулась.

– …Ироха… проиграла?..

Юри-сан расширившимися глазами смотрела на сидящую с побежденным видом Ироху-сан. Затем девушка в белье встала, подошла к Ирохе-сан и уставилась на нее сверху вниз.

– …Почему? Почему ты не убила меня? Ты ведь вполне могла это сделать, правда?.. Если это нужно ради твоей цели, ты вполне могла, правда?

Услышав эти слова, Ироха-сан криво улыбнулась.

– Юри. А какая у меня цель? – спросила она, отведя глаза и опершись локтем о стол.

– Э? Стать «королем»… да?

– Нет, конечно! Это всего лишь средство для достижения цели.

– П-понятно. Но тогда…

И тут Ироха-сан обратилась к сбитой с толку Юри-сан с нежной улыбкой, словно мать, терпеливо объясняющая ребенку таблицу умножения.

– Моя цель – защитить тебя, Юри.

Юри-сан эти слова озадачили еще сильней.

Потому что их она ожидала меньше всего.

Но я знал.

Прямо перед своей смертью в первом раунде Ироха-сан сказала мне: «…Прости, что не смогла спасти тебя». Сказала, хотя это было последнее мгновение ее жизни.

Эти слова позволили мне понять, что ее цель – защищать Юри-сан.

Конечно, она пыталась защищать и наши жизни, и свою собственную. Но, судя по ее стилю жизни, других она ставила выше себя. И, конечно, спасти Юри-сан она хотела сильней, чем кого-то, с кем она познакомилась лишь недавно.

Поэтому она ни за что не убила бы Юри-сан, даже если это значило бы окончательный крах системы «групп».

Юри-сан замотала головой, не в состоянии поверить своим ушам.

– Т-ты врешь! Т-ты ведь понимаешь, что я предала тебя? Это ведь поэтому ты рассердилась, и заставила меня раздеться, и ударила меня, и…

– Юри, ты смеешься надо мной, что ли?

– Э?

– Ты хочешь сказать, что я могу поменять цель из-за каких-то эмоциональных дерганий? Ты считаешь меня такой соплячкой? Чтобы восстановить «группу», я просто должна была как-то символически тебя наказать за то, что ты спелась с Хосино-куном. По-моему, раздевание было отличным шоу, броским и все такое?

– …

– Мда, но все мои труды пошли насмарку. Знаешь, я была абсолютно уверена, что ты молча пойдешь за мной. Я и представить себе не могла, что ты угодишь в лапы Хосино-куна. Так что в этом отношении я уже проиграла!

Юри-сан глядела на Ироху-сан в упор – но, похоже, все еще не могла врубиться. Качая головой, она произнесла:

– …Не понимаю! Твоя цель – защитить мою жизнь? Даже если так и было сначала, ты просто не могла не передумать, когда узнала, что я обманывала тебя. Ты бы ни за что не стала спасать такого ужасного человека, как я.

– Знаешь, Юри? Ты глупенькая.

И Ироха-сан вздохнула.

– Уээ?..

– Все ведь так просто, что об этом даже думать не надо.

Увидев, что Юри-сан по-прежнему стоит с недоумевающим видом, Ироха-сан почесала в затылке.

– …Аах, ччерт! Вот скажи, ты хоть раз пыталась встать на мою точку зрения?

– На твою точку зрения?..

– Вот именно. Юри, ты говорила, что у тебя всегда были лучшие оценки. И у меня тоже! Я тоже всегда была лучшей!

Юри-сан по-прежнему не могла понять, к чему клонит Ироха-сан.

– Я тоже хотела сохранить за собой место «первой»! Но представь себе, что есть кто-то, кто преследует тебя со страшной силой. У тебя тогда не остается выхода, кроме как стараться, лезть из кожи, правда? Ты ведь не хочешь уступать, правда? Как ты думаешь, насколько отчаянно я работала, хоть и не подавала виду, чтобы сохранить за собой первое место?

На лице Юри-сан проявилось изумление.

– Ты не могла до меня дотянуться, хоть и старалась изо всех сил, – потому что я особенная? Что за ерунда! По-моему, ты просто не поставила себе правильную цель, Юри! Если тебя спросят, кем ты хочешь стать, чего ты хочешь добиться учебой, ты сможешь ответить не задумываясь? Держу пари, что нет! Ну, потому что ты думала только о том, чтобы опередить меня, и больше ни о чем.

– Я…

– С такой паршивой мотивацией у тебя и шансов не было меня опередить. Ты старалась изо всех сил? Да не тебе это говорить! Там и близко этого не было! Те, кто правда выкладываются полностью, не несут такую хрень!

– …Значит, я смогу стать, как ты, если буду сильнее стараться?

– Аах, боже ты мой! Ты вообще слушаешь, что я говорю? Ты в принципе не сможешь стать, как я, понимаешь? Я – это я. Ты – это ты. У каждого свои достоинства, свои способности, так что абсолютно невозможно стать таким же, как кто-то другой, даже если он твой идеал. Какой бы я ни была для тебя классной, ты не сможешь стать мной!

– Наверно, ты права. Такой, как я, никогда не стать…

При этих словах Ироха-сан поднялась на ноги, сердито глядя на Юри-сан. Схватила ее за дрожащие плечи; от ее выражения лица кровь стыла в жилах.

– А-айй!

– Да! Какой бы ни была классной…

И она проревела:

– Я не смогу стать такой, как ты!

Выражение боли исчезло с лица Юри-сан, она уставилась на Ироху-сан изумленными глазами.

– Я была спокойна, когда услышала, что ты стала с ним встречаться? Было похоже, что я поздравляю тебя от чистого сердца? Если так, значит, мне удалось. В конце концов, не благословить любовь моей лучшей подруги было бы просто позорно.

– И-ироха?..

От собранного выражения лица Ирохи-сан не осталось и следа. Она, сохранившая хладнокровие, даже когда развалилась ее система «групп», сейчас окончательно потеряла самообладание.

– Ты серьезно думаешь, что есть кто-то, кому не будет унизительно, когда у него крадут его любовь? Конечно, это было унизительно, даже для меня! Конечно, я тебе завидовала! Но что мне было делать? Он ведь сам выбрал тебя! Когда я услышала, подумала «ну разумеется» или что-то вроде того. Ты понимаешь, какая я? Ты понимаешь, какая я, что не удивилась тому, что он выбрал тебя? Или ты думала, когда смотрела на меня, что я не чувствовала себя униженной? Но я не ты, Юри, и у меня не было иного выхода, кроме как сдаться!

Что с тобой, Юри?! Ты ведь так хорошо читаешь лица других, почему же ты так и не смогла этого понять? Ты хотела, чтобы я тебе завидовала? Ты что, совсем дура? Я… я! Еще с приветственной церемонии, с того самого момента, как я тебя впервые увидела…

Вцепившись ей в плечи еще сильней, она прокричала:

– …я завидовала тебе!

Юри-сан, по-прежнему не понимая, просто молча смотрела на Ироху-сан.

Держу пари, для Юри-сан это нечто невероятное. Наверняка очень трудно поверить, что та, кого она считала абсолютно недосягаемой, сверхчеловеком, – что она завидовала ей с самого начала.

…Прости, Юри-сан. Но я знал!

«Первым человеком, которого я уважала и которому завидовала… а может, даже ревновала… была Юри».

Я знал еще с первого раунда.

И потому я знал также, что рушит их отношения всего лишь непонимание друг друга.

– Даже мне хочется иногда на кого-то опереться! Но почему-то я просто не могу этого сделать. И всякий раз, когда я думаю об этом… вспоминаю тебя!

С этими словами она выпустила плечи Юри-сан.

Внезапно лицо Юри-сан, неотрывно глядящей на Ироху-сан, переполняет изумление.

– Ироха… почему ты пла-…

– Ха-ха, ты это вообще о чем? Я просто не могу –

Видимо, из желания подхватить то, что она считала шуткой, Ироха-сан дотронулась до своей щеки.

И распахнула глаза.

Потому что поняла, что в самом деле плачет.

– Не может быть… я плачу?.. Не могу припомнить, когда я плакала, правда, за всю жизнь. Я просто не могу плакать, особенно на виду у других, и все-таки…

Но у нее текли слезы.

У нее правда текли слезы.

Неоспоримый факт – Ироха-сан плакала.

Ее лицо сморщилось.

– Уу…

Ее всегда собранное лицо сморщилось, как у ребенка.

– Уаа… уааааааааааааа! Ааааааааааааааааааа!

Она разрыдалась.

Вот эта вот Ироха-сан.

Ироха-сан, способная даже отрубить себе палец ради достижения своей цели.

Не в силах больше сдерживать эмоции, она рыдает, как маленькая девочка.

– И-ироха?..

– Уаааааааааааа! Юри, ты дура, дура, дура, дура! Я верила тебе! Я… верила, как дура, что только ты меня никогда не предашь!

Слезы лились у нее из глаз рекой, из носа тоже потекло.

– И все же, и все же! Супермен! Кто это?! В смысле, не валяй дуракааа! Ну чего ты меня не поймеооошь! Я тоже не хочу становиться каким-то там «королем»! Я боюсь этой игры, где надо убивать! Было так больно отрубать себе палец! Я хочу, чтобы меня кто-то защитил! Но я должна была это все сделать, хоть и не хотела, так?! Я думала, что лучше всех подхожу на роль «короля», поэтому у меня не было выбора, кроме как взять это на себя, так?! Я не хотела, чтобы другие умерли из-за того, что я на кого-то положилась, Юри, поэтому у меня не было выбора, так?!

Ничего не осталось от потрясающего сверхчеловека; она рыдала взахлеб, как ребенок.

Юри-сан спросила, все еще ошеломленная:

– Ироха… а почему ты хочешь защищать такую, как я?..

Услышав этот странноватый вопрос, Ироха-сан сердито вперилась в нее красными глазами.

– Это разве не очевидно?!

Вдруг мне вспомнились слова, которые я услышал от Ирохи-сан в первом раунде.

«Что ты думаешь? Я на самом деле – л ю б и л а Ю р и?»

До этой минуты я не знал, как ответить на ее вопрос. Одного лишь опыта третьего раунда недостаточно было, чтобы понять истинные намерения Ирохи-сан, которые она держала в себе настолько плотно, что даже неподходящие эмоции стирала начисто.

Но теперь-то понял.

Видя ее обнаженные чувства, я понял.

Ироха-сан действительно…

– Т ы т а к с и л ь н о, с т р а ш н о д о р о г а м н е, ч т о я х о ч у з а щ и щ а т ь т е б я, р а з у м е е т с я!

…любит Юри-сан.

– Ты так нужна мне, что, когда я не могу тебя спасти, мне приходится убеждать себя, что я тебя ненавижу, иначе я бы этого не вынесла!

Наконец-то эмоции начали возвращаться в глаза Юри-сан, в которых до того было одно лишь изумление.

– А…

В следующее мгновение слезы побежали и по ее щекам. Как и у Ирохи-сан, слезы потекли, словно из крана, мгновенно залив все лицо.

Эти две девушки…

…так сильно и так долго восхищались друг другом, что начали друг другу завидовать.

Из-за этого, возможно, и кое-какие неудачи получились в этой «шкатулке», но в итоге, естественно, их сильные чувства все-таки прорвались наружу.

– Ироха… Ироха…

Они обнялись.

Две девушки рыдали в объятиях друг друга.

– Прости меня… прости меня…

– Даже слышать не желаю! Не желаю слушать твои извинения! Одним этим ты не заставишь меня простить тебя! Я кое-что другое хочу от тебя услышать, очень хочу!

Секунду Юри-сан была в растерянности, но тут же сообразила. Лицо ее, все в слезах и соплях, осветилось неловкой улыбкой, которую никто не решился бы назвать милой, и она нежно прошептала, выворачивая наружу сердце:

– Я тоже люблю тебя, очень-очень…

Аах.

После этих слов я наконец понял.

Что означали действия Юри-сан во втором раунде, когда она надела часы Ирохи-сан. И зачем она поведала ей свой грех – то, что она украла у Ирохи-сан ее любовь.

«…Пожалуйста, убей меня».

Ч т о б ы И р о х е - с а н б ы л о л е г ч е у б и т ь е е.

Думаю, желание выиграть у Ирохи-сан тоже отчасти было причиной. Но в первую очередь Юри-сан рассказала ей это, чтобы ей было проще убить NPC Юри-сан, – ведь она знала, что Ироха-сан тоже будет игроком. Она хотела спасти жизнь Ирохе-сан, даже будучи готовой, что та станет ее ненавидеть.

Пойти на такое непросто. Она ни за что бы не смогла…

– Я всегда… любила тебя.

…если бы не любила Ироху-сан.

Хех.

Это уже даже не вопрос прощения или непрощения. В конце концов, какое это будет иметь значение, пока они любят друг друга.

Конечно, их отношения в реальности от этого не исправятся. Эти две девушки – лишь NPC, это не оригиналы, погруженные сейчас в бездну отчаяния.

Но я верю.

Я без труда верю, что они смогут помириться и отбросить отчаяние прочь.

Тогда у меня и другие мысли замелькали.

Одолев сильнейшего из противников и сделав первый решительный шаг навстречу моей цели, я был убежден:

Мне удалось. Вне всяких сомнений, я встал на нужные рельсы и теперь смогу достичь своей цели. Ни за что больше не проиграю.

Верно –

Я выиграл у Дайи.

Игра слов. В оригинале Дайя говорит «кудзу Кадзу»; «кудзу» дословно – «мусор», «отбросы».

Глава 3

День 4, , большая комната

Я становлюсь «королем».

После падения Юри-сан и Ирохи-сан ход событий резко переменился. Наконец-то я смог рассказать остальным про «Игру бездельников», все благодаря мощному влиянию Ирохи-сан.

Если не считать того, что произошло в третьем раунде, я рассказал им почти все. В том числе то, что все они NPC, что Дайя – «владелец», наблюдающий за нами снаружи, и что он обещал мне уничтожить «шкатулку», если мы все выживем и никто никого не убьет до конца восьмого дня.

Кодай Камиути отнесся к этому делу довольно скептически, но, поскольку Ироха-сан и Юри-сан были на моей стороне от и до, он оставил свои возражения при себе.

Как бы там ни было, я смог объяснить всем четко и ясно.

«Все должны дожить до блока восьмого дня».

Я смог изложить нашу цель четко и ясно.

Ироха-сан, лишившаяся своих шипов, и Юри-сан, не имевшая больше намерения действовать, слушали меня. Оставались лишь две проблемы: закидоны Кодая Камиути и возможный обман со стороны Дайи.

Я заставил всех раскрыться, чтобы эти двое стали бессильны.

[Классы] разложились так.

Ироха Синдо, [Революционер].

Юри Янаги, [Колдун].

Кодай Камиути, [Двойник].

Мария, [Принц].

Дайя свой класс раскрыть отказался, но раз я [Рыцарь], то, методом исключения, он должен быть [Королем].

Ножи и еда, хранившиеся у Ирохи-сан, теперь были у меня. Это должно было на какое-то время утихомирить Кодая Камиути. Он [Двойник] – у него почти нет возможностей убивать, пока [Король] что-нибудь не предпримет. Даже если бы он хотел что-то сделать, ему понадобилось бы чертовски много сил и упорства. С учетом его характера – скорей всего, ничего он не будет делать, просто потому что плыть против течения слишком геморройно.

«Битва за трон» почти перестала функционировать.

Когда я вошел в большую комнату, Ироха-сан, Юри-сан и Кодай Камиути сидели на полу и беседовали.

– Хосино-семпай, ты знал? Юри-тян до сих пор девственница!

– К-камиути-сан… прекрати, пожалуйста.

Это довольно… нет, совершенно неожиданно.

– Правда, Юри-сан?

Юри-сан вся залилась краской, но ничего не ответила.

– А, ты тоже явился, чтобы поизмываться над Юри, Хосино-кун? А ты наглец.

– А, п-прости…

Когда меня отругала Ироха-сан, я тут же извинился, но Юри-сан все равно, надувшись немного, отвела глаза.

…Ну, учитывая, что она пренебрегала общением ради учебы, вполне естественно, что у нее немного опыта в этой области.

Это она, значит, умудрялась так себя вести в игре все это время без особого опыта?.. Неудивительно тогда, что Ироха-сан завидует ее способности очаровывать других…

Но теперь у меня возник еще один вопрос.

– …А ты когда-нибудь кому-нибудь признавалась в любви, Юри-сан?

– П-почему ты спрашиваешь?! Ты, значит, неискренне извинился, да?!

– И-извини, мне просто любопытно…

– …Нет, кажется…

Я мысленно улыбнулся. Стало быть, я единственный, кому она до сих пор признавалась. Я немного польщен.

– Э? Секундочку, Юри. А как тогда ты стала с ним встречаться?

– «Если я просто чуток поулыбаюсь и дотронусь до него рукой, любой мужчина в меня втрескается…»

– Эй, Камиути-сан! Я т-так совершенно не думаю, правда!

– Ты меня не обманешь, Юри-тян! Ты именно так и думаешь, я прав? Да, ну бог с ним, но как ты заставила его тебе признаться?

– Н-ну…

– Готов спорить, ты что-то типа этого сделала, и у него не осталось выбора, правда? Ффуф, ты просто дьяволенок! Ведьмочка!

– Уу…

Глядя на то, как Кодай Камиути подкалывает Юри-сан, сидевшая рядом с ней Ироха-сан нахмурилась; она тоже явно была слегка рассержена.

– И почему всем так нравится Юри? Я ведь тоже красивая!

– О, как это сейчас было миленько, Пред!

– Э? Что именно? Я всего лишь изобразила ревность, так?

– Ты всего лишь выразила, что на самом деле чувствуешь! Как бы это сказать… Девушки, которые полагаются только на себя, не симпатичные. В смысле, ты же чувствуешь себя ненужным, когда рядом с тобой девушка, которая все проблемы решает сама!

– …Хууух, интересная точка зрения. Это, стало быть, именно «я-самая-слабая» натура Юри заставляет всех вокруг хотеть ее защитить, да? Юри, да ты правда хитрюга.

– Уу… Ироха, ты злааая!..

Юри-сан надулась; Ироха-сан не удержалась и обняла ее.

– Кааакая ты прелесть.

Юри-сан в первое мгновение изумилась. Но тут же весело рассмеялась и позволила Ирохе-сан ее обнять.

Сейчас, когда я гляжу на Ироху-сан, у меня такое чувство, будто она стала немного мягче. Возможно, вчерашние детские рыдания высвободили эту ее сторону.

Но я уверен, это к лучшему.

– …Ироха-сан.

– Что, Хосино-кун?

– Не волнуйся, ты тоже будешь пользоваться успехом!

Ироха-сан улыбнулась, услышав мои слова.

Затем все с той же мягкой улыбкой на лице ответила:

– Огромное тебе спасибо за этот оскорбительный совет. Тебе блестяще удалось вывести меня из себя.

Мда, может, не так уж она и смягчилась.

– Если ты останешься какая есть, навсегда останешься девственницей, Пред! ☆

– Заткнись.

– И вообще, эта рука без мизинца такая страшная. Ты выглядишь, как будто тебе пришлось понести за что-то наказание перед преступным миром![3]

– А-ха-ха, Камиути, помри уже.

…Кодай Камиути опасен.

По правде сказать, они обе это знали.

В детали я не вдавался, но рассказал, что в предыдущих раундах он убивал лично, ножом и даже вроде бы получал от этого удовольствие.

Но все равно они продолжали с ним весело трепаться, вот как сейчас.

Потому что я попросил их об этом.

Кодаю Камиути наверняка не понравилось бы, если бы они открыто противостояли ему и опасались его.

И в этом случае он мог бы начать «Битву за трон» просто в отместку, чтобы разрушить статус-кво. Но если мы не дадим ему заскучать, может, он ничего и не предпримет.

Нет… я не успокоился всего лишь с этим ненадежным планом. Я все время был настороже. Я постоянно следил за ним, опасаясь, что любая мелочь может заставить его взорваться.

Только вот…

– Не, это ты помри уже.

…действия Кодая Камиути намного превзошли все мои прогнозы.

Хлюп.

И этим звуком ознаменовалась очередная трагедия.

Руки, обнимавшие Юри-сан, падают, тело Ирохи-сан начинает медленно сползать вниз. Юри-сан, не понимая, что только что произошло, недоумевающе смотрит на зарывшуюся ей в грудь голову.

Затем переводит взгляд на собственные руки.

Они испачканы чем-то красным.

– …

При виде этой омерзительной сцены она даже кричать не в силах.

Кодай Камиути извлек нож из спины Ирохи-сан, схватил Ироху-сан за волосы и отшвырнул от Юри-сан. Затем перешагнул упавшее навзничь тело и принялся бить его ножом. Удар за ударом, снова и снова.

*шмяк* *шмяк* *шмяк* *шмяк* *шмяк*, ритмичные звуки ударов. Наконец Кодай Камиути встал, довольно усмехаясь.

– Ты таки осталась девственницей навсегда. Какая жалость.

Как?..

Я сник и, чтобы сохранить последние кусочки моего разума, который рассыпался с каждым ударом, начал думать.

Ножи в моей комнате спрятаны как положено. Мой нож, ножи Ирохи-сан, Юри-сан и Кодая Камиути там, это точно.

Как же у него оказался нож?

…Неужели?..

Я подумал.

Почему Кодай Камиути сделал то, чего я не ожидал? Почему я не смог справиться с ним, хотя знал про его психованный характер?

Я уверен, я делал все необходимое. Значит, я что-то проглядел.

И это что-то –

– …Дайя.

Я пошептал его имя, но он даже не обернулся.

Лишь трогал серьгу в правом ухе.

Не понимаю его.

Зачем ему понадобилось это делать?

Я достал плеер и проверил кое-что, что меня беспокоило.

Аах… я так и думал. У Дайи было три [Тайных встречи] с Кодаем Камиути. В первый день, во второй и сегодня.

Держу пари, Дайя относился ко мне настороженно с самого начала. И, увидев мои вчерашние действия, запустил встречный план.

– Уух, правда удивительно.

Я повернулся к Кодаю Камиути.

– Не думал, что все окажется так, как говорил Омине-семпай. Хосино-семпай сговорился с Предом и Юри-тян. Ты заставил их потерять желание играть, впарив им, что надо всего лишь протянуть восемь дней. И поэтому они со мной изображали дружелюбие. Хех, если до сих пор Омине-семпай был прав, логично допустить, что и остальное – тоже правда.

– …И что он сказал?..

– Он сказал, что вы, заговорщики, перебьете нас остальных.

Как он посмел нести такой бред!

– Вы же выиграли бы, если вспомнить правила. Черт, Хосино-семпай, а ты умный, хоть и кажешься безвредным. Без понятия, откуда ты узнал свой [класс], но ты ведь это планировал с самого начала, да? Ты заметил, что три [класса], способные убивать, могут сосуществовать, сговорился с ними, придумал байку про выживание и попытался убедить нас отказаться участвовать в игре. Ты меня почти поймал!

Почему он… все так интерпретировал?

Но – думаю, такова «Битва за трон». Игра, которая заставляет не доверять никому, заставляет обманывать других и в конечном итоге – заставляет убивать.

Я повесил голову. Юри-сан положила голову Ирохи-сан себе на колени и, шепча ее имя, запихивала ее внутренности обратно в живот.

Увидев это, Кодай Камиути расхохотался, словно смотрел какую-то комедию.

– Теперь мне надо всего лишь убить Хосино-семпая и Мари-ти, но… я еще немного позабавлюсь. Похоже, вы все равно ничего не сможете мне сделать. А-ха-ха, какой адреналин, такого в реальном мире не бывает – вот в чем вся прелесть «Битвы за трон», согласны?

Значит, в итоге я так и не смог помешать Кодаю Камиути совершить очередное убийство.

Я проиграл.

Нет… меня заставили проиграть.

«А б с о л ю т н о н е р е а л ь н о!»

Меня заставил проиграть Дайя Омине.

«Оказывается, понять собственное мышление действительно легко. До меня только что дошло, что думает “настоящий я”».

– …А.

Все ясно.

Разумеется, Дайя не мог этого не сделать.

Я рассказал ему все. Я рассказал «NPC Дайи Омине», что сделал «настоящий Дайя Омине». И «NPC Дайи Омине» понял намерения «настоящего Дайи Омине».

И если он их понял, то, естественно, сделал то, чего хотел «настоящий».

А «настоящий Дайя» – мой враг.

Так что вполне естественно, что здешний Дайя решил противостоять мне и не дать достичь моей цели «общего выживания».

И, фактически, он сумел не дать мне победить.

…Хех.

Я проиграл в тот момент, когда решил привлечь его на мою сторону.

– …Хрхр.

Приглушенный смех Дайи.

– Не мог ты стать «королем», изначально не мог! Как будто ты годишься на эту роль!

Услышав эти слова, я осознал.

Совсем недавно я высмеивал Ироху-сан, называл ее ребенком, который хочет стать «королем». Каким же я был тупицей! Ребенок здесь – не кто иной, как… я.

– …Ха-ха.

С самого начала лишь один человек здесь мог стать «королем».

Дайя Омине.

Так вот меня с легкостью скинули с трона.

- [Ироха Синдо], 17 ударов ножом в разные части тела от Кодая Камиути,

смерть

День 5, , большая комната

Юри-сан умерла.

Она была казнена за то, что не вышла в большую комнату вовремя.

Я опасался, что так будет, потому что еще вчера она после пережитого шока не хотела возвращаться к себе. В итоге она все-таки это сделала.

Юри-сан совершила пассивное самоубийство, ее больше нет.

– Уааа… это ужасно! Мой ценный приз пропал раньше, чем я его заполучил! Уу, девственность Юри-тян!

Черные эмоции вспухли во мне при виде Кодая Камиути, который, вопреки только что сказанному, ухмылялся, подпирая голову рукой.

Однако мне уже плевать, насколько он ужасен.

Ведь у меня больше нет цели.

Осталось лишь чувство вины по отношению к Ирохе-сан и Юри-сан. Одно лишь чувство вины по отношению к тем, кому пришлось умереть, потому что я подумал, что способен стать «королем».

Может, и мне следовало поступить так же, как Юри-сан?..

Я в таком унынии, что даже подобные мысли лезут в голову. Прямо сейчас – понятия не имею, чем заниматься в оставшиеся несколько дней моей жизни.

Поэтому я лишь мысленно прошу у них прощения.

Простите меня.

Мне правда очень, очень жаль.

Конечно, они были всего лишь NPC, так что я еще смогу с ними встретиться, если мне удастся выжить. Но чувство вины от этого не исчезает. Ааа… теперь я понимаю, что они чувствовали, когда, будучи игроками, вынуждены были убивать NPC.

Именно. От того, что остальные – NPC, совершенно не легче.

Не могу поднять лицо от стола.

На столе лежала джутовая сумка. В сумке был неработающий медиаплеер и двое часов, которые носила Ироха-сан, – оранжевые и бежевые.

Эти часы надел Дайя.

Увидев это, я швырнул ему и мои синие часы. Кинув на меня быстрый взгляд, он молча надел и их.

– Часы ладно; надеюсь, ты принес другое, что я тебя просил?

Кивнув, я извлек из моей джутовой сумки пайки и выложил на стол. Я это сделал не потому, что сдался, – просто я понял, что иначе он меня убьет.

Поскольку мои собственные пайки остались при мне, немедленная смерть мне не грозит. Но [Революционеро]подобную силу я потерял.

«Битва за трон» вернула себе исходную омерзительность. Теперь, чтобы выжить, остается только выполнить условия победы – иного пути нет. Естественно, Дайя и Кодай Камиути скоро придут по мою душу.

Так не попытаться ли выиграть и мне?

…Невозможно. Я [Рыцарь], а Мария [Принц]. Мы не можем выжить вместе. Пытаться выиграть – автоматически означает желать смерти Марии. Она может быть каким угодно NPC, но я никогда, ни за что не пожелаю ее гибели.

С такими чувствами выиграть у них я не могу.

А значит, я умру.

– …

…Я умру?

В общем, да. Думаю, что так.

Но тогда – почему?

Я поднял голову.

И взглянул на Марию.

Каждый из нас четверых знает, что я буду следующим. Мария в том числе. И в с е ж е о н а н и ч е г о н е д е л а е т, ч т о б ы э т о п р е д о т в р а т и т ь.

Она? Она, способная с легкостью отбросить свою жизнь ради других? И не только сегодня. Она и вчера вообще почти ничего не говорила.

Этого не может быть.

– Мария? – позвал я.

Она меня прекрасно слышит, но не поворачивает головы.

Лишь тихонько кусает губу.

- [Юри Янаги], казнена, поскольку не вышла в большую комнату до 12:10,

смерть в результате отсечения головы

День 5, , [Тайная встреча] с [Марией Отонаси], комната [Марии Отонаси]

[[image:/storage/reader-images/f3d38bc2e42eb4fe09acf5bec1740836a0790ad7.jpg]]

Почему Мария бездействует?

На этот вопрос есть лишь один ответ.

Как и я, она в полной растерянности.

Но почему она оказалась в таком состоянии? Ее тоже что-то шокировало, как меня смерть Юри-сан и Ирохи-сан?

Мария не поздоровалась со мной, когда я вошел в ее комнату; похоже, ее что-то грызло.

– Мария?

– …

…Тут явно что-то не так.

– …Можно я сяду рядом с тобой?

Обычно мне даже спрашивать не нужно. Нам с ней вовсе не нужно спрашивать друг у друга разрешения.

Но сейчас, услышав этот вопрос, Мария нахмурилась.

– Нет. Не садись сюда.

И я стою в полном обалдении.

– …Почему?

Мария закрыла рот и отвела глаза, избегая моего вопроса.

Но я не должен это так оставлять.

– …Скажи мне.

Мария по-прежнему не решалась ответить. Но я просто стоял и смотрел на нее, не произнося больше ни слова, так что в конце концов она с неохотой раскрыла рот.

– Я все это время следила за тем, что ты делаешь.

Она говорила, по-прежнему глядя в сторону.

– Я следила за тем, что ты делаешь, и ждала, когда ты обратишься ко мне за помощью. Тебе в одиночку удалось загнать Синдо в угол, в одиночку удалось создать основу, чтобы рассказать им про «шкатулки», тебе даже почти удалось выиграть. Конечно, Камиути все порушил в итоге, но, по-моему, действовал ты просто блестяще. И, понаблюдав за тобой, я пришла к выводу.

И Мария произнесла:

– Т ы н е К а д з у к и Х о с и н о.

Это и есть причина ее нерешительности?..

«Ты же… Кадзуки, верно?»

Да, она это сказала во время нашей [Тайной встречи] еще на второй день.

Но тогда я не принял это всерьез. В смысле – она ведь узнавала меня даже в «Неделе в трясине».

Так что это должно было быть просто шуткой.

– …Блин, ты о чем, Мария?

Только она не ответила «шутка», как обычно делает. Она не доставила мне этой радости.

– Кадзуки.

Взамен она сказала вот что.

– По [классам] мы же враги, верно?

– …Ты о чем? Но, это, ну да, наши [классы] враждуют… э?

Может, Мария хотела намекнуть вот на что?..

– Ты думаешь, я могу тебя убить?..

Почему-то Мария не покачала головой на мой вопрос, который я задал всего лишь в шутку.

– П-прекрати… Я никогда –

– Кадзуки, – перебила она меня. – Я была абсолютно уверена, что могу предсказывать все твои поступки. В конце концов, мы ведь провели вместе целую человеческую жизнь. Но все твои действия в «Битве за трон» совершенно не укладывались в мои ожидания. И поэтому я уже просто не знаю. И я не уверена, будешь ли ты дальше поступать так, как я ожидаю от тебя.

– …

– Я верю, те условия победы, о которых ты говорил, – правда. Но они уже недостижимы. И что ты будешь делать теперь?

– Я… все равно…

– Я же NPC, верно? Даже если ты меня убьешь, настоящая Мария Отонаси останется в живых, так?

– Ты к чему это?.. Или ты думаешь… я убью тебя из-за этого?

– Я так не думаю. Я не могу представить себе, чтобы ты меня убил.

– Тогда…

– Но, как я уже сказала: это лишь мой прогноз, а он неточен. С тех пор, как ты выпустил мою руку, я перестала понимать, что ты думаешь.

– Не может…

Я попытался подойти к ней, желая все разъяснить, но…

– Не подходи!

Мария выставила мне навстречу ладонь.

Но заставили меня остановиться не ее слова и не ее отношение ко мне – а тревога в ее лице.

– Ты выглядишь в точности как Кадзуки Хосино, и из-за этого ты… страшный.

Я не опирался на Марию в этой игре.

Потому что знал: если я обопрусь на Марию, которая здесь слабее всех, это приведет к поражению. Потому что знал: мне не победить, если я не подавлю желание положиться на нее, если не перестану быть тряпкой.

Я смог это сделать благодаря опыту прошлых раундов.

Без информации, которую я тогда собрал, мне не удалось бы сделать чего-то подобного. Неудивительно поэтому, что мои действия казались Марии неестественными.

Но я был уверен, что она все равно поймет.

В смысле, это же Мария! Мария, которая понимает меня лучше, чем кто-либо. Я думал, она никогда не ошибется во мне, что она примет все, что бы я ни сделал.

Это служило мне эмоциональной подпиткой.

Уверенность, что мы доверяем друг другу, служила мне эмоциональной подпиткой.

И все же…

– …Почему?

Прямо у меня перед глазами – встревоженное лицо Марии.

Вот к чему привели мои действия.

…Вот как.

До меня дошло наконец, почему Мария ничего не предпринимает.

Я давно уже потерял ее доверие.

Марии не требуется спасать кого-то, кого она не знает.

А значит, Мария больше не будет меня спасать.

.............................................................................................................................Н е у ж е л и?

Это же Мария.

Передо мной Мария, способная пожертвовать собой ради абсолютно кого угодно, если это нужно, чтобы его спасти.

И все же она оставила меня?..

П р о с т о п о т о м у ч т о о н а с о м н е в а е т с я, д е й с т в и т е л ь н о л и я К а д з у к и Х о с и н о?

– Тебя это устраивает? – спросил я. – Я скоро умру, знаешь?

Страх и тревога в лице Марии, похоже, искренние.

Но что именно ее так тревожит? Что ее так пугает? Она бы не вела себя так, даже если бы считала меня врагом. Если бы я был для нее врагом, она наверняка держалась бы более собранно.

Так о чем же она сейчас думает?

– …Ты стал другим, сейчас ты можешь выжить в одиночку? – ответила Мария, глядя в пол.

– Нет! Я не могу тебя убить, и я не могу принять, если тебя убьет кто-то другой! А значит, мне никак не выиграть у Да-…

Погодите-ка.

Да, я не могу убить Марию. Пока Мария здесь, я не могу выиграть «Битву за трон». Это факт.

Но если взглянуть с другой стороны, получится вот что:

Я м о г у в ы ж и т ь, е с л и М а р и я и с ч е з н е т.

– …Мария.

Когда она подняла голову, я спросил:

– Т ы с о б и р а е ш ь с я п о к о н ч и т ь с с о б о й?

Мария молча уставилась на меня.

– Ты собираешься умереть по собственной воле, как Юри-сан? Чтобы хоть немного увеличить мои шансы выжить?

Она по-прежнему молчала. Я продолжил:

– Потому что ты думаешь, что нынешний я способен убить NPC Дайи?..

Наконец-то выражение лица Марии смягчилось.

– Я думала об этом, да. Я ведь всего лишь NPC, моя жизнь ничего не стоит. Однако я всего лишь рассмотрела этот вариант.

– Прекрати уже!.. Я совершенно не хочу побеждать в этой игре!

– Но это ведь из-за того, что я здесь, верно? Если бы не я, ты бы больше задумывался о собственном выживании.

– Это…

Я замялся. Мария тихонько вздохнула.

– …Знаешь, Кадзуки, кажется, я не могу больше ходить вокруг да около, так что скажу прямо: мне не нравится то, как ты изменился. Потому что теперь я не могу предсказывать твои поступки.

– …А что хорошего, если бы могла?

– Если бы я могла их предвидеть, я могла бы, к примеру, предсказать, что ты будешь делать после моей смерти, и оценить, сможешь ты выжить или нет. Но сейчас у меня связаны руки.

– …Ты вообще о чем?

«К примеру, после моей смерти»? Ну ни фига себе пример!

Однако Мария продолжила, не обращая внимания на мою реакцию.

– Ты не полагался на меня в этот раз. Конечно, я, наверно, беспомощна и от меня нет никакой пользы в этой «Битве за трон». Конечно. Но мне плевать.

И Мария улыбнулась.

– Я все равно буду тебя защищать!

И ради этого ты не против отбросить собственную жизнь?

Даже хотя прекрасно знаешь, что я не желаю этого?

«Но все равно я хочу защитить тебя, даже ценой собственной жизни».

Разве я не сказал ей?

Разве я не сказал еще во втором раунде?

«Это моя задача – защитить тебя, когда ты лишилась своей “шкатулки”».

А значит –

– …Я тебе не позволю.

Я ни за что не позволю Марии погибнуть ради меня.

– Разве я не говорил тебе, что это моя задача?! Я тебе не позволю!

Глаза Марии округлились.

Аа, ну да. Мария не помнит, что я ей говорил во втором раунде. Ничего удивительного, что она в замешательстве.

Не имеет значения. Главное мне сейчас – чтобы она поняла мои намерения!

– Ты не защищаешь меня. Это я буду…

– Стой.

Но она прервала меня.

Ее глаза уже сузились, она сверлит меня пронзительным взглядом.

– Что на тебя нашло?

– ….Что ты имеешь в виду?

– Ты ведь свою повседневную жизнь хочешь защищать, а не меня, верно? Ту самую повседневную жизнь, в которой есть Моги, Кирино и остальные, верно? Разве ты не на это нацелен всеми силами? Так что за нытье? Не разочаровывай меня так уж!

Я в полном изумлении.

Потому что она сама серьезность.

– …Понятно.

Наконец-то я заметил.

Мария меня переоценивала.

Она решила, что я настаиваю на моей повседневной жизни и буду настаивать до конца моих дней, не отступая от своей веры. Ей это, должно быть, казалось поразительным. Я, наверно, казался ей каким-то сверхчеловеком, хотя единственная причина, почему я не менялся, – то, что я находился в тех бесконечных повторах.

Мария думала, что я никогда не изменюсь, потому что я не менялся так долго.

Но это невозможно.

Я обычный. Я все время это твержу. Даже «О» сказал, что я скоро изменюсь.

Кроме того, я убежден: суперменов не бывает. Даже таким людям, как Ироха Синдо, Юри Янаги, Кодай Камиути или Дайя Омине, не всегда удавалось выжить в «Битве за трон». Не знаю, кто из них лучший. И, думаю, это и есть доказательство того, что суперменов не бывает. Ирония в том, что осознал я это лишь сидя в «шкатулке», созданной исключительно ради борьбы со скукой.

Следовательно, я не супермен.

И Мария тоже.

И все же кое-что она совершенно неправильно понимает.

– …Почему в этой повседневной жизни нет тебя?

– Разве не очевидно?

Потому что она пытается быть особенной. Потому что она думает, что может это.

– Потому что я «шкатулка».

Х о т я о н а в с е г о л и ш ь о б ы ч н ы й ч е л о в е к.

И тогда я подумал, без всякой логики, без всяких оснований.

Ничего еще не кончилось.

Я еще не проиграл.

Ведь Мария по-прежнему жива.

День 5, , [Тайная встреча] с [Дайей Омине], комната [Кадзуки Хосино]

«Желаете ли вы убить [Кодая Камиути] с помощью [Смертельного удара]?»

Такое сообщение было на мониторе в моей комнате.

Эти сообщения настроены так, что исчезают во время [Тайных встреч], чтобы другие игроки их не видели. Так что, как только Дайя вошел в комнату, оно пропало.

Но в данном случае эта функция бесполезна.

Ведь Дайя, [Король], и выбрал цель для [Убийства].

– …Что ты затеваешь? Разве ты не сговорился с Кодаем Камиути?

Усевшись по-турецки на столе, Дайя ответил с вызывающей ухмылкой на лице:

– Уаа, шикарная шутка. Можно подумать, что я способен сговориться с подобным типом! Я всего лишь воспользовался им, он оказался удобным инструментом.

– …Но с точки зрения [классов], ты [Король], он [Двойник] – вы можете сосуществовать.

– Ты что, серьезно думаешь, что моя цель – победа в «Битве за трон», или что?

– …

На какую-то секунду у меня просто отнялся язык. Я не ожидал, что он так прямо заявит, что не намерен выигрывать эту игру.

Что, черт побери, он затевает?..

– …Тогда зачем ты убил Юри-сан и Ироху-сан? Тебе это правда было нужно?

– …В некотором смысле. Но вообще-то у Янаги был суицид! Я такого тоже не ожидал!

– …А ты собирался оставить Юри-сан в живых?

Но Дайя лишь саркастически ухмыльнулся.

– Нет. Но я собирался использовать ее еще какое-то время – я хотел показать тебе, как она страдает из-за Кодая Камиути прямо у тебя перед глазами. Чтобы подогреть твое беспокойство.

Не понимаю.

Совершенно без понятия, что творится у него в голове.

Однако то, что он делает, – ужасно, каковы бы ни были его мотивы.

– О каком вообще беспокойстве ты говоришь?..

– После Янаги следующей целью Камиути станет, очевидно, Отонаси, и в плане жизни, и в сексуальном плане, согласен? Я хотел, чтобы ты понял, что предстоит Отонаси, если ты ничего не сделаешь.

– Но зачем?!

Сам того не ожидая, я выкрикнул это.

Но я знаю: способ способом, но Дайя ни за что не стал бы делать таких жестокостей без веской причины. Тут я не могу ошибаться; я уверен, что прав.

– …

Вот именно, Дайя ничего не делает просто так.

А значит, должен быть какой-то смысл в создании той ситуации, которую он создал. И должен быть какой-то смысл в том, что он выбрал Кодая Камиути целью [Убийства] и устроил [Тайную встречу] со мной.

Просто я абсолютно не представляю себе, чего он, черт побери, хочет.

В смысле – что это за «шкатулка»? «Шкатулка», предназначенная всего лишь для борьбы со скукой? Что это? Совсем не похоже на Дайю.

«“Шкатулка”, созданная исключительно для того, чтобы заставлять других играть в игру с убийствами? Ку-ку… это же просто полный абсурд? В ее существовании ни малейшего смысла нет».

Так он сказал во втором раунде. Вряд ли тогда его NPC пытался меня обмануть – он ведь ничего не знал про «Игру бездельников».

«“Шкатулка” может служить просто способом убить время для тех, кого засасывает скука. Так что это всего лишь игра. Бессмысленная игра».

Он сам себе противоречит. Его утверждения не стыкуются. Дайя никогда в жизни не засунул бы подобного «желания» в свою «шкатулку», и, однако, «Игра бездельников», несомненно, является не чем иным, как средством избавиться от скуки. Очевидное противоречие…

– …

Нет.

Это не противоречие.

«Отонаси может чувствовать и влезать в “шкатулки” и знает про “О”, потому что она сама “владелец”, так? Ну так вот, раз я тоже “владелец” – что странного, что и у меня такие же способности есть?»

Да.

Вот оно.

Д а й я О м и н е п о л ь з у е т с я ч ь е й - т о е щ е «ш к а т у л к о й».

Так кто же «владелец» «Игры бездельников»?

Лишь один человек приходит в голову. Я знаю лишь одного человека, который идеально подходит под определение «того, кого засасывает скука». Даже слишком идеально подходит.

– К о д а й К а м и у т и.

Я поднял голову и произнес, глядя на Дайю:

– К о д а й К а м и у т и – «в л а д е л е ц» «И г р ы б е з д е л ь н и к о в».

Верно, «владелец» – не Дайя.

Аах, он ведь все время намекал. Он ни разу не назвал себя «владельцем» «Игры бездельников», да и его NPC тоже был категорически против такой идеи. Дайя не произнес ни слова лжи, за исключением того, что он скрыл свою роль [Революционера] в первом раунде.

Подсказок было более чем достаточно. Он был на удивление справедлив и сделал все, чтобы я мог сражаться против него.

Но я всего лишь чувствовал, что что-то не так, но не смог догадаться, что Дайя – не «владелец».

Он приподнял уголок рта в наглой ухмылке и сказал:

– Похоже, ты не нуждался в намеках с моей стороны. Ты заметил чертовски быстро.

– Быстро? …Слишком медленно!

Я уже потерял Ироху-сан и Юри-сан. Как такое назовешь «быстро»?

Из-за моей тормознутости я плясал под дудку Дайи, как марионетка, и облажался по полной программе.

Но…

Но нельзя ли расценивать это как новую надежду?

Я проиграл Дайе. Но только Дайе – а не «владельцу» «Игры бездельников».

Да – пока что я не проиграл «Игре бездельников».

А значит, могут оставаться еще шансы выбраться из этой «шкатулки».

– Скажи, Кадзу, ты знаешь, почему ты не мог у меня выиграть?

И затем Дайя сам же ответил.

– Потому что ты не задал для себя конкретную цель.

– …Э? Но я знаю мою цель? Я хочу вернуться к повседневной жизни… вроде как…

Я должен выбраться отсюда, никого не убив. Потому что как только я кого-то убью – даже NPC, – не смогу уже вернуть мою повседневную жизнь.

Вот почему я старался выполнить условие «все должны выжить к концу восьмого дня», которое мне поставил Дайя; вот почему я хотел стать «королем».

– Кадзу, да ты серьезно думал, что годишься на роль «короля»!

Те же слова, что он мне сказал накануне.

– …Что ты имеешь в виду?

– Ровно то, что сказал. «Королем» может стать лишь тот, кто готов полностью посвятить себя счастью других, не думая о собственном.

…Вот как?

Если только такой человек может стать «королем», то я действительно не гожусь на эту роль. Я не хочу таким становиться.

Одна лишь Мария может хотеть стать такой.

– А раз это не принесет тебе счастья, то и стать «королем» ты не сможешь, да тебе и не нужно. В лучшем случае ты сможешь стать –

И Дайя, криво улыбнувшись, произнес:

– …«р ы ц а р е м», в с е ц е л о п о с в я т и в ш и м с е б я з а щ и т е к о г о - т о о д н о г о.

«Рыцарь».

Это слово вызвало в воображении картину.

Я стою, преклонив колено, и протягиваю руку принцессе.

Я узнаю эту сцену.

Фон размыт. Не знаю, что там – замок, или терраса, или коридор, или класс. Должно быть, фон замазан моей повседневной жизнью.

Но я четко вижу, кто принцесса.

Если я не заберу ее с собой, принцесса наверняка станет следующим «королем». И тогда она уже не сможет думать о собственном счастье. Хотя на самом деле будет желать сбежать отсюда, держа меня за руку.

Вот почему я решил предать всех и сделать их моими врагами – защищая ее.

Ради нее.

…Аах, конечно же.

Пока я не познакомился с ней, я стремился сохранить мою повседневную жизнь из-за моего собственного искажения восприятия. Это была просто эмоциональная мера, чтобы забыть тот случай с «Наной Янаги».

Но все начало меняться, когда появилась она.

Я хотел, чтобы она была рядом со мной. Я хотел, чтобы она стала частью моей жизни, чтобы она была в моей повседневной жизни.

Она рядом со мной – это я теперь называл моей «повседневной жизнью».

Вот, значит, что.

Прежде, чем я успел это осознать, моя цель…

М о я ц е л ь с т а л а – с п а с т и М а р и ю.

Вот почему Дайя тогда сказал, что выиграть для меня «абсолютно нереально».

Он разглядел, что я не понимаю мою собственную цель. И пока я остаюсь в таком состоянии, он мог быть уверен, что не проиграет мне.

Блин… он чертовски прав!

– Если теперь твоя цель тебе ясна – сделай то, что должно быть сделано.

– …Что должно быть сделано?

Ровным голосом Дайя подтвердил:

– Ага, то, что ты должен сделать. Убить Кодая Камиути.

– …Убить?..

Здешний Кодай Камиути – всего лишь NPC, так что его смерть не остановит «Игру бездельников».

– Но… а, понятно.

Если я этого не сделаю, здешняя Мария погибнет. Хуже того, она станет игрушкой Кодая Камиути.

Будучи ее «рыцарем», я не могу этого допустить.

– ….Но все же.

Смогу ли я?

Конечно, Кодай Камиути абсолютно безнадежен. Если бы это не было связано непосредственно со мной, даже я бы не сильно горевал по поводу смерти его NPC.

Но когда нужно сделать это своими руками, все меняется. Я уверен: если я решусь «убить» его, возврата не будет. Мне придется надевать маску, общаясь с Коконе, Харуаки или Моги-сан.

Но Дайя говорит, чтобы я все равно это сделал.

Дайя говорит, чтобы я сделал это, если понимаю, что мне действительно дорого.

Но будет ли «повседневной жизнью» то, к чему я вернусь, если убью его и выберусь из «Игры бездельников»?

– Кадзу, дотронься до монитора на несколько секунд.

Я прикоснулся к монитору, как мне было сказано. Сперва ничего не происходило, но секунд через пять монитор включился и появилась надпись «Желаете открыть экран?»

– Если согласишься, появится экран, где ты можешь воспользоваться «Смертельным ударом». Ты можешь прямо сейчас принять решение убить Кодая Камиути.

– …Ясно.

Я нажал кнопку «Да», и на экране появилось сообщение «Желаете ли вы убить [Кодая Камиути] с помощью [Смертельного удара]?»

Я могу убить человека, всего лишь нажав на кнопку.

Естественно, до сих пор сам я этого не делал ни разу. Но, похоже, теперь этого не избежать.

Так что, если так я смогу защитить Марию, я…

Я потянулся к кнопке и…

– …

…остановил руку.

Погодите.

Меня это правда устраивает? Меня устраивает делать то, что говорит Дайя?

Я серьезно думаю, что смогу выручить Марию, если буду слушаться Дайю?

– …Что такое? Кишка тонка?

– Дайя.

Он подозрительно взглянул на меня, когда я, нахмурившись, окликнул его.

– Ты ведь NPC Дайи, да?

– …Зачем утверждать очевидное?

– Значит нельзя сказать, что ты знаешь намерения «настоящего Дайи» полностью, верно?

Подозрение в его лице еще усилилось.

– Ответь мне.

И я спросил, глядя на Дайю в упор:

– Что с нашим уговором?

Дайя понял, к чему я веду, но по-прежнему молчал.

– Я не смог добиться того, чтобы «все выжили до конца восьмого дня». Следовательно, Дайе на той стороне не нужно уничтожать «Игру бездельников».

– …

– Если «игра бездельников» не будет уничтожена, я не смогу защитить Марию. Более того, поскольку я не могу убить Марию, которая в этой игре [Принц], я сам наверняка погибну. И Марии ни за что не выиграть, когда она будет игроком. Иными словами, я не могу защитить Марию.

Дайя по-прежнему молчал. Поэтому я продолжил.

– Ты случайно не знаешь, как «настоящий Дайя» намеревается это все разрулить, нет?

– …

Молчание.

Его молчание говорит мне, что он на самом деле не знает.

– …Тогда я не могу просто делать то, что ты велишь. Я должен сам найти, как мне спасти Марию.

– …То, что Кодая Камиути необходимо убить, сомнению не подлежит.

– Угу, я тоже считаю, что мне придется его убить, потому что иначе он убьет Марию, но…

…О?

Нет, постойте-ка. Что он только что сказал?

Из-за его сконфуженного выражения лица я решил, что он пытается уйти от ответа на мой последний вопрос. Но так ли это?

Что если его заявление и было ответом на мой вопрос, как «настоящий Дайя» намеревается все разрулить?

«То, что Кодая Камиути необходимо убить, сомнению не подлежит».

Вот эта фраза.

Я знаю. Я знаю самый простой способ уничтожить «шкатулку».

Так не пытался ли он на самом деле сказать мне вот что?

О н р а з д а в и т «И г р у б е з д е л ь н и к о в» в м е с т е с е е «в л а д е л ь ц е м».

«Н а с т о я щ и й Д а й я» д о б ь е т с я э т о г о, у б и в «н а с т о я щ е г о К о д а я К а м и у т и».

Но почему он не решился сказать это прямо?

Потому что это ужасное решение? …Нет, Дайя вполне способен говорить такие вещи с легкостью.

Дайя сердито пялится на меня. Этот его взгляд запрещает мне воплотить мое понимание в слова.

Что за реакция? Почему он настороже, ведь никто не может слышать то, о чем мы говорим на нашей [Тайной встрече]?

Разумеется, нельзя исключить возможность того, что Кодай Камиути позже услышит этот разговор с помощью одного из наших плееров. Но если бы дело было в этом, Дайя не стал бы предлагать мне «убить Кодая Камиути».

Значит, есть кто-то еще, кто может слышать наш разговор? Кто-то, кому лучше бы его не слышать?

Кроме нас, есть еще…

Я невольно поднял глаза.

Голый бетонный потолок, который не меняется, сколько на него ни смотри.

Кажется, «настоящий Дайя» знал все, что я делал до нашей с ним встречи. Не могу сказать наверняка, но, думаю, он и сейчас наблюдает за тем, как я барахтаюсь, через экран игрового автомата.

Да, короче говоря – «н а с т о я щ и й Д а й я» и «н а с т о я щ и й К о д а й К а м и у т и» м о г у т с л ы ш а т ь н а ш р а з г о в о р.

«Настоящий Кодай Камиути» ни в коем случае не должен догадаться о намерении «настоящего Дайи» убить его. В прямой драке у Дайи мало шансов. Тем более – с учетом того, что в той темной комнате нет ножей и всякого подобного.

Но как тогда он собирается убить Кодая Камиути?

Я вспомнил все, что говорил мне Дайя. «Природа такова. Любое событие меняет форму, приспосабливается к твоей природе». «Не имеет значения. Я уже ощутил вкус "надежды", которая зовется "шкатулкой". И раз я его ощутил, я ни за что не позволю кому-либо его у меня украсть». «Ты наверняка знаешь: какое-то время после того, как я заполучил “шкатулку”, я вообще ничего не делал. Другими словами, я просто владел “шкатулкой”, но не пользовался ей». «Ты можешь остаться в живых, если за эти восемь дней никто никого не убьет». «Я когда-нибудь лгал тебе?» «Следовательно, я – твой враг».

– …

Все ясно.

Вот, значит, как оно было.

– Дайя.

Он хмуро взглянул на меня.

– Ты расспрашивал его о той неделе, верно?

Дайя не ответил.

Теперь я был уверен.

– …Хе-хе.

Я п о л н о с т ь ю п о н я л н а м е р е н и я Д а й и.

– Дайя, какой же ты лжец.

И поэтому не могу удержаться от того, чтобы так вот пройтись по нему.

– В о в с е т ы у м е н я н е в ы и г р а л.

В смысле – его план может рухнуть, для этого достаточно будет, если он сейчас раскроется.

Это никак не назовешь «уже выиграл».

– …Не витай в облаках, Кадзу! Что ты можешь, если даже неспособен убить Отонаси?

Разумеется.

Я, может, и вычислил, что Кодай Камиути – «владелец», но, чтобы противостоять ему, я сперва должен выиграть этот раунд «Битвы за трон», при том что я не могу выиграть, поскольку не в силах убить Марию.

Но это не составит проблемы в том плане, который замышляет Дайя. Потому что он собирается уничтожить «Игру бездельников» раньше, чем я погибну.

Но…

– Так что, я должен положиться на тебя?

Странненько, вам не кажется?

– Даже несмотря на то, что ты мой враг? И даже несмотря на то, что мы не знаем, сработает твой план или нет? Я тогда попытаюсь придумать план получше!

– …

Дайя закрыл рот.

План Дайи выгоден нам обоим. Сказать по правде, я это знаю, и Дайя наверняка знает, что я знаю.

Я бы последовал за ним без возражений, если бы он хотя бы слегка поклонился и сказал «пожалуйста».

Но от Дайи я такого не дождусь.

Он никогда не склонится передо мной.

Дайя никогда не поклонится, стоя передо мной. И дело не только в его гордости. Я по-прежнему не знаю, какая у Дайи цель, но уверен, что он не позволяет себе кланяться мне ради себя самого.

Совсем как Мария – она тоже несгибаемая.

И потому Дайя лишь сверлил меня глазами, в которых горела враждебность, и не опускал головы.

Что за сила от него исходит.

– …Дайя.

Что ж, тогда поклонюсь я!

Иначе Дайя может быть убит. А я этого не хочу – в конце концов, он всегда был моим другом.

– У меня к тебе просьба.

Вообще-то это не просьба. Это то, что Дайе придется сделать. Ему в любом случае надо будет это сделать.

– Я хочу, чтобы ты как-то уболтал Кодая Камиути, чтобы он не причинил Марии вреда.

В смысле – я не буду больше сдерживаться, если Мария погибнет из-за очередного закидона Кодая Камиути.

Е с л и э т о п р о и з о й д е т, я у б ь ю Д а й ю.

И о н н е с м о ж е т м е н я о д о л е т ь. П о т о м у ч т о е г о п л а н н е п о з в о л я е т е м у м е н я у б и т ь.

– …

Дайя по-прежнему молчал, лишь нахмурился. Но это явно был знак согласия.

День 6, , [Тайная встреча] с [Марией Отонаси], комната [Кадзуки Хосино]

[[image:/storage/reader-images/56025aa770f1b0ef68ad4c8cc75af9b8c692a520.jpg]]

Похоже, Дайе удалось его уболтать. Кодай Камиути пока что так ничего и не учудил.

Но невооруженным глазом видно было, что сегодня он еле сдерживается. Он не в силах удержать внутри себя страсть к насилию, она из него так и прет, окрашивая окружающую атмосферу.

Эту черную атмосферу, целиком, казалось, состоящую из конденсированного вожделения, я помнил по некоей Главной комнате.

Кое-что Дайя все же проглядел.

А именно – что собирается делать Мария.

План Дайи будет запущен, только когда выйдет время. «Настоящий Дайя» не начнет действовать, пока над нами не нависнет реальная угроза превратиться в мумии из-за отсутствия еды. Это я знаю точно.

Но Мария о его плане, разумеется, не знает. Она по-прежнему уверена, что я умру, когда время выйдет.

Она наверняка попытается дать мне возможность выиграть «Битву за трон», чтобы я выжил. И она прекрасно знает, что мои условия победы недостижимы, пока она жива.

Иными словами –

М а р и я у м р е т р а д и м о е й п о б е д ы, е с л и я ч е г о - т о н е п р е д п р и м у.

Чтобы этому помешать, я должен ее убедить. Но мне прекрасно известно, что Марию не так легко согнуть.

Вот почему я попросил Дайю утихомирить Кодая Камиути.

Я не мог убить его прямо тогда. Потому что, чтобы убедить Марию, я хотел, чтобы она видела.

…Ч т о б ы о н а в и д е л а, к а к я у б и в а ю К о д а я К а м и у т и.

Мария только что вошла в мою комнату. И сейчас мне предстоит с ней сражаться.

Почему, вот интересно?

Теперь, когда я понял, какова моя цель, я при взгляде на Марию чувствую, что что-то ужасно не в порядке.

Силуэт Марии выглядит каким-то размытым, словно мои глаза не могут сфокусироваться.

– Кадзуки.

Она не стала садиться рядом со мной.

Похоже, она по-прежнему не признает, что я «Кадзуки Хосино». При нынешнем положении дел она так и будет относиться ко мне настороженно, хоть я и осознал мою цель.

– П о х о ж е, я в с е - т а к и д о л ж н а у м е р е т ь.

И поэтому, если все так и пойдет, я не смогу помешать ей делать глупости.

– Иначе я точно окажусь у тебя на пути, Кадзуки. И ты не сможешь победить в «Битве за трон». Но слушай, я ведь, к счастью, всего лишь NPC. Так что волноваться не о чем.

Голос ее звучит совершенно беззаботно.

Я не удержался от вздоха.

Как я и думал, самое трудное будет – остановить Марию.

– Мария, тебе теперь уже не нужно об этом беспокоиться.

– Почему?

– Потому что я убью Кодая Камиути!

– …

На какое-то мгновение Мария лишилась дара речи, но пришла в себя сразу же.

– Я действительно совершенно перестала тебя понимать, – нахмурившись, сказала она. – Стало быть, ты сговорился с Омине, ха. И плюс к этому сделал худший выбор из всех возможных.

– Я уже решил.

– …Понятно, – и Мария отвернулась. – Я вообще не рассматриваю убийство как метод. Такой способ решения проблем, каким бы он ни был эффективным, – зверство, не более и не менее. Я уже говорила что-то подобное в «Комнате отмены»… но – ну да, ты этого не помнишь, хех.

Если бы я сказал, что, столкнувшись с резким неприятием со стороны Марии, ничего не почувствовал, я бы солгал. Но я не стал отступать, хоть ее слова меня и ранили.

– Куда неправильнее кончать с собой.

– Для людей – да. Но я «шкатулка».

– Не делай таких отмазок! Ты прекрасно знаешь, что я не хочу этого!

Услышав мой выкрик, Мария распахнула глаза.

– …Ты по-прежнему несешь эту чушь? Почему ты стал такой размазней? Ты должен понимать, что тебе нужно! Ты должен ставить свою «повседневную жизнь» выше меня!

По-моему, это ты здесь продолжаешь нести чушь?

Эти слова мне бы следовало сказать!

Под подозрительным взглядом Марии я шагнул вперед и прикоснулся к монитору. На экране появилась надпись.

«Желаете ли вы убить [Кодая Камиути] с помощью [Смертельного удара]?»

Так я ей покажу.

Я покажу Марии, что я изменился. Это единственная причина, почему я отложил убийство на день.

А затем я заставлю ее доверять новому мне.

Я заставлю ее понять, что ей не нужно умирать.

Ради этого я потянулся к слову «УБИТЬ?», закрывающему глаза Кодая Камиути.

– Стой!

Мария кинулась ко мне, выпучив глаза, и схватила меня за руку.

– …Почему?

Однако я не ожидал, что она так сильно запаникует.

– …Что почему? – спросила она, чуть отведя глаза.

– Почему тебе так не нравится, что я меняюсь? Разумеется, то, что я собираюсь сделать, – это ничего хорошего. Но тебе правда так необходимо меня остановить? Мы ведь оба можем спастись, если я это сделаю, ты знаешь это?

Я вспомнил нашу вчерашнюю [Тайную встречу].

«Ты выглядишь в точности как Кадзуки Хосино, и из-за этого ты… страшный».

– Почему ты так боишься того, что я меняюсь?

– …

Мария не в силах мне ответить.

– Чисто к твоему сведению: если ты не дашь мне нажать кнопку, ты ничего не добьешься! Даже если сейчас ты меня удержишь, я просто нажму кнопку, когда ты уйдешь.

– …Я знаю.

Но, вопреки своим словам, она сдавила мне руку сильнее.

– Я поддалась эмоциям, потому и остановила тебя. Да, признаю. Я совершенно не хочу, чтобы ты менялся.

– …Но уже слишком поздно, – пробормотал я.

Мария неотрывно смотрит на меня.

– …Похоже, что так.

И она выпустила мою руку.

– Я больше не могу тебя останавливать, верно?

Я смотрел на нее, по-прежнему не понимая, почему она так горюет из-за этого. Словно в ответ на мой взгляд, Мария раскрыла рот.

– Скажи мне, Кадзуки. Какова моя цель?

Голос ее звучит немного трагически.

– Заполучить «шкатулку», да?

– Именно. Я пытаюсь заполучить «шкатулку». Я охочусь за «шкатулкой», чтобы воплотить свое «желание». Я с тобой лишь потому, что тобой интересуется «О». Это – законный повод.

– …Угу.

– Но я «шкатулка». Существо, которое не имеет права быть частью повседневной жизни кого бы то ни было. Поэтому я в принципе не должна быть рядом с кем-то. Я не имею права слишком сильно к кому-то привязываться, потому что этим я уничтожу его повседневную жизнь. Я могу быть рядом с тобой, лишь потому что у меня есть законный повод.

– …

– Ты начал меняться. Я уже не могу даже угадывать твои мысли по твоему выражению лица. Постепенно эта особая связь между нами исчезает. …Да. Ну, наши отношения были всего лишь побочным эффектом чувств Моги, так что, может, это и естественно, что они исчезают.

– Это…

Я собрался было рефлекторно возразить, но Мария не дала мне этого сделать, закрыв мне рот рукой.

– Мне не нужна ласковая ложь. Ты тоже наверняка чувствуешь, что мы перестали быть особыми друг для друга.

– …М.

– Ты собираешься убить Кодая Камиути. Я знаю, когда ты кого-то убьешь, пусть даже NPC, твои идеалы уже не станут прежними. Ты изменишься еще сильней. Твоя аномальная привязанность к повседневной жизни исчезнет, и ты не сможешь больше овладевать «шкатулками», как и все. И знаешь, что произойдет потом?

И Мария произнесла:

– «О» потеряет интерес.

Ее руки не закрывали уже мой рот, но я все равно был не в силах говорить.

– Ты должен радоваться, что «О» оставит тебя в покое. Вообще-то я тоже должна быть рада за тебя. Но – не могу радоваться от всего сердца. Не потому что я лишусь способа заполучить «шкатулку». А потому, что, когда «О» потеряет к тебе интерес, у меня…

…у м е н я н е о с т а н е т с я з а к о н н о г о п о в о д а б ы т ь с т о б о й, К а д з у к и.

Мария прижалась лбом к моему плечу.

– Как только «О» перестанет преследовать тебя, мне тоже придется уйти. Ну, это очевидно. Иначе мне не достичь моей цели.

Аа, вот, значит, в чем было дело.

То, чего боялась Мария со вчерашнего дня. Нет – еще раньше.

Это –

Это – расставание.

– Кадзуки, я больше не буду пытаться тебя остановить.

Мария убрала голову от моего плеча.

– Мне и нельзя было тебя останавливать, правда. И права я не имела, и не нужно было. Но все-таки – мне следовало бы знать и раньше.

Мария улыбалась мягкой, покорной улыбкой.

– То, что я смогу быть с тобой, – всего лишь воздушный замок.

– …

Не в силах больше на нее смотреть, я повернулся к монитору.

К строке «Желаете ли вы убить [Кодая Камиути] с помощью [Смертельного удара]?» я мысленно добавил еще одну: «Примете ли вы расставание с Марией Отонаси?»

– …Это…

…Не, такого я принять не могу.

Ну что такое! Если я пытаюсь защитить Марию, я одновременно должен сказать ей «прощай»?! Даже несмотря на то, что я знаю: когда мы расстанемся, она будет плакать в одиночестве?

«Твоя смерть для меня невыносима. Она разрывает мне сердце. Я не хочу этого. Я хочу быть с тобой».

Почему я никогда ничего не могу?

Почему ж я ничего не могу сделать, хотя прекрасно знаю чувства Марии Отонаси ко мне!..

…Должен быть выход. Я «рыцарь», я должен спасти плененную Марию, убив кого-то.

Кто же этот кто-то? Кто пытается приговорить Марию к полному одиночеству?

Я думаю. Думаю, думаю, думаюдумаюдумаюдумаюдумаю…

– …Ах.

Вот оно что.

– Ха!

Я понял. Понял наконец, кто мой враг!

Как же я раньше-то не заметил? Враг всегда был рядом. Мы даже встречались! И я даже чувствовал, что кое-кто – мой враг, чувствовал с самого начала!

Сбросив с себя все сомнения, я вновь потянулся к кнопке. «Желаете ли вы убить [Кодая Камиути] с помощью [Смертельного удара]?» Я прочел надпись и принял решение без колебаний.

Да, убью его!

Я нажал кнопку поверх портрета Кодая Камиути.

– …Ааах.

Мария испустила протяжный вздох.

– Воздушный замок взял и рассеялся, хах.

– Нет!

Да, я только что официально стал убийцей, я изменился.

Изменилось и то, что я называю «повседневной жизнью» и стремлюсь защищать.

Думаю, «О» покинет меня, да и Мария тоже – когда осознает это.

Но –

– Сейчас передо мной Мария, у которой нет «Ущербного блаженства».

Если все пойдет как запланировано, Мария сможет выбраться из «Игры бездельников», не обзаведясь «чужими переживаниями».

Она не запомнит этот разговор.

Она по-прежнему будет не в курсе, что я изменился.

– Ты не «шкатулка», когда у тебя нет «Ущербного блаженства».

Мария, похоже, не понимала, к чему я веду; она смотрела на меня округлившимися глазами.

– Я уже говорил тебе во втором раунде, что «это моя задача – защитить тебя, когда ты лишилась своей “шкатулки”». Я по-прежнему твердо уверен в этом. И поэтому я буду продолжать защищать тебя от когтей дьявола.

– …От когтей дьявола? Ты про Камиути и Омине?

– От них тоже, но главный враг – другой.

Моя цель теперь – спасти Марию.

Так кто же больше всех мешал мне достичь этой цели в «Игре бездельников», нет, даже и раньше?

Кто этот мерзкий враг, который заставляет Марию думать, что она должна отбросить собственную жизнь?

Что необходимо сделать, чтобы Марии не пришлось умирать?

Изначально ей вообще не должна была потребоваться моя поддержка, чтобы выжить. С ее талантами ей бы не составило труда выиграть «Битву за трон», когда настала бы ее очередь.

Но Мария категорически неспособна убивать. Она скорее отдаст собственную жизнь.

Вот почему ей ни за что не победить «Игру бездельников».

Так что же необходимо сделать, чтобы она смогла выиграть «Битву за трон»?

Я, «рыцарь», поклялся однажды:

я спасу ее, даже если во имя этой цели мне придется предать всех остальных и сделать их моими врагами.

Мария ответила:

она ждала меня все это время, это было единственным, что придавало ей силы.

Сознает она это или нет, но Мария знает, что находится в плену. Знает и то, что ничего не может поделать одна.

Кто же ее пленил? Кто пытается сделать ее «королем»? Кого надо убить, чтобы она стала свободна?

Наконец-то я нашел ответ.

– «Ая Отонаси».

Вот имя моего врага.

Врага, которому я должен теперь противостоять и которому я противостоял целую жизнь.

– Я одолею «Аю Отонаси». Я вдолблю ей, что нет такого отчаяния, которое не может излечить повседневная жизнь, и что не нужно для этого пользоваться «шкатулкой».

И тогда расставания не будет.

Ччерт… «Ая Отонаси», как ты посмела втянуть в это «Марию Отонаси»! Это ты не можешь оставаться со мной, а не она!

– …И что это должно означать?

Мария смотрит на меня во все глаза.

Неудивительно. За те многочисленные повторы Марии удалось сформировать идеальную себя, «Аю Отонаси», к чему она долго стремилась. А сейчас я заявляю, что намереваюсь ее уничтожить.

– Это что – объявление войны?

Я ответил с улыбкой:

– Вовсе нет!

Это могло бы быть объявлением войны, если бы я сказал это Марии в реальном мире. И, осознав, что я думаю, она оставила бы меня.

Но мы сейчас в «Битве за трон». Это все не останется у Марии в памяти.

– Я знаю Марию из первой «новой школы».

Глаза Марии по-прежнему широко распахнуты – похоже, она не понимает, с чего я так внезапно об этом заговорил.

– Из того времени я почти ничего не помню! Но я знаю, там была Мария, которая не успела еще полностью превратиться в «Аю Отонаси». И я помню, что она тогда сказала.

И я повторил.

Я повторил слова, которые Мария сказала тогда, стоя на возвышении.

«Я х о ч у, ч т о б ы к т о - т о б ы л р я д о м с о м н о й».

Она, сжав губы, сверлит меня взглядом.

– Мария. Сейчас ты не «шкатулка». Так что, пожалуйста, скажи мне. Пожалуйста, скажи мне, каковы твои чувства – твои, «Марии Отонаси», а не с колокольни «Аи Отонаси».

– …Кадзуки.

Ласковая улыбка появилась у нее на лице лишь на секунду, тут же сменившись строгим выражением. Снова сжав губы, она повернулась ко мне спиной.

– Я понимаю, что ты хочешь, чтобы я сказала. Но я не могу этого произнести. Ты можешь сколько угодно говорить, что сейчас я не «Ая Отонаси», но это не значит, что я могу вернуться туда, где когда-то была. Я всегда хотела быть «шкатулкой» и даже сейчас хочу. Сказать то, что ты хочешь от меня услышать, – значит пойти против моих собственных желаний. Поэтому…

Она сжимает кулаки.

– …Поэтому я не могу сказать.

И Мария добавила:

– Я н е м о г у с к а з а т ь, ч т о х о ч у, ч т о б ы т ы с п а с «М а р и ю О т о н а с и» о т о д и н о ч е с т в а.

Аах.

Этого более чем достаточно.

Чувства Марии достигли меня.

Теперь мне хватит решимости бороться с «Аей Отонаси», не сдерживая себя.

– Я не оставлю тебя одну!

Внезапно новая мысль вспыхнула у меня в голове.

Я знаю Марию из первой «новой школы». Но уже тогда – она, конечно, еще не стала полностью «Аей Отонаси», но она уже была «владельцем». Уже тогда у нее была железная воля.

Но такой ли была «Мария Отонаси» изначально?

Не думаю. Скорее, изначально она была больше похожа на обычную девушку.

Так что я не знаю Марию Отонаси из того времени, когда она была всего лишь девушкой на год младше меня.

Я не знаю Марию из нулевого раза, Марию, не испытавшую на себе еще ни одной «новой школы».

Уверен, эта девушка и сейчас внутри Марии, и она плачет. Она плачет на морском дне в груди у Марии.

Она плачет от одиночества.

А значит, я отправлюсь ей навстречу.

– Я встречу нулевую Марию.

Я встречу ее, возьму ее с собой, обниму ее, останусь с ней.

Я верю, что только так Мария станет действительно счастлива, и потому я сделаю это.

В какой-то момент Мария перестала сжимать руки в кулаки. Не могу прочесть никаких эмоций на ее угрюмом, уставленном в пол лице.

Нарочно стерев всякое выражение с лица, Мария дрожащей походкой подошла ко мне и прижалась лбом к моей груди.

– …Я намерена быть «шкатулкой». Я намерена жить ради других. …Поэтому, пожалуйста, прекрати. Пожалуйста, не пытайся больше меня защищать.

Она говорит эти глупости дрожащим, прерывистым голосом, какого я никогда раньше от нее не слышал.

И поэтому я ей отвечу.

– Понял. Я обязательно ее встречу!

– …Эй… ты совершенно ничего не понял. Я не хочу, чтобы ты страдал. Я не хочу, чтобы ты был несчастлив из-за того, что слишком близко сошелся со мной. Ты должен уйти от меня как можно скорее.

– Не бойся, я останусь с тобой!

– Пожалуйста, уходи… пожалуйста, расстанься со мной…

Да ни за что я ее не послушаюсь.

В смысле – это ведь слова моего врага, правда?

И я отшвырнул эту просьбу, обняв Марию.

Она такая хрупкая, ее никак не назовешь сильной. Я, хоть и не в первый раз ее обнимаю, не перестаю удивляться, какая она слабая и беспомощная.

Но в следующий раз удивления уже не будет.

Потому что я убежден – это правильное впечатление. «Мария Отонаси» – всего лишь юная девушка, так что впечатление беспомощности должно быть правильным.

– Мария.

Она ничего не ответила. Лишь попыталась спрятать свое выражение лица, уткнувшись мне в грудь.

Уверен, сейчас у нее такое лицо, какое она ни за что не покажет в реальности. Выражение лица, которое она вычеркнула, когда поклялась никогда ни на кого не опираться.

Думаю, сейчас она может показывать такое лицо лишь потому, что при ней нет «шкатулки». Лишь потому, что мы в «Битве за трон», она показывает мне маленький кусочек истинной себя – то, чего она никогда, ни за что не показала бы мне в реальном мире.

Только сейчас мои слова могут достичь «Марии Отонаси».

Они могут достичь ее полностью, они не будут отвергнуты «Аей Отонаси».

Я уже собрался раскрыть рот, когда –

– Кадзуки, – произнесла она. Девушка, которая обнимала меня дрожащими руками, произнесла:

– Все равно это не более чем воздушный замок.

Я знаю.

И потому я изменю судьбу.

День 6, , [Тайная встреча] с [Кодаем Камиути], комната [Кадзуки Хосино]

Как бы там ни было, в этой игре Мария больше не станет «Аей Отонаси». А значит, она не умрет по собственной воле.

Я сделал все, что должен был сделать.

Эта [Тайная встреча] – не более чем отвлекающий маневр.

«Назначенный – [Смертельный удар] – будет – осуществлен – даже – после смерти – [Рыцаря]!»

Согласно правилам, [Смертельный удар] наносится за пять минут до окончания блока . Так что Кодай Камиути пока жив.

Но он уже обречен.

Получив это подтверждение от Нойтана, Кодай Камиути бросил нож на стол и криво усмехнулся.

– Значит, тебя убивать бесполезно, хах. Уааа… похоже, мне капец.

Он произнес это беззаботным тоном, как что-то неважное, и почесал в затылке.

В голосе Кодая Камиути нет ни намека на враждебность, хотя человек, приговоривший его к смерти, стоит прямо перед ним. Он даже не расчувствовался. Должно быть, сейчас он думает лишь о том, что следовать за Дайей было ошибкой.

Несмотря на то, что он скоро погибнет.

Я не отрывал взгляда от отброшенного им ножа.

«Игра бездельников», созданная исключительно для борьбы со скукой, хех.

До этого момента я не мог понять его до крайности сиюминутный стиль мышления. Собственно, не могу понять и сейчас. Но когда стало ясно, что он «владелец» «Игры бездельников», когда я понял, что эта атмосфера создана Кодаем Камиути, кое-что для меня все же прояснилось.

У Кодая Камиути нет ощущения связи с реальностью.

Все, что происходит вокруг него, он воспринимает как какую-то игру; он не чувствует, что все это непосредственно касается и его. И раз он такой, вряд ли «Битва за трон» имеет для него какое-то особое значение. По этой же причине его «желание» стало «шкатулкой» внешнего типа, хотя оно такое нереалистичное.

Из-за этой своей натуры он также не чувствует опасности того, что будет убит. Чувство вины ему тоже незнакомо; ведь даже когда он убивает людей, для него это не выглядит реальностью. Вполне понятно, что при таком раскладе он должен жить мгновением и получать удовольствие.

Это не такая уж уникальная ситуация, хотя до крайности дело доходит очень редко. Даже я не могу утверждать, что, узнав, что в случае проигрыша умру, – я ощутил, что это реальность.

Я перестал думать дальше.

Я имею в виду – пытаться понять его бесполезно.

Я взял нож со стола.

– О? Чего ты хочешь? А, ты, наверно, злишься, что я убил Преда, и хочешь пришить меня собственными руками?

Я покачал головой.

– Вовсе нет! Я вообще не намерен с тобой что-либо делать. Но намерен кое с кем другим.

Кодай Камиути взглянул на меня озадаченно.

– Нойтан.

«Что?» – отозвался зеленый медведь, который все это время был на экране.

– Нойтан, я думаю, ты воплощение «Игры бездельников». Думаю, если взять характеры людей, которых интересует только одно – как бы убить время, – и сделать из них талисман, то получишься в точности ты.

«Мм?»

– Я всегда хотел тебе сказать кое-что.

С этими словами я изо всех сил вонзил нож в монитор.

Нож воткнулся прямо в зеленую середину.

– Т ы о м е р з и т е л е н.

Поперек лба Нойтана прошла трещина.

«…А?»

Отвратный зеленый медведь рассыпался. Разлетелся на сотню осколков, как несобранный пазл. Он все еще вопил на меня «че творишь, козлина!», но его широко распахнутые глаза не отображались больше на сломанном мониторе. Только красные кусочки этих налитых кровью глаз да разинутый рот мелькали время от времени.

Выглядит почти так, как будто он истекает кровью.

Но Нойтан, не чувствуя боли от этого разгрома, продолжал ругаться. Словно не понимал, в каком положении он находится.

Печально.

Даже не замечать собственного состояния – печально.

Потом Нойтан перестал поддерживать себя даже в виде сотни мигающих красных и зеленых точечек. Постепенно он перестал мигать, потускнел и в конце концов исчез.

– …И какой был в этом смысл? Ты просто раздолбал монитор, и все, – холодно произнес Кодай Камиути.

– Хорошо, а что, по-твоему, имеет смысл?

– Хаа?..

Кодай Камиути разинул рот, как дебил.

– Аа, ну, пожалуй, что ничего, хех. В конце концов, все мы умрем рано или поздно.

Такого ответа я от него и ждал.

– Кодай Камиути. Представь себе, что есть человек, который не видит смысла ни в чем, кроме как убивать время.

– Чего это ты вдруг? И слушай, по-моему, ты сейчас забыл «-куна»?

Я продолжил, пропустив его слова мимо ушей.

– Как можно победить такого человека?

– Блин… ты вообще о чем? Да, пример этот – это про меня, да? Я так и понял! Ну раз так, думаю, выиграть у этого парня невозможно, э?

– Почему?

– Ну понимаешь, чтобы он проиграл, он для начала должен войти в один ринг с тобой, так? Если ты будешь кидаться чем попало в зрителей, это будет просто бессмысленное насилие и ничего больше.

Ясно. Да, он прав здесь.

– Понятно, – ответил я. – Значит, мне надо всего лишь заставить тебя понять, что ты уже в ринге.

У Кодая Камиути отвалилась челюсть.

Но он до сих пор не осознает. Он не осознает, что все мы в ринге, причем постоянно.

И сейчас он, вне всяких сомнений, проиграл, будучи приговорен к смерти.

Никакие левые отмазки вроде «не припоминаю, чтобы я дрался, значит, и не проиграл» не работают.

Но мне неохота заставлять его признать это здесь и сейчас. Я просто говорю что думаю.

– Ты сказал сейчас, что смысла нет ни в чем, верно?

– …Угу.

– Я не знаю точно, в чем есть смысл, а в чем нет. И поэтому я думаю так: я сам найду смысл. Я даже найду смысл в чьем-то пустом времяпрепровождении.

В «Игре бездельников» я нашел свою цель.

Думаю, это уже означает, что смысл есть.

Я нашел смысл в этой «шкатулке», в «Игре бездельников», которая исходно предполагалась бессмысленной.

Не означает ли это вот что?

…Я о т в е р г «И г р у б е з д е л ь н и к о в».

Кодай Камиути же сделать этого не мог, и потому он проигрывал и проигрывал, отворачиваясь от реальности, и он будет проигрывать и дальше, пока не рассыплется на кусочки, как Нойтан.

Но, как я уже сказал, объясню ему это не я.

Кодая Камиути победит Дайя Омине.

Тем не менее –

- [Кодай Камиути], смерть в результате [Смертельного удара]

День 10, , большая комната

Все же одна мысль продолжает меня глодать.

– Я бы справился лучше.

Пайки Юри-сан и остальных кончились, осталось всего два. Я отдал их Марии и Дайе, так что у меня еды больше нет.

Пора наконец начать действовать «настоящему Дайе».

Внезапно я подумал:

Дайя смог затеять свои тайные махинации лишь потому, что его очередь настала раньше моей. Если бы первым был я, сейчас я бы противостоял Кодаю Камиути.

Тогда мне не понадобилось бы выдержать столь тяжелую битву.

В лучшем случае нам даже вовсе не пришлось бы играть в «Битву за трон».

Юри-сан и Ирохе-сан не пришлось бы так страдать, и, уверен, не было бы нужды убивать Кодая Камиути.

Я размышляю об этом, разглядывая синие часы, которые Дайя вернул мне.

Но, думаю, Дайя желал этого ужасного исхода. Стало быть, он все-таки мой враг.

Но он не мог желать этого со всей искренностью. Он, может, и не знает об этом, но в глубине души он наверняка хотел увидеть исход, при котором все улыбаются.

– Вот что получается, когда воспринимаешь «шкатулку» как надежду!

Дайя никак не реагирует на мои слова, лишь продолжает трогать серьгу в правом ухе.

Ладно, дальнейшее предоставляю тебе, Дайя.

И – прощай!

Не хочу больше тебя видеть.

В смысле – когда мы встретимся вновь, ты уже используешь «шкатулку». Хоть и не сможешь ей полностью овладеть.

Когда это время настанет, я обязательно попытаюсь уничтожить твою «шкатулку».

И тогда мы станем врагами уже по-настоящему.

Поэтому я не хочу больше тебя видеть.

[[image:/storage/reader-images/335db5a47b38f1bbfeb677ae4e86f3907653a8c2.jpg]]

Среди якудзы отрубание собственного мизинца (части мизинца) – ритуал, демонстрирующий искреннее раскаяние или извинение перед другим человеком. Также является формой наказания за проступки.

Глава 4

В средней школе я встречался с одной очень скучной девчонкой.

Да, конечно, для ученицы средней школы она была довольно клевая; стройные ножки, выглядывавшие из-под школьной мини-юбки, были достаточно привлекательны, чтобы меня возбудить.

Но ее невероятная тупость и полное отсутствие чувства собственного достоинства начисто перечеркивали красоту. Она постоянно говорила обо всех гадости, и ей даже не удавалось сделать так, чтобы это звучало хотя бы смешно. Она была скучная. Она раздражала. Поэтому я научился машинально отвечать ей пустыми фразами, решая при этом в уме уравнения.

Поскольку сам бы я никогда к такой не подошел, наверно, это она мне призналась; но интересно, почему из всех, кто мне признавался, именно с ней я стал встречаться? Из-за сексуального влечения?

Вообще-то я предпочитаю послушных девочек. Если вспомнить – была одна девочка, которая мне нравилась, она была идеально в моем вкусе. Типичная замкнутая девочка, всегда ходила опустив глаза, носила крупные очки, а волосы у нее были длинные и собраны в прическу, как у японской куклы. Но если присмотреться – спрятанное за длинными волосами лицо было весьма симпатичным и приятным. Я тешил себя иллюзией, что я был единственным, кто это заметил; это меня странно возбуждало, словно я владел каким-то персональным секретом.

…Оо, ну конечно. Когда я узнал, что у нее уже есть парень, я был в таком шоке, что случайно принял признание той скучной девчонки, Рино.

Но, хоть мне и было с ней невероятно скучно, похоже, вообще-то она пользовалась успехом.

Вскоре после того, как я начал с ней встречаться, меня пригласили поговорить в уголок школьного двора за спортзалом. Пригласил мой одноклассник – блондинчик, на которого все учителя уже махнули рукой.

– Эй, ты, жопа с ушами. Ты че, неприятностей ищешь?

Так сказало это одноклеточное, хотя вряд ли я вообще мог искать неприятностей именно с ним – я ведь с ним вообще раньше не разговаривал толком. Послушав немного, что он несет, я понял наконец, что причиной всего было то, что я начал встречаться с ней.

– Отвали давай от Рино, ты, придурок гребаный!

Когда этот белобрысик убедился, что я его не понимаю, он в конце концов засунул себе в карман остатки манер, схватил меня за ворот и начал требовать от меня всякое такое.

Я, в общем-то, не особо был к ней привязан, так что вполне мог сказать «аа, ладно, фиг с ней тогда», но – ну, понимаете, я тогда был мелким ублюдком, и его заносы меня разозлили. Поэтому я ответил «с какой радости я должен тебя слушаться?» И, кажется, я еще ему культурно все объяснил, что-то типа «не нужно на меня злиться лишь из-за того, что сам не способен завести девушку! Что за тряпка».

Мда, и после этого я на собственной шкуре познакомился с насилием.

Если бы он не стал на меня наезжать, я быстро бы расстался с той скучной девчонкой, но все это меня так разозлило, что я продолжил с ней встречаться. Знаешь, белобрысик? Ты сам себе подставил ножку.

Кстати – сменим тему. Я люблю свою мать. Она молодая, по-моему, красивая, а главное – она меня вырастила в одиночку. Я слышал, папаша мой был мерзкий тип; когда моя 17-летняя мать была мной беременна, он бил ее, пытаясь заставить сделать аборт. Из-за этого мать постоянно мне твердила: «Никогда не прибегай к насилию. Насилие ничего не решает!»

Звучит, пожалуй, нереалистично, но, думаю, она права. И ее слова засели во мне.

И поэтому я не отбивался, когда тот блондинчик ко мне приставал.

Но когда тебя бьют, остаются следы. Я вечно ходил в синяках, и мать начала подозревать, что я все время затеваю драки, то есть – прибегаю к насилию. «Откуда у тебя этот синяк?», «Ты что, меня совсем не слушаешь?», «Ты становишься похож на человека, которого я ненавижу больше всех на свете!»

Я расстраивал мою дорогую маму именно потому, что следовал ее словам. Ну и где тут логика? Я должен был это прекратить.

Поэтому я решил, что вполне можно разок прибегнуть к насилию – раз уж так все получается.

Я позвал блондинчика за спортзал. Ну, в общем, не побить эту мелкую белобрысую макаку я просто не мог. Я бил его. Я пинал его ногами. После нескольких ударов и пинков белобрысая макака не могла больше стоять. Поскольку я не мог допустить, чтобы он трещал на каждом углу, что я его избил, я решил заткнуть ему рот угрозами. Белобрысая макака оказалась упрямой. Я применял силу, пока он не потерял сознание. Всякие вещи с ним делал: выдергивал волосы, вырывал ногти, ссал на него, заставил сожрать сороконожку. Потом я забрал его одежду и оставил его в спортзале, куда скоро должны были прийти какие-то девчонки из спортивных секций. Задним числом я понимаю, что переборщил, но, должно быть, во мне накопилось больше злобы, чем я сам ожидал.

Прежде чем белобрысая макака потеряла сознание, она вякнула: «Ты, жопа, ты Рино даже не любишь. Ты ее просто используешь вместо дрочки. Потому-то я этого и не допущу». Возможно, он реально любил ту скучную девчонку.

Но мне было насрать.

У макак нет прав.

Наоборот – после того случая он стал меня раздражать еще больше. Он ведь просто ничтожество какое-то, верно? И вот это ничтожество измывалось надо мной столько времени? Он даже вынудил меня нарушить запрет на насилие? Вот эта вот макака?

Зря ты со мной связался. Благодаря тебе я почувствовал вкус!

Вкус власти через насилие.

До того момента я не мог защищать себя от засранцев, которые корчили из себя крутых исключительно потому, что им хватало наглости затевать драки, – хотя на самом-то деле они по сравнению со мной были просто пустым местом. Их только одно волнует: кто сильный, кто нет. Другие вещи – ум, способности к спорту, все такое прочее – для них просто не существуют. Терпеть не могу такие взгляды. Они просто дерьмо, которое полагается исключительно на насилие – а насилие ничего не решает. Они ничтожества. Они даже не достойны жить, как и мой отец, который пытался убить меня еще до моего рождения.

Но, однако, они и сами подчиняются насилию.

В этом нет никакого смысла. Бесполезно подчинять себе стадо макак. Максимум – можно получить удовольствие. Впрочем, этой причины достаточно, чтобы прибегнуть к насилию.

Насилие – это нормально, если для удовольствия.

Моя этика верна, раз я сам себе могу так говорить.

Я снова позвал блондинчика. С того раза он всячески меня избегал, но я сказал ему, что, если он не придет, я возьму друзей и мы вместе оттрахаем Рино, и тогда он явился сразу. Я пригласил одноклассников – бывших дружков блондинчика – и Рино с подружками и отвел блондинчика к канаве. Это был грязнючий ручеек по колено глубиной, в котором нередко попадались дохлые собаки и все такое прочее.

– Слышь, макака! Ты ведь в секции по плаванию, да? – спросил я. – Ты, может, удивишься, но я очень плохо плаваю, знаешь? – я взглянул на Рино; та хихикала. – Ты мне не покажешь сейчас, как надо плавать?

Разумеется, об отказе не шло и речи. Когда я указал ему: «Уаа, только не говори, что собираешься плавать в одежде! У тебя что, совсем мозги отсохли?» – он совершенно добровольно разделся до трусов. Естественно, так я ему остаться не позволил и заставил снять и трусы тоже. «Иии!» – закудахтали Рино и ее подружки.

Белобрысик поплыл. Было видно, что он отчаянно пытается выглядеть невозмутимым. Когда я приказал ему поплавать баттерфляем, он показал весьма динамичный баттерфляй в канаве. Это было так смешно, что я хохотал до слез, заодно попинал его. Половине учеников быстро наскучило это зрелище, как он хлебает грязную воду, но Рино смеялась и хлопала в ладоши.

Я стал говорить с Рино, так чтобы блондинчик все слышал. «Рино, давай потом пойдем в гостиницу». «Э? Н-не надо говорить такие вещи при всех, Ко-тян! Я стесняюсь!» «Ты не хочешь?» «Да нет… не то что я не хочу». «Ну пойдем тогда». «…Хорошо». «Сделай что-нибудь вроде вчерашнего, это было так классно!» «Ну, я не против… эй, ну правда, не говори так при всех! Ой глупый…»

Белобрысика вырвало прямо в канаву.

Как и обещал, потом я отвел Рино в гостиницу. Там уже ждали несколько человек. Я получил деньги от незнакомых мне мужчин и ушел домой, оставив Рино в гостинице.

Разумеется, я рассказал об этом белобрысику.

С того дня я его больше не видел.

О да, насилие, несомненно, ничего не решает. Оно только порождает ответную ненависть. Ты прошел через все это лишь потому, что бездумно прибегал к насилию, понятно тебе?

Но и мне пришлось заплатить за то, что я прибег к насилию.

Историю с канавой не удалось скрыть, так что в конце концов о ней узнала мать. Когда ей стали известны подробности, она стала бояться меня и обращаться со мной, как с чужаком. Сейчас мы уже почти не общаемся. Хотя я по-прежнему так ее люблю.

Однако я продолжал предавать ее. Я снова и снова прибегал к насилию. Удовольствие от насилия стало для меня наркотиком.

Я по-прежнему считаю, что насилием ничего нельзя решить. Зато разрушить можно абсолютно все и всех. Любого человека может уничтожить насилие – каково бы ни было его общественное положение, каким бы он ни был знаменитым, сколько бы у него ни было денег. Когда я применяю насилие, зная при этом, что разрушаю чью-то жизнь, в моем сознании вспыхивает белый свет, разносится по всему телу и щекочет мне сердце, словно пытаясь его растворить. И это так здорово, что я не могу остановиться.

Готов спорить, когда-нибудь и меня кто-то уничтожит.

Когда я воображаю, как мои внутренности растворяются в серной кислоте, мне почему-то приятно. Невероятное чувство облегчения я испытываю, всего-навсего рисуя в воображении картины, как все мое тело превращается в жидкость.

Мне плевать, почему так.

Просто интересно: может, я и должен был оставаться жидкостью? Может, было бы к лучшему, если бы я так и не принял человеческого облика после насилия со стороны моего отца.

– У тебя есть желание?

Ну и как я должен был ответить на этот вопрос?

Какое у меня могло быть желание, если я знал, что все равно когда-нибудь меня уничтожат?

Я… нет, не только я. Все рано или поздно потеряют всё. Тогда есть ли на свете хоть что-нибудь, что имеет значение? Если есть – не стесняйтесь, дайте мне знать.

Когда я понял, что ничто на свете не имеет значения, все стало таким скучным. «Скука» – это, как сказал Дайя Омине, монстр, и она пытается меня сожрать.

Так что меня все устроит, если только оно поможет мне разогнать скуку.

И поэтому я создал «Игру бездельников» и начал «Битву за трон».

✵

Первый раунд «Битвы за трон»

Все впечатления свежие, все было так классно. Убийства, обман – все было, как я ожидал; я даже был тронут тем, насколько эта игра соответствует моим желаниям.

Мм, если подумать – пожалуй, маловато было напряжения; Дайя Омине в качестве [Революционера] был чересчур силен. Этот тип плюс [Революционер]? Кто тут говорит о балансе?

Второй раунд «Битвы за трон»

Обалденно. И много пикантных сцен, так что было на что посмотреть. Когда Юри-тян умоляла меня убить Кадзуки Хосино сразу после того, как соблазнила меня, я смеялся так, что чуть сердце из груди не выскочило.

Но, серьезно, Юри-тян просто пугает. В самом конце, когда она убила моего NPC, она притупила мою бдительность, разыграв полное смятение и растерянность; у нее все лицо было в слезах; и она пырнула меня, когда я подошел к ней, чтобы утешить! Она демон, это точно. Сам дьявол. Как после этого доверять женщинам?

Третий раунд «Битвы за трон»

Все произошло так быстро, даже смешно. Какое страшное лицо было у Преда, когда она первой убила Юри-тян. Ну, такое развитие событий тоже может быть прикольным время от времени, наверно.

И, наконец, четвертый раунд «Битвы за трон»

Из-за того, что игра начала мне постепенно надоедать, да плюс к этому и Кадзуки Хосино пытался не дать другим убивать, прикольных сцен было не так много. Да, он явно не разбирается в том, что хорошо и что плохо. Пусть они убивают больше, ну правда! Пусть обманывают друг друга! Выкиньте только эту ерунду про мир-дружбу! Нафиг мне эта драма.

Вот, ну и поэтому я не очень внимательно следил за четвертым раундом «Битвы за трон». Я краем глаза проглядывал сцены, где не происходило чего-нибудь реально интересного, вроде чьей-нибудь смерти. Потому-то я был не очень внимателен, когда смотрел [Тайную встречу] между Дайей Омине и Кадзуки Хосино.

«В о в с е т ы у м е н я н е в ы и г р а л».

Пока Кадзуки Хосино не произнес эти самоуверенные слова.

Что несет этот дебил, который даже не может определить, кто «владелец»? – сперва я ухмылялся, думая так; но потом, когда я наблюдал за их разговором и за их лицами, меня внезапно посетила вот какая мысль:

а может, он понял, что я «владелец»?

Из-за того, что я был не очень внимателен, мне трудно сказать наверняка. Но выглядит похоже, по крайней мере, на мой взгляд. Впрочем, вряд ли Кадзуки Хосино сможет сделать что-нибудь, даже если узнает.

Но когда я наблюдал за ними дальше, у меня снова появилось такое же ощущение.

Уж не сговариваются ли эти двое втихаря?

Вполне возможно, что Дайя Омине что-то затевает. Пожалуй, лучше исходить из того, что он таки действительно что-то затевает.

Но сомневаюсь, что Кадзуки Хосино знает его план в деталях. Я не видел, чтобы Дайя ему рассказывал его прямым текстом. Да и вообще, возможно ли сговариваться в такой ситуации?

А может, они и не сговаривались, а просто Кадзуки Хосино понял его план и молча одобрил?

Я заглянул в экран игрового автомата. Кадзуки Хосино, которому суждено скоро превратиться в мумию, что-то шепчет внутриигровому Дайе Омине.

Вот что он говорит:

«Я бы справился лучше».

О чем он, черт побери?

Внезапно я обратил внимание, что Дайя Омине, все это время следивший за экраном с таким серьезным видом, словно молился, поднял голову и пялится на меня.

И все-таки, по-моему, я когда-то видел уже это лицо… Если не ошибаюсь, Омине-семпай ходил в ту же среднюю школу, что и я? Но не припоминаю, чтобы я видел смазливое личико этого парня среди прочих старшеклассников, которые прокалывали уши, плюя на школьные правила.

– Эй, ты. У тебя была девушка в средней школе, да?

Ни с того ни с сего Дайя Омине задал мне этот странный вопрос.

– Несколько было, не знаю, ты о ком конкретно… небось о Рино?

– …Да, о ней.

– Ты что, ее знаешь?

Кстати, как там эту Рино звали? «Рино» – это ведь просто прозвище, как-то связанное с ее именем, если память мне не изменяет.

– Я, понимаешь ли, ее знаю с детства. И поэтому я знаю, что ты с ней сделал, – ровным голосом ответил Омине-семпай.

Лицо его оставалось бесстрастным. Только это спокойствие каким-то страшноватым выглядело. И тут мне пришла в голову некая мысль.

– Может, ты отомстить собираешься?

Однако он ни единым мускулом не пошевелил.

– Ты собираешься мне отомстить, потому что не можешь простить, что я оставил твою обожаемую Рино в той гостинице? И именно поэтому ты решил изображать гида в «Битве за трон», чтобы… ээ, не, все равно не понимаю, зачем тебе это? – спросил я, скребя в затылке.

– Отомстить? Ну что ты. Я делаю это всего лишь ради достижения моей собственной цели. И рассказывал про «Битву за трон» игрокам, просто потому что понял: наблюдение за игрой – шаг на пути к моей цели.

– Твоя цель, хммм… О? Ты же ведь «владелец», семпай? Не проще ли было достичь цели с помощью «шкатулки»?

– Разумеется, проще.

Я поднял бровь, когда он со мной согласился.

– Ну так чего просто не воспользуешься ей? Строишь из себя крутого или что?

– Пфф, ты всех по себе не равняй. Не каждый может с легкостью поверить, что «желание» может быть выполнено! Я реалист!

Да, теперь вспомнил – «шкатулки», насколько я знаю, вместе с «желаниями» включают в себя и сомнения, всякое «такого просто не может быть».

– Как только я услышал от «О» подробности, я сразу же понял, что не смогу овладеть «шкатулкой». В общем-то, именно поэтому я не стал ей пользоваться сразу же, как заполучил, а вместо этого принялся искать.

Дайя Омине чуть ухмыльнулся.

– Искать способ ей овладеть.

При этих словах он снова показался мне каким-то пугающим немного. Хотя говорит он как обычно, но слова его кажутся тяжелыми и какими-то колючими.

– …И как же можно вообще искать способ овладеть чем-то таким?

– Верно, это не то, что можно как-то искать. Но мне повезло в определенном смысле. Общаясь с «О», я узнал, что нужная мне подсказка есть у Кадзуки Хосино. И плюс я случайно угодил в эту «шкатулку» и смог познакомиться с еще одним человеком, кроме Кадзу, который оказался способен овладеть «шкатулкой».

– …Со мной?

– Именно.

Наконец я понял, что он имел в виду под «шагом» к цели.

Ради достижения своей цели Дайя Омине должен был найти способ овладеть «шкатулкой». Поэтому-то он и не пытался выбраться из этой «шкатулки».

Верно –

– Я н а б л ю д а л з а в а м и д в о и м и, ч т о б ы у з н а т ь, к а к о в л а д е т ь «ш к а т у л к о й».

Вот он, этот шаг.

Дайя Омине воспользовался «Игрой бездельников», чтобы наблюдать за нами. Чтобы понять, как овладеть своей собственной «шкатулкой».

– …Но как эти наблюдения тебе помогут? В смысле – мы можем овладеть «шкатулкой», потому что, ну, просто мы такие люди, которые могут. Думаю, невозможно сымитировать чью-то натуру.

– Пожалуй, что так. Свою натуру не изменишь. К примеру, я не могу сымитировать твою натуру – ненависть к скуке. Но ты смог овладеть «шкатулкой» не столько из-за твоей натуры, сколько из-за того, что твое «желание» было в пределах досягаемости. И здесь-то я и нашел ключ к овладению «шкатулкой».

– ?.. Что ты имеешь в виду под «желанием» в пределах досягаемости?

– Для начала: то «желание», которое ты запихнул в «шкатулку», ведь не было каким-то грандиозным, так?

– Ну… да. Я только хотел избавиться от скуки.

– Вот именно. Вряд ли кто-то будет думать, что такое простое отклонение от реальности неосуществимо. Но когда речь идет о таких штуках, как «Битва за трон», уверен, даже ты понимаешь, что они в реальности существовать не могут, правильно? Тебя ведь детали этой игры не волновали. Тебе достаточно, чтобы «Битва за трон» тебя развлекала, остальное неважно. Поэтому никакого значения не имело, можешь ты поверить в игровую систему или нет.

– …Ну, ты меня совсем запутал… но – в общем, да, если бы у тебя было какое-нибудь «желание» типа «все повторять заново, сколько бы раз человек ни помер», даже я не смог бы поверить.

– Это я и имею в виду. Похоже, ты сумел овладеть «шкатулкой» не только из-за своей натуры, но еще и потому, что косвенно сам пытался осуществить свое желание.

Омине-семпай хмыкнул и продолжил.

– Благодаря тебе я смог понять, как мне овладеть моей «шкатулкой». Скажем, представь себе, что я хочу уничтожить мир.

– Довольно агрессивное «желание», хех.

– Однако если я засуну в «шкатулку» «желание» уничтожить мир, я обязательно буду сомневаться, пусть даже в глубине души. Но на самом-то деле мир вполне можно уничтожить с помощью того, что в нем уже есть. Ядерное оружие и все такое прочее. Разумеется, я могу верить в существование ядерного оружия. И сейчас я вполне могу представить себе, что я его заполучил.

– Почему?

– Потому что я побывал в «Игре бездельников» и собственными глазами убедился, что «шкатулки» умеют творить чудеса. Я убедился, что «шкатулка» обладает огромной силой, и теперь я вполне могу поверить, что она может воплотить в реальность абсолютно все.

– …Аа, значит, изучение силы «шкатулки» – тоже одна из причин твоих наблюдений?

– Да.

Черт, на сколько же слоев в глубину этот парень думает…

– Даже если бы мое «желание» было на уровне «заполучить что-нибудь, с помощью чего можно уничтожить мир», я уже смог бы его воплотить, несмотря на то, что я реалист.

Я все еще не вполне уверен, что понял его мотивы, но, если вкратце, получается так:

Д а й я О м и н е т е п е р ь м о ж е т в о с п о л ь з о в а т ь с я с в о е й «ш к а т у л к о й».

– …

Как только я это осознал, у меня мурашки пошли по коже.

У меня очень плохое предчувствие.

Должно быть, как раз из-за этого предчувствия я, сам того не ожидая, спросил его.

Я спросил как бы в ходе беседы, хотя, по идее, мне должно быть до лампочки, даже если он правда хочет уничтожить мир.

– Ну так какое у тебя «желание»?

И тут, наконец.

Аура Дайи Омине изменилась полностью.

Я уже заметил, что он немного страшноватый, но сейчас я дал ему последний толчок.

– Знаешь, есть люди, которых я не выношу.

Он с бесстрастным выражением лица прикоснулся к серьге в правом ухе.

– Я говорю о людях, которые перестали думать. Они ведут себя так, как будто думают, но на самом деле им лишь навязываются мнения других, ими управляют. Они, так сказать, не имеют себя. В их жизни нет смысла. Я не выношу этих мерзавцев, которым хватает мозгов ровно настолько, чтобы идти за другими, и у которых нет цели, кроме как цепляться за жратву прямо у них перед глазами, как стаду свиней. Меня тошнит от того, что я дышу с ними одним воздухом.

– …Тебе не кажется, что ты чересчур увлекся?

Дайя Омине смотрит на меня ледяным взглядом.

– Потому что они пожирают.

– Что…

– Время от времени они пожирают достойных людей.

Я словно приморожен его взглядом, я не могу двинуться с места.

– Ты уже должен бы догадаться, каково мое «желание» и какова моя цель, правда?

Он как-то странно, одной лишь правой половиной рта улыбнулся и произнес:

– Мое «желание» – и с т р е б и т ь в с ю э т у п л е с е н ь.

Дайя Омине уже не скрывает враждебности. Его глаза буравят меня. На первый взгляд они кажутся спокойными, но, похоже, на протяжении многих лет они становились все чернее и чернее, и сейчас в них горит огонек безумия.

– Эй, ты меня слушаешь, Кодай Камиути? Или, может, мне обращаться к тебе по-другому?

И тогда он объявил.

– Т ы, с в и н ь я, п е р е с т а в ш а я д у м а т ь, у т о н у в ш а я в с о б с т в е н н о й с к у к е.

Он объявил, что он мой враг и что он меня истребит.

– …Ха-ха.

У меня вырвался сухой смешок.

Истребить меня?

Несмешная шутка. Должна быть, по идее. Сейчас он безоружен, так что у него против меня нет шансов, я-то привык драться голыми руками. Тут я уверен.

И все же, почему, черт возьми, у меня такое чувство?

Что за мурашки бегут у меня по спине? Что за страх поднимается из глубины сердца?

– Камиути, как ты думаешь, что сейчас произойдет с Кадзуки Хосино?

Он внезапно сменил тему.

– …Он умрет, превратившись в мумию, верно?

Дайя Омине хмыкнул.

– Какого черта? Ты что, его недооцениваешь? Ты серьезно веришь, что он ничего не стал делать, зная о том, что скоро умрет?

– …Ну да, в смысле – а что ему делать?

– Как и ожидалось от безмозглой свиньи. Не думай, что он такой же, как ты! Этот наглый пацан просто-напросто понял, что я собираюсь делать.

На лице у Дайи Омине кривая ухмылка.

– Кадзуки Хосино не умрет. Потому что я уничтожу эту гнилую «шкатулку» под названием «Игра бездельников» раньше, чем это произойдет. И он это понимает.

Он равнодушно смотрит на меня, как смотрел бы, не знаю, на сломавшийся грифель карандаша.

– Очевидно ведь, как я это сделаю, верно?

И сам же ответил:

– Чтобы раздавить «Игру бездельников», я убью тебя.

Словно ангел смерти, возвещающий о моей скорой кончине.

– …У…

Не, не могу оставаться спокойным. Меня прошиб холодный пот, словно мой организм почувствовал истину в словах Дайи Омине.

Что, черт побери, это за ощущение? Я вроде не должен его так уж бояться; в конце концов, в «Битве за трон» и мне, и Преду удалось убить его NPC.

Но почему он так уверен в себе?

И откуда у меня такое чувство, словно мое положение абсолютно безвыходное?

– …Думаешь, сможешь сделать меня силой? – каким-то образом удалось выдавить мне.

Рот Дайи Омине изогнулся, и он бесстрастно произнес:

– Разумеется, нет.

– Хаа?

Что несет этот тип? К чему тогда были все эти заявления?

– Что удивительного? Мне никак не победить тебя в драке. Даже если оставить в стороне мое физическое состояние, я, понимаешь ли, был первым учеником и почти никогда не дрался. И никакими боевыми искусствами я тоже не владею. Ну, думаю, как-нибудь получилось бы, если бы я собирался вырубить тебя внезапно.

– …И почему ты тогда так уверен?

– Это же очевидно, – ответил он. – Потому что все уже случилось.

– Хаа?

И ровно в то мгновение, когда я вновь испустил этот идиотский звук, меня что-то схватило.

– ?!

Не Дайя Омине. Он по-прежнему стоит прямо передо мной, он даже руки на груди скрестил.

Его сообщник?.. Не, исключено. Это место создано «Игрой бездельников».

Но кто-то меня держит. Голова того, кто меня держит, касается меня.

Я повернул голову. Вижу только его макушку.

Длинные волосы… женщина?

Она куда мельче, чем я, и не выглядит такой уж крутой.

– …Гг!

Но почему-то я не могу высвободить руку из ее захвата, какой-то трюк она использует.

Длинноволосая девушка в пижаме подняла голову, которую до того прижимала к моей спине.

Когда я вижу ее лицо…

«В о в с е т ы у м е н я н е в ы и г р а л».

Эта фраза почему-то мелькнула у меня в голове.

Вот почему Дайя Омине был так уверен в себе: он знал, что она появится, схватит меня и тем самым спасет его.

И наверняка Кадзуки Хосино тоже это понял во время той [Тайной встречи]. Понятия не имею, как ему удалось это просечь, но ему удалось.

И он постарался, чтобы я здесь, по эту сторону игрового автомата, не заметил, что Дайя Омине готовится меня убить. Потому что он знал, что в худшем возможном случае я сам убью Дайю Омине, если догадаюсь об этом.

Погодите-ка. А почему она не спасла его сразу же? Может, она стала ему помогать лишь тогда, когда какие-то условия были выполнены?

Если так, то что же это за условия?

Зачем вообще этой женщине помогать Дайе Омине? Ей будет плохо от его гибели?

Предположим, Дайя Омине здесь умрет – что тогда? Дайя Омине не сможет осуществить свои намерения. «Игра бездельников» не будет уничтожена. «Битва за трон» продолжится. И…

…Кадзуки Хосино превратится в мумию и умрет.

– …

«Ты можешь остаться в живых, если за эти восемь дней никто никого не убьет».

Дайя Омине сказал ему эту ложь. Но что-то в этом было странное. Почему он так грубо соврал, хотя не врал раньше, даже когда ему это было выгодно?

…Попробуем состряпать гипотезу.

Гипотезу, согласно которой его ложь была на самом деле правдой.

Если бы все остались живы, они бы все стали мумиями на восьмой день из-за отсутствия еды и умерли бы. Р а з у м е е т с я, К а д з у к и Х о с и н о у м е р б ы т о ж е. К а к э т о д о л ж н о п р о и з о й т и и с е й ч а с.

«Ты расспрашивал его о той неделе, верно?»

Не знаю, что он подразумевал под «той неделей». Просто не могу знать.

Но, скорее всего, из той недели они смогли вытянуть вот какую информацию.

Да, они оба…

…з н а л и, ч т о э т а ж е н щ и н а п о я в и т с я, к о г д а К а д з у к и Х о с и н о о к а ж е т с я н а г р а н и г и б е л и, и н е д а с т е м у у м е р е т ь. И о н и з н а л и, ч т о, с л е д о в а т е л ь н о, о н в ы ж и в е т, е с л и н и к т о н е п о г и б н е т в т е ч е н и е… н е т, е с л и К а д з у к и Х о с и н о д о л ж е н б у д е т п р е в р а т и т ь с я в м у м и ю.

– …Хе-хе.

Девушка, л и ц о к о т о р о й м н е с о в е р ш е н н о н е з н а к о м о, приподняла уголки губ.

– …Ты кто?

Она ответила:

– Нана Янаги.

– …Нана Янаги?

– Аа, может, вот это имя покажется тебе более осмысленным.

Девушка улыбнулась загадочной улыбкой.

– Я «О»!

На лице Дайи Омине мелькнула презрительная усмешка.

– Пфф, стало быть, ты решил превратиться в первую любовь Кадзу. Ну и зачем тебе внешность Наны Янаги?

– Да низачем особо, на самом-то деле. Я просто решил, что интереснее всего было бы встретить его в этом обличье! Мда, но, похоже, из-за тебя мне не доведется ему показаться.

– Ну, строго говоря, Кадзу видел тебя, когда только очутился здесь, не так ли?

– В общем, да. Но он был такой грубый, он наступил на меня. И хуже того, он меня даже не узнал. Уж как минимум ему следовало бы с одного взгляда узнавать свою первую любовь!

– В любом случае, я удивлен, что Нана Янаги выглядит именно так. Я думал, это еще одна красотка, раз в нее влюбился наш привередливый Кадзу, ну а эта внешность – совсем ничего особенного, хех.

– Это грубо по отношению к ней!

Слушая этот странный обмен любезностями, я думал.

«О»?

«О», он сказал?

Аах, ну конечно же. Только «О» способен так загадочно улыбаться. И «О», пожалуй, единственный, кто способен нарушить все правила и влезть сюда. Так что это вполне можно понять.

Но зачем этому нечеловеку, «О», которого можно даже назвать богом, помогать Дайе Омине? Зачем ему понадобилось спасать жизнь Кадзуки Хосино?

Как им удалось предсказать, что будет делать «О»?

Дайя Омине рассмеялся, глядя, как я сконфуженно раздумываю.

– Похоже, ты никак не можешь понять, почему «О» спас нас. Так я тебе расскажу, нет проблем!

И он заявил:

– «О» любит Кадзуки Хосино. А ты не знал?

– …Ни фига понятней не стало.

– Ты точно тормоз. Это же вполне естественно – спасти парня, в которого ты влюблен, если ему грозит смерть!

– Так ты это предвидел?

– Не предвидел. Я это знал. Ну, потому что подробно расспросил, что происходило во время «Недели в трясине».

Из этого недружественного объяснения я ну никак ничего понять не мог. Для начала – что это за «Неделя в трясине»? …Но – в общем, похоже, «О» спас Кадзуки Хосино в ту неделю… или пытался. Потому-то Дайя Омине и знал, что «О» явится.

И это знание он обратил себе на пользу. Он выяснил, как управлять «шкатулкой», и затем, чтобы избавиться от меня и от «Игры бездельников», использовал «О».

Он использовал богоподобное существо.

– …

Какого хрена?

Как вообще ему мысль такая пришла в голову – использовать богоподобное существо для своих нужд? Я бы никогда в жизни, ни за что о таком не подумал.

Тот, кому может прийти в голову подобная мысль…

…не человек.

Аа, теперь ясно, отчего я так напуган.

Я никогда раньше не встречал человека, так сказать, более искусного, чем я. Или по крайней мере никогда никого не считал более искусным. Я всегда думал, что я сильней, на кого бы ни смотрел.

Но теперь-то я знаю. По сравнению с этим типом я…

…просто никто.

– …Аа.

Меня зашатало.

Это как приступ головокружения, только он не прекращается. Мои ноги погрузились в пол этой мрачной комнаты, где пахнет растворителем. …Нет, такого не происходит. Это мне только так кажется.

Что, что со мной?

Кто-то смеется надо мной. «А-ха-ха-ха-ха», он насмехается надо мной. Это не Дайя Омине и не «О». Это черная тень, она пытается пнуть меня, завладеть мной.

…Кто ты?

У меня такое чувство, будто это мой отец, которого я даже на фотках не видел. Я сердито смотрю на эту тень, мне хочется чем-нибудь в нее швырнуть. Но как только я сосредоточил на нем взгляд, отец исчез, появился другой человек.

Аа, этого я знаю.

…Это… я.

– Блин… просто потрясающе, насколько все предсказуемо.

Это Дайя Омине пожаловался вслух.

Угу, это уж точно.

Сейчас меня уничтожат, как и ожидалось. В точности так, как я сам поступал с людьми все время.

И, может, наконец я смогу попасть туда, куда давно хотел. Может, наконец я смогу стать тем, чем хотел.

«О» выпустил меня.

Я рухнул вниз, упал на четвереньки.

Мои ладони коснулись пола. Ощущение такое, как будто я дотронулся до гниющего мяса. Поверхность странно теплая, но неровная и крошится под руками.

И наконец я осознал.

Что это место – отвратительное.

– Да, предсказуемо, я думаю, – повторил слова Дайи Омине «О». – Но, по-моему, этого ожидал и Кадзуки Хосино-кун.

– …Что ты этим хочешь сказать?

– О, никакого скрытого смысла! Кстати, Дайя Омине-кун. Я тоже хотел бы спросить тебя кое о чем.

«О» смотрит на Дайю Омине, словно меня перед его глазами уже нет.

– Хочу спросить насчет твоих противоречивых поступков. Я, видишь ли, с трудом могу понять, почему кто-то вроде тебя делает вещи, не приносящие ему выгоды.

– …Что ты имеешь в виду?

– Хе-хе, ну не надо скрывать! В твоем плане использовалось то, что мне нравится Кадзуки Хосино-кун. Значит, он не сработал бы, если бы я не пришел на помощь. Тогда зачем…

– Не то чтобы он не сработал бы без тебя, – перебил его Дайя Омине и начал объяснять.

– Изначально мне вообще необязательно было уничтожать «шкатулку», потому что я уже выиграл «Битву за трон» и выжил. И, хотя я был уверен, что ты появишься, надежных доказательств у меня не было. Эту спасательную операцию я устроил из жалости, потому что Кадзуки Хосино старался изо всех сил, хотя и проиграл в итоге. Если бы он выиграл нашу маленькую дуэль, я бы сделал что-нибудь даже и без твоей помощи, в конце концов, я ведь обещал! Будучи готов, что если мы проиграем, то проиграем вместе.

– Жалость, хех… Но, думаю, ты знаешь, кого из вас двоих на самом деле жалеют? Впрочем, я не просил у тебя этого объяснения.

«О» спокойно разорвал слова Дайи Омине в клочья.

– Пожалуйста, не уходи от моего вопроса. Позволь, я еще раз сформулирую то, что не дает мне покоя. Даже несмотря на то, что тебе было нужно, чтобы я пришел…

И «О» сказал.

– …т ы с т а р а л с я и з м е н и т ь К а д з у к и Х о с и н о - к у н а, ч т о б ы з а с т а в и т ь м е н я п о т е р я т ь к н е м у и н т е р е с.

– …

– У Кадзуки Хосино-куна должно было получиться довести всех живыми до конца восьмого дня. Но, чтобы его изменить, ты обманом вынудил NPC Кодая Камиути убить Ироху Синдо и тем самым сделал его победу невозможной. Зачем ты это сделал, если тебе всего лишь надо было, чтобы я пришел?

Дайя Омине сверлил «О» сердитым взглядом.

– Ты добрый, вот что. Ты хотел спасти своего друга Кадзуки-куна, верно? Ты хотел избавить его от меня, да? Ну, естественно, я пока что не потерял интереса из-за такого мелкого изменения.

«О» продолжил с улыбкой на губах:

– Но, несомненно, это понизило шансы, что я приду! А это совершенно не в твоем стиле – снижать собственные шансы на победу.

– …Безусловно, я предпринял некоторые шаги, которые можно расценивать и так. Но только это сделал не я, а мой NPC. Мой NPC просто-напросто неправильно понял мои намерения и действовал по собственному усмотрению – ничего больше. Фактически, мой NPC не знал, что Кадзуки Хосино погибнет, если ты не придешь. Даже я иногда делаю такие мелкие ошибочки.

– Но даже если это была ошибка твоего NPC, стал бы он это делать, если бы не желал изменить Кадзуки Хосино? А ведь он твоя точная копия. Кроме того, это все очевидная ложь. Разве ты не сказал только что, что все было предсказуемо?

– Это была фигура речи.

– Не думаю. Все получилось ровно так, как ты ожидал. Кроме того, мне кажется, ты бы не дал Кадзуки Хосино просто взять и умереть, если бы я не появился. Наверняка в таком случае ты попытался бы сам убить Кодая Камиути – будучи готовым к тому, что проиграть можете вы оба.

– Не неси ерунды. С какой радости я буду жертвовать собой ради Кадзу?

– Потому что это тебя пожалели.

У Дайи Омине отнялся язык.

– Позволить человеку, который пожалел тебя и молча согласился с твоим планом, погибнуть из-за того, что твой план не удался? Твоя гордость не даст тебе так поступить.

– …С чего ты так уверен?

– Так Кадзуки Хосино считает, не я.

– Что?

– Увы, Кадзуки Хосино совершенно не берет в расчет мои прихоти. Поэтому он не был уверен, что твой план наверняка сработает. И тем не менее, он вверил тебе свою жизнь. Теперь-то, с твоими мозгами, ты уже знаешь, почему?

Дайя Омине распахнул глаза и закусил губу.

– О н б ы л у в е р е н, ч т о т ы с п а с е ш ь е г о, д а ж е е с л и т в о й п л а н п р о в а л и т с я.

Дайя Омине почему-то от этих слов страшно засмущался, но «О» продолжил.

– Да, все как Кадзуки Хосино и ожидал.

– …Какого черта он лезет мне в душу своими грязными лапами!

– Хе-хе, он вовсе не лезет к тебе в душу. Он просто тебя понимает, тебе не кажется?

– Заткнись. …Понял уже. Ладно, признаю! Я пытался избавить Кадзуки от тебя. Ты меня винишь, потому что тебе это не нравится, да?

– И поэтому тоже, да.

– Не бойся. Я не буду больше так делать. Если он еще раз встанет у меня на пути, я буду пользоваться им и драться с ним, и больше ничего.

– Вот как.

– Но уж точно ему больше всего подходит его дебильная улыбка. Я не хочу, чтобы он имел еще какое-то отношение к твоим «шкатулкам». Лучше всего, если он останется при своей повседневной жизни.

– О? А почему тогда ты пытался изменить его цель, чтобы он решил защищать Марию Отонаси? Я вот думаю: разве общение с ней не мешает ему жить повседневной жизнью?

Дайя Омине закусил губу.

– …Это единственное, что смог придумать мой NPC, чтобы увести его от тебя.

– Да, вполне возможно. Но, судя по твоему лицу, это не все.

«О» наигранно хлопнул в ладоши, делая вид, что внезапно что-то понял.

– Так. Позволь мне сказать тебе кое-что хорошее, может, это даже наведет тебя на правильные мысли. Возможно, это стоит сказать и Марии Отонаси с Кадзуки Хосино.

Дайя Омине приподнял бровь; «О» радостным голосом заявил:

– Эта девушка, Нана Янаги – она жива! А, и кстати, ее парень Тодзи Кидзима тоже.

Подняв бровь еще сильнее, Дайя Омине поинтересовался:

– …Если они живы, то где они тогда?

«О» довольно кивнул и ответил:

– В «ш к а т у л к е» М а р и и О т о н а с и!

Дайя Омине застыл, выпучив глаза.

– Теперь-то ты видишь, что Мария Отонаси разъединяет его и его повседневную жизнь? Так что если ты правда хочешь достичь своей цели, ты должен игнорировать собственные чувства и свести их!

– …Не пойму, о чем ты.

– Ты ведь хочешь свести Кадзуки Хосино, правда?

И затем «О» произнес:

– С Коконе Кирино.

Он произнес – э т о д о р о г о е, н а в е в а ю щ е е в о с п о м и н а н и я и м я.

– Ты всегда считал, что Коконе Кирино и Кадзуки-кун были бы отличной парой. Ты думал, что для ее счастья лучше всего было бы, если бы они влюбились друг в друга. Потому что Кадзуки-кун не отверг бы ее, что бы он о ней ни узнал. И все же ты ударил Кадзуки-куна, когда это могло случиться по вине Рико Асами. Вот и сейчас – ты пытался сделать его целью защиту Марии Отонаси. С моей точки зрения, твои действия не стыкуются с твоими же целями.

– …Заткнись.

– Ты хочешь посвятить своей цели всю жизнь, верно? Но сейчас тебе очень, очень далеко до Марии Отонаси или Ирохи Синдо. По крайней мере – пока ты цепляешься за Коконе Кирино.

– Заткнись, твою мать! – взревел Дайя Омине, сжав кулаки.

Почему это имя вырвалось изо рта «О»?

Почему Дайя Омине так реагирует при упоминании этого имени?

П о ч е м у у п о м и н а н и е м о е г о о б о ж а е м о г о, р о б к о г о с е м п а я п р и ч и н я е т е м у б о л ь?

– …Аах.

Вот оно что. Я вспомнил.

Я вспомнил, каким был Дайя Омине раньше.

– Ты серьезно думаешь, что способен достичь своей цели? «Можешь делать что угодно, можешь идти куда угодно, все равно от собственной природы тебе не уйти» – это твои собственные слова. Ты можешь вставлять в уши серьги, символизирующие твою решимость, ты можешь разорвать свои чувства к ней – твои человеческие доброта, трусость и глупость никуда не денутся.

Дайя Омине сверлит «О» взглядом, в котором читается такая враждебность, что, кажется, этот взгляд может убить.

Ничего удивительного, что я не мог вспомнить. Тогда он был совсем другим. Тогда, в средней школе, у него не было ни серег, ни белых волос. Это был улыбчивый семпай, которого за спокойствие и утонченные манеры обожали и называли «принцем» все девчонки.

Он идеально подходил – тихой девушке, которую я обожал.

Именно поэтому я сразу отказался от нее. Я не очень хорошо знал Дайю Омине. Просто я был убежден, что Кирино-семпай будет гораздо более счастлива с ним, чем со мной. Мое заблуждение, что я один открыл ее прелесть, было развеяно. И я понял, что я не единственный, кого ее очарование притянуло. Иллюзия, что она была особенной лишь для меня, рассеялась, как дым.

Все ясно.

Стало быть, именно Дайя Омине создал ту ситуацию, из-за которой я начал встречаться с «Рино» – «Миюки Карино».

– …Хех.

Дайя Омине прекратил прожигать «О» взглядом; его руки расслабились, рот изогнулся в улыбке.

Эта его улыбка, ясно показывающая, что он вернул себе самообладание, начисто лишена прежней мягкости; сейчас в ней читается лишь бесстрашие.

– Может, ты и прав. Но это не имеет значения.

– Не имеет значения, э? Даже несмотря на то, что ты будешь страдать и дальше?

– Да, я достигну своей цели, сколько бы мне ни пришлось из-за этого страдать. Я справлюсь с чувствами такого рода.

«О» явно заинтересовался; он спросил:

– Почему ты так думаешь?

– Потому что меня ведет более сильное чувство, чем боль. Мою природу, как ты ее назвал, это чувство полностью подавляет. Такая она сильная – моя ненависть.

И он напористо заявил:

– С т о г о в р е м е н и «я» н е н а в и ж у п о в с е д н е в н у ю ж и з н ь.

Ни малейшего понятия не имею, какое время он называет «тем временем».

– Я от тебя в восторге! – довольно улыбнулся «О», услышав слова Дайи Омине. – Ты даешь мне возможность послушать, как скрежещет твое сердце. Чтобы услышать это так же легко, как игру на каком-нибудь инструменте, достаточно тронуть всего одну струну.

– Ну, думаю, ты поэтому и дал мне «шкатулку». Я не буду сопротивляться, можешь слушать сколько хочешь! Как бы сильно мое сердце ни скрежетало, своей цели я все равно добьюсь. Так что я тебе очень признателен!

– Рад это слышать! Я раздаю «шкатулки», исполняющие любые желания, совершенно бесплатно, и всем нормально объясняю, как они работают, и все равно многие из них меня почему-то недолюбливают.

С этими словами «О» поднял меня и вновь ухватил за руки.

– Так, Кадзуки Хосино должен вот-вот превратиться в мумию. Нам надо поторопиться.

– Это само собой, – выплюнул Дайя и подошел ко мне.

– Кодай Камиути.

Он холодно улыбнулся.

– Из всех, кого я знаю, ты самый большой кусок дерьма. Ты самое дерьмовое дерьмо, ты живешь бессмысленной жизнью, тобой управляют только скука и желание причинять боль другим. Я не думаю, что ты способен измениться, и я не думаю, что ты отдашь «шкатулку» добровольно.

Он потянулся к моей шее.

– Я изменюсь, как изменился Кадзуки Хосино. Ради этого я должен избавиться от моей слабости. Так позволь мне использовать для этой цели тебя.

Он с силой сжал руки и принялся меня душить.

– Я с о ж г у м о с т ы, у б и в т е б я.

И затем человек, бывший когда-то «принцем», добавил:

– И т о г д а я с т а н у «к о р о л е м».

Приятель, не утруждай себя, рассказывая все это! А то звучит так, словно ты сам с собой разговариваешь.

…О, а может, он правда это самому себе говорит?

Почему Дайя Омине так долго не трогал «Игру бездельников»? Почему не убил меня сразу же? …Было несколько причин. Чтобы понять, как пользоваться «шкатулкой». Чтобы дождаться «О». Чтобы изменить Кадзуки Хосино.

Но если взглянуть с другой стороны, не значит ли все это, что он выдумывал всё новые причины, чтобы отложить свое решение стать убийцей?

Конечно, может, я просто все не так понял. Но, по-моему, очевидно, что он хотел заставить самого себя поверить, что убить меня – нормально. В конце концов, он до сих пор «принц», не «король».

У меня все плывет перед глазами.

Сейчас я умру.

Понятно, я ему проиграл. …Не, похоже, я проигрывал всегда, еще до этого случая. Я проиграл не только Дайе Омине – я проиграл всем и всему. Я проигрывал, потому что я даже не был в ринге – с того времени, как начал убегать.

Мои ноги погружаются в пол комнаты, который кажется созданным из затвердевшего вожделения. Наверно, если я продолжу погружаться, то растворюсь и исчезну.

Вдруг у меня мелькнула мысль, что для меня это был бы рай.

Я идиот?

Что за убогое воображение. Мне это так кажется лишь потому, что я никогда раньше не встречался со смертью! Даже не зная, чего я на самом деле хочу, – я не хочу, чтобы все закончилось вот так!

Но у меня уже нет иного выбора, кроме как принять этот исход.

Так что я предприму хотя бы одну контратаку – под самый конец.

– Э… ф… э…

Я пытаюсь выговорить последнюю фразу, но сдавленные голосовые связки уже отказываются создавать слова. Но это не имеет значения. Главное – чтобы они его достигли; а точными им быть не обязательно.

Даже если он всего этого ожидал, я как минимум подостаю его.

Я смотрю ему прямо в глаза.

В них легкая нерешительность.

Аа, похоже, я достучался до него чуть-чуть.

«Помоги мне».

Вот что я пытался вложить в мои слова.

Конечно, результат от этого не изменится.

Но я точно знаю одно. Я видел, как он смеялся, когда все еще был «принцем» и рядом с ним была Кирино-семпай, и я знаю одно.

С этого дня ты будешь все время проигрывать – Дайя Омине!

Или – т ы с е р ь е з н о д у м а л, ч т о г о д и ш ь с я н а р о л ь «к о р о л я»?

Чувствую, как мое тело поглощает тьма. В глазах тоже почернело, я ничего не вижу. Но слышу эхо его голоса у меня в голове.

– …Кадзу, ты правда думаешь, что справился бы лучше?

Он говорит дрожащим голосом, думая, судя по всему, что я уже без сознания.

– Даже если бы я не хотел использовать смерть Кодая Камиути таким вот образом, все равно вряд ли нашел бы другой способ остановить «Игру бездельников». А ты бы нашел?

Конечно, лица его я больше не вижу.

Ощущаю что-то у себя на голове. Что это? Чувствую кислый запах.

Аа, понятно… блевотина.

Эй, эй, Дайя Омине, ты перебарщиваешь!

Впрочем, чья бы корова мычала. В конце концов, я тоже блевал до самого дома, после того как оставил Рино в той гостинице. Сам себе не могу объяснить, почему. Но несомненно то, что тогда мне было очень больно.

И все же, когда насилие превратилось в удовольствие?

Я не знаю. Я не знаю, а это значит – и не узнаю уже.

Я проваливаюсь во тьму.

Но эта тьма – почти такая же, как то место, где я только что был.

Так с какого же времени я окружен этой тьмой? Ну понятно тогда, что мне было скучно, в таком-то месте. Я бегал кругами, кричал, протягивал руки, но не находил никого и ничего, кроме страха.

Но если бы я поискал еще хоть немного, может, мне удалось бы до кого-нибудь дотянуться?

…Хех.

Неа.

Ведь даже родная мать меня оставила.

✵

Почему-то последним мне пришел в голову Кадзуки Хосино.

Я задал ему единственный вопрос.

Слушай, если бы ты был здесь…

…ты сказал бы мне, какое же на самом деле у меня было «желание»?

[[image:/storage/reader-images/175e5cbeb34f8baee32dd4b04e0a81e4f53ca521.jpg]]

Глава 5

Накануне дня похорон Кодая Камиути шел дождь, так что влажность была очень высокой, и ощущался изрядный дискомфорт.

Пришедшие на похороны люди хмурились, не в силах удерживать смиренное выражение лица из-за жары. Они как будто забыли, что им положено скорбеть по усопшему.

Тем не менее многие из пришедших все равно плакали. По обрывкам разговоров, которые я то и дело выхватывал, можно было понять, что Кодай Камиути был весьма популярен. Мне сперва казалось это странным – я-то знал его с другой стороны, – но, если вспомнить его общительность, все было вполне естественно.

Молодая женщина, похоже, его мать, совсем развалилась; она рыдала так отчаянно, словно стремилась выжать из себя все слезинки до последней.

Это зрелище разрывало мне сердце.

Где-то в глубине души я хотел отмести все это, чтобы мне стало легче. Мне хотелось оправдать его смерть тем, что он все равно был безнадежен.

Но даже он был дорог многим. Ну конечно же.

Исход, которого добился Дайя, был ужасен. И, естественно, я тоже был в ответе за этот исход.

Конечно.

Как и Дайя, я тоже убил Кодая Камиути.

Мать Камиути-куна не переставая шептала, что это все ее вина, хотя, разумеется, не она была преступником, который его задушил. Для меня ее отчаяние выглядело так, словно она пыталась проклясть саму себя.

Камиути-кун смотрел с портрета, чуть прищурившись и приподняв уголки губ. Но, хотя это была явно улыбка, мне она улыбкой не казалась.

Стоявшую рядом со мной Марию, судя по всему, мое выражение лица удивляло; она спросила: «…Ты его знал?» Я без колебаний покачал головой и ответил: «Нет». Мария продолжала стоять молча и искренне оплакивать его, хотя она с ним почти не общалась; и потом, когда мы пошли в кафешку, она даже не доела клубничный торт.

Так что я очень рад, что Мария не помнит «Игру бездельников». Если бы помнила, она наверняка бы винила себя.

…«Игра бездельников», хех.

Вполне можно было решить, что Камиути-кун смог овладеть «шкатулкой». Но это было не так. Как и Моги-сан с Асами-сан, которые думали, что их «желание» неосуществимо, и уже поэтому не смогли его исполнить как следует, он тоже не сумел полностью овладеть своей «шкатулкой». Пожалуй, можно сказать даже, что он потерпел неудачу более серьезную, чем кто бы то ни было.

Ведь «желание», засунутое в «Игру бездельников», представляло собой всего лишь бегство.

Вот интересно, какое же у него было «желание» на самом деле?

Я думал и думал… но в голову так ничего и не пришло.

У меня не было случая разузнать о нем в подробностях. Я просто не могу этого знать.

Но, увидев его портрет на похоронах, я подумал вот о чем.

Возможно, Камиути-кун был…

…одинок.

✵

Настал последний учебный день перед летними каникулами, а Дайи все не было.

Новое убийство опять переполошило всю школу, но, думаю, к концу каникул все устаканится.

Но внутри меня это гадкое послевкусие, наверно, останется навсегда. Все нормально, однако. В конце концов, я ведь согласился с этим исходом.

Как бы там ни было, завтра начнутся летние каникулы.

– …Так!

Давайте-ка стряхнем меланхолию!

Не обращая внимания на неприятно липнущую к спине потную рубашку, я улыбнулся и вошел в класс.

– …Мм?

Коконе почему-то съежилась в углу класса. Сидит там, обхватив руками колени, и раскачивается.

…Что она там делает?

– Привет, Хосии!

– Доброе утро, Харуаки. …Слушай, не в курсе, что с Коконе?

– Аа, это у Кири приступ ее обычной болезни «поиграйте-кто-нибудь-со-мной», так что просто забей! А то эти неприятные флюиды, которые она испускает, когда она так сидит в углу комнаты, напоминают о некоей черной тварюшке! Давай теперь будем ее звать «Тараконе Кирино»!

– Это кто здесь таракан?!

А, все-таки она нас прекрасно слышит.

Она обернулась и сердито уставилась на нас. Сегодня она скрепила волосы клипсой, так что виден затылок. И еще…

– О, очки.

На ней очки в синей оправе.

Услышав это слово, Коконе почему-то вздрогнула и снова сжалась.

– Обычно я пользуюсь контактными линзами… но забыла купить новые. Хаа… очки мне совсем не идут, поэтому мне так плохо…

– …И ты из-за этого сидишь в углу?

– Ага. Никому не хочу показывать свое лицо. Угууу.

По-моему, из-за этого она только сильнее выделяется.

Впрочем, судя по ее выражению лица, она серьезно настроена не дать никому увидеть ее в очках. С моей точки зрения, время от времени такое вполне нормально, но, полагаю, сердце женщины устроено иначе?

– Да забей, они тебе идут!

– И вовсе не идут! У тебя что, глаза протухли? Если у тебя проблемы со зрением, то это тебе тут надо очки надеть, Кадзу-кун! А, или твои глаза ослепли от любви ко мне?! Ах ты маленький влюбчивый негодяйчик!

– …Вот уж нет…

– Как ты смеешь вотужнеткать, ты, фетишист женских шмоток! А ну давай проявляй ко мне интерес!

Вам не кажется, что это немного чересчур сурово?! В смысле, это она тут изначально была вся из себя унылая…

– Давай, Хосии, руби ей правду-матку! Скажи ей: «Не только мне, ты всему миру неинтересна!»

Харуаки умеет говорить такие неуместные вещи…

– Мм! Что ты сейчас сказал, Хару!

– Я сказал, что ни Хосии, ни кому-либо еще ты неинтересна.

– А, так это было завуалированное признание.

– …Как, блин, ты к такому выводу прийти сумела?

– Ты ведь всего лишь хотел бы, чтобы так было, правда? Твое признание переводится с языка цундере[4]на человеческий примерно так: «Наша Коконе-сама так популярна, она в центре внимания всего мира… А хорошо бы я был единственным, кто ей интересуется…» Ну, тут уж ничего не попишешь. Раз ты меня так любишь, придется мне подарить тебе мою использованную салфеточку для снятия макияжа! Смотри храни ее.

– Я ее спалю за минуту! Она ведь так классно горит. Боже… твоя любовь к собственной персоне не знает границ. Готов спорить, тебе даже звук открывающейся двери звучит как признание, да, Кири?

– Ну, не могу сказать, что ты неправ. Раз меня обожает весь мир, это не такое уж преувеличение – считать, что каждый звук этого мира – выражение любви ко мне! …Ааа, но меня не обожает весь мир, когда я в очках… максимум – вся Япония…

Этого более чем достаточно!

– Ууу… сегодня ведь и Касуми в школу придет… почему я ей должна показывать эти очки?

– Э?

Она сейчас сказала что-то, чего я не должен был услышать?..

– Касуми?.. В смысле, Моги-сан? Она что, сегодня придет в школу?

После моего вопроса Коконе сделала лицо, на котором явственно было написано «Блин!», и резко замолчала. Отвернувшись, она выдавила кривую улыбку.

– …Аххх, я бы ни за что не разболтала то, о чем Касуми велела бы мне молчать, типа «Это должен быть сюрприз, так что никому не говори, Коко-тян!» Эээ… Касуми… А, вот! Туман-рукав[5] – ну, это отшельник такой!

Впервые слышу это слово…

– Однако богатый у тебя словарный запас, Коконе. …Кстати, что еще за отшельник?

– Э, эээ… отшельник, который кладет перепелиные яйца себе на руку и разбивает их нунчаками.

Какой ужас был бы, если бы такой отшельник вообще мог существовать…

…Короче. Похоже, мне надо потренироваться изображать удивление.

И все же… я рад, что встречусь сегодня с Моги-сан в школе.

✵

Никаких следов Моги-сан не было даже после церемонии закрытия.

Может, она появится в самом конце, чтобы мы потом смогли погулять вместе?

Я размышлял об этом, лениво наблюдая за шумно обсуждающими планы на лето и домашку одноклассниками, как вдруг услышал свое имя.

– Кадзуки-сан.

Звала меня Юри-сан, заглядывая в класс из коридора.

Когда наши взгляды встретились, ее лицо осветилось широкой улыбкой. Щеки ее чуть раскраснелись – видимо, оттого, что она побежала сюда сразу, как только у нее кончился классный час.

…Интересно, что случилось?

Я встал, мысленно задавая себе этот вопрос, но тут ощутил чью-то руку на моем плече.

– …Мм? В чем дело, Харуаки? Эмм, меня зовет Юри-сан, так что мне надо идти…

Выслушав мои слова, Харуаки улыбнулся и закивал.

– Мм, мм, ясненько. Ты зовешь ее «Юри-сан».

– …Э?

– Знаешь… я знаю, что вы общаетесь периодически, но, как бы это сказать? Есть определенная граница.

– Аа… Но, послушай, Юри-сан – просто…

– Как представитель всех парней нашего класса, позволю себе выразить наше общее мнение.

Рука на моем плече сжалась сильнее.

– Кастрировать тебя мало.

И свободной левой рукой он сжал драгоценность, которая у меня между ног.

– ГИЯААААА!

Он же, он же их сейчас раздавит!

Хотя я не сделал ничего плохого!

Но тут я заметил, что ледяные взгляды моих одноклассников стали чуть теплей.

…Откровенно говоря, у меня по этому поводу смешанные чувства, но все же часть груза свалилась с души. С того самого случая с признанием Коконе эта тема для меня остается довольно опасной. Они не против Марии, поскольку понимают: она живет в другом мире; но Юри-сан… это совсем другое дело.

Может, Харуаки так поступил, чтобы защитить меня от них? …Неее, вот уж вряд ли. В смысле – это же Харуаки. И он не сдерживал себя. И мне правда больно. И вообще, это реально жестоко!

Держась за пах, я уковылял в коридор.

– Т-ты как?

Юри-сан встревоженно переводит взгляд с моего лица на пах и обратно.

– Н-наверно… кажется… точно… все должно быть в порядке… эээ… я очень рад, что тебя волнует состояние моего паха, но что случилось?

Юри-сан залилась краской, как помидор.

– «В-волнует твой пах» – не говори такие странные вещи!

Не говорил я!

– Э-эммм… я хочу с тобой кое о чем поговорить. Можешь отойти со мной на пару минут?

– Мм… вообще-то могу, но нельзя ли поговорить здесь?

– Нельзя.

Серьезная тема, должно быть…

– Ладно. Пошли.

– Спасибо. Иди за мной.

Она двинулась прочь, но, поскольку моя боль еще не прошла, я по-прежнему могу лишь ковылять. Юри-сан тут же заметила мою странную походку и остановилась.

– У т-тебя точно все нормально?

С этими словами она чуть наклонилась и уставилась на нижнюю половину моего тела. Нет… вряд ли ты сможешь что-нибудь сделать одним лишь взглядом…

И тут я заметил.

– ИИИ!

Мария стоит совсем рядом.

Скорее всего, Мария тоже направилась к классу 2-3 сразу после классного часа.

И сейчас она не сводит глаз с изучающей мой пах Юри-сан.

Затем она повернула полуоткрытые глаза ко мне.

…Ох. Кажется, я все-таки влип…

– Т-ты все не так поняла, Мария! Юри-сан просто волнуется обо мне, и…

– Почему ты ищешь странные оправдания? Я же тебя отлично знаю. Скорей всего, тебя ударил Усуй, потому что стал ревновать, когда она пришла к тебе в класс, так?

Она попала в яблочко, словно сама все видела; так что я закивал.

– Но с учетом этого – позволь мне сказать вот что…

И Мария заявила:

– Кастрировать тебя мало.

ЗА ЧТО?!

Сбежав от холодного взгляда Марии, мы добрались до лестничной площадки между третьим этажом и крышей.

Удостоверившись, что мы одни, Юри-сан отвесила глубокий поклон.

– Я очень, очень тебе благодарна.

– Эээ?..

За что она меня благодарит?

Юри-сан, похоже, заметила мое замешательство и потому добавила:

– За то, что помог нам с Ирохой помириться.

Ааа… за это. Ну, в общем, да.

✵

«Битва за трон» лопнула внезапно, как надутый бумажный пакет, на который наступил слон. Такая была у меня ассоциация; а потом я вдруг оказался в пижаме и в собственной постели.

В первую очередь я проверил дату. Так много времени мы провели в игре, но здесь прошло лишь несколько часов.

Не копаясь в собственных чувствах, я набрал Марию. Я хотел как можно скорее убедиться, что у нее не осталось воспоминаний от «Игры бездельников».

В том, что она правда ничего не помнит, я убедился мгновенно, едва она ответила «ну чего тебе?» непривычно низким голосом.

Я ощутил такое облегчение, что не нашелся что ответить. Тогда Мария рассердилась за мой бессловесный звонок в такую рань. Когда я невольно рассмеялся (ведь это было так в ее стиле!), она рассердилась еще больше и заявила: «Какого черта – мало того, что меня разозлил, еще и смеешься!»

Когда я убедился, что у нее воспоминаний не осталось, следующими, кто пришел на ум, были Юри-сан и Ироха-сан.

Всю ночь я провел без сна, а на следующее утро попытался найти их в школе. Но не смог. Они обе прогуляли.

…Может, они вообще больше не придут в школу.

Подгоняемый беспокойством, я успешно вытянул из учителей их адреса (хоть ко мне и отнеслись с подозрением) и навестил их обеих.

Они были в ужасном состоянии.

Юри-сан по каждому ничтожному поводу принималась рыдать. Ироха-сан молотила кулаками по стенам своей комнаты, пока там не образовались дырки, и время от времени ни с того ни с сего начинала орать.

Все же каким-то образом мне удалось понять ситуацию.

Про «шкатулку» они обе забыли, но четко помнили все, что сделали. «Чужих переживаний» последнего раунда, когда игроком был я, у них не осталось, так что этих воспоминаний они не сохранили. Такие вот дела.

У Юри-сан остались воспоминания вплоть до второго раунда, в котором она всех обманула. Ироха-сан помнила все до третьего раунда, когда она всех перерезала. Примирения они обе не помнили.

Похоже, мое появление лишь ухудшило их состояние. Ну, это, видимо, было неизбежно – я наверняка напомнил им о той игре.

У меня тоже мелькнула идея, что лучше бы мне не показываться им на глаза и подождать, пока они оправятся естественным путем.

Но в итоге я решил, что это плохая идея.

Я был единственным, с кем они могли говорить о произошедшем. Конечно, их состояние со временем улучшится. Но никогда они не смогут восстановиться полностью.

Но по крайней мере я их простил.

Это несомненно.

Я ходил к ним целую неделю. Один раз семья Ирохи-сан хотела меня прогнать, но она сама вышла и остановила их. Мать Юри-сан принимала меня тепло, хотя и не знала всех обстоятельств.

Мои разговоры с ними были почти исключительно однонаправленными, но я продолжал и продолжал говорить. В частности, я рассказал о последнем раунде, когда я был игроком, причем несколько раз.

Я смутно чувствовал:

как только они восстановят свои отношения друг с другом, они освободятся наконец от «Игры бездельников». Они победят «шкатулку».

Поэтому я настойчиво пытался вернуть их дружбу, которую видел в последней игре.

Не знаю, помогли ли им мои частые визиты в течение недели. Но они снова начали ходить в школу.

Ироха-сан лишь здоровается при встрече, но Юри-сан теперь частенько забегает на переменах, чтобы поболтать.

Они обе все еще не верят, что помирились в последнем раунде.

Ничего удивительного. В отличие от ситуации в последнем раунде, сейчас их отношения полностью разрушены. Восстановить их с пепелища будет совсем непросто.

Но все равно я в этих девушек верю.

Верю, что рано или поздно они вновь начнут доверять друг другу.

Ведь я же знаю, как они друг другу дороги.

✵

– Ты уже говорила с Ирохой-сан?

Юри-сан, медленно покачав головой, коротко ответила:

– Нет пока.

– …Мда, наверно, это непросто.

На мои слова она лишь улыбнулась.

– Отонаси-сан можно лишь позавидовать.

– …Потому что она не помнит игру, да.

– Не только.

С улыбкой на лице Юри-сан пояснила:

– Я слегка завидую, потому что ты ценишь ее больше всего, Кадзуки-сан.

И вдруг из глаз Юри-сан потекли слезы. Это правда было неожиданно, и она сама явно сбита с толку, потому что она это не специально. С того самого дня, как закончилась игра, Юри-сан льет слезы без всякого смысла, как будто ее кран сломался. Ни следа не осталось от прежней профи по управлению слезами.

Поскольку я уже привык к ее внезапным слезам, я самообладания не теряю.

Юри-сан произнесла, по-прежнему продолжая улыбаться:

– У-хе-хе, я опять плачу…

Но сейчас в ее лице нет уныния.

– Ей действительно можно позавидовать. Ведь именно потому, что она так дорога тебе, у нее и не осталось воспоминаний об игре, да? Ты сделал все, что только мог, чтобы защитить Отонаси-сан, и поэтому ей не пришлось становиться игроком и страдать в результате.

– …Может быть.

Наверно, мои старания не пропали даром именно из-за этого.

– Она действительно… – прошептала Юри-сан и улыбнулась, одновременно промакивая слезы салфеткой.

Я улыбнулся; при виде ее выражения лица мне сразу стало легче.

– О, ты улыбаешься!

– Мм? …Ну, да.

– Потому что увидел мои слезы? Эмм, знаешь, можешь слизнуть их, если хочешь.

…Э? Мне показалось, или она только что сказала что-то странное?

– У тебя ведь сдвиг по части слез, верно?

– …Я тебе когда-то говорил об этом?

– Говорил. Ты говорил, что слизывание чужих слез тебя сексуально возбуждает, или что-то вроде того.

Я точно ничего подобного не говорил! И чего это она вдруг начала про сексуальное возбуждение?! И куда вдруг делась ее невинная аура?

– Фетишист слёз, хех. Да ты изрядный извращенец, ты это знаешь? ♥

– Ну, ну почему даже ты надо мной издеваешься?

– Э? А разве ты не предпочитаешь девушек, которые делают с тобой все, что им захочется? Как Отонаси-сан.

– Ты все неправильно понимаешь! Меня это всегда обижает!

– Значит, тебе даже приходится делать вид, что ты не хочешь, чтобы тебя возбуждали… все очень серьезно…

– Д-да ты о чем вообще?! Ты раньше была совсем другая!

– Мм! Я… я знаю! Но что же мне делать?! Я должна попрактиковаться прикалываться над тобой!

Теперь она даже огрызается!

– Но прикалываться над тобой так забавно…

Ситуация явно развивается в плохом направлении.

– А-ха-ха. Ладно, давай постепенно перейдем к тому, ради чего я тебя позвала.

– Э? Я думал, ты просто хотела сказать спасибо?

Юри-сан очаровательно покачала головой.

– У меня к тебе просьба.

– Просьба?

– Да. Я все еще не полностью оправилась, и мне может быть плохо, если ты перестанешь навещать меня на какое-то время. Если ты не будешь приходить на летних каникулах, будут проблемы, поэтому я хотела попросить заранее…

– …Ааа… хорошо, я приду!

– И, пожалуйста, приходи один, потому что мы же об игре будем говорить. Нельзя брать с собой Отонаси-сан, понял?

– …Мм?

Куда-то не туда это все ведет…

– А, и еще. Вчера мама спрашивала о тебе. «Этот мальчик, который все время к тебе приходит, – он твой кавалер?»

– …И что ты ответила?

– Просто смущенно захихикала.

– Она это точно неправильно поймет!

– Я знаю.

– Иииии! Что это за ответ типа «Незачем говорить очевидные вещи»?

Ее характер так изменился… А, да, может, она так прямолинейна со мной, потому что я видел в игре, какая она на самом деле…

– …Ты довольно-таки нахальная, Юри-сан, тебе не кажется?

– У-хе-хе, ты только сейчас заметил? Учти, я так легко не сдамся. И неважно, насколько твои чувства сдвинуты в сторону Отонаси-сан.

– …Эммм, знаешь, ты меня уже много раз обманывала. Теперь это будет не так легко.

– А-ха-ха, полагаю, я пожинаю то, что посеяла. Но способы остаются, даже если ты знаешь, какая я расчетливая. Сейчас ведь похоже, что всё, что я делаю, тебя привлекает, правда?

Юри-сан нежно прикоснулась к моей руке.

От одного лишь прикосновения девушки мое сердце трепыхнулось.

– Твое сердце бьется быстрее, хоть ты и знаешь, что я нарочно, правда?

Не хочу признавать это, но она права.

– И вот так я буду стараться тебя выиграть!

Затем, придвинув губы к моему уху, она добавила:

– Я заставлю тебя думать, что мои попытки очень милые.

Я весь залился краской, как и планировала Юри-сан. Уаа… ну почему я такой предсказуемый.

Но я неловко улыбнулся.

Похоже, с ней все будет в порядке.

Юри-сан отошла от меня и со смущенным видом пошла вниз по лестнице.

– Кстати, похоже, в последние дни тот мальчик сошелся с Ирохой! Ну, тот, в которого она всегда была влюблена, – уже спускаясь, сказала она.

– …Э? Даже несмотря на то, что у Ирохи-сан сейчас полно других проблем?

– Не несмотря, а именно поэтому. Понимаешь, когда она слабая, она больше не кажется таким совершенством! И это очень симпатично выглядит.

Если подумать – Камиути-кун тоже говорил, что самодостаточные девушки не симпатичные.

Спустившись до конца пролета, Юри-сан обернулась.

– Эмм, может, это прозвучало как шутка, но, пожалуйста, приходи ко мне на самом деле. Я буду ждать.

– Ладно. Честно говоря, ты меня немного напугала сейчас, но я приду. Я ведь правда о тебе беспокоюсь.

– У-хе-хе… А, да, я всегда подстрою под тебя свои планы, ты только заранее звякни, но сегодня у меня важная встреча. Прости.

– Хмм, и что за встреча?

Юри-сан повернулась ко мне спиной, по-прежнему улыбаясь.

– Я ведь уже говорила тебе, что не разговаривала пока с Ирохой, да?

– Ага.

– Так и есть, но вообще-то мы мэйлами обменялись. Прямо перед тем, как я тебя позвала.

Вот это сюрприз.

Значит ли это…

Юри-сан вновь обернулась и сказала:

– Сегодня у меня встреча с моей любимой подругой.

Сияющая улыбка – и слова, которые я так надеялся услышать.

Аа… ну разумеется: она не соврала, когда сказала, что они п о к а не разговаривали.

✵

Когда я вернулся в класс, прикрывая ладонью улыбку, там царило столпотворение.

У одних сияющие глаза, у других заплаканные, но все улыбаются.

Что происходит? – лишь секунду эта мысль жила у меня в голове.

…Ааа, вот оно что.

Девушку, что находилась в центре толпы, я узнал мгновенно.

…Черт, если б Коконе не брякнула лишнего, я был бы реально тронут…

Мысленно ругая Коконе, я принялся прокладывать себе дорогу сквозь толпу. Вот передо мной незнакомый металлический каркас и шины. И –

– …

Беру свои слова назад.

Хорошо, что я знал заранее.

Если б я ее увидел, ничего не зная, вполне мог бы разрыдаться.

– Моги-сан…

Моги-сан в своей школьной форме сидит в классе.

От одного этого мой голос дрожит, хоть я и навещал ее в больнице время от времени.

– Хосино-кун.

Заметив меня, Моги-сан улыбнулась.

– Тебя уже выписали?

– Не, не. Просто разрешили выбраться наружу ненадолго. Я пока что не могу жить самостоятельно. Мне разрешили прийти сюда после уроков, в класс меня отвезла мама. В общем, похоже, сама я вообще ничего не могу.

Она говорит с улыбкой на лице, так что звучит в целом не столь депрессивно.

– Но я хотела с тобой встретиться, даже если бы пришлось напрячься.

– И с кем это «с тобой»? – ухмыльнувшись, поинтересовалась Коконе.

Моги-сан залилась краской и ответила:

– Н-ну, в смысле с вами всеми!

Толпящиеся вокруг одноклассники расхохотались.

– Ну чтооо такое, ребята, уже прикалываетесь надо мной, хотя мы так давно не виделись… А, Хосино-кун, подойди чуть поближе, хочу с тобой поговорить.

– Говоришь нам не прикалываться над тобой, а сама даже не пытаешься скрывать своих привязанностей, хех.

– З-замолчи, Коко-тян!

Я подошел к Моги-сан, как было велено. Раскрыл рот, соображая, что бы такого сказать.

– …Классно смотрится.

– Э?

– Твое кресло.

– Зачем, блин, ты именно сейчас говоришь мне свое мнение о кресле? Если уж завел речь о внешнем виде, то что-то другое должен хвалить!

Я получил от Моги-сан нагоняй…

Внешний вид, э… Я присмотрелся к Моги-сан получше. Похоже, она немного смутилась от того, что ее так разглядывают; во всяком случае, порозовела.

Если подумать – ее телосложение почти полностью вернулось к тому, что было раньше.

– Ты набрала вес, да?

– …Я понимаю, что ты имеешь в виду, но ни одна девушка не будет рада услышать такие слова, Хосино-кун!

Окружающие вновь расхохотались.

– Э, эээ, а что мне тогда сказать?..

– Это ты меня спрашиваешь… хотя я не против… эмм, вот, как насчет сказать что-нибудь о том, как я одета?

– А, это. Не волнуйся, я заметил.

– Нет, я не это имела в виду. Мне интересно, как тебе это нравится, ты же меня так давно в ней не видел…

Школьная форма на ней, похоже, с иголочки. Кроме того, кажется, ее юбка заметно длинней обычного. Наверно, это потому, что иначе… эммм… когда она в коляске, были бы видны они.

Но что же мне сказать? Не могу же я похвалить ее, что она предусмотрела, что никто не увидит ее трусики.

Мм, пожалуй, вопрос лучше обойти.

– Очень симпатично смотрится!

– …Э?

Моги-сан распахнула глаза. …Чего? Я не такой реакции ожидал. Попробую еще разок, на всякий случай.

– Ты в форме очень симпатично смотришься!

Моги-сан покраснела до корней волос.

Отвела взгляд и несильно ткнула меня кулачком.

Уу?.. Думаю, Мария просто сказала бы «И что дальше?», Коконе бы гордо выпятила свою грудь размера «Е» со словами «А то!», а сестрица Рю-тян сделала бы вид, что ей совсем не интересно, хотя сама же и спросила. Ну а это что за реакция? Новый вариант какой-то.

Вдруг мне на плечо опустилась рука Харуаки.

– Все ясно. Вот, значит, как ты это делаешь.

– Э?

– Вы все слышали, уважаемые леди? Трюк этого типа в том, что он умеет говорить подобные вещи, не смущаясь при этом! Сколько же женщин, начиная с мисс Марии, пали жертвой этого прирожденного бабника, попавшись на этот трюк!

Чего это он так странно говорит.

Но почему-то мои одноклассники после шоу Харуаки закивали и принялись кидать на меня холодные взгляды. Да что с вами, парни, я вас боюсь!

– Покарать этого бабника Кадзуки Хосино, высшую меру ему! Наказание тебе будет такое: мы засунем тебе в рот носки, которые Кири носила три дня подряд! Это точно высшая мера!

– Каким боком это высшая мера! – запротестовала Коконе. – Это скорее награда!

– Я слышал, они смертоносны, серьезно. И еще я слышал одну теорию, что в процессе ношения вырабатывается ядовитое вещество под названием «трикоконетилен».

– Этого н-не может быть! Ко мне много всяких благотворительных организаций обращались за помощью, потому что с помощью моих носков можно производить актин, который спасет африканских детей!

Вау, к чему же это все идет?

Но мое лицо уже невольно расслабилось.

Если не считать того, что Моги-сан сидит в инвалидной коляске, ничего не изменилось с тех, прежних времен, когда она здесь была. Ее по-прежнему любят, а Коконе с Харуаки по-прежнему дурачатся.

Я словно вернулся в прошлое.

– …

…Я с л о в н о в е р н у л с я в п р о ш л о е?

Я машинально огляделся.

Вернуться в прошлое? Как такое возможно?

Что-либо подобное – невозможно.

В классе, где нет Дайи Омине, – невозможно.

Я кинул взгляд на Коконе. Она весело хохочет.

Я заметил кое-что.

Именно.

Марии здесь тоже нет.

– …Мм? Что такое, Хосино-кун?

…Не пойму, что это за неприятное ощущение.

В отличие от Дайи, Марии здесь нет только в данный момент. Думаю, она решила, что присоединиться к нашей ностальгической беседе было бы для нее трудно, и либо вернулась к себе в класс, либо вообще пошла домой раньше остальных.

И больше ничего. Не должно быть больше ничего.

И все же не могу избавиться от этого неприятного ощущения. Наоборот, еще хуже становится. Чувство в груди почти такое, как если бы что-то сжало мое сердце.

– …Моги-сан.

– Мм?

– Прости, но мне надо выйти ненадолго.

– Э?

Глаза Моги-сан расширились.

– Что такое, Хосии, внезапно посрать приспичило?

– Да нет! Просто Мария…

…У меня такое чувство, что я должен сейчас пойти к Марии.

Но фразу я не окончил.

Из-за Моги-сан.

Радостное выражение лица Моги-сан испарилось мгновенно.

– …Прости, Моги-сан.

– …Э? Почему ты извиняешься? Эммм… ты ведь не собираешься уйти совсем… да?

– Прости.

– …Знаешь… мне скоро придется вернуться в больницу, так что у меня совсем мало времени, понимаешь? Давай хоть это время побудем вместе? Пожалуйста?

– …Я вернусь, если только смогу.

Когда она услышала эти нежеланные слова, в глазах ее проступили слезы.

– Почему? – дрожащим голосом спросила она. – Неужели ты не можешь остаться? Ты ведь можешь с Отонаси-сан встретиться в любое время, правда? Неужели ты меня даже не проводишь, хотя я так старалась, чтобы с тобой повидаться?

Паршиво чувствую себя под тяжестью ее печального голоса и выражения лица.

Марии ведь здесь нет только сейчас. Всего-то надо сдержать мой порыв броситься к ней. Незачем ни с того ни с сего оскорблять чувства Моги-сан.

Так не остаться ли здесь ради нее?

– …

Но я уже решил.

Защищать Марию – превыше всего остального.

И поэтому –

– Прости!

И я вылетел из класса.

Не обращая внимания на голос, пытающийся меня остановить.

✵

Я не мог дозвониться Марии по телефону.

Мария плюет на школьные правила и обычно приезжает в школу на мотоцикле, который паркует где-то недалеко. Но сейчас ее мотика тут уже нет.

А ведь, как правило, она меня ждет.

Убедившись, что ее мотика нет, я сразу направился к станции. Бесясь по поводу того, что поезд тащится как черепаха, я одновременно понял наконец, в чем причина моего беспокойства.

Я обманываю Марию. Я не рассказал ей об «Игре бездельников», и я делаю вид, что не был знаком с Кодаем Камиути.

И о том, что «О», возможно, потерял ко мне интерес, я ей тоже не рассказал.

Поэтому я всегда подсознательно думаю:

Мария может однажды исчезнуть.

Должно быть, я не смог подавить беспокойство, когда увидел Моги-сан в школьной форме.

Прежде, в те времена, когда Моги-сан ходила в наш класс, Марии еще не было. Она не была еще частью моей повседневной жизни. И дело не только в этом. Как я изменился благодаря «шкатулке» Кодая Камиути, так и Марию изменила «шкатулка» Касуми Моги.

Моги-сан и Мария неразрывно связаны, как две стороны монеты.

Вот почему я без всяких на то оснований думаю примерно так:

к о г д а М о г и - с а н в е р н е т с я, М а р и я м о ж е т и с ч е з н у т ь.

– …

Я мысленно переключился на Дайю и Коконе.

Дайя пропал. Но Коконе об этом совершенно не тревожится. Дайя должен быть очень близок ей, но она всего лишь разозлилась немного, что он пропал так неожиданно. И только.

Почему?

Попробуем соорудить гипотезу.

…Может, у Коконе было предчувствие, что Дайя когда-нибудь исчезнет?

Конечно, вряд ли она ожидала, что он исчезнет именно так. Она не может знать про «шкатулки».

Но, может, она знала, что он оставит ее рано или поздно?

Может, она знала цель Дайи?

И именно поэтому она выбросила из головы мысль, что он может вернуться скоро.

Потому что была уже готова к тому, что Дайя исчезнет.

Не знаю, что между ними произошло. Так что не следует думать, что Коконе равнодушна, исходя из того, как она вроде бы смирилась с исчезновением Дайи.

Но я не Коконе. Я знаю цель Марии, я знаю, что ей суждено исчезнуть, – но я не отступлюсь.

Я ни за что не позволю Марии уйти из ее собственных эгоистичных побуждений.

Я добрался до дома, где живет Мария.

Уже подойдя к подъезду, я вдруг вспомнил, что сюда ведь и не войдешь, если обитателя комнаты нет на месте. Я даже до лифта не доберусь.

Что же делать?

Нервно походив взад-вперед перед подъездом, я наконец собрал в себе остатки рассудка и достал мобильник.

Вбив номер по памяти, я нажал кнопку «Вызов». Пошли гудки. С каждым новым гудком я молча молюсь: «Ответь, ну пожалуйста!»

И тут –

«В чем дело?»

Голос Марии.

– …

Аах…

Несмотря на то, что я слышал ее голос совсем недавно, несмотря на то, что она говорит в своей обычной резкой манере, у меня не хватает сил ей ответить.

«Эй? Что случилось? Или ты так и собираешься молчать в трубку, хотя даже не удосужился скрыть свой номер?»

– Д-да нет же!

Наконец-то мне удалось выдавить хоть что-то.

– Я сейчас перед твоим домом. Можешь меня впустить?

«Что? Нет, я не возражаю – но почему ты не предупредил зара-… аа, ты предупредил. Прости. Я не заметила, потому что была на мотике».

– Нет проблем. В общем, я сейчас поднимусь, поэтому открой дверь, пожалуйста.

«Мм».

Разговор прервался, и дверь открылась.

К лифту я направился почти бегом. Никак не мог успокоиться, даже пока ждал лифта и ехал в нем.

Поднявшись на четвертый этаж, я бросился к комнате 403, хоть она и была совсем недалеко.

Нажал на кнопку звонка, и дверь тотчас начала открываться.

В проеме показалось лицо Марии.

Одного этого достаточно.

Я ворвался в комнату, словно пытаясь наброситься на Марию, еще до того, как дверь полностью отворилась.

– …Что с тобой, Кадзуки?

Мария явно удивлена моим странным поведением.

– Мария… почему ты ушла домой так рано, не дождавшись меня и даже не предупредив?

– …Я ушла раньше, потому что мне неприятно находиться рядом с Моги, разумеется. Почему ты думаешь только о себе? И, кстати, почему ты ушел так рано? Тебя устраивает, что не пообщался с Моги еще немного?

– Да, вполне устраивает!

И затем я произнес.

– Важнее всех для меня ты, Мария!

Глаза Марии распахнулись еще сильнее…

Но тут же вновь ее взгляд смягчился.

– Вот как.

И она ласково погладила меня по голове.

– Ох уж… последнее время ты странный какой-то!

Мария самую малость заметила, что я изменился.

– Тебе просто кажется.

Поэтому я вру.

И ласково глажу ее длинные волосы в ответ.

Но смущенная улыбка, родившаяся у нее на лице, кажется немного одинокой; все-таки мне неловко из-за этого.

Цундере – архетип персонажа аниме и манги, который сперва держится с другим персонажем холодно (или даже враждебно), но постепенно меняет поведение на сентиментальное и влюбленное.

Имя Касуми означает по-японски «туман».

Перед началом шоу

[[image:/storage/reader-images/13b508cd0547ca66f199ca0045a372d02b2028ec.png]]

♦♦♦ Дайя Омине – 6 сентября, воскресенье, 12.05 ♦♦♦

«Я была просто потрясена, да… да. Да. Конечно, я слышала про этих людей-собак, но подумала – ну, вы же знаете, по телевизору что только не рассказывают. Я и подумать не могла, что один из этих людей-собак объявится у меня на заднем дворе!»

На экране ЖК-телевизора женщина, лицо которой скрыто мозаикой. Голос домохозяйки средних лет искажен электроникой, но отвращение в ее тоне слышно совершенно явственно.

«Что за человек был Х (имя заглушено шумом)?»

«Мм… да нормальный, в общем-то. Но очень тихий. Когда с ним здороваешься, он всегда бормотал так тихо, что не разберешь, он вообще отвечает или нет!»

«Он делал что-нибудь, что привлекло ваше внимание?»

«…Вообще-то да. В последнее время, точнее сказать, когда пропали его родители… как таких называют? Хикикомори? Кажется, он закрылся в своем доме. На что он жил? …Кто ж его знает? Я лично понятия не имею».

«Вы не могли бы рассказать поподробнее про исчезновение его родителей?»

«Да. …А, но должна сказать: может, они просто переехали куда-то, а его с собой не взяли. Это только слухи, что они пропали. А конкретно я ничего не знаю. Х никогда особо не общался с соседями».

«Понятно… А вы знаете, что общего у всех людей-собак?»

Этот вопрос явно застал женщину врасплох.

«…Да. Они все преступники, да? И у них обычно тяжелые преступления».

«О преступлениях Х пока ничего не известно; как вы думаете –»

«Я всего лишь видела, как Х стоит на четвереньках и лает, больше ничего. Боюсь, мне нечего больше –»

Судя по всему, у женщины истощился запас интересной информации; камера отъехала назад, показав общий план студии, а потом наехала на ведущего и комментаторов.

Похоже, никто не знал толком, как обсуждать этот феномен – то ли в серьезной манере, то ли в шутливой. Неуклюжие попытки участников как-то прокомментировать это абсолютно загадочное происшествие выглядели просто жалкими – они несли полную околесицу.

Я шевельнулся на кровати, меняя позу, и презрительно усмехнулся.

Как я и планировал, по телевизору начали каждый день крутить ток-шоу, посвященные «людям-собакам».

Человек внезапно теряет способность говорить по-человечески и непонятно отчего вдруг начинает ходить на четвереньках – это и есть феномен «людей-собак». Ни одно ток-шоу не пропустит такую сенсацию.

Но сколько бы внимания эта тема ни привлекла, причина, лежащая в основе всего, на свет не выплывает. Множество врачей и ученых пытаются раскопать суть явления «людей-собак», но, что бы они ни делали, им не узнать, что причина – «шкатулка».

Так что комментаторам ничего не остается, кроме как разочаровывать аудиторию тривиальными выводами типа «они просто притворяются», «они сами себя убедили в том, что они собаки» или «это психическое заболевание». Один раз они пригласили какого-то подозрительного экстрасенса – видимо, для смеха, – но он-то как раз принес зрителям больше пользы, сказав: «Господь навлек это на нас; это испытание для всего тщеславного человеческого рода; он учит нас, что мы всего лишь животные».

Хех.

Что за хрень.

Если говорить о «тщеславии», то мысль, что Господь утрудит себя придумыванием для нас каких-то там испытаний, куда более тщеславна. Разве человека волнует, тщеславны ли тараканы?

Лишь человек способен на нечто столь абсурдное, как создание «людей-собак».

Я снова повернулся к телевизору; ведущий как раз завершал сегодняшний репортаж о «людях-собаках» какими-то очередными пустыми словами.

«Мы все искренне надеемся, что он скоро поправится».

«Мы надеемся, что он скоро поправится», э?

Недолго еще ведущий сможет так говорить.

«Х», он же «Кацуя Тамура» – действительно преступник, он убил своих родителей – но его злодеяния пока что не стали достоянием общественности. Когда о них станет известно, ведущий уже не сможет так непринужденно желать ему выздоровления.

Пока что лишь Кацуя Тамура да я знаем о его преступлениях, но это продлится недолго.

Общественное мнение не может пройти мимо того факта, что все «люди-собаки», которые до сих пор появлялись, оказывались опасными преступниками, а полиция не может игнорировать общественное мнение. Так что полицейские найдут какой-нибудь повод для расследования и вскоре обнаружат в саду дома Кацуи Тамуры останки его родителей.

И тогда Кацуя Тамура отправится туда, где ему и место, – в тюрьму. Нет… из-за проблем с психикой – скорее, в другое место; но это уже неважно. Моя цель вовсе не в том, чтобы наказывать преступников, которые иначе оставались бы на свободе.

Если с этим Кацуей Тамурой все пройдет по плану… мою подготовку можно будет считать завершенной. Сила моей «шкатулки» позволяет сделать «человеком-собакой» любого – я пользуюсь этой силой, чтобы находить тех, кто совершил преступления, и превращать лишь их.

Я делаю это, чтобы в глазах общественного мнения «человек-собака» равнялся «преступнику».

«Шавка на четвереньках – преступник».

Когда эта ассоциация закрепится, людей-собак автоматически станут считать нарушителями закона.

Каковы будут последствия моего эксперимента по социальной инженерии?

Существование «человека-собаки» такое жалкое, какое только можно себе представить. Все люди испытывают отвращение, когда «человек-собака» полностью теряет разум, опускается на четвереньки нагишом и начинает гавкать. Никто их не жалеет, поскольку они не считаются больше людьми, – особенно когда все верят, что «люди-собаки» – преступное отребье.

Все начнут бояться, что сами могут стать «людьми-собаками».

Люди осознают, что совершение преступлений может любого из них превратить в «человека-собаку». Но, поскольку никто не знает, что именно вызывает трансформацию, у людей не останется выбора – им придется прекратить любую криминальную деятельность и жить честной жизнью; только так они смогут избежать презрения общества.

Это положит конец преступности.

Конечно, абсолютного числа «людей-собак» катастрофически недостаточно. Необходимо заставить всех поверить, что преступники становятся «людьми-собаками» почти наверняка. Чтобы достичь этого, я должен создать больше «людей-собак» – толпы их.

Когда я это сделаю, их существование никто уже не сможет игнорировать.

Я вновь переключаю внимание на телик.

Тема изменилась; на экране новое видео. Похоже, его снял пешеход на свой смартфон: картинка размытая, и на заднем фоне слышны изумленные возгласы снимавшего.

Я вижу главную улицу квартала Кабуки-тё в Синдзюку[✱]Синдзюку (Синдзюку-ку) – один из районов Токио. Кабуки-тё – самый большой увеселительный квартал в Японии с множеством кинотеатров, ресторанов, а также борделей, секс-шопов и т.д. Здесь и далее – прим. Ushwood.. Десятки взрослых мужчин и женщин распростерлись на земле.

С первого взгляда невозможно понять, к какой группе они принадлежат, поскольку у них нет между собой ничего общего: здесь якудза, белые воротнички, трансвеститы, обычные женщины и так далее.

Все они собрались вокруг одного человека и со слезами на глазах бросились перед ним на землю.

В объектив камеры попал тот, кто стоит в центре толпы, – юноша с серебряными волосами и серьгами в ушах. Юноша холодно смотрит на толпу.

Естественно, это я, Дайя Омине.

– Пфф.

И эти события тоже идут так, как мной задумано. Я был уверен, что сейчас, когда телефоны с камерами есть у всех, кто-нибудь обязательно снимет, если я устрою такое шоу на главной улице.

Даже то, что это покажут по ТВ, я тоже запланировал.

Комментаторы в студии хмурят брови и выдают всякие предположения, которые с истиной, естественно, ничего общего не имеют, типа «быть может, это какой-то новый культ?»

Правда, конечно же, совершенно в другом.

И феномен «людей-собак», и массовое коленопреклонение создал я с помощью своей силы.

Никто в студии пока что не связал эти два события друг с другом, но кто-нибудь наверняка это сделает – ведь они оба сенсационны и оба произошли в одно время. Люди в Интернете уже начали подозревать какую-то связь, и они, хоть и не думали особо, на правильном пути.

Это видео – предвестник моей главной цели.

Когда общество не сможет больше игнорировать феномен «людей-собак», я объясню массам, кто именно стоит в центре толпы.

И тогда мой план заработает по-настоящему.

Я вышел из гостиницы и иду по Синдзюку.

Воскресенье, середина дня. Людно. Я не в силах вытерпеть такую массу людей, у меня голова кружится.

Сейчас я уже знаю: большинство людей – грешники. Моя «шкатулка» заставила меня понять, что у миллионов людей внутри – поганая слизь.

Сейчас для меня такая толпа – все равно что извивающаяся помойка.

…Ну, к этому я тоже привык.

Уже сентябрь, но температура до сих пор не собирается понижаться. Жара стоит, как в середине лета. Я глянул на часы. Два часа дня.

По мере того как солнце движется по небу, моя тень постепенно удлиняется.

Один за другим люди вокруг меня наступают на мою тень.

Что а в т о м а т и ч е с к и а к т и в и р у е т «ш к а т у л к у».

Каждый раз, как кто-то входит в мою тень, мое тело пронзают грехи. Грехи, грехи, грехи.

– …

Когда я только начал пользоваться «шкатулкой», я не мог удержаться на ногах. Но сейчас это уже привычное дело. Я больше не из тех, кого ломает подобное омерзительное ощущение. Я уже переборол свою слабость.

Это просто неприятная рутина.

– Угг!

Отвращение, нахлынувшее на меня, слишком велико – я не сдержал стона.

Что, черт побери, такое? Что за отвратительное ощущение, как будто кто-то сунул в блендер прогорклое растительное масло, блевотину и гусениц и заставил меня выпить то, что получилось?

Что за отребье несет в себе столь ужасный грех?

Потирая виски, я развернулся к человеку, стоящему на моей тени, и посмотрел ему в лицо.

– …

Ничего себе.

Девочка, на вид из средней школы, с черными волосами, завязанными в пучок. Самое подходящее определение – «невинная». Несмотря на выходной, она в школьной форме. По ее виду совершенно не скажешь, что она грешница. Наоборот, она кажется слишком чистой, чтобы быть частью этой толпы.

Услышав мой стон и увидев мое искаженное лицо, она смотрит на меня подозрительно. …Блин, кто в этом, по-твоему, виноват?

Наши глаза встретились; но она просто попыталась меня обойти.

– Откажись от своей мести. Мне жаль тебя, но ты пожинаешь то, что сама посеяла.

Девушка остановилась и повернулась ко мне. На лице отсутствующее выражение – видимо, она просто еще не осознала, в каком положении очутилась.

– Ты, конечно, хочешь наказать грешников, но парни, которые платят за твое тело, – не тот, кто дал тебе ВИЧ. И не его сообщники. Их грех куда меньше, чем то, что ты собираешься с ними сделать. Хотя, думаю, ты со мной не согласишься.

В ее глазах появилось замешательство, но лицо осталось бесстрастным. Может, она просто не очень умеет выражать свои чувства…

– Так что прекрати торговать собой и распространять ВИЧ.

С абсолютно застывшим лицом она наконец раскрыла рот.

– …Пожалуйста, не неси такой бред на людях.

Наконец-то заговорила. Мне пришлось напрячься, чтобы слушать ее слабый голос. Похоже, она не очень-то энергична.

– Можешь не волноваться! Смотри, на нас никто не обращает внимания. Если обращать внимание на каждого, мимо кого проходишь, ты просто свихнешься. Эта компания не почешется, даже если мимо них пройдет преступник, которого ищет вся страна.

Хотя, конечно, если кто-то вдруг начнет вести себя, как собака, это уже другое дело…

– Откуда ты знаешь, что я делаю?..

– Я не знаю. Я просто ощутил твой вонючий грех.

Ее безжизненное лицо начало меняться. Скорее всего, она хотела нахмурить брови, но из-за того, что ей плохо удается выражать свои чувства, она лишь прищурилась.

Потом она отвернулась и быстро пошла прочь. Похоже, она пытается сбежать.

– Тебе не сбежать. Ты уже у меня под контролем.

Я закрываю глаза.

Я закрываю свое зрение. Я з а к р ы в а ю с е б я.

Когда она наступила на мою тень, я поглотил ее грех. Сейчас я тянусь в глубину своей души и хватаю его.

Боль и онемение пронизывают меня всего.

Терпя боль, я ищу в памяти мысли этой девушки. Грязный клубок отвратных мыслей людей копошится у меня в голове; мне хочется зажать нос, хоть физической вони и нет. Я представил себе котел ведьмы, полный ядовитых трав и всяких ящериц.

Боль, которую я сейчас ощущаю, – скорее всего, лишь иллюзия; это просто стонет моя душа. Она изо всех сил дергается, пытаясь не прикасаться к этой грязи, и оттого во мне все болит. Словно громадный клубок червей внутри меня копошится.

Сопротивляясь волнам омерзения, я нашел наконец ее мысли среди множества других, которые держу в руке. Они похожи на «тень».

Каждая из этих мыслей, похожих на тень, – чей-нибудь грех.

И, потянувшись еще дальше в этот отвратительный котел, – я х в а т а ю е е т е н ь.

– Уу, ах!..

Школьница в нескольких метрах от меня скрючилась.

Я окончательно взял ее под контроль.

Я открыл глаза.

Крепко прижимая руку к груди в попытке побороть онемение, я медленно двинулся к ней.

– Аа, аааахааааааа!

Она кричит, дергается от боли.

Реакция девушки привлекает внимание людей вокруг, но никто не торопится ей на помощь. Ее либо игнорируют, либо просто наблюдают.

– Ты страдаешь всего лишь из-за того, что взглянула в лицо собственным грехам. Ты ведь это понимаешь, верно?

Не ответив ни слова, она начинает плакать.

– Не волнуйся. Я не собираюсь превращать тебя в «человека-собаку». Лишь те, кто отказываются за что-либо отвечать, отключают мозги и забывают о том, что такое чувство вины, – вот они настоящая плесень, они ниже шавок. К тебе это не относится. Ты страдаешь. Ты просто впала в отчаяние. Это значит, у тебя еще есть шанс вырасти. Но, думаю, за тобой нужно наблюдать. Поэтому –

Я швыряю тень ее греха к себе в рот.

– С т а н ь р а б о й с в о е г о г р е х а.

Безумная горечь распространяется у меня во рту.

Сделав это, я ее подчинил.

«Шкатулка», которую я заполучил: «Тень греха и возмездие».

Если без лишних подробностей – когда я нацеливаю «шкатулку» на кого-то, она использует спрятанное в самой глубине его или ее души чувство вины, чтобы передать этого человека под мой контроль.

Но я наложил на себя дополнительные условия. Чтобы контролировать кого-то, я должен взглянуть в лицо его (ее) грехам. По сути, мне приходится заглядывать в самые мерзкие уголки человеческих душ. К примеру, эта школьница передо мной занималась проституцией, в результате подцепила ВИЧ и впала в отчаяние. В качестве мести она продолжает торговать своим телом и заражает мужчин, которые занимаются с ней сексом. Несмотря на глубокое страдание, которое она испытывает из-за чувства вины, несмотря на приступы раскаяния, она не может остановиться. Ее грех уже живет собственной жизнью, он вышел из-под контроля и наносит вред всем.

Я взваливаю все эти грехи себе на плечи.

Я взваливаю себе на плечи и то зло, которое эти грехи причиняют.

В результате я сам оказываюсь под ударом.

Но лишь так я могу контролировать свою жертву.

…«Шкатулка» может выполнить любое «желание». Но людей с идеальными, ничем не искаженными желаниями не существует. «Шкатулка» исполняет такое искаженное «желание» в его точном, искаженном виде.

Я тоже не являюсь исключением. Из-за моего довольно обременительного чувства реальности я не могу заставить себя в полной мере поверить в силу «шкатулок». Против воли я понимаю где-то там, в глубине, что это просто сон.

Если «шкатулку» использовать бездумно, «желание» исказится и не воплотится в реальность.

Но, к счастью, я заранее знал об этом правиле. Поэтому я решил не использовать «шкатулку» сразу же после того, как получил ее от «О», а начал искать способ овладеть ей.

Прошло совсем немного времени, и я получил шанс подчинить себе «шкатулку», когда очутился внутри «шкатулки» Кодая Камиути «Игра бездельников». Там я многому научился.

Нельзя пытаться прямо заставить «шкатулку» исполнить «желание». Необходимо «пожелать» заполучить средство, с помощью которого можно исполнить «желание» самостоятельно.

Представьте себе, что вы хотите уничтожить мир. Если вы пожелаете этого прямо, ваше «желание» неизбежно станет неопределенным и полным сомнений, что не позволит вам овладеть «шкатулкой». Вместо всего этого вам следует пойти в обход и «пожелать» себе кнопку, которая запустит ядерную мясорубку. Такое «желание» обладает достаточной мощью, чтобы уничтожить мир, и при этом оно достаточно конкретное, чтобы его было легко визуализировать.

Конечно, это все равно может быть абсурдное «желание». Вы должны верить, что «шкатулка» обладает силой воплотить его. Так вот – я уже видел невероятную мощь «шкатулок». И для меня совершенно не проблема вообразить простые вещи вроде контроля над ядерными арсеналами.

Так овладеть «шкатулкой» может даже такой реалист, как я.

Мое истинное «желание» – «вымести всех безмозглых идиотов». Я воздержался от того, чтобы попытаться попросить этого непосредственно, и взамен попросил оружие, которое позволит мне это сделать.

Контроль над другими.

Вот какое оружие я выбрал.

Возможно, как раз моя натура и позволит мне осуществить мое «желание». Никто другой, думаю, не справился бы – не смог бы поверить, что может управлять другими. Но я всегда считал, что своими словами и действиями могу в какой-то степени управлять людьми. Так это или нет на самом деле, совершенно неважно – ведь осуществить мое «желание» без искажений позволит моя вера в то, что это возможно. Наложив на себя строгие ограничения, я тем самым еще больше конкретизировал свое «желание». И тогда смог наконец получить силу.

Но эта сила просто ничтожна по сравнению с моей главной целью. Она требует от меня настолько окольного пути, что это просто нелепо. Никогда в жизни я не ненавидел свой реалистичный взгляд на мир сильнее, чем сейчас.

Впрочем, я не очень и возражаю.

В конце концов, эта сила мне, по-моему, очень идет.

Не значит ли это, что она создана специально для меня?

– Прекратишь ли ты свою бессмысленную месть? – спросил я девушку, по-прежнему скрюченную и плачущую.

– Аххаххх, – она тяжело дышит, но вместе с тем отчаянно кивает.

Сомнений нет – она остановит саморазрушение местью. Похоже, контролировать ее нет особой нужды.

Что ж, раз я здесь закончил, можно идти. Но тут вдруг передо мной встают двое, по виду студенты.

– …Эй, что ты сделал с девушкой?

Тон говорящего спокоен, но их обоих явно переполняет праведный гнев, и, похоже, они не собираются меня отпускать. Определенно они решили, что я ее домогался.

– Я ничего не сделал. Верно? – я оборачиваюсь к ней.

Она поспешно утирает слезы и встает на ноги.

– Да. Совершенно ничего, – подтверждает она и поднимает голову.

Она не сделала ничего необычного, однако оба студента отшатываются.

…Почему?

Одного взгляда на девушку достаточно, чтобы понять их реакцию. Ничего удивительного, что они отшатнулись, увидев ее лицо.

Ее улыбка абсолютно неестественна – как будто уголки губ тянут вверх за нитки. Глаза тускло блестят.

…О нет, только не это опять…

– Этот человек – бог.

Пожалуйста, не надо.

Все, что я сделал, – подстегнул ее чувство вины. Я собирался взять ее под контроль, но в итоге не стал этого делать. Но, похоже, она смогла примириться с собственными чувствами именно потому, что я высосал ее раскаяние и показал его ей лицом. Случайно я провел нечто вроде идеального сеанса психотерапии.

А поскольку я достиг этого всего за мгновение и с помощью какой-то загадочной силы, девушка решила, что я бог. Это случается время от времени, когда я использую «шкатулку».

Такое развитие событий, похоже, поставило студентов в тупик, и они ушли с озадаченными лицами.

Я тоже скорчил гримасу и посмотрел на школьницу. Она тяжело дышит и ослепительно улыбается, как будто смотрит на небесное создание.

Ради всего святого, не называй меня богом. Прекрати. Серьезно. Это отвратительно. Ощущение такое, как будто кто-то сунул палец мне в горло. Я не похож на бога, и я не собираюсь становиться богом.

Но.

– …Верно. Я бог.

Мне придется позволить им звать меня так.

Я все еще слабак. Я до сих пор не отбросил прежнего «себя» из тех времен, когда я еще верил в доброту человеческой природы, – еще до того, как начал носить серьги. Потому-то я и страдаю так сильно, нагружая себя грехами других.

Если человеку положено страдать от такого, значит, я должен перестать быть человеком. Я должен стать бессердечным. Я насмерть задушил Кодая Камиути; если окажется, что этого недостаточно, чтобы превзойти мою слабость, значит, нужно будет убить еще. Вот как важно избавиться от моей слабости.

Я превзойду себя.

Если для достижения моей цели мне придется стать богом, я стану богом.

– …

Я гляжу на поклоняющуюся мне девушку.

Брать ее под контроль нет особой нужды… но, с другой стороны, не брать ее под контроль тоже повода нет. Как я могу стать богом, если я не готов отнять у нее достоинство, сломать ее?

Раздавить ее жизнь – просто, как дважды два.

Все равно ее жизнь практически кончена. А раз так –

– Оставь все ради меня.

Я прикасаюсь к «тени греха», спрятанной у меня в груди, и начинаю управлять ей.

– …Аах…

Она издает чувственный стон и приникает ко мне. Смотрит на меня снизу вверх влажными глазами, словно упрашивая меня властвовать над ней.

– Возрадуйся. Даже такой грязной шлюхе, как ты, я могу дать цель. Так, давай поглядим. Для начала вылижи мне ботинки. Сейчас.

– Ооо, спасибо! Огромное спасибо тебе!!!

Ни секунды не раздумывая, девушка начинает лизать мне ботинки.

– Я счастлива. Я так счастлива. Какое блаженство – прикасаться к тому, что ты носишь, пусть даже языком!

Купаясь в любопытных и осуждающих взглядах прохожих, я думаю:

Что за тупизна. Заставлять ее делать такие вещи – меня же и смущает. Блевать тянет. Но я должен подчинить так – каждого.

Я должен избавиться от моих мелких личных эмоций.

– …Нгг!

Но мне по-прежнему горько.

Я – прикасаюсь к одной из своих серег.

Сейчас их у меня уже шесть, в обоих ушах. Я жажду создавать дыры в собственном теле, потому-то и завел эти серьги.

– …

Почему-то в памяти всплывает лицо Коконе Кирино.

Я должен отбросить все свои чувства к ней, и все равно ее лицо почему-то всплывает.

Но Коконе Кирино в моей памяти – не та легкомысленная женщина-Барби, которая носит контактные линзы, постоянно меняет прическу и каждое утро тратит не меньше часа на макияж.

Коконе Кирино, которую я вижу, – застенчивая, пугливая девушка, которая все время ходила за мной хвостиком, куда бы я ни пошел. В те времена ее вечно виноватые глаза за стеклами очков смотрели только на меня.

Я вытряхиваю из головы образ Кири.

Да, я знаю! Моя привязанность к Кири – главное препятствие на пути к моей цели.

Я опускаю взгляд на девушку, продолжающую вылизывать мои ботинки.

Я изменю мир.

Я произведу революцию!

– …Точно.

Чтобы это стало возможным, я д о л ж е н о т б р о с и т ь К о к о н е К и р и н о.

И еще мне необходимо одолеть моего злейшего врага.

«Я встречу нулевую Марию».

Некий одноклеточный, которого изменила игра-убийца и который настроен гнаться за своей целью с небывалой устремленностью.

Этот специалист по раздавливанию чужих «желаний» встанет на моем пути, можно даже не сомневаться. На этот раз его не втянет «шкатулка» – он будет действовать по собственной воле и попытается уничтожить мою «шкатулку».

…Кадзуки Хосино.

Я сражусь с тобой.

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 6 сентября, воскресенье, 14.05 ◊◊◊

Даже после исчезновения Дайи Коконе не изменилась.

Неважно, ожидала ли она, что Дайя исчезнет; в любом случае ее отсутствие реакции совершенно неестественно. Это привело меня к следующему выводу:

в е с е л ы й х а р а к т е р К о к о н е – н е б о л е е ч е м м а с к а.

Не только прямо сейчас – а все то время, что я ее знаю.

По правде сказать, я уже давно заметил, что ее жизнерадостное поведение выглядит каким-то натужным и искусственным. И еще я заметил, что Харуаки и Дайя знают, какова она на самом деле, но все равно подыгрывают ее натянутой веселости.

И я обратил внимание, что Дайе это все не нравится.

Правда, я никогда не думал, что выбор Коконе имеет такое большое значение.

В конце концов, все мы в какой-то степени пользуемся масками, когда общаемся с другими. Моги-сан, к примеру, рассказала мне, что ей пришлось немало потрудиться в прошлом, чтобы поддерживать свои знакомства. «Если Коконе нарочно старается такой стать, в ее выборе нет ничего плохого».

Так я думал.

Но я ошибался.

Иначе не было бы того случая.

– Нет, серьезно, Кадзу-кун, это было просто чудовищно! В смысле, да, конечно, вести себя с Касуми слишком нежно не надо было, это бы дало ей ложную надежду, но слушай, ты же понимаешь, в каком она положении, понимаешь ведь?

Это случилось после уроков.

– Ты ведь прекрасно знаешь, почему Касуми хочет вернуться в школу! Кадзу-кун, ты хоть понимаешь, как ты ее обидел своим поступком, и это после всего, что она перенесла во время своей реабилитации?!

Коконе ругала меня за то, что я накануне оставил Моги-сан и отправился домой к Марии.

– Хочу, чтобы ты знал: ты серьезно ошибаешься, если думаешь, что, раз она кажется такой веселой после того случая, значит, с ней все нормально! Ни с кем не будет «все нормально», когда он в таком состоянии! Касуми всего лишь пытается казаться сильной, чтобы не заставлять нас волноваться за нее!

Июль месяц, перед самыми летними каникулами. Хотя был уже шестой час, солнце по-прежнему заглядывало в окна, освещая класс. Возможно, было жарко, но этого я уже не помню.

Коконе изо всех сил пыталась сдержать слезы. Я не мог не восхититься ее сочувствием к подруге; впрочем, когда меня ругают, думать, конечно, следует не об этом.

Однако я не мог просто кивнуть и улыбнуться.

Я прекрасно понимал точку зрения Коконе. Конечно, я хочу обращаться с Моги-сан мягче.

Но я уже выбрал Марию.

Я решил ясно дать понять это.

– Коконе, я выбрал Марию –

Коконе, несмотря на явный шок от моей прямоты и упорства, тем не менее тут же ответила:

– Н-но это не оправдывает того, как ты вчера себя вел! Ты что, не мог хотя бы подождать, пока Касуми не станет немного лучше?! Хоть чуть-чуть подольше обращаться с ней ласково – это ведь совсем не проблема!

Я молчал.

Не потому что я был согласен с Коконе – просто что бы я ни сказал, это лишь ранило бы ее еще сильнее.

Если честно – она может говорить что угодно, ненавидеть меня, вообще никогда больше со мной не разговаривать – мой выбор не изменится. Я считаю Коконе своим хорошим другом и очень не хочу ее потерять, но это не имеет ни малейшего отношения к тому, что я выбрал Марию.

Я понимал, к чему Коконе клонит. Но когда наступит тот самый «подходящий момент»? И вообще, наступит ли он? Я что, должен сказать все Моги-сан, дождавшись ее возвращения в школу? А как насчет сделать это сразу после того, как Моги-сан успешно пройдет изнуряющий курс реабилитации и осуществит наконец свое желание жить нормальной школьной жизнью рядом со мной? Это и будет идеальный момент, чтобы сообщить ей, что я выбрал Марию?

Конечно же, нет.

Даже если я отложу, не буду прямо сейчас говорить ей о своем решении, Моги-сан все равно будет страдать.

– Ну скажи же что-нибудь, Кадзу-кун! Пожалуйста, не обижай больше Касуми так!

Я тоже не хочу ее ранить.

Я хотел сказать это Коконе от всей души, но, поскольку я действительно ранил Моги-сан, говорить такое я не имею права.

Я извлек мобильник. Коконе начала жаловаться, типа «что ты там высматриваешь?», но я, не обращая на нее внимания, открыл изображение, которое искал.

Фотка облаченной в пижаму Моги-сан, показывающей знак мира.

Мне правда очень нравилась эта фотка. Солнечная улыбка Моги-сан всегда меня приободряла.

Глядя на нее, я понимал, почему в другом мире и в другое время я вполне мог влюбиться в Моги-сан. Естественно же, что можно влюбиться в девушку, которая дарит тебе такую теплую, ласковую улыбку. Эта фотка была мне очень, очень дорога.

Поэтому – я ее стер.

Ведь я не мог уже выбрать Моги-сан.

Не произнося ни слова, я продолжал смотреть на Коконе. Побежденная моим твердым взглядом, она тоже больше ничего не говорила.

В классе мы были одни, так что сразу стало тихо.

…Да, повисла глубокая тишина.

Видимо, потому-то те две девчонки из нашего класса и решили, что здесь никого нет. Из-за этой ошибки они, возвращаясь в класс после занятий в кружке, громко перемывали косточки Коконе…

– Блин, эта Коконе в последнее время ведет себя как шлюха.

…не имея ни малейшего представления, что объект их ядовитых сплетен у них под боком.

– Она, по-моему, просто сучка, которой нужно, чтобы все на нее смотрели. Это ее вчерашнее нытье насчет очков меня просто выбесило. В смысле, ну ты поняла, да – насрать нам на твою рожу! Если не хочешь говорить с нами, иди к зеркалу и говори со своим отражением!

– Точно-точно! Меня просто бесит, что она все вечно говорит только о себе! И потом, она и вполовину не такая симпатяшка, как она о себе думает. Если ее рожу сравнить с лицом Марии-сама, это просто небо и земля. Держу пари, Мария-сама в три раза красивее!

– Ха-ха, Ко, ну ты и злюка!

Эти веселые голоса я узнал. Они принадлежали двум нашим одноклассницам, подружкам Коконе. Они частенько обедали втроем.

– Но по сути-то все верно. Коконе ведь только на свою штукатурку надеется, скажешь нет? Ох-ох-ох, она так хочет, чтобы на нее смотрели мальчики!

– Мм… но она действительно пользуется успехом… парни что, не понимают, что это все дерьмо собачье?

– О, им, чтобы втрескаться, достаточно, чтобы девчонка была не полной уродиной и заигрывала с ними. И, по-моему, они не так стесняются, если девчонка всего лишь немного симпатичная, нет?

– Да, потому-то у нее и получается!

– Хех, вот интересно, она сама-то думает, что ее все любят? В смысле, мы-то с ней ходим только потому, что к ней парни липнут.

– Ага, так от нее реальная польза.

– Но боже, как это меня нервирует. И сейчас от нее куда меньше пользы, когда этот языкастый принц перестал появляться в школе.

– Оо, Ми-тян, тебе ведь нравился Омине-кун, да?

– Он кажется таким твердым, но на самом деле он очень хороший! Он весь такой достойный и ничуточки не вульгарный! Я одна тебя понимаю, мой Дайя-кюун!

– Ох, прекрати, Ми-тян! Ты ведь все это говоришь только потому, что он красивый, да?

– Ну это логично. Уроды должны все сдохнуть!

– Но разве Омине-кун не встречается с Коконе?

– Мм, ну разве что в прошедшем времени?

– Аа, может быть, может быть. Может, она его соблазнила, но они разошлись, как только он понял, кто она на самом деле?

Я хотел заткнуть уши, избавиться как-то от этих невыносимых помоев, но как я мог это сделать, если их жертва рядом со мной?

Голоса приближались; вот-вот Коконе и те две окажутся лицом к лицу. Не в силах принять решение, я повернулся к Коконе.

Она, должно быть, сейчас в шоке и бела как мел. Может, даже в слезах… что мне делать? Помочь ей спрятаться и подождать, пока те уйдут? А потом пойти с ней в Мак, выслушать все ее напасти и попытаться утешить, насколько смогу…

Однако утешать ее не было нужды.

Она вовсе не казалась расстроенной.

Коконе – в е с е л о у л ы б а л а с ь.

– …Э?

Вот тут я действительно офигел. У меня просто в голове не укладывалось, как она могла сохранять самообладание, слушая такие ядовитые слова.

Да, задним-то умом все крепки. Увидев, что она сделала затем, я понял, что ее так забавляло.

Должно быть, в тот момент Коконе испытывала…

– Ху-ху…

…чувство превосходства.

Девушки открыли дверь класса. Едва увидев Коконе, они застыли так резко, что даже смешно было смотреть.

– О… о, ты была здесь?

В отличие от их застывших физиономий, лицо Коконе было сама безмятежность.

– Да.

Спокойствие Коконе явно сбивало их с толку.

– Эмм… Коконе?..

– Вот, значит, что вы обо мне думаете. Знаете, я не очень-то быстро соображаю, так что и не замечала раньше. Извиняюсь, честно! Я попытаюсь измениться к лучшему, обещаю.

– Э-эмм, да, Коконе…

– Знаю, знаю. Когда говоришь о ком-то плохо, очень легко чересчур увлечься, правда? Вы просто слишком увлеклись, на самом-то деле вы так не считаете. Я точно знаю.

Как-то легко она, похоже, простила подругам их жестокие слова. Девушки по-прежнему оставались напряжены, но на лицах начало проступать облегчение.

– Т-точно!

– Мы просто чересчур увлеклись!

Так они хором заизвинялись. Улыбка Коконе оставалась неизменной.

– Но знаете, поскольку я ведь все равно это слышала, осадочек-то остается… вы же понимаете, да?

– А-ага.

– Но я знаю выход: почему бы мне тоже не сказать вам пару слов? Тогда мы будем квиты и сможем остаться подругами!

– Д-да, ты права. Можешь говорить что угодно.

После того как «подруги» Коконе согласились на ее предложение, Коконе раскрыла рот и заговорила.

Глядя им прямо в глаза, она произнесла громко и отчетливо:

– Чтоб вы сдохли, гнусные твари.

Они вылупили глаза, явно не в силах осознать услышанное.

– Вы как пара сук во время течки. Ваши рожи такие уродливые, что в целом мире нет такого человека, чтобы рядом с ним вы казались красивее. Говорите, что от меня одна польза – парней притягивать? Повторите это еще раз, когда ваши мерзкие рыла станут чуть менее отвратными! Даже если вы хотите пользоваться мной как магнитом для парней, это бессмысленно – даже слепой не захочет стоять рядом с такой кучкой страшилищ, как вы!

Постепенно слова Коконе начали проникать в сознание одноклассниц; одна из них побагровела от ярости, вторая побледнела от страха.

– Ха-ха-ха, я с вас просто ржу! В смысле, вы ведь сами понимаете, что своей идиотской завистью сами же и признаете мое превосходство, верно? Что, быть вторым сортом так больно? Не переигрывайте только, ладно? В конце концов, я не так уж совершенна. Короче, позвольте сказать вам вот что: вы никчемные шлюхи, ваше единственное предназначение в жизни – чтобы я рядом с вами выглядела еще лучше.

Гневное пламя в ее глазах, сверливших ту парочку, резко исчезло, и на лицо вновь вернулась жизнерадостная улыбка.

– Отлично, а теперь давайте все забудем и снова станем подругами!

С тех самых пор эти две девушки не обменялись с Коконе ни единым словом.

Я прокручиваю в голове тот случай и одновременно, позаимствовав ноут у моей сестры Рю-тян, смотрю ютубовское видео о группе психов в Синдзюку.

Теперь я уже знаю.

Как Коконе могла говорить такие злые вещи тем двум девушкам и при этом страдать из-за Моги-сан.

Раньше я считал, что цель Коконе – вжиться в неестественный веселый образ, который она изо всех сил на себя надевала. Но это не так. Теперь я уверен: Коконе вынуждена была вести себя так. По какой-то причине у нее не было иного выхода, даже если ей приходилось наступать на горло собственной песне.

Если бы Коконе не издевалась так над собой, она не сохранила бы свое «я».

Подозреваю, что те две девушки случайно вторглись в запретную область личности Коконе.

И она сломалась.

До сих пор я так и не выяснил, что же послужило причиной ее внутреннего конфликта.

Но, готов спорить, Дайя знает правду.

– Аа, я это тоже видела! Классный парнишка, правда? Такой маленький, а уже с такой харизмой, – заглянув мне через плечо, абсолютно не в кассу произнесла моя «соседка по комнате». Я обернулся.

– …Эй, это мое умайбо!

Рю-тян как ни в чем не бывало открывает пачку умайбо со вкусом соуса тонкацу[✱]Соус тонкацу – популярный в Японии соус на основе овощей и фруктов (конкретные компоненты могут варьироваться), употребляемый с рыбой и мясом..

– Но ты же пользуешься моим ноутом?

– Пользуюсь. Но это не имеет отношения к делу.

Сестрица с явной неохотой достает кошелек и сует мне в руку десятииеновую монетку.

…Я не это имел в виду… ну да ладно.

Жуя умайбо, она безразличным тоном произносит:

– Интересно, мир меняют вот такие, как он?

Я снова поворачиваюсь к экрану ноутбука.

Да… возможно.

Возможно, Дайя пытается разрушить мир с помощью своей «шкатулки».

А если он пользуется «шкатулкой», то наверняка он втянет в это дело и Марию.

Как только это произойдет, повседневная жизнь Марии рухнет, и она вновь окажется во власти «Аи Отонаси».

– …Я…

…Не допущу этого. Любой ценой.

Во время «Игры бездельников» я понял, что мой враг – «Ая Отонаси», которая захватила «Марию Отонаси» и ведет ее к гибели. Ради Марии я должен освободить мир от «О» и «шкатулок».

Я должен остановить Дайю.

Но как?

Я ведь не «владелец». Мало ли на что способна «шкатулка» Дайи; я, возможно, просто ничего не смогу ему противопоставить.

Так как же мне защитить Марию?

– …

Есть одно чрезвычайно простое решение.

Есть способ, к которому я всем сердцем не желал прибегать, способ, который заставит меня предать прежнего себя. А, но почему это меня до сих пор волнует? Я уже морально готов запачкать руки. По правде сказать, я уже замарал их, бросив Кодая Камиути.

Так что –

Д а ж е е с л и м н е п р и д е т с я в о с п о л ь з о в а т ь с я «ш к а т у л к о й», м е н я э т о б о л ь ш е н е н а п р я г а е т.

Да начнется битва «шкатулки» против «шкатулки».

Битва моего «желания» сокрушать «шкатулки» против «желания» Дайи.

Я не знаю, какое оно, «желание» Дайи. Но точно знаю, что за это «желание» он будет драться в полную силу.

Каково бы оно ни было –

– Я его не потерплю.

Любое «желание», для осуществления которого надо полагаться на «шкатулку», – полнейшее дерьмо. Каким бы важным оно ни было для Дайи, – все равно дерьмо. Я сотру его в порошок и вымету прочь, ни пятнышка не оставлю.

Даже если мне придется убить Дайю.

– …Кадзу-тян, ты в последнее время страшненький какой-то. Сейчас у тебя был почти что взгляд убийцы, ты в курсе?

Пропустив мимо ушей треп Рю-тян, я выключаю ноут.

Я принял решение.

Я сражусь с Дайей.

Сцена 1. Прощай навсегда

[[image:/storage/reader-images/8bb2412b7389df343222bcba1402596ff59ba88f.png]]

Возле гостиницы, вечер

Гостиница довольно большая, похожа на бизнес-отель. Уже стемнело, но еще не полная чернота.

Гостиничный номер

Обычная комната без особой меблировки. Приличного размера. КОДАЙ КАМИУТИ, ученик второго класса средней школы, привел сюда МИЮКИ КАРИНО. Она окружена мужчинами с откровенно похотливыми ухмылками. Ее лицо белое от страха. На заднем плане двуспальная кровать.

МИЮКИК-ко-тян!

Не обращая внимания на МИЮКИ, КОДАЙ выходит и закрывает за собой дверь. МИЮКИ тут же пытается сбежать. Один из мужчин перегораживает ей дорогу. Ища, куда бы спрятаться, она вбегает в ванную.

К счастью, на двери ванной есть замок. МИЮКИ запирает дверь и садится перед ней. Она часто, прерывисто дышит. За полупрозрачной дверью видны силуэты мужчин.

МУЖЧИНА 1Выходи, милая Миюки-тян!МУЖЧИНА 2Не бойся! Выходи, давай вместе позабавимся!МУЖЧИНА 3Ты хоть знаешь, сколько мы за тебя заплатили?!

Мужчины стучат в дверь; губы МИЮКИ дрожат. Она обхватывает себя руками. Пытается открыть школьную сумку, руки несколько раз срываются. Наконец МИЮКИ удается расстегнуть молнию, и она достает мобильник, с которого свисает множество разных шнурочков.

Она начинает дрожащими пальцами набирать текст.

Экран мобильного телефона

«Помоги! Какие-то психи хотят…». Бледная МИЮКИ набирает текст на мобильнике. Внезапно она замирает. Камера наезжает на самый конец сообщения, где написано просто: «Помоги».

Дома у Рино (флэшбэк)

ДАЙЯ ОМИНЕ треплет по волосам порозовевшую от смущения, улыбающуюся МИЮКИ младшего школьного возраста.

Рядом с ней и с ДАЙЕЙ стоит КОКОНЕ КИРИНО. У нее обеспокоенное выражение лица.

Ванная комната

Со слезами на глазах МИЮКИ продолжает набирать текст. Камера наплывает на дисплей мобильника. «Помоги, Дай-кун!» МИЮКИ нажимает на кнопку. «Сообщение отправлено».

♦♦♦ Дайя Омине – 9 сентября, среда, 08.10 ♦♦♦

Если бы кто-нибудь захотел снять фильм о моей жизни, он бы сразу обнаружил, что нет смысла ждать, пока сам собой напишется новый сценарий; история моих попыток прыгнуть выше головы, конечно, оригинальна, но зритель вряд ли ее хорошо примет. Такие темы, как «шкатулки» и «О», чересчур сложны для среднестатистического посетителя кинотеатра.

Если что-то и может привлечь внимание зрителей, так это моя прошлая любовная жизнь. А, но если так, им придется прикрутить хэппи-энд. Допустим, я умираю от неизлечимой болезни; Кири вынуждена примириться с моей смертью и продолжает жить. Как вам такая концовка? Несколько десятков лет назад это был бы хит.

К сожалению, в реальности я не умер. Жизнь продолжается даже после того, как трагедии оставляют в душах неизлечимые шрамы.

История Дайи Омине давно уже завершилась.

Занавес опущен.

Поэтому я должен закончить все, что еще осталось от моей человеческой жизни.

Для этого я пришел в школу.

– Эй, Кадзу-кун… почему бы тебе просто не признаться, что ты очарован моей красотой?

– Пришла пора открыть ей глаза, Хосии! «Нет. Я смотрел на тебя исключительно потому, что принял тебя за гигантскую навозную муху».

Перед началом уроков Кири и Харуаки дурачатся в своей обычной манере.

Я пытаюсь вклиниться, сидя за партой.

– Я всегда использовал выражение «жажда крови», не особо задумываясь над его значением, но благодаря тебе, Кири, я наконец понял его истинный смысл. Я никогда больше не использую его неправильно. Спасибо.

– Э? Аа, это мое сияние заставило тебя понять, что ты не в силах вынести собственной убогости, и ты жаждешь собственной крови? Отлично!

Насквозь фальшивый разговор. Все равно что пытаться воспроизвести популярную песенку, просто глядя в ноты.

Больно смотреть, как они продолжают и продолжают все в той же фальшивой манере.

Я исчез, и надолго. Более того, я заполучил «шкатулку» и изменился. Некоторые из нашего класса вполне могли видеть те кадры из Синдзюку и узнать меня в главной роли. И вот под конец летних каникул я вдруг ни с того ни с сего возвращаюсь. Для меня просто невозможно всего за один день влиться в нормальную школьную жизнь.

От теплой атмосферы, которой так жаждала Кири, не осталось и следа. Еще одно доказательство этому – некоторые из девушек ее явно избегают.

Вероятнее всего, обычная школьная жизнь развалилась бы независимо от того, пришел бы я или нет. Появление Марии Отонаси и различные «шкатулки», в которые вляпывался Кадзуки Хосино, делали в ней маленькие, еле заметные трещинки. Кадзу все равно сумел бы сохранить мир, если бы захотел, – но теперь, когда он превзошел «Игру бездельников», он не будет больше заниматься такой бессмыслицей.

Фальшивая повседневная жизнь подходит к концу.

И я нанесу ей последний удар.

Вчера я взял под контроль несколько десятков учеников. Школа станет отправной точкой в моем плане.

Если все, что затрагивает «шкатулка», «искажается», то я «искажу» весь мир.

В своем мобильнике я набираю сообщение некоей убийце. Один из учеников, уже подчиненных мной, дал мне ее координаты.

«Это Дайя Омине. Я хочу поговорить, давай встретимся на крыше школы на большой перемене. Дверь будет открыта».

Председатель студсовета Ироха Синдо согласилась на мою просьбу. Сейчас большая перемена, и она поднялась на крышу.

– Давно не виделись, Омине-кун. Хмм? А, неправильно сказала. Полагаю, мы вообще впервые общаемся по-настоящему? – говорит она. – Ты не мог выбрать более подходящее место для своих признаний? Я здесь страшно потею.

Я ожидал, что она все еще отходит от «Игры бездельников», но… у этой девушки хватает смелости общаться с человеком, который был ее противником в смертельной схватке. Такая она, Ироха Синдо.

Это лишь говорит в пользу моего решения вызвать ее.

– Ты помнишь, как убивала меня, верно?

От моего прямого вопроса ее глаза на долю секунды расширяются, но она тут же отшучивается:

– Ты выглядишь чертовски живым, если тебя интересует мое мнение!

– Похоже, ты помнишь.

Синдо поджимает губы и скребет в затылке. Может, она и кажется спокойной, но именно кажется. Одного взгляда на ее лицо достаточно, чтобы понять: она притворяется.

– Что ж, позволь мне подпитать твою плохую память. Ты, думаю, достаточно умна, чтобы понимать: то, что было, – не сон и не галлюцинация. Но, полагаю, помнишь ты не все. Ты помнишь, кто был виновником всего, что случилось?

Синдо, чуть поколебавшись, надменно отвечает:

– …Камиути, да?

– Правильно. А раз ты это помнишь, уверен, ты наверняка думала, каким образом Кодаю Камиути удалось сделать такое, – говорю я. А затем произношу некое слово. – У него была «шкатулка».

Синдо ждет, что я продолжу. Однако я держу рот на замке; уверен, я сказал достаточно.

Видя, что я молчу, она скребет в затылке.

– Эмм… тебе не кажется, что твое объяснение немного коротковато?

– По-моему, я сказал достаточно, чтобы ты поняла по крайней мере часть того, что происходит.

– А по-моему, ты меня переоцениваешь. Мне не очень удается делать выводы и всякое такое, знаешь? …Но «шкатулка», хех. Судя по твоим словам, это и есть устройство, которое породило ту игру в убийство? Или же мне следует воспринимать ее как устройство, которое умеет много чего и в том числе может создать такую игру?

Как я и предполагал, Синдо смогла извлечь уйму информации из всего лишь нескольких фраз.

Более того, она уже рассуждает дальше:

– И что дальше? Может, ты тоже обзавелся одной из таких «шкатулок», Омине-кун?

Хех, и кому тут «не очень удается делать выводы»?

– Совершенно верно. Она не приспособлена для создания игр-убийц, но она у меня сейчас есть. Ну, полагаю, тебе не очень трудно было догадаться, раз я поднял эту тему сразу после того, как позвал тебя сюда.

– Мм, ну, я просто почувствовала, что ты изменился как-то, так что явно что-то произошло.

Я «изменился как-то»?

Неудивительно, полагаю, после всего, что я сделал, став «владельцем».

– И что конкретно это за «шкатулка»?

– Это предмет, который исполняет любое желание.

– Любое желание? Звучит неплохо. Но, как правило, такие вещи нельзя понимать буквально, верно? Наверняка это какая-то проклятая вещица. Как в какой-то известной ролевушке – предмет снаряжения, который нельзя снять. А, позволь мне выразить свою мысль: мне хватает здравого смысла, чтобы не верить в ту «шкатулочную» историю. Но, поскольку такая позиция нас никуда не приведет, я буду исходить из предположения, что они существуют, – так заявила Синдо, а потом пренебрежительно добавила: – Ну ладно, а каково твое желание, Омине-кун? Взаимная любовь? Ах ты милашка!

– Мировая революция.

Синдо резко замолкает.

– …Ты это серьезно?

– Да.

Не зная, как на это реагировать, Синдо отвечает без всякого выражения на лице:

– Хах… ну ладно. Поверю на слово. Это значит, ты хочешь воспользоваться этой силой, чтобы вести за собой весь мир в лучшее будущее? Послушай, Омине-кун – я не верю, что ты собираешься взять на себя эту работу, и не думаю, что ты вообще для нее годишься.

Да, она не смягчает выражений.

Однако ее мнение совершенно естественно – ведь она знает меня только по «Игре бездельников».

Когда я был NPC, все, что я делал, – избегал контактов с другими. Я не был ни на чьей стороне. Человек, который собирается «вести за собой», должен был защищать других игроков, как это делала Синдо.

Если спросить именно тогда, кто из нас двоих стал бы лучшим лидером, любой проголосовал бы за Синдо.

Но именно по этой причине я должен одолеть ее.

Вот почему я позвал ее…

…н а с о л н е ч н у ю к р ы ш у, г д е я о т б р а с ы в а ю г у с т у ю т е н ь.

– Давай я расскажу тебе, как я собираюсь изменить мир.

– Да ну? – вяло отвечает Синдо. – Знаешь, мне, честно говоря, не очень интересно. Я тебя послушаю, если ты настаиваешь, но, может, хотя бы в кафешку зайдем? Я сейчас расплавлюсь.

– Нет.

– Понятно. Ну тогда пока. Мой е-мэйл ты знаешь, так что черкани пару строчек. И обязательно укажи в теме письма «Мой *шикарный* план по переобустройству мира». Пфф. Ты явно пересмотрел аниме, Омине-кун. Если ты пошлешь мне такой мэйл, я его даже открывать не буду, не то что читать.

Она отворачивается, но я тут же снова становлюсь перед ней.

– Эй. Я знаю, что я настолько очаровательна, что ты не хочешь меня отпускать, но девушки не любят слишком назойливых парней, ты в курсе? Юри на моем месте поплакалась бы перед своими поклонниками и сделала бы так, что они тебя поколотили бы.

Синдо обходит вокруг меня.

Но это уже неважно. Я уже добился своего.

Я з а с т а в и л е е н а с т у п и т ь н а м о ю т е н ь.

Поэтому –

Грех убийства перетекает в меня.

До чего злой грех…

Мне с трудом удается устоять на ногах.

Когда я разбирался с той девочкой из средней школы, там была просто сильная ненависть, но этот грех – остр как бритва. Для меня это мощнейший стимулятор. Стоит чуть-чуть зазеваться, и этот грех искромсает мои внутренности в клочья.

Но даже такой грех я поглощаю.

– Синдо, – я обращаюсь к ее спине. – Утони в собственных грехах.

Я хватаю тень греха, который я только что принял, и…

– !..

…проглатываю ее.

– Уу… ах, ААА!

Уже почти дотянувшись до дверной ручки, Синдо вдруг издает стон. Ее лицо искажается от боли, и она опускается на пол, словно ее сердце раздавили. Она вся в холодном поту. Сейчас Синдо ощущает точно такую же режущую боль, как и я.

Страдай. Это твой грех.

Я смотрю на нее сверху вниз. Она сердито глядит на меня, съежившись на полу.

– Что… ты… сделал?!

– Ты хоть и была такой спокойной, но, похоже, все еще не оправилась. Ты просто научилась это хорошо скрывать, ха.

– Я спросила, что ты сделал!

– Я п р о с т о з а с т а в и л т е б я в с п о м н и т ь с в о ю в и н у.

– …Хаа?

– Ах, да. Позволь мне объяснить кое-что насчет моей «шкатулки»; она называется «Тень греха и возмездие». Эта «шкатулка» позволяет мне по своей воле подчинять себе людей и управлять ими. Когда я проглатываю чью-то «тень греха», он вспоминает тот момент своей жизни, когда совесть грызла его сильнее всего. Точнее сказать, он вспоминает свои тогдашние ощущения. В твоем случае – это убийства, которые ты совершила внутри «Игры бездельников».

– …Эти ч… чувства из того… времени? Неудивительно… что они показались мне знакомыми, – выдавливает она со слезами на глазах.

– Ты [подчинена]. Теперь я могу управлять тобой.

Держась за грудь, она поднимается и враждебно смотрит на меня.

– Думаешь, если ты вот так меня [подчинил], это доказывает, что ты весь из себя супердостойный, или что?

– Это доказывать нет смысла, по-моему?

Синдо морщит бровь.

– …Т-тогда чего ты добиваешься?

– Сила «Тени греха и возмездия» включается с помощью теней. Видишь мой силуэт на земле? Это она и есть. Моя тень, она уже чернее черного из-за всех грехов, которые в нее впитались; это и есть моя «шкатулка». Но эта «шкатулка» не принадлежит мне одному. О н а р а з д е л е н а м е ж д у в с е м и, ч ь и г р е х и я в п и т а л.

– …Значит…

– З н а ч и т, т ы т о ж е м о ж е ш ь е й п о л ь з о в а т ь с я.

Глаза Синдо округляются.

– Погоди-ка. То есть это значит, ты позвал меня сюда, чтобы?..

Схватывает на лету, как всегда.

Уже угадав, что я собираюсь произнести, она продолжает:

– Т ы х о ч е ш ь с д е л а т ь м е н я с в о и м с о ю з н и к о м?

Вместо ответа я вызывающе приподнимаю уголок губы.

Я хочу увеличить свои шансы на победу над Кадзуки и его приятелями. Для этого мне нужна несгибаемая воля Ирохи Синдо.

– Кстати говоря, если ты не разделяешь моих намерений, то и сотрудничать ты не будешь. Поэтому я сперва объясню, каковы мои планы.

– …Да, да. Поняла уже. Только сделай что-нибудь с этой болью!

– Невозможно. Эта боль твоя с самого начала. Я ее всего лишь разбудил. Делай с ней что-то сама. Иначе ты недостойна моей силы, и я буду пользоваться тобой просто как слугой.

– Ах ты засранец!.. Пфф, да-да, поняла! Не надо меня недооценивать, ясно? Раз я знаю, откуда это чувство, взять его под контроль – раз плюнуть, блин! Погоди чуток, сейчас я прочищу себе мозги. Я этот твой план разорву на кусочки несколькими словами!

Прошипев все это, она начинает глубоко дышать, словно только что проделала комплекс сложнейших упражнений.

После нескольких вдохов-выдохов она постепенно успокаивается.

– Ладно, продолжай, – приглашает меня Синдо, полностью восстановив самообладание.

Совсем неплохо. Признаться, я не ожидал, что она действительно прочистит себе мозги всего за несколько секунд.

– Хорошо. Я намереваюсь выправить моральный компас человечества. Для этого я создам новую сущность, которая будет смотреть на мир сверху вниз.

– Аа, ага… ты меня полностью запутал, но продолжай.

– Смотри. Предположим, ты собираешься осквернить статую Христа. Даже если ты знаешь, что это безжизненная каменная глыба, тебе все равно непросто будет убедить себя сделать это. Пусть даже ты атеистка – все равно ты выросла в обществе, где принято преклоняться перед богом, и вполне естественно опасаться, что на тебя падет нечто вроде проклятия.

– Ага, думаю, ты прав.

– Будда, бог, общество, что угодно: в любом случае совершить проступок труднее, если все верят, что есть некая общность, которая наблюдает за тобой и судит твои дела. С помощью «Тени греха и возмездия» я создам нового вездесущего наблюдателя.

– Как?

– Ты слышала про «людей-собак»?

– Конечно. А… так это твоих рук дело? Но зачем тебе такой окольный путь, если у тебя есть «шкатулка», которая умеет делать что угодно? Почему бы тебе с самого начала не пожелать, чтобы все люди вели себя этично?

– Я реалист, так что мои желания ограничены.

– Хмм? Бедный мальчик. О, кстати, если другие тоже могут пользоваться этой силой, чтобы управлять людьми, обязательно найдется кто-нибудь, кто будет ей злоупотреблять, я права?

– Возможно, но сейчас такая проблема не стоит.

– Ты так думаешь?

– Я не собираюсь создавать [повелителей] направо и налево. Силу подчинять других невозможно заполучить без согласия кого-то, кто уже [повелитель]. Сейчас я единственный [повелитель]. Вообще-то ты первая узнала, что «Тень греха и возмездие» может быть разделена.

– О, какая честь, – саркастично заявляет она. – Но это означает, что я смогу создавать новых [повелителей], если ты сделаешь меня [повелителем], так? А ты не потеряешься, когда число пользователей начнет расти по экспоненте?

– [Повелители] не будут передавать эту силу всем подряд. Когда сама ее получишь – поймешь, почему.

– Пойму, почему, хех… ну, даже если и так, ты все равно меня не убедил, что этой силой никто не будет злоупотреблять.

– Ты связана с другими через чувство вины. Если ты сама сознаешь, что злоупотребляешь «шкатулкой», ты будешь чувствовать вину. И эти чувства передадутся другим – особенно [повелителям].

– Хуууу. Стало быть, все вроде как под колпаком друг у друга.

Она вновь поджимает губы. Аа, вспомнил – это у нее привычка такая.

– Ну, кажется, поняла. Но, Омине-кун, скажи мне, зачем ты потратил свою «шкатулку» на это? По-моему, ты был бы гораздо счастливее, если бы был честен с собой насчет собственных желаний.

– …

Хотел бы я, чтобы мне не пришлось ей рассказывать, но мне нужно ее сотрудничество.

Я открываю рот и дотрагиваюсь до одной из своих серег.

– Я ненавижу людей, у которых нет мозгов.

– Ну, я их тоже не люблю, и, полагаю, любой, у кого мозги есть, согласится.

– До определенного момента в своей жизни я верил, что судьбы рушит осознанное зло. Думал, что злодеи виновны в бедствиях хороших людей. Но я ошибался. Счастье других крадут безмозглые идиоты, именно они рушат чужие судьбы. Не злые люди – а дураки, ходячее дерьмо, которое не понимает, насколько сильную боль их эгоизм причиняет другим.

Возьмем, к примеру, обычного магазинного воришку. Из-за убытков, которые причиняет его воровство, магазин может закрыться. Кто-то из персонала может не найти новую работу, и его или ее семья развалится от безденежья. Если вор думал обо всем этом, но продолжает воровать, значит, он злой человек. Но к большинству воров это не относится. Они смутно догадываются, что воровать плохо, но все равно воруют, чтобы ублажить себя. Они даже не думают, какой вред наносят другим своими действиями, и потому с легкостью уничтожают жизни людей.

– Омине-кун, – сейчас у Синдо очень серьезный вид. – Твое собственное счастье тоже кто-то так вот украл, да?

У меня нет желания отвечать на этот вопрос.

– Когда «Тень греха и возмездие» повлияет на мир достаточно сильно, люди будут лучше сознавать свои грехи. По этой причине я и вожусь так с «людьми-собаками». Когда все будут думать над смыслом понятия «вина», они станут этичнее. Массы начнут думать о последствиях своих поступков. Они перестанут совершать преступления. И тогда трагедий станет меньше.

– Ты думаешь, все будет так гладко?

– Кости брошены. Пути назад нет.

Синдо глядит на меня оценивающе.

– Но скажи… правда твое… – тут она обрывает себя. – …Не, забудь. Ммм, на мой взгляд, эта «Тень греха и возмездие» – довольно умная система, и то, что ты делаешь, очень интересно, но, как я уже упоминала, мне не кажется, что ты подходишь для этой работы.

– В таком случае как насчет оценить меня?

– Мм?

– Я собираюсь дать тебе силу [повелителя] прямо сейчас. Чтобы [управлять] [рабом], ты должна полностью принять на себя его грех. Я передам тебе… да, десять грехов, в том числе грехи некоторых твоих одноклассников.

– Значит, ты дашь мне право [управлять] этими десятерыми? Не вполне понимаю, как эта сила поможет мне «оценить» тебя.

– Скоро поймешь.

– …Пфф. А ты уверен? Я ведь еще с тобой не согласилась, так что даже после получения этой силы могу отказаться сотрудничать?

– Если даже после того, как ты оценишь меня, ты по-прежнему будешь считать, что я не достоин твоего сотрудничества, я не буду возражать. Но если ты меня признаешь, ты будешь сотрудничать – никаких «если», «и» и «но».

Синдо кивает и провокационно улыбается – словно имеет дело с избалованным ребенком.

– Ладно, договорились! Я решила. Если я тебя признаю, я буду помогать тебе с твоим планом!

– Не забудь этого обещания!

– А, но только не пытайся читать между строк, хорошо? У меня уже есть мальчик, который мне нравится.

Она продолжает отпускать глупые шуточки; я не могу удержаться от смеха.

Последний раз, когда она связалась со «шкатулкой», ее довели до убийства – и тем не менее она сейчас так спокойна.

Думаю, она уверена, что не признает меня. Наверняка она считает, что не может проиграть моей «шкатулке».

– …Хех.

Не задирай нос, Синдо!

Я заставлю тебя пожалеть, что ты так самонадеянно приняла эту сделку. Я одолею тебя, я покажу тебе, кто из нас двоих достойнее! Я возьму тебя под контроль в буквальном смысле, ты мне еще будешь ноги лизать.

Легкая улыбка появляется у меня на губах. Я закрываю глаза.

И в то же время я закрываю себя.

Я шарю среди множества мыслей, дремлющих внутри меня.

Стать [повелителем] – значит, еще и приручить этих монстров, «тени греха» моих [рабов], которым никогда не надоедает бесноваться и пробовать разорвать тело своего хозяина на части.

Синдо, способна ли ты на это?

– Синдо.

– Да?

– Никогда не теряй веру в людей.

Я хватаю ее за голову и просовываю ей в рот указательный и средний пальцы – вместе с «тенью греха».

Проглотить грех – все равно что проглотить самый грязный кусок человеческой души, да еще смаковать его.

Когда я впервые проглотил чужой грех, мне показалось, что моя кровь вся стала зеленой и страшно смердит. У меня даже было ощущение, будто от этой грязной крови, текущей по моим жилам, мои клетки начинают гнить. Средь бела дня я галлюцинировал, что разлагаюсь, точно зомби. Кончики пальцев воняли дерьмом; я боялся, что на меня слетятся навозные мухи. Вот как сильно я страдал.

Но, может, Синдо удастся проглотить такой грех без особых проблем.

Вдруг только слабые чувствуют эту боль; а Синдо сильная, так что, может, на нее это и не повлияет.

Если так, то я проиграл. Придется оставить все попытки привлечь ее на мою сторону.

Конечно, мой план все равно будет выполняться, но это поражение будет иметь тяжелые последствия. Мало того, что я лишусь ее силы; хуже другое – я начну сомневаться, действительно ли я гожусь на эту роль.

Поэтому…

– Уу, аа, АААААААААААААААААААААА!!!

…от ее душераздирающего вопля у меня камень с души свалился.

– Аа, угг, АААА! НЕЕЕТ! Прекрати, какого черта! Грязь-грязь-блин-аййй-АЙЙЙ-АААРРРР-мерзость-блин, что за мерзость, сдохни, сдохни, такие не имеют права жить!

Но главная истина, которую она сейчас узнала, еще хуже даже, чем эта ненависть.

– Но! Но! …Человек. Это просто… обычный… человек…

Да, вся эта гадость исходит от обычного человека, который живет за углом. Он не преступник, не злодей – самый обычный человек, которого Синдо, может, даже знает и с которым она в хороших отношениях.

Люди совершают грехи, просто живя.

Большинство из нас привыкли к этим грехам, сами того не сознавая. Все мы по натуре эгоисты и индивидуалисты, и потому мы прощаем себя. Со стороны наши грехи выглядят просто ужасно, но мы с готовностью принимаем их и не жалуемся – мы привыкли к нашей собственной мерзости. Если без обиняков: каждый, абсолютно каждый человек ужасающе снисходителен к самому себе.

Мы, люди, просто отвратительны.

И потому мы раним других, просто живя.

Глядя с прищуром на корчащуюся Синдо, я бормочу:

– Еще девять.

Я снова хватаю ее за голову и собираюсь заставить ее проглотить следующую тень, но Синдо внезапно хватает меня за волосы; ее лицо совершенно багровое.

– Отвали от меня! Ты… что ты хочешь со мной сделать?

– Ты хочешь, чтобы я прекратил?

Синдо яростно смотрит на меня сквозь слезы в глазах.

– Конечно, хочу! ДЕВЯТЬ?! Да я и одного больше не вынесу!

– Но у меня их девятьсот шестьдесят семь, – ошарашиваю я ее. – Говорю тебе: на мне уже девятьсот шестьдесят семь грехов.

Синдо лишилась дара речи.

– Т-… – тут ее прерывает приступ кашля. Все еще враждебно глядя на меня, она наконец продолжает: – Ты взял девятьсот шестьдесят семь этих штук?

Затем она, рассмеявшись, мотает головой.

– Ха-ха, не может быть! Твой рассудок просто не вынес бы такого! Если только ты не готов уничтожить самого себя!

– Да. Ты все правильно поняла.

– Чего?

– Я знаю, что мое уничтожение неизбежно. Я могу сойти с ума, откусить себе язык и умереть в любой момент. К о в с е м у э т о м у я г о т о в.

Меня ждет жалкий конец. Никто меня не будет хвалить, никто не будет уважать, я получу лишь брань. Люди будут отворачиваться от моих кошмарных останков, зажимать носы от вони. Может, пинком сбросят меня в канаву. Вот и все.

Но я готов к этому.

Чего бы это мне ни стоило, я сотру с лица земли всех идиотов.

Синдо медленно разжимает руки.

– Я не против умереть, если мне удастся продвинуться хоть немного. Тогда мою работу продолжат мои союзники. Вот почему я создавал «шкатулку» так, чтобы ее можно было делить с другими. Даже если я умру, я завещаю «Тень греха и возмездие» другим. Пока я не откажусь от «шкатулки», система будет работать. Когда система запустится на полную мощность, не страшно будет, даже если я умру.

– Что…

– Ну как? – фыркнул я. – Мой калибр больше твоего?

Глядя мне прямо в глаза, она выпускает мои волосы.

Быстрым движением руки вытирает глаза, делает глубокий вдох и успокаивается.

Ее глаза вновь смотрят остро. Приподняв уголок губы, она заявляет:

– …Я приму еще девять. Я ведь обещала.

– Тебя это устраивает?

– Разумеется, нет! Но я держу свои обещания, и я верю, что могу сделать все.

Ее ухмылка просто пугающая.

– Прими мое уважение, Дайя Омине! Я буду поддерживать твой план до последнего вздоха!

♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 16.13 ♦♦♦

Так.

Это неожиданный поворот событий, так что давайте для начала разложим факты по полочкам.

В какую ситуацию я угодил?

Я з а т о ч е н в к и н о т е а т р е.

Меня зашвырнуло в кинотеатр. Здесь все так стерильно и безжизненно, что даже воздух кажется странным; естественно, я чувствую себя не в своей тарелке, мне даже страшновато.

– …

Вспомним, что привело меня к моему нынешнему положению.

Вместе с Синдо я начал брать под контроль школу.

Синдо как-то спросила меня, есть ли в этом смысл. Да, никакого стратегического преимущества мы не получим от того, что возьмем школу под контроль и сделаем ее своей базой. Однако этот шаг был абсолютно необходим с психологической точки зрения: раз я не в силах окончательно порвать со своей слабостью, мне нужна некая церемония, во время которой я навсегда сделаю ручкой моей «повседневной школьной жизни».

Победить Отонаси, которая умеет чувствовать «шкатулки»; победить Кадзуки Хосино, злейшего врага «шкатулок»; и расстаться с Коконе Кирино, символом моей повседневной жизни – вот ритуалы, которые мне необходимо выполнить. Я даже уже решил, в каком порядке я буду их выполнять. 999-м человеком, которого я возьму под контроль, будет Мария Отонаси, тысячным – Кадзуки Хосино и тысяча первым – Коконе Кирино.

После этого я начну массовое производство «людей-собак».

И тогда я с помощью своей «шкатулки» изменю мир.

Мы брали школу в свои руки в хорошем темпе; все шло настолько гладко, что даже немного пугало.

Странно было, что Кадзу и Отонаси, прекрасно зная, что я «владелец», ничего не предпринимали. Естественно, я ожидал, что они будут препятствовать мне с того момента, когда я вернулся в школу.

Но они этого не делали.

Я видел их вместе, но они лишь смотрели на меня издалека. Кадзу меня просто игнорировал; Отонаси, хотя и вроде как беспокоилась обо мне, ничего не предпринимала. Возможно, ее Кадзу удерживал.

Он подошел ко мне лишь после того, как я сделал 998-м [рабом] Юри Янаги.

– А ты не торопился.

Уроки закончились, мы были в библиотеке.

Я только что сделал [рабом] Юри Янаги на глазах у всех. Ничего страшного, поскольку Синдо перекрыла вход в библиотеку, а тех, кто здесь находился, я уже подчинил.

Янаги из-за греха убийства просто места себе не находила. Кадзу кинул на нее короткий жалеющий взгляд и хмуро уставился на меня.

К моему удивлению, он прятался в библиотеке один.

Впрочем, если подумать, это совершенно логично.

Кадзу больше не полагался на Отонаси. Он бы ей даже приблизиться к «шкатулке» не позволил. Должно быть, он как-то сумел убедить ее оставаться в роли пассивного наблюдателя.

– Дайя, – обратился он ко мне и улыбнулся. – Надеюсь, ты готов?

При виде его улыбки я не смог скрыть удивления.

Она была так похожа на чарующую улыбку «О».

Это вывело меня из равновесия. Я принялся размышлять о значении этого сходства. А Кадзу тем временем подошел вплотную.

Мягким, сладким голоском, словно соблазняя девушку, Кадзуки Хосино прошептал мне на ухо:

– Я р а з д а в л ю т е б я.

И как только я услышал эти слова, я очутился внутри кинотеатра.

Совершенно необъяснимое явление.

Я сразу понял:

…это «шкатулка».

Чья?

– …Только не говорите мне, что…

Рассмотрев ситуацию, я с легкостью пришел к выводу. Более того, я уже думал о таком сценарии.

И все же не могу заставить себя его принять.

Ведь Кадзу всегда презирал «шкатулки». Больше всех он ненавидел «О», которым восхищаются практически все остальные.

Способен ли он прибегнуть к помощи «шкатулки», чтобы противостоять мне?

– Нет…

Я неправ.

Он не пытается противостоять мне.

Атакуя мою «шкатулку», он защищает Марию Отонаси.

И д л я э т о г о К а д з у к и Х о с и н о с а м в о с п о л ь з о в а л с я «ш к а т у л к о й».

И он бросил меня в эту кинотеатроподобную «шкатулку».

В кинотеатре, где я очутился, несколько экранов. Сдается мне, это «мультиплекс». Он здорово напоминает мультиплексы, какие есть в каждом крупном торговом центре, – возможно, из-за того, что «владелец» – Кадзуки.

Несмотря на уверенность, что это бесполезно, я все же поискал выход. Но, разумеется, не нашел. Коридор, выстланный идеально чистой красной ковровой дорожкой, изгибался бесконечной дугой. Если бы у меня был план этажа, думаю, я бы обнаружил, что коридор имеет форму идеального кольца. В стенах коридора я обнаружил четыре двери, ведущие в зрительные залы. Все залы абсолютно одинаковы: размер экрана, размер самого зала, количество сидений – вообще все.

И ни души.

Я пришел к выводу:

Я пленник этой кинотеатроподобной «шкатулки».

Итак, я разобрался со своими мыслями, и сразу возникли новые вопросы.

Что делает эта «шкатулка»? Что должно произойти дальше?

Гляжу на цифровое информационное табло передо мной. На табло написано, какие фильмы идут, когда и в каких залах.

ЗАЛ №1. «Прощай навсегда» (16.30 – 18.00)

ЗАЛ №2. «В 60 футах и 6 дюймах друг от друга» (18.30 – 20.00)

ЗАЛ №3. «Повтор, сброс, сброс» (20.30 – 22.00)

ЗАЛ №4. «Пирсинг в 15 лет» (22.30 – 24.00)

Каждый фильм идет полтора часа, перерыв между фильмами 30 минут. Это значит, что начинаются они ровно через два часа один после другого. Последний фильм заканчивается сегодня, 11 сентября, в полночь.

Значит ли это, что я должен посмотреть их все?

Кидаю взгляд на часы. 16.24. Достаю мобильник (сигнала, кстати, нет) и проверяю время еще раз. На дисплее те же цифры. Впрочем, я же в «шкатулке»: время – весьма гибкая штука, оно может вовсе не соответствовать тому, что творится в реальном мире.

Однако вполне разумно предположить, что первый фильм, «Прощай навсегда», начнется именно тогда, когда на моих часах будет заявленное время.

– …

Что мне делать?

Кадзу, думаю, рассчитывает, что я посмотрю фильмы.

С другой стороны, если я их не посмотрю, то так и не пойму, что он затевает. Я не смогу выработать встречную стратегию, а это пойдет на пользу плану Кадзу.

Смотреть ли мне фильмы, чтобы получать информацию? Или же игнорировать их в попытке сопротивляться «шкатулке»?

Моя внутренняя борьба в итоге оказалась совершенно бессмысленна.

Раз – и я сижу перед экраном.

Меня вновь телепотировало. При мысли о чрезмерном увлечении столь сверхъестественными явлениями я вздохнул.

Ситуация, в которую я угодил, становится яснее. Меня не принуждают смотреть фильм. Если я захочу, то смогу встать и уйти.

Т о л ь к о я н е х о ч у.

Нахлынувшая на меня апатия не имеет никакого отношения к моей силе воли. Скорее всего – да нет, наверняка – это работа «шкатулки».

Для начала попробуем посопротивляться силе, приковывающей меня к креслу. Нельзя сказать, что я не могу двигаться. Я вполне могу встать. Однако, встав, я тут же ощущаю ужасающую вялость – почти как если бы у меня был жар. Стоять долго просто невозможно – никаких сил не хватает.

Сопротивляясь навалившейся летаргии, я оглядываюсь.

…

Что происходит?

В о к р у г м е н я л ю д и.

И не просто несколько человек – понятия не имею, откуда они взялись, но зал набит битком, как любой нормальный кинозал во время вечернего сеанса.

Харуаки тоже здесь.

И Кодая Камиути я вижу, хотя он уже мертв.

Всех здесь я не знаю – некоторых я раньше только видел, других даже и не видел никогда.

…Что здесь делает Камиути? Почему выбрали всех этих людей? Если «шкатулка» собирает моих знакомых, почему некоторых из присутствующих я совершенно не знаю?

Их лица неподвижны, как маски. Скорее всего, это безжизненные болванчики. Кадзу явно перестарался с этими своими устрашающими спецэффектами. Сперва я действительно немного испугался, но именно потому, что Кадзу переборщил, я быстро успокоился и понял, что это все дым и зеркала.

Я продолжаю наблюдать за ними с близкого расстояния, пытаясь найти какой-то общий знаменатель,– но взамен обнаруживаю нечто новое и непонятное.

– Это еще что за хрень?

В последнем ряду, в правом углу зала сидит нечто… нет, неправильно говорю. Не нечто там сидит, а ничто.

В кресле сидит – н е п р о г л я д н о - ч е р н а я д ы р а в форме человека.

Абсолютная чернота.

Эта дыра совсем не такая, как тень.

Если пытаться дать ей имя – самым подходящим будет «бездна».

Страшненькая штука; невольно я морщу бровь – и теряю волю сопротивляться апатии, приковывающей меня к креслу.

– !..

Наконец я замечаю ее…

…девушку, сидящую рядом со мной.

– …Рино.

Миюки Карино.

Бывшая девушка убитого мной Кодая Камиути.

Моя подруга детства, жившая со мной по соседству.

Подруга детства, с которой я никогда уже больше не заговорю.

– …Уггг…

Как и все остальные безжизненные куклы, она сидит с пустым лицом и никак на меня не реагирует. Но я не могу убедить себя, что она такой же объект, как и остальные. Из-за того, что я сижу рядом с ней, я поневоле вспоминаю прежнего себя.

Прежде чем я успеваю взять свои чувства под контроль, раздается звонок, оповещающий о начале фильма.

Наполовину машинально я поворачиваюсь к экрану.

Я вижу совершенно непримечательную гостиницу.

Быть может, именно из-за того, что жертва того ужасного происшествия сидит рядом со мной, я сразу узнал это здание?

К Рино, ученице средней школы, приближаются похотливо улыбающиеся мужчины. Белая как мел, она убегает в ванную, достает мобильник и начинает дрожащим руками набирать сообщение.

Несколько секунд спустя она отсылает мэйл – мне.

Сцена меняется.

Черноволосый парень сидит за письменным столом у себя дома и занимается.

Камера фокусируется на «мне» времен средней школы.

Мой мобильник вибрирует, я его открываю. Перед моими глазами мэйл, который только что послала Рино.

Аа, вспоминаю, что тогда произошло.

Сначала я ей не поверил. В первую очередь из-за того, что Рино вечно что-то откалывала. Но главное – я тогда был наивен и просто представить себе не мог, чтобы моя подружка стала жертвой такой гнусности. Я не верил, что преступления, совершаемые в мире, когда-нибудь коснутся меня лично; преступления были только в телевизоре и ко мне ни малейшего отношения не имели.

«Да наверняка это розыгрыш. Но что если она и правда в беде?» – так я-на-экране бормочу и набираю ее номер.

«Эй, Рино?»

«Д-дай-тян, помоги…»

Голос Рино дрожит, а на заднем плане я слышу мужские голоса.

«Эй! С кем это ты там разговариваешь?!»

Удар – звон разбитого стекла – вопль Рино.

Разъединение.

Только тогда я понял, что наделал. Своим бездумным звонком Рино я только ухудшил ее положение. Отчаянно стараясь сохранять спокойствие, я сразу позвонил в полицию.

Наконец мне позволено оторвать взгляд от этого отвратительного фильма и взглянуть на фальшивую «Миюки Карино» возле меня.

Нечего и говорить, что ее лицо по-прежнему бесстрастно.

Но все в ней выражает немой укор.

Лишь тут до меня доходит, что общего у всех зрителей в зале.

Они актеры. Харуаки и Камиути – оба играют свои роли. Аа, кажется, те типы, что набросились на Рино на экране, тоже здесь.

Мы с Рино – главные звезды, разумеется.

На сидящей рядом со мной Рино незнакомая школьная форма. Видимо, форма старшей школы, куда она сейчас ходит.

…Понятно. Значит, она смогла поступить в старшую школу.

Когда я пошел в старшую школу и начал жить один, я порвал со всеми среднешкольными связями, за исключением Харуаки и Кири. Вот почему я был даже не в курсе, смогла ли Рино стать старшеклассницей после той травмы, что она получила.

Я снова отвожу от нее взгляд.

Я хочу отвести взгляд от всего, что я вижу.

Но сила этой «шкатулки» заставляет меня смотреть.

Против воли мой взгляд возвращается к экрану.

----

Рино плачет и отчаянно бьется на кровати гостиничного номера.

От каждого кадра мне хочется реветь белугой.

Это не фильм – это всего лишь эпизоды моего прошлого.

Моего прошлого глазами Рино.

То, что ее бросили в гостинице; то, что мы с Харуаки приехали ей на выручку слишком поздно; то, что все с того дня начало рушиться, – жестокая реальность, которую я принужден видеть.

Это –

Это – теперь понимаю –

Э т о д е м о н с т р а ц и я м н е м о и х г р е х о в.

Едва я это осознал, как моя совесть впилась в меня.

Моя «Тень греха и возмездие» готова взбунтоваться.

– Гннх!

Понятно, Кадзу! Вот, значит, каков твой план!

Т ы х о ч е ш ь, ч т о б ы я у н и ч т о ж и л с а м с е б я.

Он зашвырнул меня в этот кинотеатр, который показывает мое прошлое, чтобы я сломался под тяжестью собственных грехов. Из-за того, что мне приходится выносить «Тень греха и возмездие», я и так уже на пределе. И, поскольку мое положение довольно шаткое, Кадзу может меня раздавить, не подвергая себя опасности. Ему надо только чуть-чуть меня подтолкнуть, и я сам свалюсь с каната, по которому иду.

Бесчисленные «тени греха» во мне словно с цепи сорвались. Они надеются, что я сломаюсь. Они облизывают губы, предвкушая, как я сорвусь в пропасть. Они хотят разгрызть мои кости и сожрать меня, когда я попаду к ним в зубы.

Блин, хоть это и моя собственная сила, но все же – что за сборище тупых шавок. Не понимают, кто их хозяин.

Пока я тру раскалывающиеся от боли виски, в моем поле зрения появляется фальшивая Рино.

По идее, она должна быть безжизненной куклой, однако сейчас она смотрит на меня не мигая.

В упор.

Она смотрит на меня в упор.

– …Что?

Я спрашиваю, хотя прекрасно знаю, что она не ответит.

– …

Рино смотрит на меня. Не мигая. Не произнося ни единого слова.

Я знаю. Она предмет. Ловушка, созданная «шкатулкой».

И все же я не могу удержаться от того, чтобы заговорить с ней.

– Ты хочешь сказать мне, что ненавидишь меня, или что?

– ……

Рино смотрит на меня. Не мигая. Не произнося ни единого слова.

– Конечно, ненавидишь, правда же? А я совершенно искренне желаю, чтобы я тогда не пришел к тебе на выручку! Чтобы я не обращался с тобой так ласково! Чтобы ты покончила с собой после того, как тебя изнасиловали те подонки!

– ………

Рино смотрит на меня. Не мигая. Не произнося ни единого слова.

– Да, ты меня слышала! Почему бы тебе не покончить с собой? Как ты смеешь жить так бесстыдно? Разве я тебя не учил, что таким, как ты, должно быть слишком стыдно, чтобы продолжать жить?

– …………

Рино –

Нет, все до единого в зале смотрят на меня. Не мигая. Не произнося ни единого слова.

…Смотрят осуждающе.

«Перестань уже».

Слова, которые я только что услышал, произнес актер на экране.

«Перестань придумывать оправдания, перестань убеждать себя, что она заслуживает, чтобы ей причиняли боль!»

С Рино говорю я-из-того-времени.

Переход к следующей сцене.

Рино пишет на фотографии красной ручкой.

«Сдохни, Коконе Кирино! Сдохни! Сдохни!»

Уже вся фотография усилиями Рино стала красной, словно Коконе в крови.

– …

Я едва удерживаюсь от того, чтобы сдаться.

Но тем временем – я и не заметил, когда – «бездна» в зрительном зале подобралась чуть ближе.

В 60 футах и 6 дюймах друг от друга

[[image:/storage/reader-images/7de4af08ddd1bcaee5eb8df8e3d87e45d6372b3a.png]]

Бейсбольное поле, день

Финальный матч локального турнира по бейсболу подходит к концу. Девятый иннинг. Два игрока в ауте, первая и третья базы заняты. Счет 1-2: один бол на два страйка. Одна из команд выигрывает 3:2.

ХАРУАКИ УСУЙ, ученик средней школы, стоит в бейсбольной форме на питчерской горке. Он вытирает пот со лба и ждет сигнала от кетчера.

ХАРУАКИ (монолог)Он просто супер.

Уловив сигнал, он кивает.

ХАРУАКИ (монолог)Я только из-за него остаюсь в команде и терплю мрачные взгляды тренера.

Он становится в стойку для подачи.

ХАРУАКИ (монолог)Я видел кучу игроков старшей лиги, у которых хорошие перспективы попасть в большую лигу[✱]Юношеские бейсбольные лиги делятся на младшую (junior), старшую (senior) и большую (big). Возрастные ограничения в этих лигах: 12-14 лет, 13-16 и 15-18 соответственно.. И некоторые из них наверняка попадут. Но я никогда не воспринимал их как угрозу: для меня лучше всех он.

Он делает глубокий вдох.

ХАРУАКИ (монолог)Каждое его движение просто прекрасно. Всякий раз, когда я смотрю на его игру, я поражаюсь. Не могу избежать чувства неловкости и мыслей, а есть лиу менякачества настоящего игрока.

Он поднимает ногу.

ХАРУАКИ (монолог)Я стал так хорошо играть, что все элитные бейсбольные школы пытаются меня заманить. Фантазия любого мальчика, фанатеющего от бейсбола, – встать на питчерскую горку стадиона Косиэн – из мечты превратилась в цель. Казалось, еще чуть-чуть – и я смогу стать профи.

Он замахивается для подачи.

ХАРУАКИ (монолог)Но с самого начала своих занятий бейсболом, еще в младших классах, я всего лишь подражал ему.

Он швыряет сильный фастбол.

Бэттер машет битой и промахивается.

Увидев, как мяч попадает точно в ловушку кетчера, ХАРУАКИ восторженно кричит и вскидывает кулак.

ХАРУАКИ (монолог)Поэтому я даже подумать не могу о том, чтобы когда-нибудь его превзойти.

Кетчер снимает маску. Появляется улыбающееся лицо ДАЙИ.

Он тут же бросается к горке и прыгает в объятия ХАРУАКИ. Через несколько секунд подбегают остальные члены команды и тоже начинают бурно радоваться.

ХАРУАКИУаа, Дайян, отцепись от меня. Я совершенно не в настроении обниматься с парнями! И, блин, ты же весь потный!

Однако, хоть он и жалуется, на лице его счастливая улыбка.

ДАЙЯНе волнуйся, ты еще более потный, и от тебя воняет, как из конюшни!

ДАЙЯ тоже улыбается.

ХАРУАКИЧ-ЧТО?! Тогда дай мне быстро какой-нибудь «Акс»! Не хочу, чтобы наша миленькая тренерша меня отшила! Я собираюсь подарить ей мяч, который выиграл игру, и скажу ей, что я подавал только ради нее! Она будет моя, я и глазом не моргну!ДАЙЯХа-ха, какая жалость, что ее не существует, э?

Игроки выстраиваются в шеренгу.

ХАРУАКИ (монолог)Однажды я попросил знакомого скаута оценить его игру.

Они склоняют головы.

ХАРУАКИ (монолог)Я хотел и в старшей школе быть в той же команде, что и он.

Игроки направляются к трибунам.

ХАРУАКИ (монолог)Но его реакция была вялой. «Для своего возраста он неплох, но у него небольшой потенциал, потому что он слишком привык к своей доморощенной технике. Не знаю, сможет ли он стать игроком основы, но добиться стипендии как бейсболисту ему будет очень трудно». Вот как скаут его оценил. Да, атлетические данные у Дайи ужасные. Он мне уступает и в спринте, и в состязаниях на силу, и вообще в атлетизме. Но я все равно верил, что его потенциал позволит ему компенсировать эти недостатки.

Они кланяются зрителям.

ХАРУАКИ (монолог)Скаут, конечно, мог ошибаться. Но я знаю, что, объективно говоря, Дайя не так уж хорошо играет в бейсбол. Аах… быть может, я это всегда знал. Может, вовсе не его игра меня ошеломляла. Может, я уже превзошел Дайю в смысле потенциала и способностей. Но иерархия, которую я сам для себя установил, никогда уже не изменится, даже если я стану звездой взрослой лиги.

На трибуне стоит КОКОНЕ. Она радуется со слезами на глазах. Ее взгляд прикован к ДАЙЕ.

ДАЙЯ улыбается ей неловко, но ласково.

ХАРУАКИ (монолог)У Дайи по-прежнему главная роль.

Наблюдая, как те двое смотрят друг другу в глаза, ХАРУАКИ жизнерадостно улыбается.

ХАРУАКИ (монолог)Поэтому я отказался от своей первой любви.

♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 18.00 ♦♦♦

«Фильм "Прощай навсегда" окончен».

Никаких титров. И тут же я оказываюсь перед информационным табло. Очередной телепорт.

Глядя на пустое фойе, я криво улыбаюсь.

«Я р а з д а в л ю т е б я».

Теперь понятно.

Он безжалостен, как и подразумевают его слова.

Кадзу лезет своими пальцами в шрамы моего прошлого. Он втирает соль в заново открывшиеся раны и раздирает их – ради того, чтобы уничтожить мое «желание».

Черт, он становится жестоким.

– …

Постойте-ка. Кадзу нарочно атакует меня. Почему я воспринимаю всерьез все, что он мне показывает?

Эти фильмы – они вообще правдивы?

Да – то, как это происшествие выглядело на экране, согласуется с моими воспоминаниями. Но, поскольку фильм был показан с точки зрения Рино, там есть детали, в достоверности которых я не могу убедиться.

Эти детали вполне могут быть выдуманы. И насколько точно показано эмоциональное состояние Рино, я тоже никогда не узнаю. Это только Рино знает.

– Похоже, вы пропустили серьезный удар, не так ли?

Захваченный врасплох раздавшимися поблизости словами, я поднимаю голову.

– …Ты кто?

Передо мной стоит незнакомая девушка с длинными волосами. На ней чистенькая униформа, как у продавщицы в универмаге. Вокруг шеи намотан шарф. На глаз, она моих лет.

– Рада познакомиться. Меня зовут «А», к вашим услугам. Я ваш гид в этом кинотеатре.

«А» окутывает аура достоинства, не вяжущаяся с ее возрастом. Впрочем, «достоинство» – немного не то слово; мне она кажется очень неприятной. Если она убьет кого-нибудь, то лишь безразлично улыбнется и бровью не пошевелит, настолько она выше всего этого; вот такого типа ее надменное «достоинство».

Более того, она ужасающе прекрасна – даже прекраснее, чем Мария Отонаси, от красоты которой офигевают все.

– …«А»? Что за идиотство. Кто ты? И зачем ты здесь?

– Я искусственная личность, принадлежащая этой «шкатулке», «Кинотеатр гибели желаний». В реальности я не существую.

Короче, она то же, чем был Нойтан в «Игре бездельников»?

Нойтан, теперь эта девица; интересно, это правило такое, что ли, что у всех гидов дерьмовый характер?

– Искусственная личность, да? Значит ли это, что ты будешь настолько любезна, что разъяснишь мне принцип работы этой «шкатулки»?

– Как пожелаете.

– Тогда давай закончим с этим делом побыстрее. Какова функция этой «шкатулки»?

– У нее ровно одна цель: раздавить вашу «шкатулку». Подборка фильмов – «Прощай навсегда», «В шестидесяти футах и шести дюймах друг от друга», «Повтор, сброс, сброс», «Пирсинг в пятнадцать лет» – рассчитана на то, чтобы заставить вас отказаться от «шкатулки», Омине-сама.

Я ожидал такого ответа, но все равно меня немного раздражает, что мне это говорят так прямо. Да и с чего мне быть довольным, если мне заявляют, что пытка продолжится.

– Далее. Вы, возможно, сейчас задаетесь вопросом: в фильме «Прощай навсегда» точно ли воспроизведены события прошлого? Ответ на этот вопрос: нет, не точно.

– Что?

Зачем ей говорить мне это? Даже если она сказала правду – как только я это узнал, мой стресс тут же улегся. А это совершенно не сочетается с назначением «шкатулки».

– Вы, похоже, сомневаетесь, Омине-сама, но позвольте вас заверить, что этот факт не послужит вам утешением. Фильм «Прощай навсегда» сделан в полном соответствии с воспоминаниями Миюки Карино. Мой ответ технически верен, поскольку человеческая память со временем теряет точность, и воспоминания искажаются.

Понятно. Если фильм соответствует воспоминаниям Рино, это значит, что она по-прежнему в обиде на меня. Ха, это настолько несмешно, что даже смешно.

– …Для начала – я вообще могу верить в то, что ты мне говоришь?

– Я устроена так, что могу говорить только правду.

– А ты можешь доказать, что это правда?

– Доказать такое будет очень трудно. Боюсь, я могу лишь просить вас мне верить. Приношу свои извинения.

…Ну да. Признаю, глупый был вопрос.

Но как бы вежливо она ни говорила, сколько бы она ни извинялась, – не чувствую в этой «А» ни намека на покорность. Наоборот, ее вежливые манеры выглядят почти насмешкой. Почему Кадзу сделал проводником такую отвратную девицу? Ему что, нравятся такие? Если подумать, у Отонаси похожий характер… впрочем, тут он явно перестарался.

…Мм, а, вот оно в чем дело.

– …Я кое-что заметил.

– Что именно вы заметили?

– Т ы «О», н е т а к л и?

«А» молчит.

– Нойтан, талисман «Битвы за трон», был отражением извращенного характера Камиути. Но глянь на характер Кадзу. Вряд ли он создал бы такого неприятного персонажа, как ты. Так почему ты здесь? Есть два варианта. Первый – эта «шкатулка» принадлежит не Кадзуки Хосино. Второй – ты сюда пробралась.

После моего объяснения аура «А» меняется резко. Ее улыбка становится слишком хорошо знакомой.

– Я впечатлен, честно.

Перепутать с чем-либо эту улыбку невозможно.

Передо мной стоит «О».

– Не ожидал, что ты определишь мою истинную суть так быстро. Я собирался играть роль твоего гида немного дольше.

– …Зачем ты это делаешь?

– Эта «шкатулка» слишком сильна для тебя. Я опасался, что у тебя не будет шансов противостоять ей, и потому решил снабдить тебя кое-какой дополнительной информацией.

– А какое тебе дело, если я проиграю? Ты же на стороне Кадзу?

– Мне нет дела, если ты проиграешь, н о я н е х о ч у, ч т о б ы т ы п р о и г р а л м г н о в е н н о. Ты забываешь, что моя цель – наблюдать за Кадзуки-куном. Теперь, когда я наконец начал понимать его истинную натуру, я хочу собрать как можно больше данных! И поэтому я не хочу, чтобы Кадзуки-кун одержал такую легкую победу, понятно?

– Но что если я его одолею из-за того, что ты мне слишком сильно помог?

– Мне хотелось бы избежать такого исхода, но вообще-то меня оба варианта устраивают.

Похоже, «О» честен. Если подумать – во время «Игры бездельников» «О» сказал: «Кадзуки Хосино совершенно не берет в расчет мои прихоти». Если «О» действительно без разницы, выиграю я или нет, получается, что Кадзу правильно делает.

Впрочем, «О» явно настроен помогать Кадзу. Такие вещи он может говорить, только если уверен, что мне не победить.

– Если хочешь понаслаждаться зрелищем, тогда дай мне какую-нибудь информацию, от которой есть реальная польза! Пока все, что ты мне сказал, – что я проиграю, если не сбегу до конца последнего фильма сегодня в полночь.

– Конечно. Но не думаю, что человек, который так быстро меня раскусил, нуждается в какой-либо еще информации.

Он высокого мнения обо мне, хех.

Но это заявление – само по себе подсказка. По сути, «О» сказал, что у меня уже достаточно информации, чтобы победить «Кинотеатр гибели желаний».

– Что ж, поскольку ты меня разоблачил, думаю, я покину тебя на какое-то время.

– Без проблем, я так думаю?.. А, вот, я еще кое-что хотел бы у тебя спросить, прежде чем ты уйдешь: кто эта неприятная девушка, которую ты имитируешь? Актриса одного из будущих фильмов или кто?

– Нет, она с тобой вообще никак не связана. Вряд ли она появится в каком-то из фильмов. Но, конечно, я не случайно выбрал именно эту внешность.

С этими загадочными словами «О» отворачивается и удаляется.

Звук его шагов становится тише, потом исчезает.

Я вновь один.

Кидаю взгляд на часы. Сейчас 18.15. Четверть часа до начала следующего фильма, «В 60 футах и 6 дюймах друг от друга». Всего в моем распоряжении 5 часов 45 минут.

Визит «О» никак не изменил моего положения. Мои руки связаны, и Кадзу молотит меня как хочет. У меня есть оружие, «Тень греха и возмездие», но оно бесполезно, пока я торчу здесь в заточении. Я никак не могу отбиваться.

…Нет, погодите-ка. Я точно не могу отбиваться?

Кидаю взгляд на свою тень.

«Тень греха и возмездие» по-прежнему работает.

Использовать одну «шкатулку» внутри другой возможно. То, что Мария Отонаси однажды влезла в чужую «шкатулку» и все равно осталась «владельцем», доказывает это. Так что я по-прежнему «владелец» и [повелитель].

Но на ком ее применить? Я же здесь один. Здесь нет никого, на ком можно было бы использовать «Тень греха и возмездие».

– …З д е с ь н и к о г о н е т?

Тогда где я могу кого-нибудь найти?

Ответ очевиден.

В н е э т о й «ш к а т у л к и» у м е н я 9 9 8 [р а б о в], к о т о р ы е м о г у т с т а т ь м о и м и р у к а м и и н о г а м и.

– …

Пора заняться разработкой стратегии.

Как мне победить Кадзуки Хосино?

Я смогу выбраться отсюда, если уничтожу «шкатулку». Простейший способ – [управляя] моими [рабами], заставить их убить Кадзу.

Но это не будет истинной победой. Я хочу его одолеть, но я совершенно не хочу его убивать. Моя главная цель – сделать людей более этичными, а значит, мне нельзя совершать убийств, тем более – заставлять других совершать убийства. Это не имеет ничего общего с моей решимостью.

Если я его убью, возможно, я окажусь эмоционально раздавлен; тогда 998 теней греха сожрут меня изнутри, и я сойду с ума. Если окажется, что никакие другие методы не позволяют помешать «Кинотеатру гибели желаний» уничтожить мою «шкатулку», мне придется рассмотреть вариант убийства, но это абсолютно последнее средство.

Я должен убедить Кадзу отказаться от «шкатулки» добровольно.

Он атакует мое уязвимое место, мое прошлое. Я тоже должен ответить ударом по его уязвимому месту.

Слабое место Кадзу…

– …Ах.

Р а з у м е е т с я, э т о М а р и я О т о н а с и.

✵

Словно не желая давать мне время на размышление, «Кинотеатр гибели желаний» вновь телепортировал меня в один из зрительных залов.

Следующий фильм, «В 60 футах и 6 дюймах друг от друга», будет чистой пыткой.

Впрочем, на этот раз все будет не так плохо. Я ведь пригласил гостя, а грусть разделенная есть грусть утоленная.

– Ты согласна, Юри Янаги?

Юри Янаги сидит справа от меня с бледным лицом; она слишком занята, оглядываясь в замешательстве по сторонам, и не в состоянии ответить на мой внезапный неотвечаемый вопрос.

Я попытался призвать ее сюда, чтобы проверить предположение: как Мария Отонаси пролезла в «Комнату отмены», так и другие «владельцы» могут вмешиваться в чужие «шкатулки» и нарушать их работу. Конечно, выбраться отсюда невозможно, так что это билет в один конец.

– Э? Э? Это что, кинозал? Почему я вдруг оказалась здесь, я же была у входа?! Почему я сижу?!

Ничего удивительного, что она в шоке. Я к телепортации уже привык, а для нее это первый раз.

Однако объяснять все было бы достаточно напряжно, так что оставлю ее в неведении.

– Ты здесь, но показывают все равно только мое прошлое, вот как? Значит, эта «шкатулка» и правда рассчитана только против меня?

Что-то тут не так… но не могу уловить, что именно.

– Иг-гнорируют меня?.. Уаауааа! Кто они все?! У них как будто души высосало! Я боюсь!

Помолчи, я думаю.

– Заткнись, сука.

– С-сука?! Ты грубиян! И вообще, я воплощение невинности!

– Похоже, с тобой все в порядке, если ты еще можешь шутить.

– …Э? Это вообще-то… была не шутка… Ч-что? Неужели только я одна думаю, что похожа на невинную девушку?.. Но у меня же длинные черные волосы… постой, сейчас это неважно! Объясни мне, пожалуйста! Мм, а мальчик рядом с тобой – друг Кадзуки-сана, да?

– …Ага.

Рядом со мной сидит пустая оболочка Харуаки Усуя, который, похоже, будет звездой следующего фильма.

– Мне не хочется тебе что-либо объяснять, но запомни одно: не вздумай отпускать комментарии по поводу этого фильма – во время, перед, после – никогда!

Янаги вскидывает голову. Разумеется, мне до лампочки.

Я призвал Янаги, одного из моих [рабов], в «Кинотеатр гибели желаний».

Сделав это, я подтвердил сразу несколько фактов. Во-первых, я по-прежнему могу применять «Тень греха и возмездие» без каких-либо ограничений. Во-вторых, люди вроде Янаги, не являющиеся «владельцами», а всего лишь делящие «Тень греха и возмездие», могут пролезть в чужую «шкатулку». В-третьих, здесь и вне «шкатулки» время течет с одинаковой скоростью.

Но главная причина, почему я ее вызвал, в другом.

– Янаги. Что сейчас делают Кадзу и Отонаси?

Я хочу получить представление о нынешнем положении дел у Кадзу с Отонаси.

Люди, делящие «Тень греха и возмездие», не могут использовать эту невидимую связь, чтобы непосредственно общаться друг с другом, хотя и способны передавать друг другу некие расплывчатые эмоции. Я могу пользоваться «шкатулкой», но не могу эффективно командовать, пока не узнаю, что происходит на той стороне.

Поэтому я отдал своим [рабам] такой приказ:

«Выяснить, что делают Кадзу и Отонаси».

Раз мысленно обмениваться подробной информацией невозможно, приходится спрашивать кого-то напрямую.

Вот почему Янаги здесь – она связной.

– …А я обязана тебе говорить?

– Похоже, ты еще не поняла своего положения.

С помощью моей «шкатулки» я стимулирую ее чувство вины.

– У, ах! Нннн! …Нн…

Я хотел лишь легонько подтолкнуть ее, но она дико стонет и поднимает на меня мокрые глаза, всем видом умоляя прекратить.

Как и Синдо, в «Игре бездельников» она совершила грех убийства. Вполне естественно, что она не может избавиться от чувства вины из-за своего предательства по отношению к Кадзу. Вот почему она так страдает.

– В п-первую очередь Кадзуки-сан хочет удержать Отонаси-сан в стороне от всего этого. И поэтому он скрывает от нее свои действия.

– Я знал… но почему Отонаси это устраивает? Не думаю, что она будет покорно подчиняться Кадзу, когда у нее прямо под носом «шкатулка».

– Про это я ничего не знаю…

– Шлюхам вроде тебя отлично удается дергать вокруг себя других, верно? Чисто для информации: что бы ты сделала, чтобы удержать Отонаси от активных действий?

– Э-эй, а ты не слишком ли грубый?! …Н-ну, в общем… мм, вряд ли он сможет убедить Отонаси-сан, если будет говорить все честно, значит, скорее всего, он ей лжет. Скажем, он мог убедить ее, что у него есть хороший план, но надо выждать подходящего момента.

– И что, Отонаси купит такую сомнительную байку?

– Думаю, она поверит всему, что он говорит. Она слепо доверяет Кадзуки-сану.

– …Понятно.

Ну да, Отонаси будет стараться верить Кадзу, какое бы дешевое вранье он ей ни скармливал. А это означает, что Кадзу будет на удивление легко обвести ее вокруг пальца.

– Неплохо, Янаги. Должен признать, я считал себя экспертом по манипулированию людьми, но ты просто Королева Лжи.

– …Мм, это не комплимент, по-моему? Ты на самом деле оскорбляешь меня, да?

– Разумеется.

– …Омине-сан, тебе, похоже, нравится меня оскорблять. Неужели на самом деле я тебе нравлюсь?

– Хаа? Не пытайся подколоть меня, сучка. Ты смахиваешь на какое-то чертово привидение.

– П-привидение?.. Вот это какое-то новое оскорбление… Даже не знаю, как реагировать…

Янаги нарочито отодвигается и взбивает свои длинные черные волосы – которые, в сочетании с белой кожей, обычно создают некое «призрачное» ощущение. Она всем видом говорит: «А теперь?»

Конечно, я ее игнорирую.

– Но благодаря тебе я кое-что узнал.

– Э? У меня что, что-то на лбу написано?

– Там написано «сдохни».

– Оуу… как жестоко…

– Я узнал, что Кадзу злоупотребляет их взаимным доверием.

Доверие между Марией Отонаси и Кадзуки Хосино и так держится на соплях, но Кадзу скрывает это от нее.

Хуже того – он эксплуатирует ее веру в него.

– Теперь я знаю, как доставить сюда Отонаси.

Столь простое решение заставляет меня улыбнуться.

– Мне всего-то надо показать ей правду.

Мне всего-то надо показать ей, что их цели разошлись.

Как только она поймет, что он ее предал, – между ними все кончено.

Кадзуки проиграет, я одержу победу.

Экран загорается; появляется Харуаки времен средней школы. На нем знакомая форма…

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 17.48 ◊◊◊

Запах мяты. Всякий раз, когда я ощущаю его, это означает, что я в комнате Марии.

Лежа на кровати, я поднимаю голову, чтобы посмотреть на часы. Первый фильм, «Прощай навсегда», вот-вот закончится.

Победа мне почти гарантирована. Дайя в плену «Кинотеатра гибели желаний». К тому времени, когда закончится последний фильм, Дайя будет вынужден отказаться от своей «шкатулки». Мне остается только ждать.

Разумеется, я не собираюсь терять бдительности – в конце концов, мой противник Дайя, не кто-нибудь.

Он может пользоваться своей «шкатулкой» внутри «Кинотеатра гибели желаний». Я уже знаю, что он способен управлять другими людьми, – это значит, что он может использовать их, чтобы атаковать нас.

– Кадзуки, помоги мне приготовить ужин, – зовет Мария.

Я лишний раз проверяю свое выражение лица. Нельзя допустить, чтобы Мария догадалась, чем я занимаюсь за ее спиной.

Расслабься, Кадзуки.

– Ага, иду.

Я поднимаюсь и иду на кухню. Увидев меня, Мария криво ухмыляется.

– Боже, что за глупое лицо.

– …Э?

– Ты ведь понимаешь, что мы в опасном положении, поскольку Дайя вернулся, и он «владелец», верно? Как ты можешь оставаться таким беспечным?

– Прости.

Слава богу. Мария думает, что я такой же, как обычно.

Она не прочла мое фальшивое лицо.

Мы нажарили котлет и разложили их на две простые тарелки. Мария раньше не интересовалась готовкой, но в последнее время увлеклась. Фартуки на ней уже не смотрятся неуместно.

– Кадзуки, – говорит она, когда я беру тарелки. – Осталась лишняя черри.

Лукаво улыбаясь, она протягивает мне помидорку черри, делая вид, что не замечает, что у меня обе руки заняты.

– У-умммм?..

– Съешь ее.

Вот так?.. Держа тарелки, я наклоняю голову и клюю помидорку, как курица.

Пальцы Марии едва не залезают мне в рот, но, похоже, она довольна.

Выдернув зеленый хвостик и наблюдая, как я жую, она продолжает:

– Глупый.

– …Не слишком ли суровое заявление, если учесть, что ты сама заставила меня это сделать?

– Ты глупый, потому что послушно делаешь все, что я тебе говорю.

По-прежнему улыбаясь, она разворачивается и заканчивает приготовления к ужину. Я выхожу с кухни и ставлю тарелки на стол.

– …

Знаю, знаю: эти мирные минуты у меня есть лишь потому, что я обманываю Марию.

Пользуясь ее слепой верой в меня, я ее обманываю и предаю.

Но у меня нет выбора.

Я хочу быть с ней всегда.

Мария, однако, не разделяет это мое желание. Нет… она считает, что желать такое – эгоизм с ее стороны.

Мария ставит других превыше себя; она хочет исполнять «желания» других, она даже называет себя «шкатулкой». Нет, это я еще слишком мягко говорю. Ради того, чтобы сделать других счастливыми, она посвящает им всю себя настолько полно, что это граничит с самопожертвованием. Подавляя свои истинные желания, она пытается бросить «Марию Отонаси» и стать «Аей Отонаси» – созданием, существующим во имя единственной цели – выполнять желания других.

Я этого не допущу.

Я убью «Аю Отонаси», прячущуюся внутри Марии.

Но пока что нельзя позволить ей узнать о моих планах. Если это случится, она наверняка исчезнет. Поэтому я должен обманывать ее до последнего момента.

Но –

Когда он настанет, этот последний момент?

Сколько мне еще придется ей лгать?

– Кадзуки, – произносит Мария, и я вздрагиваю – на секунду мне показалось, что она поймала меня в мою собственную паутину лжи. – Рис уже готов. Можешь принести миски?

– К-конечно.

– ?.. Что-то случилось?

– Аа, не… ничего.

Сомневаюсь, что у меня хорошо получается скрытничать. Я не смогу скрывать, что я изменился, вечно.

Думаю, конец не за горами.

– Тогда двигай свою попу сюда и принеси миски с рисом.

– Ага, иду –

Звякает мой мобильник.

Я тут же его открываю.

– …

Это мэйл от Харуаки.

«Юри Янаги сделала ход».

Прямой и конкретный мэйл, без смайликов и всякого такого. Возможно, Харуаки набирал его в спешке.

Юри-сан – одна из тех, кого контролирует Дайя; его пешка, можно сказать.

И эта пешка только что сделала ход.

– П-прости, Мария! Срочное дело, мне прямо сейчас надо бежать!

– ?.. Ты о чем? Настолько срочное, что ты даже не можешь со мной поужинать?

– Прости!

Не задержавшись ни на секунду, я выбегаю из квартиры. Мария позади кричит, чтобы я остановился, но я не могу. Я вскакиваю в лифт и тут же захлопываю дверь, чтобы Мария не успела меня догнать.

Думаю, она будет подозревать. Она вполне может увязать мое срочное дело со «шкатулками».

Однако я уже сказал ей, что мы победим Дайю завтра.

И М а р и я п о в е р и л а м н е.

– …

Сопротивляясь уколам совести, я звоню Харуаки.

✵

Я должен пересечься с Харуаки.

Пока я бегу по темным улицам, в голове у меня проносится наш с ним недавний разговор.

«…Я был влюблен в Кири».

Так мне сказал Харуаки на следующий день после возвращения Дайи в школу.

Я только что закончил объяснять ему про «шкатулки». Я решил не только сражаться с Дайей, но и подключить к сражению Харуаки. На улице только начало смеркаться – как раз в это время детишки, наигравшись, возвращаются по домам. Мы были в парке, Харуаки сидел на скрипучих качелях.

«…»

Когда я закончил свой рассказ, он какое-то время молча раскачивался. Несколько секунд я слышал лишь скрип качелей.

Он чуть ли не на 360 градусов крутился. Я чувствовал себя виноватым, что мне приходится втягивать Харуаки в это дело, но я принял такое решение, тщательно взвесив все имеющиеся у меня варианты. Я ни о чем не сожалел. По крайней мере я сам себе так твердил.

И вот тогда он мне сказал: «Я был влюблен в Кири».

Внезапно и без всякого контекста он признался, что раньше был влюблен в Коконе. Может, это его ответ на мою историю?

«Э?..»

Сперва я был удивлен, но вообще-то его слова имели смысл.

Харуаки отверг все предложения, которые он получал от известных бейсбольных школ, и поступил в нашу старшую школу, слабая бейсбольная программа которой едва-едва позволяла ему надеяться все же попасть в национальное первенство. Он пожертвовал своей будущей карьерой профессионального бейсболиста. Я это уже знал – Мария все разузнала про Харуаки в мире повторов, а позже рассказала мне.

Я всегда удивлялся, почему он так поступил.

Теперь я знал, почему.

Харуаки выбрал ту же школу, что Дайя с Коконе, хоть ему и пришлось отказаться ради этого от своей мечты и своих перспектив. Не знаю, хотел ли он в конце концов признаться ей или же у него была какая-то другая цель; так или иначе, он счел переход в эту школу необходимым.

Качели остановились; теперь Харуаки стоял на них. Он продолжил:

«О, но знаешь? Сейчас этих чувств уже нет. Ммм, как бы это выразить? Она раньше была ужасно хрупкой и неуверенной в себе; ей был нужен кто-то, кто мог бы ее защищать. Понимаешь, я хотел быть этим человеком!»

Он слегка изогнулся и прислушался к скрипу качелей.

«Но с таким вялым настроем никого защитить невозможно. Блин, ты можешь себе представить, каким я был самонадеянным?»

Голос его звучал непринужденно, но я догадывался, что ему через многое пришлось пройти, прежде чем он это понял.

«Значит, сейчас ты ее больше не любишь?»

«Ага. Так что если хочешь встречаться с Кири, можешь не обращать на меня внимания, Хосии! Из вас бы вышла отличная пара».

Я не мог судить, насколько он был откровенен.

Все, что я знал, – что он не привязан ни к одной конкретной девушке. Он никогда ничего не говорил, но я уверен, что среди девушек (особенно среди учениц других школ) он пользовался популярностью – все же он классный бейсболист. Несколько раз девушки ему признавались в любви, он даже на свидания с кем-то ходил. Однако большинство из этих отношений быстро заканчивались. Сейчас он принимать признания перестал.

Можно лишь догадываться, что он чувствовал, когда ходил с девушками на свидания, как они расставались и почему он перестал отвечать на признания в любви.

Но можно быть уверенным – Коконе и Дайя имеют к этому отношение.

«А что насчет Дайи?»

«Мм?»

«Ты не считаешь, что Дайе и Коконе стоило бы начать встречаться?»

Харуаки ответил не сразу. Он перестал раскачиваться и подождал, пока качели остановятся сами. Когда они почти уже замерли, он с громким выдохом спрыгнул и лишь затем коротко ответил:

«Нет».

«А почему? Разве они не –»

«Дайя, в отличие от меня, может настраиваться всерьез».

Возможно, он прочел слова «ты сейчас, черт возьми, о чем?», написанные на моем лице; он неловко улыбнулся и пояснил:

«Из-за этого они не смогут быть счастливы вместе».

Я понял не сразу.

«Это не любовь! Такие отношения – нездоровые».

Тогда я еще не знал про их детские взаимоотношения, поэтому от его слов я впал в замешательство.

Но я знал кое-кого, кто походил на Дайю.

Кое-кого, кто жертвует своим счастьем во имя других.

Так что я интуитивно понял, что отношения Дайи с Коконе уже окончательно разрушены.

«Тогда почему ты отказался от Коконе? Если ты считаешь, что Дайя не претендент, зачем было сдерживаться?»

«Ты так ничего и не понял. Я вовсе не сдерживаюсь! Ты что, совсем не слушал? Ее уже не нужно защищать! Мои чувства уже изменились!»

«…Коконе стала достаточно сильной и может теперь защищать себя сама?»

«Я не это имел в виду».

«Э?»

«Она такая же слабая, как и раньше! Люди не меняются так просто. Но защищать ее больше не нужно. Потому что…»

В это мгновение на лице Харуаки появилось такое выражение, какого я никогда у него не видел.

Вовсе не гнев, не ненависть, не жалость. С у л ы б к о й, от которой у меня мурашки пошли по коже, он сказал:

«Кири уже сломана».

Позже я осознал, какое чувство пряталось за той улыбкой.

Это была –

Усталая покорность.

✵

Харуаки ждал меня в том же самом парке. От дома Марии дотуда две-три минуты пешком. Но сейчас тут уже полная темнота.

Харуаки и Юри-сан сидят на скамейке под фонарем.

– Кадзуки-сан…

Юри-сан глядит на меня со слезами на глазах. Мне по-прежнему жаль ее, но ее слезы меня больше не трогают. В конце концов, мне уже изрядное время приходится мириться с ее постоянным плачем. К ее испорченным слезным протокам я привык.

Юри-сан послушно сидит на скамейке, никто ее не принуждает. Харуаки сказал по телефону, что, когда он к ней подошел, она решила его выслушать.

– Харуаки, чисто на всякий случай: что она делала?

– Ну, я сказал уже: она бродила возле дома Марии-тян. Она не сопротивлялась, не сердилась, она даже объяснила, в каком она положении! Судя по всему, Дайян ей [управляет], и он ей приказал шпионить за тобой и Марией.

– Мм.

Этого я ожидал. Я знал, что Дайя, который не может покинуть кинотеатр, заставит шпионить за нами тех, кем он [управляет].

А кстати –

– Юри-сан. Тебе правда можно рассказывать нам, что тебе приказал Дайя?

Ведь это играет против Дайи.

– Да, можно. Не могу сказать с уверенностью, но, по-моему, его «шкатулка» недостаточно сильна, чтобы контролировать меня полностью.

Мое сердце отзывается болью, когда я слышу слово «шкатулка» из ее уст. Ей повезло, что она смогла забыть про «шкатулки», а теперь она вынуждена была вспомнить снова. И чем ярче станут воспоминания, тем сильнее она будет винить себя.

Но сейчас не время жалеть Юри-сан. Сейчас я должен вытянуть из нее всю информацию, какую могу.

– Юри-сан, можешь рассказать поподробнее, что тебе известно?

– Да… ах, но только не забывай, что я ничего не смогу скрыть от Омине-сана. Если он [прикажет] мне говорить, я подчинюсь. Так что будь осторожен, когда решаешь, что ты мне скажешь.

– Ясно, я понял.

Но неужели ей можно говорить мне даже такое? Видимо, то, что Дайя использовал на ней свою «шкатулку», еще не означает, что Юри-сан стала его союзницей.

– Тебе Дайя [приказал] шпионить за мной и Марией, верно?

– Да. Н а м было приказано узнать, что ты с ним сделал и что собираешься сделать. И еще он [приказал], чтобы каждый, кто узнает что-нибудь новое, отправился в «шкатулку», где он сидит.

– Дайя сказал вам отправиться в «Кинотеатр гибели желаний»?

Значит ли это, что его [рабы] не могут общаться с ним напрямую?

– Как ты воспринимаешь подобные [приказы], Юри-сан? Насколько я могу судить, твоя голова работает четко, и ты не похожа на человека, которому промыли мозги.

– Да, это вовсе не промывание мозгов. Скорее всего, я просто вынуждена подчиняться его [приказам].

– Насколько они сильны? И что будет, если ты не подчинишься?

– …Не знаю, что именно случится, если я проигнорирую какой-то из его [приказов]. Может, вообще никакого наказания не будет, но я в п р и н ц и п е н е м о г у е м у п е р е ч и т ь.

– Уклониться от выполнения его указаний абсолютно невозможно, да?

– Абсолютно невозможно. И, думаю, это относится ко всем [рабам]. Чувство такое, будто моя… душа у него в плену. Стоит только подумать о том, чтобы не подчиниться, и кажется, будто я умираю.

– Ясно… Почему ты не сопротивлялась Харуаки, когда он к тебе подошел? Разве это не означает, что ты ослушалась Дайю? Почему ты смогла это сделать?

Юри-сан с беспокойным видом опускает глаза.

– Если бы Харуаки-сан не был твоим другом, я, возможно, попыталась бы сбежать.

– В смысле?

– Мой [приказ] – шпионить за тобой и Отонаси-сан, поэтому, если меня ловит твой друг и ждет, пока ты придешь, это помогает моему заданию.

Значит, получается…

– Ты сейчас говоришь со мной из-за своего [приказа]?

Так она может собирать обо мне информацию, это точно.

Юри-сан виновато кивает.

– Но, пожалуйста, поверь: как ты уже мог заметить, мы не лишены собственной воли. Мы просто получаем указания, которые мы обязаны исполнять. Так что я по-прежнему твоя Юри, – с этими словами она берет мою руку и заглядывает мне в глаза. – Я по-прежнему на твоей стороне.

Ощущение тепла ее рук, естественно, заставляет меня покраснеть.

…Ну да, конечно. Юри-сан меня постоянно смущает, и я никогда не могу понять, нарочно она это делает или нет.

– Меня одно малость беспокоит, – нарушает молчание Харуаки. – Ты ведь не одна шпионишь за Хосии – другие тоже действуют, так?

Юри-сан говорила «мы».

Чтобы собирать информацию, действовать силами одного человека неоптимально. Если это вообще возможно, Дайя наверняка [приказал] сразу нескольким.

Юри-сан сжимает мою руку сильнее и отвечает:

– Да. Думаю, [приказ] получили все [рабы].

– Все?..

– Да, все.

…И что это означает для меня? В смысле, в одной только нашей школе полно [рабов].

И они все охотятся за нами?!.

– …А сколько всего [рабов]?

– …Почти тысяча.

– …Тыся-…

У меня отвалился язык.

Я представил себе, как сразу тысяча человек окружает меня в этом парке. Они орут на меня, заставляя выложить все. Признаться во всем.

В голове всплывает та ютубовская видюшка, где люди падают на колени перед Дайей, покоряются ему.

Там было всего человек десять. И тем не менее зрелище получилось достаточно мощное, чтобы видео добралось до ТВ. Дайя произвел такое сильное впечатление, что моя сестра Рю-тян, посмотрев видео, даже спросила, могут ли такие, как он, изменить мир. И подобные мысли наверняка возникли у многих.

Думаю, Дайя всего-навсего [приказал] им «пасть перед ним на колени и прослезиться».

Одним этим он достиг колоссального эффекта.

Н о Д а й я с п о с о б е н з а с т а в и т ь с р а з у т ы с я ч у ч е л о в е к с д е л а т ь т о ж е с а м о е.

Я как-то видел по телеку передачу про психологию толпы. Там обсуждали вопрос: сколько незнакомых между собой людей на улице должны одновременно задрать голову, чтобы остальные прохожие начали делать то же самое, хотя наверху ничего интересного не происходит?

Ответ – три. Если трое смотрят на небо, тебе кажется, что там что-то интересное, и тебя охватывает желание тоже глянуть. Потом кто-то еще видит, как ты и те трое смотрите вверх, и тоже задирает голову. Этот эффект стада приводит к тому, что в итоге целая толпа людей бессмысленно пялится в пустое небо.

Всего три человека могут произвести такой эффект.

А что если тысяча человек будет действовать вместе?

К примеру, если тысяча человек ломанется в один ресторан, это вполне может зародить новую моду. Если тебя раздражает какой-то блог, ты можешь с легкостью подавить его владельца психологически, если заставишь тысячу человек гадить ему в сети. Нет… эти идеи довольно тривиальны. Для всего этого столько народу не требуется.

Тысяча человек обладает такой силой, которую я даже вообразить не могу.

А ведь это число – даже не максимум того, на что способен Дайя, так что он может стать и еще сильнее.

Гхх, я только начинаю понимать, насколько мощна его «шкатулка».

Без преувеличения можно сказать, что она действительно способна изменить мир.

И прямо сейчас…

…он использует эту силу против всего лишь меня.

Невольно мои пальцы начинают дрожать.

– …Юри-сан? Насколько конкретным был этот [приказ]? Я так понял, Дайя не давал подробных инструкций, да? – поинтересовался я, пытаясь вернуть самообладание.

– Да, никаких конкретных инструкций нет, так что мы сами можем выбирать, как нам выполнять [приказ]. Кроме того, мы не будем делать того, что идет вразрез с нашими ценностями. Мы все стараемся выполнить [приказ] настолько, насколько он для нас вообще выполним. Я не знаю, в какой квартире живет Отонаси-сан, но знаю, что она живет вот в этом доме, поэтому и пришла сюда.

– …Ммм.

Я размышляю над тем, что только что сказала Юри-сан.

– То есть, скажем, если бы ты знала, в какой комнате она живет, ты не смогла бы разбить окно и ворваться туда, потому что ты считаешь, что так делать нельзя?

– Именно.

Стало быть, сила [приказов] на удивление ограниченная?

Я замотал головой, чтобы не дать себе начать расслабляться. Нет. Облегчение чувствовать рано: Юри-сан, может, и не способна ворваться в чужое окно, но среди других вполне могут быть те, кто способен.

…В конце концов, существуют люди, которые даже без [приказа] могут бить окна… например, Мария… или, допустим, Мария… или, скажем, Мария.

– Хорошо, Юри-сан, теперь я понял, что ты делаешь в этом парке. Хочу еще кое-что уточнить: ты сказала, что смогла сюда прийти, потому что знаешь, в каком доме живет Мария, да? Значит ли это, что другие сюда не придут, потому что они этого не знают?

– Да. Они сюда не придут.

– …А [рабы] не могут делиться информацией друг с другом?

– Нет… чувство такое, будто у нас есть какая-то с в я з ь где-то в глубине сознания… но наши мысли не соединены. Поэтому моя информация о том, где живет Отонаси-сан, им не передается.

– Но слушай, – нахмурившись, вмешивается Харуаки. – Зачем вам какие-то специальные способности, чтобы делиться информацией? В смысле, что, разве просто по мобильнику нельзя?

Глаза Юри-сан округляются.

– Т-ты прав. И как я сама не догадалась? …О нет… я правда могу так… – она резко бледнеет. – Т е п е р ь, к о г д а т ы п о д а л э т у и д е ю, я о б я з а н а э т о с д е л а т ь.

Она достает свой мобильник.

– Э?

Юри-сан? Что ты делаешь?

Она что, пытается связаться с… Но она ведь только что говорила, что она на моей стороне?

Но Юри-сан с выпученными глазами и дрожащими губами уже начала набирать текст на своем мобильнике.

Ради того, чтобы одолеть меня.

Прежде чем я успел понять, что вообще происходит, она дописывает мэйл и уже собирается его отправить, когда Харуаки внезапно обхватывает ее сзади.

– Гх!..

От неожиданности она роняет мобильник.

– Черт! Прости, Хосии! Я налажал!

– …Ээ, чего?

– До сих пор не понял, Хосии? Юри-семпай рассказала нам про «Тень греха и возмездие», хотя это и невыгодно для Дайяна. Она может сопротивляться ему в какой-то степени, и поэтому она пытается помочь нам, как только может. Н о в с е р а в н о о н а д о л ж н а д е л а т ь в с е о т н е е з а в и с я щ е е, ч т о б ы в ы п о л н и т ь с в о й [п р и к а з]. Правильно, Юри-семпай?

Юри едва заметно кивает, не отводя от меня глаз, в которых стоят слезы.

– Правильно. О боже… что, что же мне делать?..

– Ты слабее меня физически, так что, если хочешь, я могу тебя еще вот так подержать, – предлагает Харуаки.

– Н-нет, я думаю, останавливать меня бессмысленно. Я просто не догадалась, что могу связываться с другими, но кто-нибудь еще наверняка додумается. Если кто-то из них найдет Отонаси-сан, он позвонит или напишет другим [рабам]. И тогда это уже будет вопрос времени. Информация будет расходиться очень быстро!..

– Мм, ясно. Да, ты права… Хосии, кто-нибудь из [рабов], возможно, уже знает адрес Марии-тян. Тебе надо идти.

– Н-но…

Если я это сделаю, Мария наверняка поймет, что я сейчас в самой гуще сражения с Дайей и его «шкатулкой». Этого нельзя допустить – любой ценой.

Но сможем ли мы вообще скрыться от [рабов]?

Я что хочу сказать – нас разыскивает тысяча человек.

Повинуясь импульсу, я открываю браузер и ищу свое имя.

При взгляде на результаты быстрого поиска я бледнею.

«Ученики Кадзуки Хосино и Мария Отонаси (старшая школа ХХ) пропали, его сестра нашла завещание. Если увидите их, сообщите. Детали во 2 твите»[✱]В оригинале гораздо более подробный текст, укладывающийся в 140-символьное ограничение Твиттера. «Ученик 2 класса Кадзуки Хосино и ученица 1 класса Мария Отонаси (старшая школа ХХ) пропали. Сегодня в 6 вечера сестра Кадзуки нашла его завещание и начала его разыскивать, но безуспешно. Если увидите их, сообщите нам. Его адрес: […]».

– Чт-…

Что это?

Даже мой домашний адрес выложен в Интернет. До этого твита страница его автора в Твиттере пуста; он явно зарегистрировался только для того, чтобы послать это сообщение. Вдобавок он еще и загрузил фотку нас с Марией на ее мотоцикле.

Отчасти благодаря внешности Марии его твиты разошлись по Интернету со страшной скоростью. Некоторые из постящих выражали сомнения насчет достоверности твитов, но это уже не имеет значения: люди будут тупо распространять их, потому что тем самым они вроде как «помогают искать пропавших школьников».

Возможно, кто-то из [рабов] уже увидел этот твит?

Я на автомате поднимаю голову и озираюсь.

Вот бизнес-леди идет по улице, не отрываясь от экрана мобильника; вот мужчина средних лет вывел собаку гулять; вот ученик средней школы в бейсболке катит на велосипеде.

…Я встречаюсь с ним взглядом.

…Может, этот школьник тоже меня ищет. Может, он тоже прочел этот твит. Может, он [раб]. Ничего удивительного не будет, если он сейчас вызовет тысячу человек, чтобы они на нас напали.

От этих мыслей я застыл на месте.

Слава богу, мальчик отвел взгляд без какой-то особой реакции.

– …Угг…

Чего я испугался среднеклассника?..

…Однако просто отмахнуться от этого – подумаешь, задергался без повода – я тоже не могу. То, что вокруг полно [рабов], – факт. Да вдобавок это обычные люди, которые ничем не выделяются из толпы; это не, скажем, полицейские в форме.

– …Юри-сан… – обращаюсь я к ней, пытаясь скрыть нервозность. – Ты сказала, что не можешь делать вещи, которые считаешь аморальными, да? Скажи, если мы запремся в квартире Марии, ты сможешь туда вломиться?

– Нет. Но среди [рабов], возможно, есть менее разборчивые люди. Нет… боюсь, они наверняка есть. Есть и такие, кто уже стали фанатиками, они преданы Омине-сану. Думаю, они ради выполнения его [приказов] способны на все, так что в квартиру вломятся и глазом не моргнут.

Это значит, прямо сейчас кто-то, кто прочел тот твит, может направляться ко мне домой, чтобы напасть на мою семью?

– Тебе или Отонаси-сан… могут даже причинить боль!..

Юри-сан со слезами на глазах дергается, пытаясь освободиться от Харуаки и отослать мэйл.

Похоже, она правда не хочет с кем-либо связываться, но, судя по всему, она просто не в силах остановиться. Видимо, потому что о т с ы л к а м э й л а с а м а п о с е б е н е п р о т и в о р е ч и т е е э т и к е, хотя и может привести к более чем серьезным последствиям. Иначе она бы изначально за нами не следила.

Вот насколько сильны [приказы].

– …Как же мне…

За нами охотится тысяча человек. Они все ломают голову, как им найти нас с Марией и выжать из нас информацию.

Это лишь вопрос времени. Мы не продержимся до завершения «Кинотеатра гибели желаний».

…Аа, нет, все намного хуже. Нынешняя ситуация, когда нас разыскивает тысяча человек, еще сравнительно безобидна.

Если Дайя не сможет заполучить информацию, которая ему нужна, он не будет отдавать один и тот же [приказ] вечно. У него мало времени. Если время будет совсем поджимать, он предпримет более прямой путь. Нынешний его [приказ] – это всего лишь пробный шар; Дайя осторожно двигает свои «пешки», чтобы посмотреть, как я реагирую.

– Юри-сан?

Если он не преуспеет, он прибегнет к более эффективному способу выбраться из «Кинотеатра гибели желаний».

А именно…

– Что будет, если он [прикажет] тебе убить меня?

…убить «владельца».

Это уже явно аморально. Согласно объяснению Юри-сан, для нее это невозможно.

Однако Юри-сан отвечает твердо:

– Я тебя убью.

– …Почему ты сможешь это сделать?

Мне кажется, что я уже понял, но пусть она лично подтвердит.

– Сам [приказ] должен быть выполнен любой ценой. Наши ценности тут роли не играют. Скажем, сейчас у нас [приказ] – выяснить, что ты делаешь. Мы вынуждены подчиниться, но как мы будем его выполнять – остается на наше усмотрение. Незаконное проникновение в чужую квартиру я считаю преступлением, поэтому я могу не делать этого. Но если бы [приказ] прямо требовал вломиться в ее квартиру, у меня не осталось бы выбора. Моральные ценности роли не играют.

Чем более конкретные [приказы] отдает Дайя, тем сильнее его власть. Нынешний [приказ] довольно расплывчатый, потому что Дайя не владеет всей полнотой информации о положении дел.

Сейчас, может, он и желает избежать убийства, но, будучи загнан в угол, вполне способен прибегнуть к этому средству.

И тогда меня будет преследовать тысяча киллеров.

Я должен что-то предпринять.

Каков же сейчас мой лучший выбор?..

– …Юри-сан.

По-прежнему удерживаемая Харуаки, она поднимает голову.

– Я расскажу тебе все о нашем текущем положении.

– Э? – этот изумленный возглас вырывается у Харуаки. – Хосии, ты серьезно? Ведь [рабы], которые что-то узнают, должны отправляться к Дайяну! А если он получит больше информации, его атаки наверняка станут опаснее!

– У меня другого выхода нет. И потом… сдается мне, Дайя уже довольно точно догадался, что делаем мы с Марией. Раз так, лучше всего будет дать ему сколько надо информации, и пусть он думает, что сбежать ему нетрудно.

Тогда ему не придется прибегать к убийству «владельца».

– И еще одна причина. Я хочу послать Юри-сан в «Кинотеатр гибели желаний».

– Э?

Юри-сан, которую по-прежнему удерживает Харуаки, распахивает глаза.

– Тебе ведь не нравится Дайя, да, Юри-сан?

Мгновение она стоит неподвижно… но потом, видимо, поняв, к чему я клоню, чуть поднимает уголки губ.

– Да. Я его ненавижу.

Поняв, что сейчас она узнает новую информацию, она перестает вырываться из рук Харуаки. С почти довольным лицом она продолжает:

– Я его никогда не прощу за то, что он в той мерзкой игре убил меня и показал тебе мой уродливый труп. Если бы только я смогла найти его душевные шрамы, я бы с удовольствием воткнула в них нож и повернула, чтобы он почувствовал настоящую боль; я бы довела его до самоубийства.

…Ээ, это… этого я от тебя не просил… и ты меня пугаешь… черт, Харуаки тебя даже выпустил, потому что ты такие вещи говоришь…

– …В-в общем, ты на моей стороне, да?

– Да.

Юри-сан, несмотря на симпатичную внешность, очень хитрая и умная. И решимости ей не занимать.

Иными словами: она троянский конь.

Н а х о д я с ь р я д о м с Д а й е й, о н а б у д е т е м у м е ш а т ь.

После этого я рассказал Юри-сан, что я обманываю Марию.

Еще я ей сказал, что, для того чтобы попасть в «Кинотеатр гибели желаний», она должна отправиться к супермаркету. Она ответила, что интуитивно чувствовала это, потому что Дайя использовал на ней «Тень греха и возмездие». Предположительно, его «шкатулка» может быть разделена с другими, и Юри-сан следует воспринимать как (отчасти) «владельца».

Не знаю почему, но, когда я это услышал, мне невольно подумалось, что – это немного смахивает на «шкатулку» Марии.

Трудно объяснить, почему мне так показалось, но если бы пришлось объяснять, лучший ответ был бы, видимо – «от них похожее ощущение».

Они обе основаны на сильных чувствах, но в то же время они холодные и хрупкие, и я не понимаю их глубинных мотивов. Я не понимаю смысла этих «шкатулок».

Возможно, именно из-за такого хода рассуждений мне в голову приходит новая мысль.

Ах, неужели…

…лучше всех Марию понимаю уже не я, а…

…Дайя Омине?

Я мотаю головой.

Почему я вдруг отвлекся?

Я сейчас должен думать о планах Дайи.

– Эй, Хосии, – открывает рот Харуаки. – Д а й я н а п а д е т н а К и р и!

Да. Я тоже так считаю.

Следовательно –

С е й ч а с я д о л ж е н з а щ и щ а т ь К о к о н е – н е М а р и ю.

Сцена 3. Повтор, сброс, сброс

[[image:/storage/reader-images/5b668179dfd49fd6ba3bcb95035c708706914457.png]]

Школьный кабинет

Старшая школа, кабинет класса 1-6, после уроков. 1533-й повтор «Комнаты отмены». Небо за окном такое же серое, как в предыдущие 1532 повтора. МАРИЯ ОТОНАСИ сидит на столе учителя и разговаривает с ДАЙЕЙ ОМИНЕ.

Он догадался, что МАРИЯ – не просто обычная новенькая ученица, и, похоже, относится к ней с недоверием.

ДАЙЯ…Не смотри на меня. Мне не нравится, как ты смотришь. Такое ощущение, что ты видишь меня насквозь.МАРИЯЭто ближе к истине, чем ты думаешь. Я ведь знаю намного больше, чем положено знать новенькой ученице в первый день после перевода. Я узнавала о каждом из моих одноклассников, чтобы найти «владельца» «Комнаты отмены».

Дайя сардонически усмехается и принимает насмешливую позу.

ДАЙЯНесешь какую-то бессмыслицу. Но позволь спросить в таком случае: что именно ты знаешь?МАРИЯЯ знаю, что на спине у Коконе Кирино.

Лицо ДАЙИ зримо напрягается.

ДАЙЯ…Откуда ты можешь об этом знать? Если есть что-то, что Кириникомуне показывает, так именно это. Даже я всего один раз видел. …Эй, только не говори, что ты одна из тех, кто над ней издевался?МАРИЯДвадцать второй раз.ДАЙЯЧто?МАРИЯТы уже двадцать второй раз задаешь мне этот вопрос, когда я говорю тебе про спину Коконе Кирино.

ДАЙЯ хмурит брови.

Он не помнит, чтобы задавал когда-либо этот вопрос. Поскольку МАРИЯ – единственная, кто сохраняет свои воспоминания в «Комнате отмены», она единственный свидетель.

Воспоминания о том времени, когда она была совсем одна, проносятся у МАРИИ в голове и заставляют ее устало вздохнуть.

МАРИЯПозволь мне объяснить, как я узнала. Ну, во-первых, я уже… (ВРЕМЕННОЙ РАЗРЫВ)

МАРИЯ рассказывает ДАЙЕ, что это второе марта она проживает уже 1533-й раз. Какое-то время ДАЙЯ слушает внимательно, не произнося ни слова.

ДАЙЯПонятно. Ты упомянула спину Кири, потому что хотела, чтобы я поверил в твою абсурдную историю. Но, девочка, ты вполне могла нанять сыщика или еще как-нибудь разузнать о прошлом Кири.МАРИЯЖелаешь, чтобы я рассказала тебе о чем-то, что знаешь только ты и еще один человек?ДАЙЯ…что?МАРИЯТвоя подруга детства Миюки Карино призналась тебе в любви, но ты ее отшил.

Глаза ДАЙИ округляются, но он быстро подавляет изумление.

ДАЙЯДа, это можем знать только мы с Рино. Я никому не рассказывал; уверен, она тоже. Про это невозможно узнать обычными средствами.МАРИЯЯ тоже так думаю. Я бы и не узнала, если бы ты сам мне не рассказал.ДАЙЯНевозможно. Существует эта твоя «Комната отмены» или нет, я ни за что не рассказал бы об этом кому бы то ни было.МАРИЯВполне естественно, что ты никому бы не рассказал при обычных обстоятельствах. Ты даже сам сказал, что не собирался никому рассказывать о том происшествии, из-за которого Кирино так страдала.

ДАЙЯ мрачно смотрит на МАРИЮ, затронувшую больную тему. Его жесткий взгляд явно не нравится МАРИИ, но она не подает виду. Она научилась идеально скрывать свои чувства еще до того, как число повторов стало четырехзначным.

МАРИЯБыла причина, почему ты мне рассказал.ДАЙЯБред полнейший! Я на сто процентов уверен, что я ни за что не рассказал бы тебе о том происшествии!

От его яростных возражений МАРИЯ несколько теряется, но делает вид, что ничего не случилось, и продолжает как ни в чем не бывало.

МАРИЯТы рассказал мне свой самый черный секрет, потому что хотел помочь мне. Это было второго марта 1532-го повтора.ДАЙЯТы что, совсем свихнулась? Помочь тебе? Если хочешь врать, то хоть ври так, чтобы я поверил!МАРИЯ«Шкатулка» выполняет любое «желание».ДАЙЯ…И что?МАРИЯТвое поведение изменилось, когда ты понял, что все, что я рассказывала о «шкатулках», – правда. Ты наверняка знаешь, почему, да? У тебя есть «желание», которое ты хочешь выполнить любой ценой.ДАЙЯ… (морщит бровь)МАРИЯПохоже, намек ты понял, хех. Тебе нужна «шкатулка», поэтому в обмен на твою помощь ты попросил меня раздобыть ее для тебя.ДАЙЯ… (размышляет) …Но я ведь такой скептик; я бы ни за что не купил так легко эту историю насчет «шкатулок» и «Комнаты отмены». Поэтому я рассказал тебе что-то, что никак иначе ты узнать не могла, – что-то про нас с Рино, – чтобы ты могла этим знанием воспользоваться и убедить меня поверить тебе. Чтобы будущий я – то есть я из 1533-го раза – понял, что ты говоришь правду.МАРИЯТы все верно понял.ДАЙЯ…Пфф… Не хочется признавать, но такой хладнокровный подход, нацеленный чисто на результат, абсолютно в моем стиле.

Скрывая облегчение, МАРИЯ слезает с учительского стола.

Она села туда, чтобы выглядеть более внушительно, но из-за хорошего воспитания сидеть там ей неловко.

ДАЙЯТеперь я знаю, какое у меня положение, но что насчет тебя? Что ты выигрываешь от того, что рассказываешь мне все это?МАРИЯЯ могу заполучить тебя в качестве моего партнера.ДАЙЯА тебе нужен партнер?МАРИЯПонимаешь, я застряла. Мне нужно сменить подход.ДАЙЯНу ладно; но если тебе нужен партнер, почему ты выбрала именно меня?МАРИЯЭто риторический вопрос, да? Ты в этом классе самый умный. Настолько умный, что тебя я первого заподозрила, что ты «владелец», хотя никаких других причин у меня не было. Но сейчас ты уже вне списка подозреваемых – ты явно совершенно не сознаешь, что ты «владелец».ДАЙЯУмный, хех. Ну, насчет этого ты права, но все же это довольно хлипкий повод для того, чтобы делать меня своим партнером. Готов спорить, ты уже находила себе уйму других партнеров, пользуясь тем, что мы ничего не помним, угадал? Ты по части партнеров совершенно неразборчива!МАРИЯМожешь не волноваться. Насчет будущего ничего не скажу, но ты мой первый партнер. И ты первый, с кем мне захотелось сотрудничать. Возможно, это потому, что…

Секунду МАРИЯ колеблется, но все же продолжает.

МАРИЯТы похож на меня.

♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, среда, 20.01 ♦♦♦

Сразу хочу сказать: м о я ц е л ь – М а р и я О т о н а с и.

Е с л и К а д з у к и с ч и т а е т, ч т о я д о с и х п о р ч т о - т о т а к о е ч у в с т в у ю к К и р и, и д у м а е т, ч т о я с н а ч а л а а т а к у ю е е, а п о т о м М а р и ю, т о э т о е г о и п о г у б и т.

Это, правда, вовсе не значит, что я могу расслабиться.

– …Уу… гг! – вновь очутившись в фойе, я могу лишь стонать.

Просмотр «В 60 футах и 6 дюймах друг от друга» выжал из меня все соки.

…Я и не знал.

Я даже не подозревал, что у Харуаки был к Кири интерес романтического плана. Я всегда считал, что он пожертвовал своей бейсбольной карьерой и пошел в нашу старшую школу, потому что не мог просто так оставить случившееся с Кири. Я не знал, что там была еще и любовь.

Да. Я сломал жизнь не только Кири, но и Харуаки. Я радостно наслаждаюсь своей жизнью, разрушив жизни других.

– …Прекрати.

Прекрати думать так, я!

Если я так и буду посыпать голову пеплом, на меня снова навалятся изнутри «тени греха». Они только и ждут шанса перевернуть ход нашей с ними битвы; они готовы ждать столько, сколько понадобится. Стоит на секунду ослабить бдительность – и они набросятся.

– Угг!

Я ощутил мощный и резкий приступ тошноты. …Надо держаться. Если меня сейчас вырвет – у меня такое ощущение, будто моя душа вывалится вместе с блевотиной.

Я должен проглотить.

Я должен проглотить все.

– Как жестоко, – говорит Янаги, поглаживая меня по спине. – Если бы ты тогда отказался от Кирино-сан и отдал ее Усую-сану, все не кончилось бы так.

– …Хаа?

– Я часто захожу в ваш класс, чтобы навестить Кадзуки-сана; Кирино-сан и Усуй-сан всегда такие веселые. Но они ведь только притворяются ради тебя, правда? Им приходится изображать веселье, потому что по-настоящему веселиться они уже не могут, правда?

Мягко улыбаясь, она продолжает гладить меня по спине и произносит:

– Это все ради тебя, верно?

Я осознаю смысл… этой фразы.

…ОНИ СТАЛИ ТАКИМИ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!

Именно. Именноименноименно… именно.

Неприятное ощущение расползается по всему моему черепу, как какие-то насекомые; у меня начинают болеть глаза. Насмешливая улыбочка девушки передо мной так раздражает. Плевать, права она или нет, – ее улыбка меня бесит.

Едва я об этом подумал –

Я принялся ее душить.

– …Ааааааааааааа!

Сам не пойму, что именно кричу.

Мое тело, мои руки, мое горло движутся сами по себе, почти как если бы мной кто-то управлял. Я двигаюсь на автопилоте. Но я знаю, что это я дергаю за ниточки… да, я дергаю за ниточки меня.

– Гхааа!

Услышав стон Янаги, увидев ее пепельно-серое лицо, я наконец прихожу в себя.

Поспешно убираю руки с ее горла.

Янаги падает на пол как подрубленная и заходится в приступе кашля.

– Уу, гх…

Я подношу руки к глазам.

Какого дьявола?.. Что на меня нашло? С такой готовностью начал душить девушку… просто безумие. Если бы я взял себя в руки несколькими секундами позже, все могло бы закончиться ужасно.

Я совершенно отчетливо осознаю – что лишь чудом мне удалось не совершить тяжелейшую ошибку.

Я должен стать прежним мной. Я должен снова стать холодным и расчетливым.

– Янаги, – произношу я, изображая хладнокровие.

Она злобно смотрит на меня со слезами на глазах.

– Ты серьезно считаешь, что я не догадался?

Покашляв еще немного, она спросила:

– …Ты… о чем вообще?

– Ты это все специально говорила, чтобы заставить меня страдать – ради Кадзу.

На долю секунды она замирает.

– ?.. Что ты имеешь в виду? Понятия не имею, о чем ты.

Она тут же начинает строить из себя невинную девочку – надевает на лицо озадаченное выражение, будто и вправду не понимает, что я имел в виду.

Я скорее удивлен, чем рассержен. Что за хитрюга. Если бы я не знал, какова она на самом деле, я бы наверняка купился.

– Кадзу послал тебя сюда, чтобы доставить мне проблемы, верно?

– …

Она молчит достаточно долго, чтобы я успел понять, что она изучает мое лицо. Наконец она отвечает:

– Я все равно не понимаю, о чем ты. Я была вынуждена сюда явиться из-за твоего [приказа], Омине-сан. Как вообще Кадзуки-сан мог на это повлиять?

Пфф, ну, видимо, придется удовлетвориться этим.

– Я ж д а л, ч т о т ы п р и д е ш ь.

На этот раз она не сумела скрыть удивления – ее глаза округлились.

– П-почему? Куда вероятнее было, что первым узнает кто-нибудь еще! Ведь там, кроме меня, еще почти тысяча [рабов]!

– Мы же о Кадзу говорим; держу пари, он начал наблюдать за тобой сразу, как только ты стала [рабом]. Когда он тебя засек, ты сказала ему, какой [приказ] я тебе отдал, и заставила понять, что моих [приказов] нельзя ослушаться. Итак, что ему теперь делать? Это чертовски легко представить: он должен был нарочно дать тебе информацию, чтобы я не перешел к более жестким [приказам]. Кроме того, он наверняка решил ранить меня еще больнее, послав кого-то, кто на его стороне. Ты для этого идеально подходишь. Во-первых, ты умная, а во-вторых, ты в него втрескалась, и поэтому тобой легко управлять, – произнес я и, издевательски ухмыльнувшись, продолжил: – Ну как? Я прав?

Янаги не отвечает.

– Ну, даже если ты не хочешь отвечать, тебе придется, если я тебе [прикажу]. Но это не понадобится. Твое поведение говорит само за себя.

– У…

– Должен признать, у Кадзу уникальные способности. Но по части тактики у него против меня нет шансов. В конечном счете он все равно танцует под мою дудку.

Он послал ко мне Янаги как лазутчицу – чтобы защитить себя и атаковать меня.

Но он все еще не осознает, как рискованно использовать других людей. Я, будучи обладателем «Тени греха и возмездия», теперь лучше, чем кто бы то ни было, понимаю все темные течения человеческих душ.

Потому-то Кадзу и проиграет это сражение.

– Янаги, ты ведь любишь Кадзу, верно?

– …И ч-что с того?

– Ты ведь хотела бы, чтобы он ответил на твои чувства?

– Ну… наверное…

Судя по всему, она не понимает, почему я затронул эту тему.

– У меня есть план, как сделать так, чтобы ты стала ему небезразлична.

– …

Янаги достаточно умна; похоже, до нее наконец дошло, к чему я подбираюсь.

– У Кадзу и Отонаси слишком крепкие отношения. В нормальных обстоятельствах их было бы невозможно разрушить. Даже если бы ты мне помогала. Ты ведь это знаешь, верно?

– …Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает она, хотя уже знает ответ.

Я скажу ей прямо.

– Предай его.

Лицо Янаги остается непроницаемым.

– Я все равно собираюсь развалить их отношения – мне нужно уничтожить цель Кадзу. У нас с тобой общие интересы.

Какое-то время Юри молчит, потом, хмуро глядя на меня, произносит:

– Не пойму, о чем ты? Интересы и все такое меня не волнует. С какой радости мне объединяться с тем, кто убил меня в той игре и сейчас чуть не задушил? Ты что, серьезно считаешь, что ради тебя я предам того, кого люблю?

– …Ты считаешь, что нынешнее положение Кадзу идет ему на пользу?

– Не меняй тему, пожалуйста. Я знаю, ты мастер выворачивать все наизнанку.

– Ты ведь так не считаешь, правда? То, что он наступил на собственные идеалы, чтобы заполучить «шкатулку» и чтобы «О» все время болтался поблизости, – это просто не может идти ему на пользу.

– Не пропускай мимо ушей мои слова.

– И кого винить? Кто сделал его таким?

– …Слушай…

– Мария Отонаси.

Услышав это имя, Янаги проглатывает свое возражение.

Проверив ее реакцию, я продолжаю.

– Он сейчас сражается со мной из-за Отонаси. Он прилип к ней; именно из-за этого он связался со «шкатулкой» и встал на моем пути. Хочу сказать предельно ясно: мне наплевать на Кадзу. У меня нет ни малейшего намерения его убивать, у меня нет желания его побеждать. По правде сказать, я хотел бы, чтобы он был счастлив. Ну, то есть, я ничего против него не имею, понятно?

– …

– Если Отонаси исчезнет, у него не будет причин сражаться со мной, и он станет свободен от «шкатулок». Короче: его нынешние действия в конечном итоге не приведут его к настоящему счастью. А ведь для его счастья даже неважно, победит он меня или нет. Так что же ты можешь сделать, чтобы ему действительно стало лучше?

Тут я подхожу к главному.

– Необходимо разделить Отонаси и Кадзу. Когда это случится, он сможет вести нормальную жизнь.

– …

– Он сможет стать счастливым.

– …Но Кадзуки-сан этого не хочет.

Наконец Янаги ответила на мои слова.

В душе я возрадовался, но, естественно, от Янаги я это скрываю.

– То, чего он желает, не обязательно идет ему на пользу. Отонаси тоже не верит в то, что он делает, но Кадзу убежден, что его действия исключительно для ее блага. …Да, а ты, так сказать, «помогаешь Кадзу работать на Отонаси».

Я выбрал именно эти слова, потому что, полагаю, она от Отонаси не в восторге.

– Ты согласна с Кадзу?

– Это…

– Позволь мне повториться: у нас с тобой общие интересы. Ну… видимо, я тебе совершенно не нравлюсь, так что не буду требовать, чтобы ты перешла на мою сторону. Но, что бы ты ни делала, я уничтожу цель Кадзу. А для этого, – я трогаю одну из моих серег, – я разлучу их навсегда.

– У… уу…

Янаги, которая прежде даже думать бы не стала о том, чтобы со мной объединиться, теперь колеблется.

Полагаю, у нее проблемы эмоционального характера, когда она пытается думать о том, чтобы сотрудничать со мной или идти против Кадзу. И все равно Янаги стала об этом размышлять, потому что ей кажется, что, отбросив эти эмоции, она сможет сделать Кадзу счастливым.

– …Правда?

– Что именно?

– Ты правда не собираешься причинить вред Кадзуки-сану?

…Потому-то она и задала этот вопрос.

По сути, она ищет повода сотрудничать со мной. Она просит, чтобы я ее подтолкнул.

– Я не причиню ему вреда… пожалуй, так я могу сказать. Однако я разлучу его и Отонаси, а это значит, что он будет страдать.

– П… понятно.

Скорее всего, в глубине души она уже решилась его предать.

Она подавит свои эмоции и будет подчиняться мне. Даже если ее будет грызть раскаяние от предательства, она будет верить, что делает все это ради него самого.

Какая красивая любовь.

…Ну-ну.

В с е, ч т о я е й с к о р м и л, – ч и с т а я л о ж ь.

Я ждал, что ты придешь. Это первая ложь.

Я не ожидал появления именно Янаги, и я вообще не думал, что Кадзу может послать сюда кого-то, пока она реально не появилась.

Я понял, что к чему, только благодаря тому, что появление Янаги выглядело подозрительно. Чтобы из всех 998 моих [рабов] именно Янаги пришла первой – слишком большое совпадение, чтобы быть совпадением.

Естественный вывод – ее появление организовал Кадзу.

Ну, может, моя ложь и была по большей части блефом, но она не позволит Янаги забивать себе голову опасными идеями и раздумывать, на чьей стороне ей следует быть.

То, что Кадзу не будет мне противостоять, когда исчезнет Отонаси, – тоже ложь.

Кадзу противостоит самому существованию «шкатулок». Он сражается со мной просто потому, что я «владелец». Такова его натура.

И, наконец, ложь – что он будет счастлив, если его разлучить с Отонаси.

Я действительно считаю, что Отонаси – это как рак, растущий в Кадзуки; это не ложь. Но удалить нечто, что вросло в его тело так глубоко, просто невозможно. Они провели вместе целую человеческую жизнь, и теперь их связь неразрывна. Насильно вырвать то, что вросло в каждый уголок его тела, так же невозможно, как удалить раковую опухоль, давшую метастазы повсюду, и не убить при этом пациента. По этой же причине, кстати, я перестал пытаться свести Кадзу и Кири.

Предположим, Отонаси рассталась с Кадзу. Даже если так – он никогда ее не забудет. Возможно, он даже станет еще более одержим ею, когда ее не станет рядом.

Крепкие связи могут быть и проклятием. Они никогда его не выпустят.

Поэтому у меня нет намерений свести вместе Кадзу и Янаги.

Все это ложь.

Помогая мне, Янаги заработает лишь его ненависть.

Но раскусить мою ложь не так-то просто.

Людям свойственно видеть то, что они хотят видеть. Янаги в этом смысле особенно уязвима. Она хочет верить, что может сделать Кадзу счастливым и заставить его полюбить ее.

Поэтому она делает тот выбор, который делает.

– Что от меня нужно?

Юри Янаги выбирает – предательство.

– И что я могу сделать?

Ее лицо искажено от унижения.

Подавляя свои чувства и терпя угрызения совести, Юри Янаги предлагает помочь мне обмануть Кадзуки Хосино – несмотря на то, что она меня ненавидит.

Не осознавая даже, что этим лишь разобьет ему жизнь.

…Ха-ха-ха, какая же ты доверчивая бедняжка. Когда все кончится, я дам тебе конфетку!

Скрывая веселье, я говорю:

– Совсем скоро Отонаси придет сюда. Как только это случится, ты, как обычно, воспользуешься своим хорошо подвешенным язычком и будешь занимать ее разговором. Так ты мне поможешь.

– …Как ты ее сюда засунешь?

– Скоро она переправит Отонаси сюда.

– «Она»?

Я произношу имя единственного, кроме меня, человека, обладающего той же силой, что и я.

– Ироха Синдо.

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 20.28 ◊◊◊

Мне позвонила Ироха-сан.

«Мне не хочется это произносить, потому что я буду смахивать на стереотипного злодея, но, черт, так будет гораздо понятнее. Эээ… я похитила Марию Отонаси, поэтому, если хочешь получить ее обратно, делай то, что я скажу».

«Зачем?» – шепчу я самому себе, направляясь к железнодорожному мосту, который она указала. Я иду один – опять-таки, в соответствии с ее требованиями.

Зачем Ирохе-сан похищать Марию?..

Я тут же позвонил Марии – на случай, если Ироха-сан просто блефовала.

…Но Мария не ответила.

Да, я знаю – это вовсе не доказывает, что ее действительно похитили. Может, Мария просто пропустила входящий вызов.

Но, поскольку я не могу связаться с Марией, я обязан предположить худшее и отправиться к железнодорожному мосту, как мне велено, – даже если это ловушка.

«Почему?» – потому что я в любой ситуации попытаюсь спасти Марию.

И, конечно, Ироха-сан, выдвигая свои требования, учла это.

– …Пф!

Это больно!

Я уже знаю, что она [раб] «Тени греха и возмездия», но мне трудно представить, чтобы Ироха-сан покорилась Дайе.

И потом – как вообще она смогла похитить Марию?

В смысле – Юри-сан ведь сказала, что, если от человека требуются действия, идущие вразрез с его моральными ценностями, ему надо специально [приказать] их совершить.

У Дайи довольно скудная информация о том, что происходит вне кинотеатра, и едва ли он мог отдать подробный [приказ] типа «похить Марию Отонаси и угрозами замани Кадзу под железнодорожный мост». И даже если он отдал такой [приказ], Ироха-сан – плохой кандидат на его исполнение, потому что у нее сильная воля и острый ум. Гораздо лучшим выбором был бы кто-то из его фанатиков – те выполнили бы любой [приказ] Дайи, не задумываясь и не колеблясь. А в случае Ирохи-сан он рискует, что она найдет какую-то щель в его [приказе] и выкинет что-то, что нарушит его планы.

Отсюда мой вывод: Ироха-сан сама решила похитить Марию.

На бегу я задираю рукав и гляжу на часы. 20.27. Вот-вот начнется третий фильм, «Повтор, сброс, сброс». 3 часа 33 минуты до конца дня.

День, который я считал коротким, теперь кажется бесконечным.

✵

Я пришел туда, куда мне было велено.

Тоннель под железнодорожной эстакадой – здесь ее пересекает речка. Вдали от центра города. Граффити на стенах ясно показывают, что здесь собирается всякая шваль. Уличные фонари слишком далеко, чтобы давать более-менее приличное освещение. Лишь фонарь, принесенный Ирохой-сан, освещает правую половину ее лица.

Я подхожу к ней, ступая по нестриженной траве. В сумраке никого не видно, но я чувствую, что поблизости есть еще несколько человек. Возможно, они не очень-то пытаются спрятаться от меня. Скорее, они хотят, чтобы их полускрытое присутствие заставило меня нервничать.

Ироха-сан сидит возле разрисованной стены…

– Гав, гав! Уууу!..

…на голом мужчине, стоящем на четвереньках.

– Знаю, знаю, мой мальчик. Кадзуки-кун пришел, да?

Толстый человек-стул л а е т, к а к с о б а к а.

– …Угг.

Меня охватывает неописуемое отвращение. С тела человека повсюду свисают жировые складки; это раздражает еще больше.

Я не хочу смотреть на него, но и отводить взгляд не хочу тоже. Сама мысль, что он может заставить меня отвернуться, невыносима. Это ты исчезни с глаз моих! Не хочу иметь ничего общего с этим мерзким извращенцем!

…Вдруг что-то щелкает у меня в голове, и я успокаиваюсь.

– Такое…

Да, такое я уже видел раньше.

Не думал, что в реальности это выглядит так мерзко, но по телеку слышал.

– «Люди-собаки», – пробормотал я – и тут до меня дошло. – Значит, «люди-собаки» тоже появились из-за Дайи…

– Точно! О, но этого сделала я, не Омине-кун.

– Что ты имеешь в виду? …И кстати, как ты смогла это сделать, Ироха-сан?

– Аа, мне что, надо с нуля все объяснять? В общем, слушай, Кадзуки-кун: у меня сейчас такая же сила, как у Омине-куна!

– Э? Как ты…

…Постойте-ка. Юри-сан же говорила, что «Тень греха и возмездие» может быть разделена с другими. Так что, Дайя – не единственный, кто способен пользоваться ей?

Значит, и все остальные тоже?..

– К твоему сведению, сейчас той же силой, что Омине-кун, обладаю только я, так что об этом можешь не волноваться.

При этих ее словах у меня становится чуть легче на душе.

…Нет, сейчас не время чувствовать облегчение. Я должен удостовериться, что Мария в безопасности.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь не смотреть на голого мужчину.

– Где Мария?..

– Не здесь, – обрывает она меня.

– Ты правда ее похитила?..

– Правда. Я ведь благодаря предыдущему [приказу] узнала, где она живет.

– Что ты собираешься с ней сделать? И чего ты хочешь от меня?

Ироха-сан глядит на меня в упор. Ничего не отвечая, она слезает с «человека-собаки».

И отвешивает ему пинок в голову.

Вяло подвывая, голый «человек-собака» смотрит на Ироху-сан снизу вверх щенячьими глазами.

Я хмуро смотрю на отвратительный спектакль, который передо мной разворачивается.

…Нет, неправильно я сейчас делаю. Из-за своего отвращения я забыл на секунду, что не такую реакцию должен показывать.

– Ч-что ты делаешь?! Ему просто [приказали] вести себя, как собака! Он такой же человек, как мы с тобой!

– Человек? Не совсем. В его случае внешность не обманчива – он низшее существо. Он отвратительный, правда?

– Ну, это да… но только потому, что ты заставила его вести себя так!

– Ты так думаешь? Но этот тип очень любит трахать маленьких девочек!

Что?

Что она сейчас сказала?

– Он неизлечимый педофил, он был дерьмом еще до того, как превратился в собаку! Сила «шкатулки» – это в основном власть управлять другими, но она еще и позволяет взглянуть на их грехи, ты в курсе? Из-за этого и можно находить таких вот мразей.

– …Ты специально искала такого преступника?

– Я хотела попробовать сделать «человека-собаку», понимаешь ли. Мне нужен был человек, который заслуживает такого наказания. Да, и тут я натыкаюсь вот на этого типа! Это не обязательно должен был быть именно он, но, думаю, это хороший выбор. В конце концов, я предотвратила еще большее количество жертв. Знаешь, он это много раз делал – трахал девочек. И он абсолютно безнадежен.

– …Но… это правда?

– Ага. Он просто кусок дерьма, который может кончить, только если сует свой жалкий пенис в киску плачущей маленькой девочке.

Ироха-сан снова пинает его в голову.

«Человек-собака» поднимает страшный вой.

Я смотрю на них молча.

– Смотри-ка, ты больше не говоришь.

– Э?

– Ты больше не говоришь мне прекратить.

Ироха-сан приказывает по-прежнему воющему «человеку-собаке» «лежать!», и тот сразу опускается на колени и локти, отклячивая зад в мою сторону.

– Ты признал, что он низшее существо.

– Я, я не –

– Ты да.

Опустив взгляд на «человека-собаку», она плюет на него, затем с совершенно непроницаемым лицом прислоняется к стене.

– В глубине души ты хочешь, чтобы такие, как он, просто сдохли, верно?

– Нет!

– Сможешь ли ты сказать то же самое после того, как увидишь всех его жертв – девочек, которые замкнулись в себе и отказываются покидать свою комнату, их родителей, которые развелись, потому что не могли больше выносить их страданий? Он уничтожил столько жизней; как ты можешь считать, что это дерьмо само заслуживает того, чтобы жить?

– Я, я могу…

Я хочу, чтобы он искупил свои грехи, и я не считаю, что он может быть прощен, но смертный приговор – это неправильно… мне кажется. Моя убежденность колеблется, потому что он слишком ужасен в облике «человека-собаки».

– Ммм? Ну, думаю, раньше я разделяла твою точку зрения. Но – сюрприз! – ты в меньшинстве. Людям свойственно думать в терминах черно-белого – для них есть лишь абсолютное добро и абсолютное зло. Возьми любой голливудский блокбастер: ты радуешься, когда герой лупит плохого парня? Наши эмоции просят, чтобы те, кто совершает непростительные преступления, получили смертный приговор. Иными словами, желать, чтобы эти звери исчезли с лица Земли, – естественно.

– …Я не согласен.

– Но это так! Хотя… я действительно понимаю ход твоих мыслей. Я тоже раньше считала, что это неправильно. Я думала, что люди, которые просто вопят «убейте их!», «они должны сдохнуть!» и все такое прочее, – просто дебилы. Даже если человек совершает преступление, это всего лишь одна его сторона, у него могут быть другие, хорошие стороны, и вообще во всех прочих отношениях он может быть примерным человеком, и поэтому я была убеждена, что, если ты его действительно хорошо знаешь, ты не нажмешь на кнопочку «казнить». И потом, разве большинство тех, кто хочет казнить грешников, не лицемерят? Сами-то они насколько чисты? Есть куча народу, которые считают, что принять на грудь, а потом сесть за руль – это клево. Им что, насрать, что они могут сбить человека? Ага, щас, будут они голосовать за собственную казнь! …В общем, так я думала, пока не получила эту силу.

На ее лице появляется слабая улыбка.

– …А сейчас?

– А сейчас я думаю иначе! Этим грешникам самое место в аду.

В голосе ее нет ни намека на нерешительность.

– Верно, многие из тех, кто считает, что смертный приговор – самый простой ответ на все вопросы, – дебилы. Но даже если ты узнаешь о грешнике все, всю информацию, и сможешь составить мнение – правильный ответ останется тем же. Смертный приговор. Я знаю, что говорить так – нахальство с моей стороны; я ведь сама убивала людей в «Игре бездельников»; но я все равно могу с уверенностью утверждать, что эти люди действительно не такие, как мы, обладающие здравым смыслом. Это действительно просто ходячие жопы, которые не заслуживают жалости, от которых тянет блевать! Ты бы удивился, если бы узнал, насколько они ни черта не знают, насколько они лишены всякой способности сочувствовать, если бы услышал, какую хрень они несут! Вот такие и совершают преступления. Они просто-напросто неспособны влиться в общество. Вот возьмем этого типа; угадай, что он ответил, когда я спросила, не жалко ли ему было девочек, которых он насиловал? «Но я не мог сдержаться», «Им просто не повезло, что они наткнулись на меня, когда мне хотелось», «Я знаю, что поступаю плохо, но что я могу сделать?» Понимаешь теперь, о чем я? Тебе ведь отвратительны эти заявления? Эти гады никогда ничему не учатся. Они не понимают, как сильно страдают их жертвы. Они не осознают, что они наделали. У них нет ни малейших сомнений, что их желания превыше прав всех остальных людей. Теперь я понимаю, что они были дерьмом от рождения – они не могут уйти от своей судьбы.

«Человек-собака» гавкает.

– И потому я дала ему внешность, которая подходит ему лучше.

Ироха-сан хмуро смотрит на голого «человека-собаку», который как раз перекатился на спину. Она явно не в силах вынести его отвратного поведения, хотя сама же его и создала.

– Как ты можешь простить вот таких? – произносит она и зачем-то хлопает в ладоши.

В следующее мгновение.

– УООООООООАААААА!!!

По тоннелю разносится дикий крик.

– Чт-…

Что?

Я озираюсь и мгновенно понимаю, что происходит.

К нам приближается толпа людей с коричневыми бумажными пакетами на головах.

Несомненно, их я и почувствовал, когда подходил сюда. Теперь я знаю: они все – [рабы] Ирохи-сан.

В темноте я могу разглядеть немногое, но вроде бы, кроме пакетов, между ними нет ничего общего. Их одежда самая разнообразная – на одних форма моей школы, на других платья; пол и возраст тоже разный.

Эти люди начали нас окружать.

Противоестественно. Ужасно странно – когда столь разношерстная толпа действует как единое целое.

Что сейчас произойдет? Как мне реагировать?

Я понятия не имею, что собирается сделать Ироха-сан, потому и не могу сообразить, что следует делать мне.

Не обращая на меня ни малейшего внимания, Ироха-сан громко восклицает:

– Покарать его!

– Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать!

Внезапный хор их голосов меня просто ошеломил.

Без малого два десятка мужчин и женщин вопят, потрясая кулаками в воздухе.

…Что… что это?

Я знаю, что они всего лишь выполняют [приказы] Ирохи-сан, но все равно не могу оставаться спокойным, когда такое происходит прямо передо мной. Примерно такое же чувство меня охватило, когда я смотрел видео, как люди падают на колени перед Дайей. Когда два десятка человек совершают одно и то же ненормальное действие идеально синхронно, это задевает какие-то очень глубокие струнки в душе.

Продолжая вопить, члены этой банды с пакетами поднимают «человека-собаку» на ноги. Крепко держа его сзади, они разворачивают его лицом к Ирохе-сан.

Она уже успела извлечь откуда-то нож.

– И-ироха-сан, что ты со-?..

Но она на меня даже не смотрит.

– Ты, насильник, вот тебе [приказ]. Прекрати вести себя как собака.

С «человеком-собакой» происходит внезапное превращение. Его лицо мгновенно становится просто лицом перепуганного человека. Похоже, он отчетливо сознает, что был «человеком-собакой», и потому не удивлен – но страшно боится.

– А-ах! Пожалуйста, не надо! Я, я виноват! Я никогда больше ни к одной девочке пальцем не притронусь!

– Хаа? А не поздновато ли? Ты ведь не можешь отменить то, что ты уже сделал, верно? Их девственность уже не вернется, ведь так? А, ну да. Раз так – давай, возьми вот этот нож и отрежь себе член.

– Я… я…

– Ну а как еще ты искупишь свою вину?

– Я… я никогда больше пальцем не трону ни одну девочку! Честное слово!

– Ха! Когда уже ты прекратишь нести этот бред? То, что ты предлагаешь, – минимальное требование этики, к искуплению это никакого отношения не имеет, согласен? Это все равно что пойти в ресторан и сказать: «Со следующего раза я всегда буду платить по счетам». Правда? Правда-правда? Платить во все следующие разы – это и есть извинение? Кому ты вешаешь лапшу? Если ты правда сожалеешь о том, что сделал, предложи что-то, чем хоть чуть-чуть сможешь помочь тем девочкам, ты, мешок дерьма!

– П-помочь? Ч-что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Попробуй воспользоваться головой. Если ты посочувствуешь им немножко, наверняка сам что-нибудь придумаешь. К примеру, как насчет заплатить им сто миллионов иен?

– Ст-то миллионов? Не-невозможно! У меня даже работы нет –

Услышав это оправдание, Ироха-сан, глазом не моргнувши, бьет его кулаком в лицо. И второй раз, и третий. Она избивает его совершенно бесстрастно.

…Ах.

Что бы этот человек ни говорил, прощен он не будет.

– Аа, угг, гха! Гхх!

У него из носа льет кровь.

Толпа с пакетами держит его, не издавая ни звука. Всем плевать на его раны. Ироха-сан продолжает как ни в чем не бывало.

– Ты сейчас просишь пощадить тебя, просто потому что тебе страшно, а не потому что ты весь такой раскаявшийся. Легко предсказать, что, стоит тебя отпустить, как ты тут же снова примешься за старое. Так что я закончу это дело сейчас!

Ироха-сан снова хлопает в ладоши.

– Мой [приказ]. Скажите честно, что вы считаете самым подходящим наказанием для него?

Толпа с пакетами на головах отвечает:

– Сдохни.

– Сдохни. – Сдохни, тварь. – Сдохни, преступник. – Сдохни в мучениях. – Сдохни, хер обвислый. – Сдохни, вонючка. – Сдохни, извращенец. – Сдохни, ты это заслужил. – Сдохни уже. – Сдохни прямо сейчас.

– Сдохни.

Они отвечают из-за [приказа].

Но я слышу искренность в их голосах.

Два десятка человек искренне желают ему смерти.

– Хааа… – Ироха-сан театрально вздыхает. – Единогласное решение: ты должен сдохнуть.

Она подносит нож ближе к нему.

– Не надо! Не надо! Не надо! Я ведь вам же ничего не сделал, ведь правда?! Это не ваше дело вообще! Кто вы такие, чтобы – ГААААА!

Ироха-сан выдернула у него клок волос, так что треск отразился от стен.

Один из людей с пакетами шепчет «сдохни» и ободряюще хлопает в ладоши. Кто-то еще подхватывает – тоже хлопает и говорит «сдохни». Это распространяется; вскоре все уже говорят хором «сдохни» и отбивают ладонями ритм ненависти, ритм казни. «Сдохни» – хлопок – «сдохни» – хлопок – «сдохни» – хлопок – «сдохни» – хлопок – «сдохни» – хлопок – сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок.

Бодрое ритмичное «сдохни» разносится по тоннелю.

Глядя на них, я не могу удержаться от мысли.

…Ах, верно. Он заслужил смерть.

Не в силах больше ныть, мужчина молча трясется от страха. Он обмочился.

– Плачь еще, свинья. Пожалей, что ты родился на свет, свинья. Страдай, свинья.

Ироха-сан подносит нож к его глазам.

– Твоя смерть послужит высшей формой катарсиса для твоих жертв.

Видя, что она вот-вот совершит непоправимую ошибку, я наконец прихожу в себя.

– Ироха-сан, сто-…

Однако меня хватают сразу трое и не дают что-либо сделать. Чья-то рука закрывает мне обзор. Я ничего не вижу.

– Ироха-сан! Нельзя!

Если ты это сделаешь, ты уже не сможешь вернуться.

Но –

– [Приказываю]. Когда мой нож прикоснется к тебе, снова стань собакой.

– УГЯААААААААААААН!

Я не смог ее остановить.

По тоннелю разнесся не человеческий крик, но собачий вой.

Те, кто меня держали, разжимают руки и отходят.

Первое, что я вижу, – голый мужчина весь в крови. Это ужасное зрелище, но все равно где-то в глубине души я ощущаю тошнотворное удовлетворение. Вой этого человека просто жалок; одна мысль, что он касается моих барабанных перепонок, вызывает отвращение. Меня охватывает какое-то извращенное наслаждение, когда я смотрю, как дергается его жирная туша.

Я не такой, как эти «люди-собаки». Я не такой отвратный, не такой тупой. Они получают то, чего заслуживают, потому что они «люди-собаки».

Некое облегчение. Некое чувство превосходства.

Я слишком хорошо понимаю, зачем Дайя создал феномен «людей-собак».

Если презрение к «людям-собакам» станет всеобщим, это будет ужасно. Их больше не будут считать людьми; на них будут смотреть пренебрежительно, будут думать, что они заслужили свое наказание. Их смерть будет восприниматься людьми как должное. Когда это мировоззрение охватит весь земной шар – наш мир охватит «шкатулка» Дайи, он «исказится».

Не могу этого допустить.

И поэтому я не сдаюсь – я пытаюсь подойти к дергающемуся человеку и как-то помочь ему.

– Стоять!

Но Ироха-сан меня останавливает.

– Я не позволю тебе ему помочь. Еще шаг – и я не гарантирую безопасность Марии Отонаси.

– Что?!

Ты смеешь пользоваться Марией как разменной монетой?!

– З-зачем тебе это? Почему ты так сильно хочешь его убить? Есть ли в этом хоть какой-то смысл?!

– Безусловно, в том, чтобы убить этого конкретного гада, смысла нет.

– Тогда почему?!

– Но с сегодняшнего дня мы будем повторять это снова и снова. Так мы построим новый мир.

Точно.

Это ведь и есть их цель. Дайя и Ироха-сан жаждут построить новый мир. То, что я только что видел, – люди, требующие казни безмозглого преступника и реально убивающие его, – и есть то, что принесет в мир «Тень греха и возмездие», только в миниатюре.

– Вот почему сейчас я не позволю тебе вмешаться. Если ты вмешаешься, ты и дальше будешь стоять у нас на пути. Ты станешь препятствием. Хочешь верь, хочешь нет – я знаю, что ты можешь стать чертовски большим препятствием. И поэтому я не позволю тебе сопротивляться нам!

Окружающая нас толпа с пакетами по-прежнему молча наблюдает.

Ироха-сан твердым шагом идет ко мне.

– Так. Думаю, пришло время взять быка за рога и сказать тебе, чего я от тебя хочу в обмен на возвращение Отонаси-сан.

Когда Ироха-сан подходит ко мне, ее лицо в свете фонаря приобретает какие-то демонические черты.

Она хватает меня за подбородок и притягивает меня к себе.

– Прекрати всякое сопротивление, немедленно.

Ее тускло освещенное лицо измазано красным.

Красная линия идет сверху вниз по щеке, словно Ироха-сан плачет кровавыми слезами. Зрачки, расширенные из-за недостатка света, впились в мои глаза и не желают отпускать.

– А чтобы показать, что ты это сделал, стисни зубы и смотри, как он умирает. Как будто ты маленький мальчик, который плачет, потому что мамочка не купила ему конфетку, – и она выпускает мой подбородок. Затем пытается рукой стереть с лица красную жидкость, но лишь размазывает ее.

Ах… я понял.

…Ироха-сан уже прошла точку невозврата.

Она не сможет вернуться к своей повседневной жизни, к жизни без «шкатулок». Ее глаза остры, как у хищника, и впиваются в меня, как ножи. На лице маска безумия.

Разум Ирохи-сан сейчас где-то далеко, не здесь. Если я помогу этому человеку, она может действительно причинить вред Марии. Настолько далека она сейчас от реальности.

Что она собирается сделать со мной? С учетом ее нынешнего состояния – вряд ли просто отпустит. Если она и правда в сговоре с Дайей, то вполне может воспользоваться этими ее [рабами], чтобы схватить меня и заставить отказаться от «Кинотеатра гибели желаний».

…Не позволю ей этого.

Но что мне делать с похищением Марии?

У меня нет ответа; да здесь и не может быть простого ответа. У меня нет иного выбора, кроме как ждать ее следующего хода.

Увидев, что я стою неподвижно, Ироха-сан достает мобильник с таким спокойным видом, как будто она в трансе. Прежде чем что-либо сделать, она объясняет:

– Знаешь, передавать [приказ] словами совершенно необязательно. По сути, я его произнесу вслух специально для тебя.

Она делает звонок – я еле слышу доносящийся из динамика мужской голос, но не могу разобрать, что он говорит.

Ироха-сан отвечает:

– Ага, изнасилуйте Марию Отонаси.

– Что?! – вырывается у меня.

Что? Что она сейчас сказала?

Торжествующе улыбаясь, Ироха-сан произносит:

– Я ведь потребовала доказать, что ты нам не будешь мешать? Даже если ты оставишь это ничтожество, эту мразь, этого «человека-собаку» – какое же это доказательство? В общем, потому я это и делаю. Если ты не будешь сопротивляться даже тогда, когда я отберу то, что для тебя дороже всего, – только тогда я поверю, что ты выкинул белый флаг.

– Ты…

Во мне закипает ярость.

– Ты хоть на секунду подумала, что я на такое соглашусь?!

– А что, не согласишься? Как хочешь, как хочешь. Это означает всего лишь, что я тебя заставлю. Я разнесу вдребезги твою волю к сопротивлению, я выбью тебя из игры. И именно поэтому Марию сейчас будут трахать.

– Ироха-сан, ты хоть понимаешь, что говоришь? По сути ты делаешь то же самое, что этот педофил, которого ты так презираешь!

– Не совсем. Я делаю это не для того, чтобы удовлетворить свои примитивные желания. У меня есть четкая цель. Никакую войну, даже самую справедливую, нельзя выиграть, не убивая солдат противника. Гибель гражданских – тоже неизбежное зло. Некоторые из солдат могут даже не выдержать стресса, сломаться и начать убивать гражданских направо и налево. Но в целом – справедливость есть справедливость. Могут быть отдельные мелкие ошибки, но то, что правильно, остается правильным.

– Кончай нести чушь! То, что ты делаешь, не может быть правильным! «Мелкие ошибки», я тебя умоляю! Хрень просто!

– Ты понимаешь, что я говорю, нет? – отвечает Ироха-сан с кривой усмешкой.

Безнадежно… Логика тут бессильна. Чтобы это понять, мне достаточно одного взгляда в ее затуманенные глаза, из которых исчезли все следы разума.

И тем не менее я должен любой ценой заставить ее прекратить издеваться над Марией.

Всего-то требуется заставить Ироху-сан поверить, что я в ее полном подчинении.

…В таком случае имеется очевидное решение.

– Если ты хочешь сломать мою волю к сопротивлению, нет надобности так далеко заходить!

– Да? – Ироха-сан смотрит на меня оценивающе и приглашает продолжить.

Рискованный план. Я могу действительно потерять всю силу, позволяющую мне сейчас противостоять им, но по крайней мере я уберегу Марию от насилия.

И я предлагаю ей мою идею:

– Просто сделай меня своим [рабом].

Вот именно. Когда это произойдет, издеваться над Марией станет бессмысленно. Лучшего способа продемонстрировать мою покорность просто не существует.

Однако ответ Ирохи-сан стал для меня сюрпризом.

– Невозможно. Я уже пыталась.

– …Э?

– А ты думаешь, зачем мне этот фонарик? Конечно, чтобы создать тень! …А, или ты даже не знаешь, как работает «Тень греха и возмездие»? Тогда да, думаю, это для тебя ничего не значит. Короче, слушай: если ты наступаешь на мою тень или я на твою, я могу тобой [управлять]. И я это уже попробовала. Но стал ли ты [рабом], Кадзуки-кун? Ничего ведь не изменилось, верно?

– …Ты не можешь сделать меня [рабом]?

– Не скажу наверняка, но по крайней мере только что у меня не получилось.

– Почему?..

– Потому что ты «владелец»! «Шкатулки» мешают друг другу. Помнишь, Омине-кун тоже мог передвигаться свободно, когда его затянуло в «Игру бездельников». Конечно же, я наступила на твою тень сразу, как только ты сюда явился, но взять тебя под контроль не смогла. Кстати, к Отонаси-сан это тоже относится.

– Ты Марию тоже пыталась сделать [рабом]?

– Ну да, – прямо отвечает она. – Это ведь простейший путь, согласен?

– Значит, делать «владельцев» [рабами] невозможно…

– Ммм… не совсем так. По словам Отонаси-сан, это возможно, но только если ты сам сдаешься. Если ты готов, не возражаешь, если я еще заход сделаю?

С абсолютно будничным видом Ироха-сан делает шаг вперед и…

…н а с т у п а е т н а м о ю т е н ь.

Ее движения так естественны – трудно поверить, что она использует «шкатулку».

Она действовала так непринужденно, что успела наступить на мою тень до того, как я хотя бы подумал уклониться. Что бы там она ни говорила, нет гарантии, что я не стану [рабом], когда она это сделает. Мало ли, может, ее первая попытка провалилась из-за какого-то стечения обстоятельств? Так что я не должен был позволять ей свободно топтать мою тень.

– …

Я ж д у, н о н и к а к и х н е о б ы ч н ы х о щ у щ е н и й н е т.

– …А кроме «владельцев», ты любого можешь сделать [рабом]?

– Ага. Хотела бы я посмотреть на того, кого не смогла бы.

По-прежнему никаких новых ощущений.

Она наступила на мою тень, но на меня это не подействовало.

– Если такой и существует, то он уродец какой-то.

Ироха-сан лжет.

Нет… не совсем так. Она не лжет – она просто ошибается.

Ироха-сан сказала, что может сделать [рабом] любого, кто не является «владельцем». Это уже ошибка.

П о т о м у ч т о я н е «в л а д е л е ц».

К а д з у к и Х о с и н о – н е «в л а д е л е ц» «К и н о т е а т р а г и б е л и ж е л а н и й».

– Ясно? Поэтому я вынуждена отклонить твое предложение отпустить Отонаси-сан в обмен на превращение тебя в моего [раба].

– Это значит?..

– Угу. Пора вернуться к исходному расписанию и разбить твое сердце.

Судя по тому, как развиваются события, убедить ее словами я уже не смогу.

От осознания этого мне больно.

Внезапно я обнаруживаю кое-что.

Недалеко от меня лежит окровавленный нож.

Я гляжу на Ироху-сан.

Я знаю, Ироха-сан замечательный человек. Она, может, немного неуклюжа, когда речь идет о человеческих чувствах, но в то же время она всегда заботится о других. Зная о своих сильных сторонах, она использует их, чтобы помогать людям, – это и ее нынешние действия объясняет. Будь у меня время, чтобы нормально с ней все обсудить, Ироха-сан наверняка бы осознала ошибочность пути, который она выбрала.

Но времени у меня нет.

Я понял, что за то короткое время, что у меня еще осталось, спасти и Марию, и Ироху-сан невозможно.

Значит…

Значит –

– …

Несмотря ни на что, я все же сделаю последнюю попытку.

– …Ты ошибаешься, Ироха-сан.

– Да? – отвечает она абсолютно незаинтересованным тоном; однако ушки-то насторожила.

– И ты, и Дайя – вы оба ошибаетесь.

– Чисто для информации: в чем именно?

– Убивать людей ради исправления мира – неправильно!

– К сведению: мне неинтересны мнения, основанные на пустом псевдоэтическом трепе, ясно? Убить убийцу, прежде чем он убьет еще сто человек, – правильный выбор, скажешь нет? Вдобавок, его наказание послужит средством устрашения для прочих, которые могут совершить преступления, и они их не совершат. Когда у нас не было «шкатулки», мы просто не имели возможности этого делать. Ну давай, просвети меня теперь: каким боком что-то из этого плохое?

– …Безусловно, я не считаю, что изолировать безмозглых преступников, которые лишь мешают обществу, – плохо. Есть люди, которые не заслуживают того, чтобы жить. Мне не хочется в это верить, но, по-видимому, это факт.

– Правда? Ты ведь отрицаешь это всего лишь потому, что связан популярным мнением. Именно поэтому ты считаешь, что мы делаем зло, – ты ведь толком не задумывался над этим.

– Нет. Потому что… как вы можете выбирать?

– …Выбирать что?

Как же она до сих пор не поняла?

Во мне разливаются раздражение и гнев.

Я сердито смотрю на глупую Ироху-сан.

– Кто именно заслуживает смерти.

Ироха-сан задержала дыхание – похоже, она заметила мои чувства.

– Как можете вы с Дайей – не боги, не совершенные существа – определять, кто заслуживает смерти? Ваш выбор всегда безупречен?

– М-мы…

– Конечно же, нет. Вы принимаете решение убить того или иного человека на основе неполной информации.

– …Да, я не могу утверждать, что у меня нулевой процент ошибок. Но чем нынешняя система правосудия лучше в этом плане? Среди смертных приговоров, которые выносят суды, тоже есть несправедливые. …И потом, к выбору, который делаю я, трудно придраться. Скажем, любой со мной согласится, что уж этот-то насильник детей точно заслуживает сдохнуть.

– Ты уверена? Да, он причинил боль многим людям, но, быть может, в нем есть что-то, что позволит спасти еще больше людей. Тогда он не заслуживает смерти – по твоей собственной логике.

– Хаа? Да не может в этом засранце чего-то такого быть!

– Полагаю, здесь ты права; но как ты можешь быть абсолютно уверена?

– …Могу. Я с одного взгляда вижу, насколько он туп. Он просто не может спасти больше людей, чем он навредил.

– Но это с твоей стороны просто зазнайство! Ты не более особенная, чем любой другой, – тебе стало казаться, что ты особенная, просто потому что ты заполучила «Тень греха и возмездие». Всего-то навсего заполучила «шкатулку» – и уже опьянела от чувства власти, и тебе кажется, что твои приговоры всегда справедливы. Знаешь, как называется твое нынешнее состояние?

И я продолжаю:

– Оно называется «человек видит только себя».

– …

– И так легко предсказать, что будет дальше! Сперва ты будешь выбирать грешников, с уничтожением которых все будут более-менее соглашаться. Но это только вначале. Ты о себе настолько высокого мнения, что очень быстро сорвешься с резьбы. Постепенно ты начнешь выбирать людей, которые попадают, так сказать, в серую область. Ты будешь падать ниже и ниже; в конце концов ты начнешь превращать в «людей-собак» тех, кто всего-навсего путается у тебя под ногами. А может, уже поздно? Ты ведь и сейчас собираешься раздавить нас с Марией просто потому, что мы у тебя на пути.

Чем дольше я говорю, тем сильнее во мне растет раздражение.

Почему Ироха-сан и Дайя не понимают таких простых вещей, они же вроде как очень умные? Может, они не способны представить себе исход, который я сейчас обрисовал?

– То, что ты делаешь, – это ни разу не правосудие и не очищение мира; это убийство. И ты, и Дайя – вы оба свихнулись от чувства власти, которую вам дает «шкатулка», и сами теперь совершаете грехи. То, к чему вы стремитесь, – все те же массовые убийства, которых и так полно в человеческой истории. Вы не устраиваете революцию – вы просто делаете еще одну громадную, непростительную ошибку.

Я шагаю к молчащей Ирохе-сан.

– Поэтому я остановлю вас.

Я встаю так, чтобы нож был совсем рядом.

– …

Кажется, мои слова Ироху-сан несколько смутили.

То, что я сказал, – чистая правда, и она должна это осознавать.

Но все же она отвечает:

– …Почему ты делаешь такое лицо?

– …Лицо?

– Ну да, твое лицо! Ты своими словами борешься со мной, пытаешься загнать меня в угол, – с горечью в голосе произносит она, – но почему ты при этом так ласково улыбаешься?

Я на автомате тянусь руками к лицу.

– Ты не должен был бы так улыбаться. Более того – нормальный человек не мог бы сказать то, что ты сейчас сказал.

– …Я не сказал ничего странного и глупого!

– Да, не сказал. Но н о р м а л ь н ы й ч е л о в е к н е с п о с о б е н с у д и т ь т а к о б ъ е к т и в н о в т а к о й с и т у а ц и и. Е с л и д е в у ш к у, к о т о р у ю т ы л ю б и ш ь, п о х и т и л и, в н о р м е т ы в ы х о д и ш ь и з с е б я и н е м о ж е ш ь с о б и р а т ь т а к и е с л о ж н ы е л о г и ч е с к и е к о н с т р у к ц и и.

– Ты хочешь сказать, что мне следует быть более эмоциональным?

– Я не говорю ни про эмоции, ни про рассудок. Твое поведение вообще на другом уровне. Нормальный человек так не может. Просто… не может…

На ее лице сейчас видно замешательство пополам со страхом.

– Откуда…

И с этим выражением лица она спрашивает:

– О т к у д а т ы н а б л ю д а е ш ь з а м и р о м?

Совершенно без понятия, что она имеет в виду.

Но Дайя как-то раз сказал мне такую же загадочную фразу. Он сказал, что я парю, или типа того. Возможно, ее вопрос означает что-то подобное.

Аах… сдается мне, я и правда не вполне нормальный. Я продолжаю это отрицать, но, похоже, пора признать очевидное.

Если попытаться честно описать словами, что со мной, получится еще более непонятно, но я все-таки попробую:

В о м н е с л и ш к о м м а л о «с е б я».

– …Достаточно, Кадзуки-кун. Все это уже не имеет значения. Я не остановлюсь.

– Но ты же со мной согласилась?

– В твоих словах есть смысл. Думаю, мы действительно слегка зазнались, и мы несовершенны, и мы иногда совершаем ошибки. Но все это не повод останавливаться. Мы не должны сдаваться из-за таких мелочей. Мы не должны сдаваться реальности и принимать зло человечества как неизбежную данность. Мы не должны оставаться беззащитными. Я на это не соглашусь. Но спасибо за критику – я приму ее во внимание и буду думать, прежде чем убить кого-то!

– От того, что ты «будешь думать», твои поступки не станут правильными!

– Говори что хочешь, но я не считаю этот метод порочным по сути.

Ее глаза подернулись пеленой безумия, и она продолжила:

– И поэтому я не остановлюсь. И я не передумаю насчет Отонаси-сан.

Эх. Вот к чему все в итоге пришло.

Тихий вздох срывается у меня с губ.

– И что означает этот вздох? Ты наконец-то сдался? Мне удалось тебя сломать?

– Да, я сдаюсь!

Сдаюсь – прекращаю искать, как решить проблему, не убивая тебя.

Значит, так. Ни в коем случае нельзя, чтобы она поняла мои намерения. Если я не сделаю это мгновенно, толпа [рабов] меня скрутит. Я должен нанести удар без тени колебаний. Нельзя позволить ей ощутить мою ауру убийства.

Убить.

Я должен ударить ее в сердце, чтобы она умерла мгновенно, – но сделать это так же легко и непринужденно, как насвистываю знакомую мелодию.

– …Люди, которые заслуживают смерти, э?

Ироха-сан считает, что такие люди существуют.

В конце концов, мы ведь тоже люди – и это не то, что мы можем решать сами для себя. Даже я могу вспомнить нескольких человек, которых, на мой взгляд, следовало бы прикончить; но это неправильно. Это должно быть неправильно.

Если моя позиция неверна, то, что я собираюсь сделать сейчас, простительно. Но я не желаю этого. Я сам себя не прощу.

Я просто совершаю ту же ошибку, что и они.

Люди, которые, по моему мнению, заслуживают смерти.

С моей колокольни…

…каждый, кто причиняет боль Марии, заслуживает смерти.

П о э т о м у я в о н з а ю н о ж в с е р д ц е И р о х е - с а н.

Я не делал никаких лишних движений.

Я дождался, когда она чуть отведет взгляд, подобрал нож и, едва поднявшись на ноги, ударил. Клинок погрузился в ее тело.

Умри.

Такой мысли у меня в голове не было.

Не было даже намека на жажду убийства. Я всего лишь сделал то, что должно быть сделано. И все.

Ах, неужели –

Неужели какая-то сторона меня кажется другим ненормальной?

Если так, я должен любой ценой не дать Марии увидеть эту сторону. Вот именно, если она увидит, мы –

– Что… что ты делаешь, Кадзуки?

Мое сердце екает.

– А, ааах!..

Почему?

Почему она?..

Это обращение ко мне. Эта интонация. Этот голос.

Голос, который я так люблю, принадлежит –

– …Почему… почему ты… это делаешь, Кадзуки?

Девушка с бумажным пакетом на голове подходит ближе.

– Ээ, ах!..

…Как же я раньше не заметил? Как я мог ее не заметить, я ведь должен был ощутить ее присутствие, даже не видя лица? Все просто. Здесь темно, и я не разглядывал каждого члена этой банды с пакетами. Почему же я не подумал чуть-чуть больше, для чего Ироха-сан вызвала меня в такое темное место?

Почему же я не заметил то, что Ироха-сан хотела скрыть больше всего?

Стройная девушка снимает пакет с головы.

– Мария.

Это Мария.

Вне всяких сомнений, это Мария.

– Кадзуки, – говорит она мне дрожащим голосом.

– Почему ты…

– Потому что я ей сказала.

На вопрос, который я прошептал, отвечает Ироха-сан; впрочем, я и сам уже начал смутно догадываться. Отвечает, хотя нож в моей руке по-прежнему вонзен ей в грудь.

…Ну да, я уже понял. В то самое мгновение, когда я нанес удар, – не было никакого сопротивления, какое должно быть, когда нож во что-то вонзается.

Ироха-сан берет нож, который предположительно воткнут ей в сердце, вместе с моей рукой и прижимает его острие ко второй моей ладони. Я не чувствую укола. Клинок просто уходит в рукоять.

Никого нельзя убить этим ножом – точнее, этой безделушкой.

– Не желаешь узнать объективное мнение о своем поведении в последние несколько минут, Кадзуки-кун?

И, пока я не вышел из столбняка, Ироха-сан выплевывает:

– Это называется «человек видит только себя».

Она забирает фальшивый нож из моей безжизненной руки.

– Тебе [приказ], пес. Лай и играй.

Голый человек, только что якобы корчившийся в агонии, мгновенно вскакивает на четвереньки и начинает носиться кругами и гавкать, нисколько не смущаясь, что он весь в крови.

– Я ведь уже сказала тебе, что [приказы] необязательно произносить вслух?

Ироха-сан бьет ножом бегающего вокруг нее «человека-собаку». Несмотря на то, что от такого удара ему не может быть больно, он начинает визжать и снова падает.

– Мы обрызгали его фальшивой кровью, пока ты не видел. А потом я [приказала] этому «человеку-собаке» притворяться раненым каждый раз, когда я его бью. И ты купился, как идиот.

Аах, ну да, если вспомнить… я ведь не видел, как она наносила удары, – мне толпа с пакетами закрывала обзор. Я только слышал, как он вопил, и видел, как он дергался в агонии, весь в красной жидкости. Здесь так темно, что поддельную кровь легко принять за настоящую, и пакетик с «кровью» Ирохе-сан тоже легко спрятать.

– …Почему, почему ты это…

– Потому что – ну, потому что мне [приказал] Омине-кун. Он дал мне ровно один [приказ]: «Показать Марии Отонаси, что Кадзуки Хосино ее предал».

Ироха-сан переводит взгляд на Марию.

– Это было тяжелее, чем я думала! В смысле, она так слепо тебе верила. Ее не так-то легко было заставить поверить, что ты ее предал.

Мария кусает губу.

– Но привести Отонаси-сан было очень легко. Я воспользовалась тем же методом, что и с тобой, Кадзуки-кун: угрозой. Я ей сказала: «Если ты мне не подчинишься или попытаешься что-нибудь выкинуть, мои [рабы] убьют Кадзуки-куна»; этого оказалось более чем достаточно, чтобы Отонаси-сан пошла за мной, хоть это и звучало чертовски подозрительно. Ну и, конечно, безобидное требование «смотреть молча» ей было достаточно просто выполнить. И я ей показала, – Ироха-сан тыкает фальшивым ножом себе в грудь, – как ты пытался меня убить.

Всё –

Всё, что она делала и говорила, было исключительно затем, чтобы показать Марии мое желание убивать? Положила нож поблизости от меня, разозлила меня, заявив, что прикажет изнасиловать Марию, и заставила меня придумать, как ее убить, разыграв убийство перед самыми моими глазами…

И в итоге я ударил ее фальшивым ножом – как она и планировала.

Ироха-сан щелкает пальцами. И тут же толпа с пакетами расходится в ленивой, неорганизованной манере – словно специально показывая мне, что их работа здесь закончена.

– Синдо мне сказала смотреть внимательно, потому что ты, скорее всего, попытаешься ее убить, – Мария старательно отводит глаза. – Я ей не поверила. Даже когда она сказала, что Омине уже начал использовать свою «шкатулку», и я поняла, что это правда, я все равно не верила, что ты способен кого-то убить. Решить проблему путем убийства – абсолютно неприемлемо. Как только ты прибегаешь к убийству, ты полностью деградируешь, и твои идеалы теряют всякий смысл. Ты должен прекрасно знать, что я думаю на этот счет. И ты должен знать, что я не могу сотрудничать с таким человеком. И все же ты…

Она качает головой – видимо, просто не может подобрать слова.

– …Нет, давай не будем обо мне. Я все равно не понимаю, Кадзуки. Ты ведь изначально не убийца. Пусть это не убийство, а всего лишь покушение – сам факт, что ты пытался лишить жизни человека, вызовет у тебя постоянные угрызения совести. Под тяжестью этого греха ты не сможешь больше вернуться к своей «повседневной жизни», да и сама эта «повседневная жизнь» будет искажена, потому что ты сам изменишься. А, но проблемы будут не только психологического плана; ведь если ты совершишь убийство, закон отберет у тебя «повседневную жизнь», разве не так? Поэтому ты… человек, для которого его «повседневная жизнь» превыше всего, никогда не склонишься к убийству.

Она сжимает кулак.

– Ты просто не можешь убить… это просто невозможно! Кадзуки ни за что на свете на такое не пойдет!

Мария смотрит на меня умоляюще.

– …Да, точно! Ты не можешь! Ты никогда бы этого не сделал! Тобой управляют. Скорее всего, тобой управляет эта «Тень греха и возмездие», она-то и заставляет тебя вести себя так. Верно? Кадзуки, скажи! Верно? – заклинает она, тряся меня за плечи.

«Пожалуйста, отрицай, что ты ответственен за этот поступок», – отчаянно умоляет меня Мария. Даже несмотря на то, что она видела мое злодеяние собственными глазами, она все равно хочет, чтобы я его отрицал. Она прекрасно знает, что я виноват, но продолжает просить невозможного.

Не могу поверить, что Мария ведет себя так. Не могу поверить, но…

Раз так, я воспользуюсь ее чувствами.

Я продолжу ее обманывать.

– Ты права!

Я скотина. Мне хочется блевать от моих собственных слов.

Но если я признаю правду, Мария порвет со мной все отношения и никогда уже не вернется.

Поэтому я вынужден прибегнуть к отчаянной лжи, какой бы низкой она ни была.

– Значит, все-таки, – шепчет она, – все-таки вот оно как.

У нее на лице написано облегчение.

Мария поверила моей наглой лжи. Она позволила себе обмануться.

Да… точно. Мария тоже не хочет расставаться со мной. Она по-прежнему хочет доверять мне. Нашу с ней связь так легко не разорвешь.

А значит, я буду лгать до конца.

– Мария, слушай –

– Хе-хе, какое облегчение! Теперь –

С выражением искреннего облегчения на лице Мария заявляет:

– Мне не нужно больше… ни в кого верить.

– …Э?

Ее выражение лица.

И ее слова.

Не соответствуют друг другу.

– Я чувствовала… да нет, сказать по правде, я давно замечала! Значит, все-таки…

Все-таки…

Повторив то, что она уже сказала несколько секунд назад, она продолжает:

– …Все-таки – ты меня предавал.

– Ах…

Силы покидают меня, руки плетьми свисают по бокам.

Я нерешительно смотрю на Марию.

– О, я это могу определить. Послушай, я раньше могла твои мысли читать по движению лицевых мышц! Сейчас уже не могу, но я ведь провела вместе с тобой целую человеческую жизнь! Уж такие простые вещи, как ложь, я могу раскусить. Но я пыталась себя переубедить, я думала «доказательств нет». Я уклонялась от проблемы, откладывала ее на будущее, пока не получу явных доказательств того, что ты меня предаешь. И вот я их получила. Твоя жалкая, неуклюжая ложь показывает, что ты безнадежно изменился.

А я-то думал только что, что нашу связь так легко не разорвать.

…Каким же тупым я могу быть?

Я предавал ее снова и снова. Я обманывал ее с самой «Игры бездельников». Я по кусочкам уничтожал наши почти нерушимые изначально связи.

И вот под тяжестью моих постоянных предательств они наконец лопнули.

– Аах, какое облегчение! Я знала, что долго так не выдержу. Я винила себя за то, что сама себя обманывала, и от этого мне становилось еще хуже. Я «шкатулка», поэтому у меня не может быть человеческого сердца. Я не должна оставаться с кем-то, не должна привыкать к нему. Но несмотря на это, я не могла расстаться с тобой, Кадзуки, я выискивала поводы оставаться с тобой – например, что так я смогу встретиться с «О». Мне даже было страшно! Я боялась, что могу утратить свою цель и исчезнуть!

Это и была моя цель – я хотел, чтобы «Ая» исчезла, позволив жить «Марии».

Но…

– Но… ты предал меня, и я поняла, что ошибалась. Ты заставил меня осознать, насколько я слаба. Ты заставил меня принять решение.

Каждое ее слово пронзает мне сердце.

Мария – последняя, кому я желал бы причинить боль. Ее защитить я хотел больше всего на свете.

И все же именно ее я ранил больше других, именно ее.

– …Мария, послушай. Это все было ради –

Не могу просто взять и отпустить ее.

Однако…

– Не смей!

…Мария отворачивается от меня.

– Э?

– Не смей звать меня Марией.

Мне даже это уже не дозволено.

– Я давно уже отказалась от этого имени. Оно сохранялось только потому, что ты им продолжал пользоваться, хотя на самом деле я его просто придумала. Но нашим отношениям конец, так что и имя больше не нужно. Моя жизнь как Марии кончена.

С этими словами Мария снова поворачивается ко мне и, глядя прямо в глаза…

…произносит.

– Я «шкатулка» по имени Ая Отонаси.

В это мгновение.

Некий образ всплывает у меня в памяти, и начинает раскручиваться воспоминание.

Бледная, затхлая, тусклая, искаженная картина.

Вечно повторяющийся школьный кабинет.

Мария цвета сепии стоит на учительском возвышении. Она представляется. Не могу различить ее выражение лица. Их сотни, тысячи, так что я не могу понять, какое из них настоящее. «Меня зовут Ая Отонаси. Рада с вами познакомиться». «Меня зовут Ая Отонаси. …Привет». «Ая Отонаси». «Ая Отонаси». Так она раз за разом говорила в том повторяющемся мире. И по мере того, как время шло, эмоции исчезали с ее лица. За это практически бесконечное время она создала новую личность. Она оттолкнула всех, чтобы стать совершенной «шкатулкой».

Девушка, стоящая здесь.

Выражение лица девушки, стоящей здесь.

– …Ах…

Я наконец заметил. Я никогда раньше не замечал, потому что я всегда был рядом с ней.

Совсем недавно Мария начала выражать свои чувства, как обычный человек. Она стала горевать, сердиться, смеяться, как обычный человек.

А я не замечал. Если бы я заметил раньше, я, может, сумел бы найти другой путь. А я не замечал.

Мария вновь потеряла нормальные человеческие чувства.

– Нет… – тихо вырывается у меня. – Я всегда буду звать тебя Марией!

– …

Не обращая внимания на мои слова, Мария протягивает руку к Ирохе-сан. Та, мгновенно поняв ее намерение, вручает ей фальшивый нож.

– Кадзуки. Ты стал другим. Как только ты ударил Синдо в грудь этой игрушкой, ты изменился раз и навсегда. Ты уже не мой партнер – ты создание, которое существует лишь для того, чтобы меня сбить с пути. Поэтому –

Мария почему-то заставляет меня взять у нее нож.

– …Т е п е р ь т ы м о й в р а г.

Не знаю почему, но Мария обнимает меня с мягкой улыбкой на лице.

– …Мария?

Может, она все-таки не хочет расставаться со мной? Абсурдно, конечно, но я не устаю цепляться за соломинку.

Но, естественно, истина совершенно в ином.

Я вижу.

Я вижу, что нож, который я держу, воткнут ей в грудь.

– Ах…

Конечно, это просто игрушка. Марии от него не больно. Но сегодня т а к с л у ч и л о с ь, что это оказалась игрушка.

– Вот так, – шепчет она мне. – Когда я рядом с тобой, ты вот так пронзаешь мое сердце.

Она говорит ужасающе ласково, от чего ее слова еще больнее.

Она права.

Именно это я и пытался делать. Так и происходит, когда мы с Марией встречаемся врагами: я бью ее в сердце.

– Кадзуки.

Тело Марии стройное и хрупкое, как всегда.

Она продолжает, пока нож в моей руке остается прижат к ее груди.

– Спасибо тебе за все.

Эта хрупкая девушка будет и дальше сражаться одна. Она будет сражаться, даже если ее будут предавать и бить ножом. Она будет сражаться за совершенно незнакомых ей людей, отбрасывая свое собственное счастье.

Я вижу, чем это кончится.

Поражением.

В не столь далеком будущем… да нет, в ближайшем будущем – Мария свалится под этим грузом. Отточив свою душу, как клинок, она превратится в ничто и исчезнет.

Но, хоть я и вижу ее судьбу, я не могу ее остановить.

Мария разжимает руки и отходит.

Наконец она свободна от ножа.

Она забирает его у меня из руки и возвращает Ирохе-сан, которая все это время смотрела на нас с выражением полного безразличия на лице.

Не удостоив меня и взглядом, Мария разворачивается и уходит прочь.

– Кадзуки, – шепчет она. – Я не смогла одна доесть все котлеты.

Я, конечно, тупица, так что не сразу понял –

Это были прощальные слова Марии.

♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 20.57 ♦♦♦

«Потому что ты похож на меня», – объясняет Мария Отонаси на экране.

– Что за?.. – бормочу я в ответ.

Нас с Янаги черт знает какой уже раз телепортировало, и мы смотрим третий фильм. Янаги сидит справа-сзади от меня, а рядом со мной пустая оболочка Марии Отонаси. Похоже, в этом фильме, «Повтор, сброс, сброс», у Отонаси главная роль.

Ничего не понимаю. Почему Отонаси? У нас с ней нет каких-то общих воспоминаний. У меня с ней нет таких отношений, как, например, с Рино и с Харуаки. Если это действительно кино о моих грехах – значит ли это, что я сделал что-то плохое Отонаси, даже не сознавая этого? Отонаси в главной роли – не слишком ли это малоэффективно, если цель – заставить меня страдать?

Так я думал сперва.

Но мои прогнозы все ушли в молоко.

То, что я вижу, – для меня полная неожиданность.

Я вижу сцену из «Комнаты отмены», о которой я вообще ничего не помню. Мы с Отонаси пытаемся придумать, как выбраться.

– Я сотрудничал с Отонаси?.. Еще до Кадзу?

Зрелище ну очень странное. Более того, мои отношения с Отонаси не враждебные (как сейчас) и не безразличные (как было раньше).

Можно сказать даже, что я фамильярен.

– Чего это у меня такой глупый вид?

…Нет, удивляться-то нечему.

Я смотрю на лицо Отонаси на экране.

От нее веет чем-то потусторонним, непознаваемым. Но не потому, что она достигла трансцендентности; просто она сохранила воспоминания всех повторов этого мира, – поэтому она с неизбежностью должна производить такое впечатление на всех нас.

Другим, возможно, не под силу понять разницу, но я могу.

Я вижу, что эта личность – искусственная.

Там, внутри – девушка, которая, как и я, подавляет саму себя, пытаясь чего-то достичь. Отсюда, должно быть, и то ощущение сходства между нами.

«Ты должна мне помочь!»

Потому-то, думаю, я и сказал ей эти дурацкие слова 2 марта 1536 повтора.

…Уааа, погодите-ка! Вы что, хотите, чтобы я умер от стыда? «Кинотеатр гибели желаний» сменил тактику и перешел к унижению?

Как вообще я могу помнить, что было в «Комнате отмены»?.. Такой вопрос на мгновение всплывает у меня в голове, но тут же я поправляюсь: на самом деле я не сохранил воспоминаний. В отличие от Кадзу, я на такой трюк не способен. Однако здесь произошло то же, что в «Игре бездельников», где мой NPC сумел раскусить мои планы: с помощью объяснений Отонаси я сумел довольно точно ухватить то, что произошло в предыдущие повторы.

В этом смысле я вполне мог удовлетворять минимальным требованиям, чтобы стать ее партнером.

«Я в растерянности. Чем я могу помочь Кири? Ничем! Если я прикасаюсь к ней, она бледнеет. Если я обнимаю ее, она вспоминает прошлое и начинает плакать. Что бы я ни делал, ей от этого только больнее. Но я ей нужен. Одна она не справится. Если я ее оставлю, она наверняка совершит непоправимую ошибку. Если и сближаться, и отдаляться – и то, и другое неправильно, скажи, что же мне делать?»

Что, блин, я такое несу… Говорить Отонаси такие вещи абсолютно бесполезно. Она так же бессильна, как и я.

Однако я-из-другого-времени продолжает говорить.

«Думаю, ты сумеешь меня выручить, – отчаянно говорю я. – Может, тебе удастся найти решение для Кири где-то в этих повторах».

Да не существует же решения!

Я-на-экране такой идиот, что я готов орать во всю мощь своих легких – если бы только мой голос его достиг. Просто невероятно, каким я был бесхребетным.

Но ответ Отонаси – такой же невероятно легкомысленный. Наша проблема и сейчас не решена, так что я знаю – она так ничего и не придумала.

И все-таки она сказала:

«Ясно. Я найду решение».

Следующая сцена – 2 марта 1539 повтора. Три повтора спустя. Отонаси заявляет:

«Я нашла решение».

О чем это она? Нет же решения. …Не может быть решения.

«Точнее, я узнала, что будет лучше всего для Кирино».

«Лучше всего… и что это?»

Как ни стыдно это признавать, но я-на-экране не может скрыть возбуждения.

Видимо, я был настолько глуп, что позволил пробудиться надежде. Я понадеялся, что действительно есть какое-то решение, которое я сам проглядел.

Но Отонаси сказала лишь:

«Оставь ее в покое».

Нечего и говорить, как меня разочаровал этот ответ. Даже разозлил.

«Не вешай лапшу! Кто тогда ее спасет? Или ты хочешь сказать, что с Кири уже все в порядке?»

«…Нет, у Кирино очень глубокие раны. Боюсь, они никогда уже не затянутся».

«Тогда какого черта ты говоришь, чтобы я ее оставил?!»

«Потому что ее не спасти никому».

«Что ты сказала?!»

«Настолько глубокие у нее раны. Ты же не можешь отрастить оторванную руку, верно? Подобные раны не из тех, что можно залечить».

«Кончай тут умничать! Ты уже махнула на все рукой, потому что потратила впустую столько времени в "Комнате отмены"? Если тебе оторвало руку, ты можешь сделать операцию и заменить ее протезом, понятно?»

«Может, кто-то и способен сделать для нее что-то подобное. Это не залечит ее раны, но заметно облегчит боль. Однако ты, Омине, сделать этого не сможешь».

«Почему?! И кто сможет, если не я?!»

«Ты и сам должен был уже понять, – Отонаси горестно кривит губы. – Ты сам делаешь ей хуже».

Я-на-экране молчит.

«Из-за тебя Кирино хочет стать такой, какой была раньше. Она не принимает протеза, хоть он и может ей помочь, – потому что, если она смирится с протезом, она уже никогда не будет прежней собой. Самим присутствием рядом с ней ты не даешь ей идти вперед».

Да, я знаю. И тот бесхребетный я тоже должен был бы знать, если бы он был честен с собой.

«Разве ты до сих пор не понял? И все-таки ты… да нет – думаю, именно поэтому. Именно потому, что ты понял, ты и ищешь, как ей помочь. Верно, оставить ее в покое – не идеальное решение; если ты, человек, который понимает ее лучше всего, оставит ее, то ее проблемы только усилятся. И тем не менее я пришла к выводу, что ваше с ней расставание – лучший выход. Так что ты ничего не можешь сделать для Кирино, кроме как порвать с ней все отношения».

«Если я это сделаю, она будет страдать и, возможно, совершит ошибку, от которой ей станет еще больнее. Она может угодить в порочный круг. И все равно ты говоришь мне, чтобы я с ней расстался?»

«Да».

«Ты что, идиота из меня делаешь?»

«Нет. Если ты уйдешь, она может угодить в порочный круг страдания, но если ты останешься, она наверняка угодит. И это еще не все. Если ты не уйдешь, не только она увязнет в страдании, но и твои собственные раны быстро станут смертельными».

«Что будет со мной, никакого значения не имеет!»

«Дурак! Еще как имеет! – ее неожиданный взрыв застал меня врасплох – это так непохоже на ее обычную холодную манеру держаться. – Ты что, хочешь стать таким, как я?»

Это был ее безмолвный вопль.

Теперь-то я понимаю, что он означает.

Сейчас я уверенными шагами направляюсь к собственной гибели. И я уверен – то же относится к Отонаси. Если подумать, все отлично сходится: до сих пор все до единого ее поступки несли в себе лишь самопожертвование. Она живет ради чего угодно, только не ради себя.

Она считает, что одного человека, выбравшего такое существование, вполне достаточно, и этот человек – она.

Но я никак не могу принять подобное от непонятной девчонки, которая только что к нам перевелась. Может, мы и были партнерами по предыдущим 2 марта, но я все равно этого не помню.

В отличие от Кадзуки, я не придал ее словам особого значения.

«Если ты не намерена мне помочь, я тоже больше не буду с тобой сотрудничать».

«…Омине».

Отонаси, однако, знакома со мной больше 1539 дней. Судя по ее характеру, этого вполне достаточно, чтобы она ко мне более-менее привязалась.

И потому ее стремление помочь мне довольно сильно.

«Если ты настаиваешь на том, чтобы ее раны залечились полностью, есть лишь один выход, и я его приму. Я достигну своей цели ради нее и ради всех остальных».

Вот почему она заявила:

«Я завершу свою "шкатулку"».

Но, поскольку мы, естественно, не могли смириться с таким решением, мы расстались навсегда.

Вернее, это должно было стать нашим окончательным разрывом, однако мы и после этого продолжали быть партнерами.

Причина проста: Отонаси ничего мне не рассказывала о нашем разрыве 2 марта 1539 повтора. Этого было достаточно, чтобы «отменить» наше расставание, – ведь моя память каждый раз стиралась. Но это работало лишь в отношении меня; у Марии не настолько каменное сердце, чтобы она могла притворяться, будто той боли, что она причинила мне в 1539 повторе, не существовало. Она хранила тот случай в памяти, хотя я о нем забыл и ни разу не вспомнил.

Взаимного доверия между нами больше не было.

А потом, 2 марта 1542 повтора, мы неожиданно вышли на Моги.

Но тут мы уперлись в стену. Наш прогресс на этом и закончился. «Комната отмены» была основана на «желании» Моги прожить 3 марта, ни о чем не сожалея, и потому ее устройство заставляло каждого, кто обнаруживал «владельца», терять память. На 1543 раз даже Отонаси забыла, что Моги и есть виновница всего.

После этого мы еще несколько раз добирались до Моги, но добиться чего-то большего так и не смогли. Поскольку Отонаси решительно отвергала насилие, она не могла уничтожить «шкатулку», а мои слова Моги не достигали. Кроме того, во мне, в отличие от Отонаси, бесконечные повторы не оставили ни воспоминаний, ни накопившегося раздражения, так что я не мог атаковать Моги со всей силы, не сдерживая себя. С моей колокольни проблема не выглядела настолько серьезной, чтобы это оправдало причинение ей вреда, а ведь это был единственный способ.

Мы зашли в тупик. Как выяснилось позже, один лишь Кадзу был способен разобраться со «шкатулкой» Моги.

Таким образом, наши отношения с Отонаси подошли к концу.

«Прощай».

2 марта 1635 повтора, проведя вместе со мной больше ста циклов, Отонаси наконец отказалась от идеи использовать меня.

Я-на-экране нахмурился, захваченный врасплох этим неожиданным заявлением.

Только что закончился первый урок; Кадзу сидит рядом со мной.

Он спрашивает с таким же озадаченным видом, что и у меня:

«Дайя, ты что, знаком с ней?»

«Да нет».

Причиной моего удивления было, разумеется, не то, что она разорвала наше с ней давнее партнерство. Просто Отонаси была для меня совершенно незнакомым человеком – ведь мои воспоминания в «Комнате отмены» не сохранялись. Это ее прощание выглядело совершенно неуместным.

Как ни странно, Отонаси такое мое отношение, похоже, задело. Она уже должна была бы привыкнуть, повторив один день столько раз, что приводит в замешательство всех окружающих, но все равно она не в силах просто не замечать этого.

…Почему?

Точно не знаю, но могу предположить. Отонаси совершенно одна в этом мире, но, объединившись со мной, она нашла того, с кем можно поговорить о том, каково это – повторять один и тот же день снова и снова. Впервые с того времени, как она проникла в «Комнату отмены», она освободилась от одиночества.

А теперь она снова одна.

Вечно одна в вечно повторяющемся мире.

Если я прав… то все ясно как день: она просто-напросто одинока.

1635 «новых школ» не выбили из нее эту наивность.

Ничего не говоря про «шкатулку», Отонаси продолжает:

«Когда 1635 повтор закончится, ты все равно все забудешь. И, скорее всего, ты не сможешь последовать моему совету. Так что все, что я скажу, нужно лишь для моего самоудовлетворения, ни для чего больше. И все равно позволь сказать».

Не обращая внимания на мое нарастающее обалдение, она произносит:

«Не пользуйся "шкатулкой". Никогда».

Предостережение, которого нынешний я не помню.

«Если ты получишь "шкатулку", ты обязательно попытаешься загадать невозможное "желание". Ты будешь гнаться за идеалом, с которым тебе не справиться, – как я сейчас».

Но чего она пыталась достичь этими словами?

Нечего и говорить, что ее предостережение само по себе абсолютно бесполезно; как она и предсказала, я его начисто забыл и в итоге воспользовался «шкатулкой». Можно подумать, что она с собой разговаривает.

Аа, понятно.

Она действительно разговаривала сама с собой. Отонаси просто-напросто облекала в слова свою историю. Она пыталась выкинуть из головы свои проблемы, выплеснув свое раздражение, которым ей было не с кем поделиться, в пустоту того мира.

Так слаба она была тогда.

«Я знаю, к чему приведет такое "желание". Оно приведет…»

И описала она, по сути, свой собственный финал.

«…к краху».

Грустное признание.

Признание, которое, предположительно, должно было достичь моего сердца.

«…Э? Что за хрень ты тут несешь?»

Но я-на-экране не вспомнил внезапно проведенное с ней вместе время и не ответил ей словами утешения.

Чуда не произошло.

Мы с ней вдвоем не смогли совершить чудо.

Я-на-экране презрительно усмехается незнакомой девчонке, несущей бред, и уходит вместе с Кадзу.

Отонаси остается в классе.

Она стоит столбом в облаке любопытных перешептываний одноклассников.

Отонаси стискивает зубы и сжимает кулаки, после чего продолжает свой монолог, обращая его к пустому месту, где я только что сидел.

«Но что я буду делать, если ты узнаешь про "шкатулки" и все равно возьмешь одну из них? Я не отберу ее у тебя. Я буду сражаться с любым другим "владельцем", но с тобой, скорее всего, не буду».

Не будет со мной сражаться?

О чем это она? Полный –

– …

Нет, погодите-ка. Вообще-то Отонаси действительно ничего мне не сделала с тех самых пор, как я вернулся в школу, вооруженный «Тенью греха и возмездием».

Эй, только не говорите мне, что?..

Мне вдруг пришла в голову некая возможность.

Я всегда думал, что она не нападала на меня либо потому, что ее обманывал Кадзу, либо потому, что она ему подыгрывала, хотя видела его ложь. В обоих случаях, в общем, бездействовала она из-за Кадзу.

Но если она-на-экране сказала правду – значит ли это, что она сама толком не знает, что делать с моей «шкатулкой»?

«Может, я снова с тобой вступлю в союз… нет, это исключено. Я не буду с тобой сотрудничать. Вообще никак не хочу вмешиваться. Наши с тобой цели случайно оказались близкими. Мы и не должны были становиться партнерами. Да, на самом деле мы…»

Следующие ее слова нельзя назвать неприятными. Но все равно лицо ее исказилось, и она произнесла с горечью:

«…родственные души».

Понятно – у Отонаси была причина делать такое лицо.

Ведь это заявление означает, что и я, и она – мы с ней оба обречены.

– …Так жаль Кадзуки-куна.

Голос отвлекает мое внимание от экрана и возвращает в реальность.

Недовольно хмурясь, Юри Янаги шепчет, не отводя взгляда от фильма.

Ей жалко Кадзу? С чего такая реакция? Можно подумать, что она увидела, как Отонаси ему изменяет.

…Думаю, ее можно понять. Разумеется, Отонаси вовсе не была ему неверна; однако Янаги, видимо, считает отношения Отонаси и Кадзу чем-то священным. Поэтому партнерство Отонаси со мной в «Комнате отмены» и те дни, когда я был единственным, кому она могла довериться, для Янаги выглядят предательством.

…Впрочем, не мне об этом рассуждать.

Я тоже считал, что история «Комнаты отмены» – только об образовании связи между Отонаси и Кадзу. Я всегда думал, что никакого другого смысла там нет.

Но я ошибался. Если подумать – это вполне естественно. Отонаси провела целую человеческую жизнь не с одним только Кадзу. Да, он был единственным, кто сумел сохранить воспоминания и остаться с ней рядом, но вообще-то она постоянно была в контакте со всем нашим классом.

Разумеется, и со мной в том числе. Поскольку я не сохранял воспоминания, я, естественно, не мог звать ее Марией, раз она представлялась как «Ая Отонаси», и потому не мог стать ее полноценным партнером. Но, хоть я ее и забыл, Отонаси все равно провела в компании со мной довольно много времени.

В мире повторов существовала и история о нас с Отонаси.

Размышляя над ее словами, я шепчу:

– Обречены, э…

Мне, сверхреалисту, говорить такое не было надобности.

Если я воспользуюсь «шкатулкой», я разрушу свою жизнь.

Я знаю свои способности, и, естественно, я знаю свои пределы. Я прекрасно осознаю, что, как бы ни дергался, что бы ни предпринимал – рано или поздно я неизбежно свалюсь.

Это осознание собственных пределов накладывает ограничение и на мою «шкатулку», не давая мне полностью ей овладеть.

Блин… если я все это знал, почему я сейчас нахожусь здесь, утратив всякую возможность вернуться? Почему я ради своих идеалов впутываю столько посторонних людей и гроблю их жизни? Хуже всего то, что я совершил убийство. Я прошел ту точку, после которой уже не могу сказать: «Все, выхожу из игры».

Почему я воспользовался «шкатулкой»?

Когда я стал тем, кто я есть сейчас?

…У тебя есть желание?

Да. Я вспомнил.

Когда я встретился с «О» и узнал про «шкатулки» – уже тогда для меня было поздно.

Когда я узнал о них, я просто должен был воспользоваться одной. Даже несмотря на то, что я знал, что моему «желанию» не суждено сбыться, – все равно должен был. Если оставался хоть один шанс исполнить мое «желание», которое я не сумел исполнить своими силами, я должен был попытаться поймать этот шанс. Я готов был заплатить любую цену, ухватиться за любую соломинку.

Мои действия были предопределены, мой крах предрешен.

Если «О» дал мне «шкатулку», зная это… – здесь я усилием воли задавил свои мысли.

…Хватит уже. Хватит. Оставим эту тему.

Фильм еще идет.

Я снова сосредотачиваюсь на нем.

«Омине. Если ты потерпишь неудачу и окажешься в безнадежном положении, я спасу тебя. Ради этого я и существую. Если все пойдет не так –»

Сидя в классе в одиночестве, Отонаси-на-экране продолжает:

«…Я позволю тебе воспользоваться моим "Ущербным блаженством"».

– Я решила, что не произносила этого.

Голос Отонаси звучит у меня в ушах – но не из динамиков.

– В конце концов, для тебя этого разговора не было. А поскольку, если о нем знаю я одна, он не имеет смысла, я решила, что его не было. И всех тогдашних разговоров между нами, и много чего еще.

На экране видна тень человека, стоящего в луче проектора. Она словно заявляет, что выше «Кинотеатра гибели желаний» и все еще продолжающегося фильма.

– …

Не хочется признавать, но у меня перехватило дыхание. Хотя она выглядит точно так же, как всегда, и я привык ее видеть, все равно я поражен.

Такая реакция на появление обычного человека вообще возможна? …Конечно, возможна, раз я только что так среагировал. Я забыл, как дышать, мои глаза распахнулись, а челюсть отпала сама собой. Сердце заколотилось, пальцы задрожали, и меня пробил холодный пот.

Всего лишь стоя там, она приводит меня в восхищение. Всего лишь стоя лицом ко мне, она давит на меня так мощно, что это ощущается даже не как пресс, а как острый клинок.

При виде этого зрелища некое имя срывается у меня с губ, словно выскользнув откуда-то изнутри меня.

– А я О т о н а с и.

Лишь после того, как я громко прошептал эти два слова, я осознал, что использовал верное имя.

– Надо же, решила, что ничего этого не было, хех… – произносит она. – И почему я не понимала, что и насчет своего партнерства с Кадзуки должна была то же самое решить?

До сих пор она звала себя Марией лишь потому, что некто, помнивший это имя, привязывал ее к нему.

Но она отсекла от себя этого человека.

Она стала его врагом.

Теперь, когда она освободилась от этого заклятия, никакое имя не подходит ей больше, чем «Ая Отонаси». Имя «Мария» уже не для нее.

Теперь, когда ради своей цели она разорвала прочнейшую связь, которую они с Кадзу вместе создали, она уже не человек. Она перестала быть человеком в то мгновение, когда смогла сделать это. Я понимаю ее лучше, чем кто бы то ни было, потому что стремлюсь к той же цели. Ее идеализм настолько совершенен, что граничит с уродством. Она, полностью отринувшая прошлую себя, – живое воплощение моего идеала, создание, существующее ради одной-единственной цели.

…Нулевая Мария более не существует на этой планете.

Никому, даже Кадзу, не под силу теперь вернуть «Марию Отонаси». Надежды, что она остановится, еще меньше даже, чем на то, что остановлюсь я.

От ее неприкрытой трансцендентности шоры спадают с моих глаз. Хотя мое новое понимание есть не более чем доказательство того, что я не способен овладеть своей «шкатулкой», я не могу заставить себя не понимать.

Не понимать, что такое –

«О».

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 21.44 ◊◊◊

– Итак, ты снова проиграл Омине-куну, Кадзуки-кун.

Спустя весьма приличное время я начал выходить из шока, и мои уши вновь стали воспринимать звуки.

Оглядевшись, я увидел, что Ироха-сан сидит, опершись подбородком на руки, и смотрит на меня снизу вверх. В тоннеле осталась лишь она одна.

Кидаю взгляд на часы. Я стоял столбом почти полчаса. Третий фильм, «Повтор, сброс, сброс», скоро закончится.

– Пфф, – вздыхает она, точно мать, терпеливо дожидающаяся, когда ее сын наконец успокоится. – Ну давай, отдай мне свой «Кинотеатр гибели желаний» и стань моим [рабом]. Я окажу тебе услугу и прикончу тебя.

Мне по-прежнему с трудом удается сосредоточиться на собственных мыслях. Перед глазами все плывет и качается; даже граффити на стенах кажется каким-то глубокомысленным искусством. Больно глотать. Почему-то страшно бесит то, что мои ноздри расположены в середине лица. Обнаруживаю грязь у себя под ногами и испытываю от этого странное смущение.

Мне наплевать.

Мне наплевать на «Кинотеатр гибели желаний» и на всех этих [рабов].

Мария.

Я причинил боль Марии.

Я не смог удержать Марию.

Она больше не пытается вернуться к «Марии Отонаси». Она стала «Аей Отонаси», и это уже навсегда.

Может, я еще могу все вернуть назад, вернуть Марию?

Поразмыслив, я прихожу к выводу.

…Это невозможно.

…Невозможно.

У меня больше нет цели.

– …Слушай, Ироха-сан.

Но почему-то я с пустым взглядом задаю вопрос, который уже некоторое время меня беспокоил.

– Да?

– Все это был спектакль, чтобы показать Марии, что я ее предал, да?

Зачем я спрашиваю? Ну да, меня это грызло, но сейчас во мне не осталось резервов, чтобы беспокоиться о подобных вещах.

– Я ведь уже сказала тебе, разве нет?

– Но все же, – продолжаю я, будто все еще надеясь найти где-то решение, – ты не врала, когда говорила, что будешь сама выбирать, кто из людей заслуживает смерти?

Ее глаза округляются, потом уголки губ приподнимаются.

– Конечно же, – в ее глазах безумие. – Я сделаю все, чтобы истребить эту падаль!

Я рассеянно думаю:

…Я так и знал.

Я был прав, когда решил, что Ироха-сан уже не сможет вернуться к своей повседневной жизни.

Цель, о которой она говорила недавно, стоя перед «человеком-собакой», – не выдумка. Соответственно, и мое заявление, что она ошибается, тоже остается в силе.

Дайя и Ироха-сан будут настойчиво гнаться за целью, которую им придумал их сбившийся разум. Даже если они осознают, что их путь ошибочен, они уже не смогут повернуть назад; они вынуждены будут идти вперед, пока не сломаются. И Мария тоже.

Кто-то должен их остановить.

Но для меня слишком поздно. Я потерял свою цель, мной овладела апатия.

Я сдался.

– …

Сдался?

Сдался и отказался от Марии? Я?

Да. Да, я сдался. Решения нет, так что и выбирать мне не из чего.

Но от одной мысли о том, чтобы махнуть на все рукой, мое тело бросает в жар; такое ощущение, будто я того гляди расплавлюсь. Конечности словно вот-вот вылетят из отведенных им мест. Этот выбор абсолютно запрещен. Я должен его избегать.

Кроме того…

– …Не делай из меня идиота.

Что это за чувство во мне вспухает?

Гнев? На Ироху-сан?

Это было бы понятно. Она обманула меня. Она обманом заставила меня показать Марии, что я изменился; это и привело к нашему разрыву. Плюс Ироха-сан впутывает в свою ошибку посторонних людей.

Но это не гнев.

Это чувство вообще не направлено на Ироху-сан.

В конце концов, я знаю, что она вовсе не плохой человек. Ее стремление уничтожить всех идиотов-преступников всего лишь не совпадает с моими взглядами. Более того, по-моему, это даже не ее вина, что у нее сложилась такая точка зрения.

Да, она совершенно искренне стремится осуществить свое желание.

Но все равно это кажется странным; она что, и раньше такой была? Желала ли она того же еще до того, как заполучила «Тень греха и возмездие»?

…До того, как получила эту силу от Дайи?

– У меня вопрос.

– Да?

Я снова гляжу на Ироху-сан. В ее лице, измазанном кровью, – лишь тень прежней ее. Глаза, прежде горевшие силой и волей, сейчас потускнели.

Таких глаз не бывает у нормального человека, Когда-то, в какой-то момент Ироха-сан сломалась.

Когда?

– Это было настолько мучительно, что ты не смогла вытерпеть боль?

– Э?

– Я говорю о том, как ты получила «Тень греха и возмездие»!

Да, должно быть, именно тогда она сломалась.

Подозреваю, что ей пришлось пережить что-то ужасное, когда она получала эту силу. Нет, может, не только тогда. Может, ей приходится страдать непрерывно, чтобы иметь возможность пользоваться этой силой, – судя по тому, что пришлось перенести Дайе.

– …Зачем тебе это знать?

Четкое подтверждение моих мыслей.

И теперь я понимаю.

Почему она все это сделала?

Ответ:

Просто из-за собственного страдания.

Когда она заполучила «Тень греха и возмездие», она сломалась полностью, потому что уже была ослаблена «Игрой бездельников».

Страдая под натиском плохих эмоций, она неосознанно искала способ выплеснуть их. Потому что иначе ее сердце не выдержало бы.

И она быстро нашла, куда выплеснуть раздражение.

Идея Дайи, «охота на идиотов». Не в силах верить в других людей, Ироха-сан набросилась на эту идею. Она пыталась отвернуться от собственного надлома, уничтожая тех, кого считала отребьем, и притворяясь, что делает это во имя улучшения мира.

Заниматься этим ее заставил Дайя.

Дайя принес Ироху-сан в жертву собственному «желанию».

Так значит, это чувство, застилающее мне глаза, направлено на Дайю?

…Нет.

Дайя ничем не отличается от Ирохи-сан. Он взял «шкатулку» в надежде успокоить огонь, выжигающий его изнутри. Он такая же жертва.

Я сердит на него за то, что он заставил Марию уйти от меня и превратил Ироху-сан в то, чем она стала. Но мое упрямое чувство – это нечто другое.

…Гнев?

Нет. Похожее чувство, но не гнев. Гнев слишком мягок, чтобы быть этим чувством.

Эта невыносимая эмоция – н е н а в и с т ь.

К кому?

Ах.

Если это ненависть, то объект может быть лишь один.

Есть лишь одно существо, которое я могу ненавидеть так сильно.

– …«О».

– Ты звал меня?

Я нисколько не удивлен его появлением.

Я ожидал этого.

Я смотрю на «О».

– Что еще за внешность?

Я вижу девушку настолько прекрасную, что она словно стоит надо всем и всеми. Но из-за того, что она слишком красива, она кажется какой-то ненастоящей и потому производит неприятное впечатление.

Почему же тогда в моем мозгу проскакивает следующая мысль? Ведь их лица ни капельки не похожи.

Эта длинноволосая девушка… напоминает Марию Отонаси.

– …А ты не могла бы представиться? – спрашивает Ироха-сан.

– Ах, да, мы же не имели чести быть знакомыми. Я предполагал, что ты самостоятельно догадаешься, кто я, но, поскольку это не так, я представлюсь. Я «О».

– «О»? Ты? – переспрашивает она; затем вдруг распахивает глаза, словно заметила что-то, и становится в защитную стойку. – Ты пришел, чтобы Кадзуки-куну помочь, или зачем?..

– Хе-хе.

«О» не подтверждает предположение, но и не опровергает.

– Омине-кун предупредил меня, что ты на стороне Кадзуки-куна. Ты явился ему на помощь, потому что он в заднице?

– Я никогда не помогал ему. Но то, что я к нему благосклонен, – это верно.

– Ты собираешься встать на моем пути?!

«О», не обращая внимания на ее вопль, поворачивается в мою сторону.

– Хотя я не могу сказать с уверенностью… – обращается ко мне «О», по-прежнему игнорируя быстро закипающую Ироху-сан.

– …Эй!

– …Но ты привлек мой интерес, потому что я ощутил, что ты несколько отличен от других людей.

– …Пфф!

Поняв наконец, что ее роль в разговоре равна нулю, Ироха-сан замолкает. Похоже, она решила, что не стоит раскрывать карты перед этим созданием.

– Но я не вполне представлял себе, почему ты, и только ты, такой особенный, и как мы связаны друг с другом. Однако, глядя, как ты только что ударил ножом эту девушку, я смог наконец прийти к некоему выводу. И сейчас я хочу окончательно убедиться.

Я, наморщив бровь, смотрю на «О».

– Для этого… да, думаю, я дам тебе кое-какую информацию о себе.

– …Ты о чем вообще?.. Думаешь, это что-то изменит? Да ни за что.

– Оо, на твоем месте я бы не был столь уверен. Быть может, ты ощутишь, что я стал к тебе куда ближе, кто знает?

– Ближе? Да не смеши.

– В обычных условиях никто не встречает существо, выполняющее «желания», облеченное в столь знакомую и конкретную форму! Его даже почувствовать толком нельзя. Суть моего гигантского «себя» – чистая «сила», не обладающая волей. Почему же я здесь, перед тобой, в форме «О» и имею собственную волю? Потому что «некая персона» придала этому существу форму «О» силой своего «желания».

– «Некая персона»?..

Что такое этот «О» несет? Что он сверхъестественное явление и в то же время кем-то создан?

– Попробуй подумать о «желании», с помощью которого можно было бы такого достичь. Вот, как насчет такого: «Хочу, чтобы у всех людей исполнились их желания»?

– !!!

Неужели…

Неужели «некая персона» – это…

Вновь я задумываюсь над тем, что есть «О».

Он – распространитель «шкатулок», загнавший в безумие и разрушивший жизни нескольких человек рядом со мной. Он – существо, дающее фальшивое исполнение «желаний».

Поэтому –

– Уверен, ты уже догадался! Эта «некая персона» сама об этом не знает. Она понятия не имеет, что ее «шкатулка» работает таким образом. Она не знает, как именно она воплощает «желания» других. Но это правда!

Слова «О» в точности совпадают с моими мыслями.

– «У щ е р б н о е б л а ж е н с т в о» М а р и и О т о н а с и – «ш к а т у л к а», д а ю щ а я ж и з н ь м н е, «О».

Я ожидал этого ответа, но все равно после столь прямого заявления «О» я в шоке.

Но я тут же трясу головой.

– Бред. Мария не смогла бы такого сделать.

– Не пойми меня неправильно. Существо, исполняющее «желания», существовало еще до того, как Мария Отонаси впервые воспользовалась «шкатулкой». Иначе она изначально не смогла бы эту «шкатулку» заполучить. Она не создавала меня с нуля. Она просто придала мне форму и привела меня к себе. Это по-прежнему кажется тебе невозможным?

– Я…

…Я думаю, что такое возможно. Мне уже приходилось видеть куда более невероятные вещи, чем это.

– Но Мария говорила, что заперла в себе всех, кто пользовался «Ущербным блаженством»…

– Ты видел это своими глазами?

– Э?

– Ты просто поверил ей на слово, не так ли? Поверил амнезичке, которая всякий раз, как позволяет кому-то воспользоваться ее «шкатулкой», теряет все воспоминания об этом человеке и обо всех, кто его окружает.

– …Но.

Я же тогда это чувствовал. Я прикоснулся к груди Марии и ощутил всю глубину печали «Ущербного блаженства». Я видел людей, которые были там заключены.

– Похоже, ты все еще не уверен. Но вспомни: ты прикасался к «шкатулке» еще одного «владельца». Не чувствовал ли ты чего-то похожего тогда?

– Э?..

Он прав. Я прикасался к «Комнате отмены» Моги-сан.

– Полагаю, ты сам уже догадался – но в реальности ты получаешь мысленный образ, который показывает, как «владельцы» воспринимают свои «шкатулки».

Это значит – то место на морском дне, которое я видел, когда прикасался к груди Марии, – это просто…

– То, что ты ощущал, когда прикасался к ней, – просто мысленный образ. Для нее это правда – она действительно заперла всех тех людей в свою «шкатулку»; в конце концов, это важная часть того, как «шкатулки» искажают реальность. Однако вообще это не есть правда. Та картина всего лишь показывает ее сожаление: несмотря на то, что она сочувствовала всем тем людям и глубоко понимала их горести, она смогла дать им лишь такое несовершенное решение. Да… – с полным достоинства видом продолжает «О». – Та картина – не более чем отражение ее отчаяния.

Я снова вспоминаю то место, что я видел тогда.

Театр поддельного счастья на дне холодного, но светлого-светлого моря. Где-то кто-то плачет, окруженный и задушенный нескончаемым смехом. Пустынное поле боя, где никто никогда не побеждает.

Это отчаяние Марии.

…Мария.

Значит, я до сих пор хочу все-таки ее спасти!

– …Похоже, я был прав, – шепчет «О», глядя на мое выражение лица.

– Что ты имеешь в виду?

Но вместо ответа «О» лишь пялится на меня.

Раздраженный, я жалуюсь ему, выкладываю то, что грызет меня уже какое-то время.

– …«О», ты говоришь только о Марии, но ты же собирался сказать что-то обо мне?

– Наберись терпения, пожалуйста; всему свое время. Но можешь не волноваться, мы перейдем к этой теме совсем скоро… Я еще кое в чем хочу убедиться. Итак, «некая персона» высказала «желание», чтобы желания всех людей исполнялись, и именно поэтому я, «О», существую. Однако «шкатулки» устроены так, чтобы анализировать желания с абсолютной точностью. Поэтому они реализуют и сомнения тех, кто ими пользуется. Так в какой же форме реализовались сомнения «некоей персоны»?

– …Я-то здесь по-прежнему ни при чем, по-моему?

– О, ты еще как при чем.

– Э?

– Вспомни Нану Янаги, свою первую любовь.

Это имя всплыло так неожиданно, что я покраснел.

– …С ч-чего это вдруг она?

– С того, что «некая персона» использовала свою «шкатулку» на Нане Янаги.

– !..

– Ах, да, ты же не знал этого. Конечно, ты удивлен. Но ты хотел, чтобы я перешел к делу, верно? Боюсь, я не могу дать тебе время, чтобы успокоиться.

Что за саркастичный монстр.

– В общем, так. Не знаю, что ты тогда чувствовал, но для Наны Янаги ты был спасителем. Ты помогал ей больше, чем кто бы то ни было, даже больше, чем ее парень Тодзи Кидзима. Конечно же, «она», заключившая в себя Нану Янаги, знала это. Ты произвел на «нее» глубочайшее впечатление. В конце концов, когда кого-то воспринимают как спасителя, это дорогого стоит. И поэтому «она» подсознательно создала новое правило: у К а д з у к и Х о с и н о е с т ь з а д а т к и с п а с и т е л я.

– …По-моему, бессмыслица какая-то.

– Вот как? Но это еще не все! …Когда «она» увидела такого спасителя, в ней начали бороться два желания. С одной стороны, она хотела выполнять «желания» других, чего бы это ей ни стоило; но с другой стороны, она отчаянно желала, чтобы кто-то ее остановил.

Это я уже знал. Она сказала мне о своих истинных чувствах внутри «Игры бездельников».

– Сомнения, заложенные в ее «желание», оказались вполне совместимыми с той частью ее, которая хотела, чтобы ее остановили, и все это скомбинировалось вместе. «Шкатулка» выполняет желания ровно в том виде, в каком они есть. Иными словами, «ш к а т у л к а» р е а л и з о в а л а и е е в н у т р е н н е п р о т и в о р е ч и в о е у б е ж д е н и е, ч т о п р и д е т с п а с и т е л ь, к о т о р ы й р а з р у ш и т е е «ж е л а н и е».

…Что?

Это после того, как она увидела спасителя во мне?

Это что значит – что свою силу уничтожать «желания» спаситель получил от ее «шкатулки»?

– Ты никогда не спрашивал себя, почему тебе удавалось сохранять воспоминания внутри «Комнаты отмены», хотя ты не был «владельцем»? Почему с тобой абсолютно ничего не произошло, когда вот эта Ироха Синдо наступила на твою тень? Не логично ли было бы предположить, что ты все это время был под воздействием «Ущербного блаженства», и это помогало тебе противостоять тем «шкатулкам»?

«Ущербное блаженство» обладало силой сделать две вещи.

Создать «О».

И создать «спасителя».

– Ее «шкатулка» назначила тебя на роль спасителя. Или, лучше сказать…

– К а д з у к и Х о с и н о, т ы р ы ц а р ь, к о т о р ы й д о л ж е н о с т а н о в и т ь М а р и ю О т о н а с и.

Рыцарь.

Я… рыцарь Марии.

И эту силу я получил от нее самой?

– …

Я гляжу на свои ладони. Сжимаю пальцы, разжимаю. Сжимаю, разжимаю. Камень, бумага.

Эх… абсолютно обычные ладони, маленькие и слабые по сравнению с ладонями моих ровесников. Никакой особой силы в них не чувствую. И все же… не пойму, почему, но какое-то странное ощущение есть. …Нет, не так.

Наоборот.

…С т р а н н о е о щ у щ е н и е, к о т о р о е в с е г д а т а и л о с ь в у г о л к е м о е г о с о з н а н и я, т о л ь к о ч т о и с ч е з л о.

– Отлично, почему бы тебе теперь не проверить, действительно ли ты получил силу от «Ущербного блаженства»?

– Проверить? Но как?

«О» кидает взгляд на Ироху-сан, словно только что вспомнил, что она тоже здесь, и отвечает как ни в чем не бывало:

– Уничтожь ее «шкатулку», хочет она того или нет.

– Чегооо?! – восклицает Ироха-сан и гневно таращится на меня.

Вовсе необязательно на меня так смотреть. С какой радости вообще мне выполнять указания «О», которого я так сильно ненавижу? Даже если бы у меня действительно была сила, позволяющая уничтожить твою «шкатулку», я бы наверняка не захотел этого делать.

Но несмотря на это.

– …Хех, хе-хе.

Не могу удержаться от хихиканья.

– Кадзуки-кун?

На лице Ирохи-сан появляется гримаска. Но мой смех не остановить.

– Хе, хе-хе… а, ха, а-ха-ха-ха-ха-ха!

– …Чего? Что смешного?

Оу, ух ты, что это за чувство, вспухающее внутри меня?

Что это за неудержимая жажда?

…Я хочу проверить.

…Я хочу проверить эту силу.

…Я хочу раздавить «шкатулку», которая так дорога Ирохе-сан.

Аах, больше нет того ощущения, что во мне слишком мало «себя».

Это было омерзительно. Интересно, почему я так чувствовал? Откуда взялось это чувство? Меня как будто несла вперед какая-то внешняя сила; как будто моей волей управляло что-то. Да буквально только что я это испытал: хотя я свалился в бездну отчаяния, когда понял, что спасти Марию невозможно, каким-то образом я все это отмел и смог начать расспрашивать Ироху-сан в попытках найти решение.

Наконец-то я нашел объяснение.

Все было сделано Марией.

Это все ее вина. Она устроила хаос из моей жизни. «Шкатулка» Марии – вот корень зла. Это по ее вине я пытался убить Ироху-сан, это по ее вине я уничтожил «шкатулку» Моги-сан, тем самым согласившись с ее смертью, – все это было по вине Марии.

Я был под контролем Марии.

– Хех, ха, а-ха-ха-ха-ха-ха-ха, ХА-ХА, ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

И это – о х р е н е н н о з д о р о в о.

Ведь это означает, что я воистину принадлежу ей. Разумеется, мне сейчас хорошо – ведь это и было моей целью всю дорогу.

Я раньше испытывал чувство вины от того, что пытался избавиться от Аи Отонаси против воли Марии. Во-первых, я не был уверен, что это правильно, а во-вторых, я не хотел, чтобы она грустила еще больше.

Но сейчас Мария дала мне добро.

Я получил законное основание разнести Аю к чертям собачьим.

Теперь я могу поддаться этому темному желанию.

Аах, Мария.

Моя драгоценная Мария.

Как бы ты меня ни ненавидела, сколько бы ты ни дергалась и ни плакала, я уничтожу твою «шкатулку». Я расколочу ее в пыль. Я разорву в клочья картину, которую ты нарисовала перед своими глазами. Я ее уничтожу, раздавлю, разрушу, разнесу, разобью и избавлюсь от нее.

Аах, мое сердце колотится от радости. Я часто дышу; я буквально лечу.

Превосходство.

Доминирование.

Всемогущество.

– Ты как, Кадзуки-кун? – спрашивает Ироха-сан. Она заметила мое безумное дыхание. Ну и то, что я опустился на корточки и прижимаю ладонь к груди.

Да, конечно же. Прежде чем убить Аю Отонаси, я должен убедиться, что моя сила реальна.

– У-уааа… чего ты на меня так смотришь?

И я использую эту одержимую «шкатулкой» девушку.

…Но как я уничтожу «шкатулку»?

Я пытаюсь логически думать о возможных способах… совсем недолго. Сомневаюсь, что логика приведет меня куда-либо. Интуиция подсказывает, что я должен визуально представить свою силу.

Поэтому я пытаюсь создать в воображении картину.

Я рыцарь на залитом кровью поле боя. Куда ни глянь – на моем пути стоит армия врагов в доспехах и с самым разнообразным оружием. Я пронзаю их мечом, я убиваю еще и еще; я не останавливаюсь, хоть это и порождает ненависть и гнев.

Все ради того, чтобы встретиться с Марией.

Чтобы выручить ее из замка, где она сидит в заточении, я воздвигаю гору трупов высотой с этот замок. Взбираюсь по этой ненадежной груде плоти, как по лестнице, чтобы добраться до плененной Марии.

Чтобы спасти ее.

Ах.

– Ах.

Я понял.

– Я понял.

Это было не озарение. Я просто соединил кусочки мозаики, которые у меня уже были. Я словно собрал головоломку-кольцо, даже не думая о ней. Примерно с таким чувством я постиг наконец…

…«шкатулки».

…как правильно использовать «шкатулку».

Как только ты начинаешь думать, как использовать «шкатулку», ты уже не можешь ей овладеть. Надо не наполнять «шкатулку» своими желаниями, а всего лишь знать, что она существует. Все, что нужно, – осознавать, что сила, дарующая исполнение «желаний», существует. Всего лишь верить в себя и идти к цели.

«Шкатулка» может оставаться пустой. Нет, она должна оставаться пустой.

Вот что я понял.

И этого достаточно. С одним этим знанием я могу заполучить силу рыцаря, позволяющую уничтожать «шкатулки». Я могу заполучить то, что исполнит мое желание…

«Пустую шкатулку».

– …Ну что, начнем?

Правой рукой я хватаю Ироху-сан за волосы, ладонью загораживая поле зрения; левой выкручиваю ей руку и опускаю Ироху-сан на землю.

– Э? Ай?..

Я усаживаюсь на нее сверху. Ироха-сан смотрит на меня круглыми глазами. Похоже, все произошло слишком быстро для нее.

Ее медленная реакция фатальна. Слишком поздно сопротивляться. Ее поражение уже предрешено.

Не тратя ни мгновения даром, я вонзаю руку в грудь Ирохе-сан, точно меч.

– Э? Ах! Гнн! …Унгг!!!

И я извлекаю ее.

Извлекаю дешевую имитацию «Тени греха и возмездия».

– …Э? э? что?

Торжествующе улыбаясь, я смотрю, как она дергается и безуспешно пытается понять, что с ней произошло.

Какая легкая победа.

Неужели отобрать чью-то «шкатулку» настолько просто?

Я смотрю на «шкатулку». Она твердая, круглая и черная, как ядро, но я уверен – «шкатулка» Дайи выглядит по-другому. Маленькая «шкатулка» у меня в руке испускает ауру страдания своего «владельца», но на это мне плевать.

– …Ах? – лишь увидев то, что у меня в руке, Ироха-сан понимает, что я с ней сделал. – Ай!.. Ааа!

Она реагирует так, будто я вырвал ей сердце. Схватившись за грудь, она смотрит на меня, ее лицо посерело.

– Что… что ты сделал?

Объяснять очевидное нет нужды.

Я молчу. Ироха-сан продолжает:

– К-как тебе удается делать такие вещи, отбирать «шкатулки»?!

…Как, э? Ну и что мне ей ответить?

Ответить, что я рыцарь? Это будет правдой, но для Ирохи-сан такой ответ бессмыслен.

Что же тогда ей сказать?

Первое, что приходит в голову, – слова, который Дайя когда-то сказал мне.

…Ух ты, а Дайя-то и правда умный. Его анализ всегда бьет точно в цель. Тогда я отрицал, но в конечном итоге он был-таки прав.

Закрыв глаза на секунду, я заявляю:

– Потому что я существую, чтобы растаптывать «желания» других.

В каком-то смысле этими словами я объявляю Ирохе-сан, что я ее враг.

Ее расширившиеся глаза смотрят на мое лицо. Увидев мое выражение, она опускает взгляд на «шкатулку» у меня в руке.

Несколько раз переведя взгляд вверх-вниз, она понимает наконец, что я собираюсь сделать, и бледнеет еще больше.

– Не… не надо! Если ты ее раздавишь, я!..

– У этой «шкатулки» нет нормального применения.

– Я без нее не могу! Когда я о ней узнала. Когда я узнала о силе, которая может делать чудеса! Я не представляю, как буду жить без нее… Я без «шкатулки» уже не выживу! Отдай ее обратно!

Понятно. Когда обнаруживаешь дырку в реальности, жить без нее уже не можешь. Кажется, «О» когда-то сказал мне нечто подобное. Это значит, что даже простое знание о существовании «шкатулок» оказывает на человека катастрофическое воздействие.

Ничего не поделаешь. Я должен преподать ей урок.

– А волшебное слово?

– Э?

– Умоляй меня, чтобы я, пожалуйста, пожалуйста, не уничтожал твою «шкатулку»! Но сначала встань передо мной на колени.

– …Что с тобой случилось, Кадзуки-кун? Что случилось?

– Ты еще не готова встать на колени ради твоей «шкатулки»? Тогда твое «желание» просто глупое! Ты не готова сама проглотить горькую пилюлю, хотя другими жертвуешь с легкостью?

– Ты уходишь от ответа!

– Потому что я не принимаю твоих вопросов! Ну давай, умоляй меня!

Явно поняв, что я настроен серьезно, Ироха-сан кусает губы.

– …Ты меня не обманешь. Нет гарантии, что ты не уничтожишь «шкатулку», даже если я буду перед тобой унижаться.

– Конечно, нет гарантии. Но если ты передо мной не встанешь на колени, я ее раздавлю наверняка. Так что давай не привередничай!

Она не отвечает; вместо этого она смотрит на «О».

– Бесполезно! «О» тебе не поможет.

– …Пфф!

– Я знаю, заставлять тебя вставать передо мной на колени – не лучшая идея. Ты можешь попытаться найти дырку в моей защите и отобрать у меня «шкатулку». Потому-то ты и смотрела на «О» только что – ты надеялась, что он вмешается и откроет эту самую дырку. Но это бесполезно. Сам «О» и сказал мне проверить мои силы, так что он мне мешать не будет. А раз я знаю, что ты ищешь дырку в моей защите, я не буду терять бдительность.

– Гхх…

– Если хочешь, чтобы я не давил твою «шкатулку», тебе остается лишь взывать к моим лучшим сторонам. Знаешь, если ты встанешь на колени, может, и не будет совсем уж бесполезно. Я считаю, что эту «шкатулку» следует раздавить, но, если ты сумеешь меня переубедить, я откажусь от этой мысли.

В принципе это не ложь.

Не думаю, что она способна меня переубедить, но, если каким-то образом ей это удастся, я действительно не буду уничтожать ее «шкатулку».

– …

Ироха-сан молчит.

Какое-то время она лежит неподвижно.

Но в конце концов…

– У, уууууу…

…она начинает плакать.

Все еще лежа на земле, она заливается слезами. Она как беспомощный ребенок, просящий о чем-то; ее лицо искажено, слезы текут ручьем.

А потом она делает то, что я ей сказал. Она встает на колени и опускается, припадая лбом к земле.

Я удивлен, честно.

…Это Ироха-сан? Та самая железная Ироха-сан, которая в «Игре бездельников» отрубила себе палец ради достижения своей цели?..

– Умоляю тебя. Пожалуйста, не уничтожай ее. Пожалуйста, верни ее мне, – отчаянно лепечет она, а слезы все продолжают течь из глаз.

Она делает все это на полном серьезе, и не потому, что я ей приказал, а потому что она понимает: кроме как опуститься на колени и умолять, она реально ничего сейчас не может. Как беспомощный ребенок, который знает, что взрослый, который его обижает, не успокоится, пока он не расплачется.

Я жестоко поступил с Ирохой-сан, я загнал ее в безвыходное положение.

Мое сердце не может не болеть при виде этой картины.

– …Без нее… без нее… я не могу больше жить…

Ироха-сан молит меня вернуть ей «шкатулку», словно наркоманка.

Она на полном серьезе верит, что «шкатулка» даст ей необходимую поддержку. Она думает, что без «шкатулки» не выживет, и, кстати, после того как она узнала про «шкатулку» и заполучила ее, это вполне могло стать правдой.

Так работают эти «шкатулки».

Они разрушают людей, делая невозможным их возвращение к прежней жизни.

– …Я выслушал тебя. Ты больше не можешь без «шкатулки». Если ты ее потеряешь, в твоем сердце навсегда останется глубокая рана.

– …Да. Поэтому, пожалуйста, верни ее мне. Я сделаю все, что ты скажешь…

От вида рыдающей Ирохи-сан мне грустно. Я подношу руку со «шкатулкой» к ее лицу.

Она, похоже, была уверена, что я не соглашусь вернуть ей «шкатулку» с такой легкостью, и смотрит на меня изумленно. Она смотрит на мою мягкую улыбку, на «шкатулку» прямо перед глазами, и на ее лице проступает облегчение.

– Сп-пасибо… – благодарит она и тянется к «шкатулке» жадными руками.

– «Спасибо»? – я склоняю голову набок. – Несмотря на мои слова, что я тебя сейчас смертельно раню?

– Э?

– Неужели ты могла подумать, что я верну ее тебе? – и я сжимаю «шкатулку».

Черная жидкость брызжет между пальцами, будто я раздавил какое-то гигантское насекомое. Она заливает мою руку и лицо Ирохи-сан.

Ироха-сан застывает, словно время останавливается; а на нее все льется душ из останков ее собственной «шкатулки».

Она прикасается к лицу, вновь и вновь проводит по нему пальцами, пытаясь постичь, что только что произошло. Опять и опять ее дрожащие пальцы убеждаются, что «шкатулке» конец, и в то же время она все не может в это поверить, хотя все так наглядно.

– Уу, а –

И вот наконец она принимает правду.

– НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!

То ли уничтожение «шкатулки» непосредственно подействовало на ее тело, то ли чисто от шока – так или иначе, глаза Ирохи-сан закатываются, и она падает в обморок.

– Уфф, – вздыхаю я, глядя на нее.

Нытье, мольба?

Ты что, издеваешься?

Я и ожидал, что все так будет. Я даже ожидал, что мне будет грустно смотреть, как она передо мной унижается. Так что если и есть способ тронуть мое сердце и убедить меня не уничтожать ее «шкатулку», то уж точно не мольбами и не взыванием к моему милосердию. Ей следовало бы, несмотря на отчаяние и безнадежность своего положения, упорно держаться своих идеалов и давить на меня своей железной волей.

Будь Ироха-сан в нормальном состоянии, она бы ровно так и поступила; быть может, она и убедила бы меня изменить мнение насчет «шкатулки».

Но она не смогла. Прежняя Ироха-сан ни за что не встала бы передо мной на колени и не вырубилась бы. Она утратила чувство себя настолько пОлно, что это даже смешно.

Не доказывает ли это, что она танцевала под дудку собственной «шкатулки» и что от этого ей лишь хуже стало?

Вот почему я показал ей уничтожение «шкатулки» в таких подробностях. Я наглядно показал ей, что ей никогда больше не получить «шкатулку» обратно.

Понятия не имею, сможет ли она теперь оправиться; честно говоря, шансы, по-моему, невелики. Но это лучше, чем позволить ей заполучить новую «шкатулку» и продолжить совершать ошибки. Это намного лучше, чем позволить ей и дальше ранить других из-за своих сраных убеждений. Ирохе-сан придется смириться с жизнью без «шкатулок».

А если не сможешь, Ироха-сан, то иди и прыгни в огонь. Сдохни и не путайся у меня на пути.

– Теперь очевидно, – говорит «О», пока я гляжу сверху вниз на Ироху-сан. – Ты действительно под воздействием «Ущербного блаженства». И ты заполучил силу «рыцаря».

– Похоже на то, – отвечаю я и перевожу взгляд на «О».

Сейчас на этом суперкрасивом лице вовсе не то выражение спокойствия, к какому я привык. Его лицо пустое, как у куклы. И, подобно тому, как слишком искусно сделанная кукла скорее отвратительна, чем красива, пустое лицо этой девушки вызывает во мне чувство омерзения.

Ах… ну конечно.

На уровне подсознания я всегда видел его… нет, ее истинную натуру; потому-то она и была мне так отвратительна.

Точно. Я вдруг вспомнил. Когда я впервые увидел ее – в том месте, которое помню лишь когда сплю, – она выглядела в точности так же, как сейчас.

Так выглядит «О» на самом деле.

Такое лицо она показывает, когда принимает свой истинный облик.

Это означает, что она наконец решила противостоять мне лицом к лицу.

– Кадзуки-кун. Я как-то говорила тебе, что наши цели совпадают. Но это утверждение с одной стороны верное, а с другой нет. Мы оба действуем и существуем ради Марии Отонаси. В этом отношении мы с тобой одинаковые. Но я существую во имя исполнения ее «желания», а ты – во имя его уничтожения. Наши действия равно основываются на ее существовании, но наши роли строго противоположны. Какой стыд – я ведь по-прежнему считаю, что мы похожи. Мне придется подавить в себе это чувство общности. Потому что мы с тобой –

– Ты права. Мы с тобой –

Враги.

Никто из нас не утруждает себя произнесением этого слова вслух.

В этом нет нужды.

Я одолею «О».

Это равнозначно возвращению нулевой Марии. Две цели взаимосвязаны.

– Но, боюсь, этого сражения тебе не выиграть, Кадзуки-кун. Избавиться от меня тебе будет несложно – для этого тебе потребуется всего лишь раздавить «Ущербное блаженство», как ты раздавил «шкатулку» Ирохи Синдо. Однако это приведет к моему поражению – но не к твоей победе. Если ты просто раздавишь ее, – она переводит взгляд на Ироху-сан, – ты можешь травмировать личность Марии Отонаси, как ты сделал с этой девушкой… или хуже. Ироха Синдо, возможно, еще восстановится, Мария Отонаси – наверняка нет. Ей и так приходится отдавать все силы, чтобы не развалиться. Равновесие настолько нестабильно, что потеря «шкатулки» приведет к цепной реакции, которая ее уничтожит. Уверена, ты и сам это понимаешь, но на всякий случай скажу прямо: если ты применишь силу и раздавишь ее «шкатулку», ее сердце гарантированно разобьется без малейшей надежды на восстановление.

Не хочется это признавать, но, думаю, «О» права.

Я не могу спасти Марию, просто уничтожив ее «шкатулку». Если я это сделаю, Мария рухнет, будучи во власти созданной ею «Аи Отонаси», и никогда уже не станет прежней.

Все бесполезно, если она сама не захочет бросить «шкатулку».

Но это –

– Но это невозможно, – говорит «О», словно прочтя мои мысли. – Из-за твоего предательства она приняла окончательное решение. Ты ведь понимаешь, что это значит, верно? Это значит, что она не отдаст «шкатулку» добровольно. Ее воля настолько сильна, что, даже если ее жизнь будет на кону, она не дрогнет. Ты видел это множество раз, так что сам это отлично знаешь, верно?

Да, я видел и отлично знаю.

Что Мария не может прибегать к насилию даже перед лицом неизбежной гибели. Что она неспособна пожертвовать кем бы то ни было, потому что хочет, чтобы все были счастливы.

Уничтожить ее «шкатулку» ради нее самой.

Мария никогда на такое не согласится. Она никогда не будет действовать ради собственного эгоистичного счастья. Потому я и впал в отчаяние, полагая, что спасти ее уже невозможно.

Однако.

– Я этого добьюсь!

Я узнал, что я спаситель.

Я узнал, что я «рыцарь».

– Мария непременно отдаст мне свою «шкатулку»!

Не знаю, как я этого достигну, но я верю в собственную силу – теперь, когда я наконец заполучил «шкатулку».

Эта сила была создана самой Марией, потому что она этого пожелала, так что я просто не могу не преуспеть.

Я совершу чудо, которое перевернет все с ног на голову.

– Потому что сейчас у меня есть «Пустая шкатулка».

Ничто теперь меня не остановит.

Мм… сперва я заберу Марию у Дайи. Потом я сражусь с Марией и заставлю ее отдать «шкатулку».

– Понятно. Что ж, в таком случае я уничтожу «Пустую шкатулку».

«О» наверняка станет моим врагом.

…Ах, только сейчас я понял истинную суть «О». Лишь после того, как осознал, что она мой враг.

Это же так очевидно; почему же я не заметил раньше? Я должен был узнать ее намного раньше. Как минимум я должен был узнать ее сразу, как только увидел ее нынешнюю форму.

В смысле – разве мне не показалось с первого же взгляда, что они похожи?

«О».

Это всего лишь инициал. Мария создала это существо, и, думаю, она неосознанно дала ему имя «О», с которым и без того была хорошо знакома. Если так – мне в голову приходит лишь одно значение этого имени.

Она хотела стать существом, исполняющим желания других. И в каком-то смысле «О» и есть такое существо. В некотором смысле «О» – ее идеал.

И вот еще – имя человека, которым Мария пытается стать, подавляя саму себя.

Да, по сути это одно и то же. Поэтому я считаю своими врагами их обеих.

С нескрываемой враждебностью я произношу имя «О».

– «Ая Отонаси».

Не знаю, каково происхождение этого имени. Может, источником вдохновения послужил какой-то конкретный человек. Раз это Отонаси – может, кто-то из семьи Марии.

Что я знаю – так это то, что мы оба, и «О», и я, существуем ради Марии.

Но сосуществовать мы не можем. Мы противостоим друг другу всей нашей сутью, и потому лишь один из нас может выжить. Но я ни за что не проиграю.

Поэтому я излагаю свое намерение предельно ясно.

– Я убью тебя, Ая Отонаси.

Интермиссия

♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 22.00 ♦♦♦

Ая Отонаси, старшая сестра Марии Отонаси, мертва. По крайней мере согласно документам.

Я это узнал еще до «Игры бездельников». Я тогда немного покопался в прошлом Марии, надеясь научиться лучше контролировать «шкатулку».

Мария Отонаси.

Она младшая дочь высокопоставленного сотрудника крупной финансовой корпорации. Дом, где жила она и ее семья – отец Митисиге, мать Юкари и сестра Ая, – находился в богатом квартале в префектуре Хёго. У ее родителей была приличная разница в возрасте: когда Марии было 14, ее отцу было за 60, а матери всего 35. Более того – мать Марии была уже третьей женой Митисиге.

В общем, ситуация в семье Марии была довольно… запутанная. Это в полной мере относилось и к отношениям между Марией и Аей. Матерью Аи была предыдущая жена Митисиге. Вдобавок ко всему Ая была всего на три месяца старше Марии, так что они учились в одном классе.

Чтобы не привлекать излишнего внимания к такому положению дел, Митисиге отдал их в разные начальные школы, а потом и в разные средние.

Согласно моим источникам, сестры были полной противоположностью друг друга.

Ая, старшая сестра, сильно выделялась. Чрезвычайно умная, спортивная и в придачу любимая учениками. Никого не удивляло, когда она занимала важные посты вроде председателя студсовета; ее имя знал каждый школьник.

В то же время Мария, младшая сестра, была тихой и замкнутой. Судя по всему, из-за ее неумения постоять за себя в начальной школе над ней немало издевались. Возможно, поэтому она часто жаловалась, что у нее болит то голова, то живот, – это позволяло ей оставаться дома или укрываться в школьном медпункте – в общем, не ходить на уроки. Излишне говорить, что ее оценки оставляли желать лучшего.

Однако по-настоящему проблемной ученицей была вовсе не тихоня и прогульщица Мария, а отличница Ая.

Иногда слишком уж одаренные школьники оказываются источником проблем, особенно если они отлично знают о своих способностях и пользуются ими без оглядки.

Ая знала больше, чем ее учителя, и не стеснялась их поправлять. Когда в ее классе кого-то обижали, она разбиралась с этим куда эффективнее, чем любой учитель. Когда в классе возникал спор между учеником и учителем, она с легкостью доказывала всем неправоту последнего, хотя разрешать споры полагалось как раз учителю.

Ая легко демонстрировала всем, что она умнее учителей; разница в уровне способностей была столь заметна, что ее отлично видели и одноклассники.

Разумеется, они никак не могли уважать таких некомпетентных учителей. Ая подорвала авторитет всего персонала школы; это привело к тому, что часть ее одноклассников вообще перестали слушаться. Ситуация ухудшалась – правда, не резко, исподволь; этого никто и не замечал, пока не начались серьезные происшествия.

Например, некоторые из одноклассников нанесли себе увечья, пытаясь покончить с собой.

Из-за Аи лишились работы трое учителей. Один от нервного истощения, другой напал на ученика, третий влюбился в Аю и начал ее преследовать.

Несмотря на разных матерей и несходство характеров, Ая и Мария, судя по всему, друг в дружке души не чаяли. Их часто видели, когда они болтали между собой по телефону или гуляли вместе на выходных, держась за руки. Одноклассница Аи, время от времени составлявшая им компанию, рассказала мне:

«Они были ну просто не разлей вода! Гораздо ближе, чем просто сестры или друзья… может, как близнецы? Нет, это тоже не то. Пожалуй, самое подходящее… влюбленные?»

Мне не удалось раскопать в их отношениях ничего темного. Для столь «запутанной», как у Марии, семейной ситуации, я нашел на удивление мало проблем. Мать Аи (с которой Митисиге развелся после рождения Марии) тоже никаких неприятностей не доставляла, поскольку ей заплатили приличную сумму. Похоже, Митисиге прекрасно отдавал себе отчет в том, что его семейные дела несколько необычны, и прекрасно со всем справлялся.

Конечно, мои познания ограничены тем, что можно узнать из документов и расспросов знакомых. Не будучи самому свидетелем тех событий, понять в полной мере, что там между ними происходило, совершенно нереально. Но можно считать истиной, что никакого семейного кризиса не было и в помине, в отличие от случая Рюу Миядзаки и Рико Асами.

Однако семьи Отонаси больше нет.

Все, кроме Марии, погибли в ДТП.

Детали той аварии остались невыясненными, потому что не было свидетелей; две машины столкнулись лоб в лоб, и водитель второй машины погиб на месте.

Кроме оставшейся дома Марии, умерли все. Это железобетонный факт.

Мария Отонаси осталась одна.

Не в силах открыть душу ни перед кем, кроме самых близких – и уже умерших – людей, Мария Отонаси осталась одна в самом полном, самом прямом смысле этого слова.

После того как особняк ее родителей продали, а опекуном Марии назначили Кёхико, младшего брата Митисиге, Мария исчезла без следа.

Вот практически и все, что я смог разузнать о Марии Отонаси.

Мне неизвестно ни как она уже после всего этого наткнулась на чудодейственные «шкатулки», ни что заставило ее пожелать стать существом, выполняющим желания других, и позволило заполучить «Ущербное блаженство».

По-видимому, это связано как-то с потерей родных.

Их смерть изменила Марию, вселила в ее сердце аномальное стремление жертвовать собой и, хоть и не прямо, но породила сверхсущество, которым она стала сейчас.

Что интересно – у нее была возможность заново открыть себя. Благодаря повторам «Комнаты отмены» у нее было на это столько времени, сколько можно пожелать. Она превратилась в нечто вроде копии Аи – возможно, она думала, что, став своей безупречной сестрой, сможет достичь цели.

Эх, у меня было столько информации – я должен был понять истинную натуру «О» куда раньше.

…Нет, неверно. Связать «О» с такой приземленной штукой, как ее семья, мешали другие причины.

Чем лучше ты понимаешь сверхъестественное, тем больше оно теряет ореол сверхъестественности. Если только не верить слепо, не отказаться от любых попыток понять «шкатулку», ты не сможешь ей овладеть. Нельзя пытаться объяснить необъяснимое.

Однако отказ от глубокого мышления – именно то, что я ненавижу больше всего на свете.

Это условие противоречит моему «желанию», так что выполнить его я просто не могу. Это мешает мне овладеть «шкатулкой»; чтобы облегчить себе задачу, я был вынужден наложить на свою «шкатулку» серьезные ограничения. Но благодаря этим ограничениям я и смог заполучить «шкатулку», с которой могу совладать, – «Тень греха и возмездие».

Постичь, что такое «О», было только вопросом времени.

«О».

С самого начала это был всего лишь инициал фамилии «Отонаси». А с учетом того, что Отонаси взяла имя своей сестры, я уверен, что интерпретация этой буквы следующая.

«О» означает –

«Ая Отонаси».

✵

Я, Отонаси и Юри Янаги сидим в «Кинотеатре гибели желаний» – «шкатулке», имеющей форму алого кинотеатра.

Здесь, внутри, все настолько до безумия стерильно, что можно подумать – этот кинотеатр существует исключительно для того, чтобы стирать грязные создания; я постоянно ощущаю, как он давит на меня. Он постоянно отгрызает по кусочку от моей воли и мало-помалу сдавливает мою «шкатулку».

Сопротивляясь давлению, я обдумываю некий вопрос.

…Странно.

Я оглядываюсь.

Мы стоим в идеально чистом красном коридоре, имеющем форму кольца и связанном с четырьмя кинозалами. Прямо перед нами сейчас холл. На цифровом табло горит надпись: «Фильм "Повтор, сброс, сброс" окончен».

Итак, мне против моей воли показали уже три фильма.

«Прощай навсегда».

«В 60 футах и 6 дюймах друг от друга».

«Повтор, сброс, сброс».

Все они крутились вокруг моего прошлого, которое показывалось глазами Миюки Карино, Харуаки Усуя и Марии Отонаси соответственно. Роскошно оформленное изображение моих грехов, нацеленное на то, чтобы, так сказать, измотать меня. С учетом количества кинозалов в этом комплексе – остался один фильм.

Называется он «Пирсинг в 15 лет» и будет идти с 22.30 до 24.00. Если я не прекращу все это до полуночи, мое поражение практически предрешено.

Но странно.

Я думал, н а ш а д у э л ь у ж е з а к о н ч е н а.

– Омине, почему ты хмуришься? – спросил кто-то, глядя на мое выражение лица.

Мария Отонаси.

…Нет. Она уже далека от той робкой, замкнутой девушки; я не должен звать ее так.

– Ая. У меня вопрос.

Я произнес ее имя осторожно, но, как ни странно, оно ей вполне идет.

А, ну что удивляться. Когда я впервые встретил ее в «Комнате отмены», она была «Аей Отонаси» и никем другим. Девушка, стоящая передо мной сейчас, – та самая личность, созданная за время бессчетного множества повторов в попытке достичь своего идеала. «Ая Отонаси».

Когда мы были в плену тех бесконечных повторов, звать ее Марией было не в моих силах. «Мария» – изначально фальшивое имя, которое должно было отправиться в забвение; она упомянула его из простого каприза. Не существовало такого человека, как «Мария Отонаси», и Ая не собиралась допускать его существования.

Потребовалось чудо, чтобы превзойти это ее намерение, и это чудо мог совершить лишь Кадзу – один из немногих, кому удалось сохранить память между теми повторами.

В каком-то смысле Кадзу сломал планы Аи Отонаси и изменил судьбу.

Я же такого чуда совершить не мог. Я не мог запомнить имя «Мария», упомянутое в одной из тех временнЫх петель.

И поэтому она есть и останется для меня «Аей Отонаси», хоть она и позаимствовала это имя у своей старшей сестры.

Никак не среагировав на то, как я к ней обратился, Ая переспрашивает:

– Какой вопрос?

Я сообщаю ей, какую странность обнаружил:

– Почему «Кинотеатр гибели желаний» все еще работает?

Ая поднимает бровь.

– Ты о чем? Он работает, потому что Кадзуки Хосино не уничтожил его, это достаточно просто и очевидно.

– Не понимаешь, к чему я клоню? Странно, что он не сделал этого. Его воля сломалась в тот момент, когда ты отказалась от личности Марии Отонаси. Разве он не должен был сдаться? Тогда почему «Кинотеатр гибели желаний» по-прежнему работает?

Вот именно. Само присутствие Аи Отонаси здесь должно означать, что сражение закончено.

Потому что это означает, что план погрузить Кадзу в бездну отчаяния принес свои плоды.

Так почему мы до сих пор здесь? Почему он все еще не сдался?

– Похоже, ты ничего не понял, Омине. Ты ничего не знаешь о том, какого калибра Хосино на самом деле.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что его воля вовсе не сломлена, – отвечает она, не шевельнув ни единым мускулом.

– Хаа?

Какого черта?

Цель Кадзу – дать Марии Отонаси повседневную жизнь, свободную от «шкатулок». Но очевидно же, что эта цель недостижима – теперь, когда Ая решила навсегда стереть «Марию Отонаси» и пришла в кинотеатр. Цель Кадзу недостижима; он должен знать это лучше, чем кто-либо другой.

И все же его воля не сломлена?

– Так ты – хочешь сказать – он по-прежнему думает, что может тебя вытащить?

– Именно так. Это не обычный, нормальный парень. Он не сдается, пока у него есть цель, и неважно, достижима она или нет. Я постепенно начинаю подозревать, что он в принципе неспособен сдаваться.

Неспособен сдаваться?..

Абсурд. Однако же факт остается фактом: «Кинотеатр гибели желаний» по-прежнему функционирует. Кроме того, я не думаю, что Ая может ошибиться в оценке характера Кадзу.

Иными словами, она права.

Что означает…

– …Ччерт!

Это сражение изначально велось в расчете на то, чтобы сломить его дух.

Кадзу не может достичь своей цели, раз Ая сделала свой выбор. Он фактически уже проиграл. В этом я убежден, и неважно, что он по этому поводу думает.

Однако его поражение вовсе не означает мою победу. Если я ничего не предприму, проиграем мы оба. Если его воля останется несломленной и он не уничтожит свою «шкатулку», мне придется смотреть четвертый фильм «Пирсинг в 15 лет». После этого моя «шкатулка» развалится, хочу я этого или нет, и моя попытка сделать мир чище путем создания «людей-собак» пропадет впустую.

Если все продолжит идти своим чередом, я проиграю тоже.

Как вообще так получилось? Все шло по плану. Мне даже удалось нейтрализовать его троянского коня, Юри Янаги, и доставить сюда Марию Отонаси. И все равно я очутился в тупике. Я в тупике, хоть и не проиграл пока что… Да что такое вообще этот парень? Непобедимый боксер или что?

Начинаю понимать, почему «О» сказала, что мне не победить Кадзу.

– Отонаси-сан, – внезапно прерывает молчание Юри Янаги.

Я вслушиваюсь – вдруг ее слова дадут мне ключик к решению моей проблемы.

– В последние несколько минут ты перестала звать Кадзуки-куна по имени, да?

Ну вот, привлекла мое внимание, а несет полную ерунду.

Это приводит меня в ярость.

– Тебе-то что, сука? Хочешь убедиться, что Кадзу и Ая разошлись, и он теперь свободен? Ты мне мешаешь, так что заткнулась быстро нахрен.

– Эээээ?! Что за грубая лексика?! Ты гадкий! И потом, не слишком ли долго ты смотрел на меня как на пустое место?!

– Ну да, твое время на сцене кончилось. Ая уже стала врагом Кадзу, так что твоя ценность равна нулю. Так что будь хорошим маленьким привидением и сиди тихо, а то мы все тут привидениями станем.

– Мне, мне что, даже рта раскрыть нельзя?!

Я перестаю обращать на нее внимание. Ей отвечать – пустая трата времени.

Хотя она права – Ая стала звать Кадзу по-другому. Скорее всего, теперь, раз они стали врагами, она просто не может звать его так фамильярно, как раньше.

Враги.

Враги…

– Кстати, Ая, хочу прояснить один вопрос: могу ли я рассчитывать на твою помощь? Кадзу не оставит тебя в покое, пока его воля не сломлена, так что тебе тоже нужно его победить.

– Можешь. Я не могу просто игнорировать Кадзуки Хосино. Он, может, и безоружен, но расслабляться нельзя. Я по-прежнему считаю его величайшим из препятствий между мной и моей целью.

– Похоже, так и есть. Поэтому, мне кажется, объединить силы, пока мы с ним не разберемся, будет хорошей идеей. Что скажешь?

Секунду Ая молчит, потом наконец раскрывает рот.

– …Твоя «шкатулка», «Тень греха и возмездие», мне отвратительна. Твой подход основан на том, чтобы приносить в жертву других, а это против моих принципов. Я согласна, что у нас с тобой много общего, но я никогда не соглашусь с твоими методами.

– …Значит, ты абсолютно не намерена со мной сотрудничать?

Если так, мои руки связаны.

Кадзу до сих пор не сдался, несмотря на свое отчаянное положение. Если и есть способ сломать его, в нем наверняка должна быть задействована Ая.

– Нет. Я тебе помогу.

Неудивительно, что меня охватывает чувство облегчения, когда я слышу эти слова.

– Раздавить его – моя цель номер один. Я вот что имею в виду: у меня нет никаких обязательств помогать тебе – я всего лишь оптимизирую путь к собственной цели. К примеру, у тебя есть ограничение по времени, а у меня нет. Это различие может сыграть против тебя.

– То же относится и ко мне. Я предам тебя, если понадобится.

– Прекрасно.

– Ладно, так с чего начнем? Мне сейчас не приходят в голову очевидные способы, как его сломать, но ты-то можешь придумать, верно? Скажи: какой самый эффективный способ атаковать Кадзу?

– …

Ая молчит.

Этот вопрос я задал по двум причинам. Во-первых, она действительно может найти что-то, что я проглядел, потому что очень хорошо знает Кадзу. А во-вторых, я хочу убедиться, что она действительно полностью оставила его.

Я вполне уверен, что она разорвала все связи, но в то же время нельзя забывать глубину их отношений. Не удивлюсь, если окажется, что ее чувства к Кадзу все еще живы в какой-то степени. Она может предложить какой-нибудь несерьезный план, потому что в глубине души по-прежнему привязана к Кадзу. Если так, в качестве партнера она будет лишь обузой; тогда мне лучше просто использовать ее по полной программе, держа ее при этом подальше от Кадзу.

Однако ответ Аи таков:

– Мне просто надо забыть про Хосино.

Этот ответ исключает любую возможность, что у нее еще сохранились остатки привязанности к Кадзу – чего я опасался.

– Я с легкостью забуду про него; мне достаточно применить «Ущербное блаженство» к кому-то из его друзей. От того, что мы с ним выстроили в том повторяющемся мире, не останется ни следа. Вот и все, что нам нужно сделать.

Ее план –

Ее план сработает.

Кадзу не сдался – и до сих пор сохраняет надежду – потому лишь, что знает, что дорог Ае.

Можно и по-другому сказать: это все, что у него осталось; без этого у него не будет даже лучика надежды.

Значит, они просто должны стать незнакомцами. Особые связи между ними должны просто исчезнуть.

Однако –

– Но, Ая…

От ее предложения у меня руки трясутся.

Как она смогла произнести такое, даже не дернувшись?

Он и Ая были командой; они полагались друг на друга, они создали крепкие связи между собой. Глубокие связи, превратившие их в совершенно других людей.

И тем не менее Отонаси предлагает отправить в мусор эти связи – без малейших колебаний.

– Ая, тебя это действительно устраивает? – вяло спрашиваю я, хотя ответ очевиден.

Конечно, устраивает. Иначе она не предложила бы такого изначально. Сверхчеловек по имени Ая не испытывает вовсе никаких чувств, даже если ей предстоит забыть про Кадзу. Она монстр, мне с ней не сравниться.

Однако –

– Конечно, нет.

– …Что?

Я застыл.

Такого я не ожидал. Я бы совершенно не удивился, скажи она, что ей наплевать, но на такой ответ я не рассчитывал.

– Конечно, меня это не устраивает. Иначе я не пыталась бы оставаться с Хосино так долго. Я бы солгала, если бы отказалась признать, насколько дорог он был для меня. Пока я отрицаю это, я не могу ему противостоять.

Ая недвусмысленно заявляет, что забыть Кадзуки Хосино ей будет больно.

Но это же нонсенс!

– Но тогда –

Как она может такое предлагать? Предлагать то, что грубо и безжалостно раздавит ее собственные чувства?

– Не имеет значения, что есть Хосино для меня.

– …Почему?!

– Потому что мои чувства не представляют угрозы для моих планов.

– …

У меня перехватило дыхание. В голосе Аи слышится абсолютная убежденность.

– Я не обращаю внимания на чувства, которые мешают мне двигаться к цели. Мой разум не настолько слаб. На мою волю чувства не повлияют.

При взгляде на ее совершенно непостижимое поведение – на то, как она препарирует собственные чувства с совершенно отстраненной позиции, – становится очевидно одно.

Она говорит правду.

– Я не человек. Я всего лишь существо, выполняющее желания. Иными словами, я «шкатулка».

Разумеется, это лишь фигура речи; Ая человек по всем статьям. Она всего лишь имеет в виду, что ведет свою жизнь с нечеловеческой решимостью.

Но она действительно живет так.

Для Аи весь смысл жизни в том, чтобы достичь цели. Она не позволяет своим чувствам и желаниям стоять на ее пути к этой цели – даже чувству к самому дорогому своему другу, даже желанию избежать собственной гибели.

…Машина… робот… «шкатулка».

Я тоже стремился к такому совершенству.

Я тоже мечтал создать идеальный мир.

Но сейчас, видя, как она взрывает границы человеческого, могу ли я представить себя на ее уровне?

– …

…Невозможно.

Мне было бы легче, скажи она, что ей легко забыть Кадзу, потому что на это и я способен, если сожму как следует свое сердце.

Но она не такая. Даже испытывая столь мощные чувства, Ая Отонаси способна безостановочно следовать навстречу своей цели.

Я так не могу.

Невозможно.

В конечном итоге я всего лишь человек.

Хуже того, я –

Внезапно «тени греха» во мне начинают буйствовать.

– Арггг!

Хуже того, я могу утратить способность терпеть боль, вызываемую «тенями греха», хоть я и принял эту боль, чтобы [управлять] другими. «Тени греха» вопят и мечутся всякий раз, когда я предоставляю им такую возможность. И со временем это становится только хуже.

Я стискиваю зубы. Блин! Ощущение такое, будто у меня по жилам летят пули. Почему боль, которую причиняешь себе сам, такая сильная?

Сломается ли моя «Тень греха и возмездие» после того, как я посмотрю следующий фильм? …Ха-ха, я хоть до начала фильма-то продержусь? Может, я развалюсь раньше. Боль невыносима; и не менее невыносимо ожидание неизбежного разрушения.

Почему я так жалок?

Почему я родился обычным человеком, неспособным творить чудеса?

Я прикасаюсь к серьге. Я хочу измениться. Я не хочу снова становиться дураком, каким был раньше. Я хочу и дальше сопротивляться этому забытому богом миру.

Но,

но,

но по правде –

Свет. Тьма. Море. Мир. Отель. Матка. Держимся за руку. Слезы. Победа. Мир. Кожа. Холодно. Холодно. Ловушка кэтчера на моей левой руке. Оцепенение. Разница в таланте. Зависть. Мечта. Признание. Тревога. Сигареты. Ожоги. Дрожь. Страх. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Грех. Наказание. Возмездие. Грех и возмездие. Пирсинг.

Я снова прикасаюсь к серьге, тяжело дыша.

Когда я проделал дырку в ухе? Эта мысль заставила меня вспомнить человека, которого я ненавижу больше всего на свете. Миюки Карино.

Рино не смогла раскаяться в том, что совершила. Она не сознавала, что сделала что-то плохое. Я должен был дать ей понять это. Я не смог удержаться от того, чтобы преподать ей урок за то, что она сделала с Кири; иначе я просто не смог бы жить в этом несправедливом мире. Вот почему я сделал то, что сделал. Я решил, что не прощу ее, пока она не раскается. Но Рино не сознавала своей вины; она лишь неискренне извинялась. Поэтому я не мог ее простить, да и не хотел. «Пожалуйста, скажи, что я должна сделать!» Почему ты не можешь разобраться с этим сама? «Я люблю тебя. Я сделала все это, потому что я всегда любила тебя, Дай-тян». Блин, кончай делать из меня идиота. Пытаешься заставить меня пожалеть тебя? Нет, не пытаешься? Ты обвиняешь меня. Именно я заставляю Кири страдать, вот что ты пытаешься мне сказать, ты, кусок дерьма. Я не выдержал и начал бить Рино. Я сам не мог поверить в то, что делал. Бить подругу детства – это казалось чем-то нереальным. Я прибег к насилию, и мое сознание отключилось от реальности. Я чувствовал, что применяю насилие, но казалось, будто это делает кто-то другой. Тот тип, который бил Рино, – это был не я; это был незнакомец, живший во мне и вырвавшийся из-под контроля. «Прости меня, прости меня, прости меня!» Прощения не просят у того, кто тебя бьет, черт тебя подери!

Ничто не решилось.

Просто не существовало решения.

Без «шкатулки» я был абсолютно бессилен.

Я знаю. Я прекрасно знаю, через какой кошмар пришлось пройти Рино в том отеле. Я знаю чувства Рино ко мне. Я знаю, что у нее много хороших качеств: она веселая, общительная, деликатная, заботливая, ее радует хорошее и огорчает плохое. Я знаю, она вовсе не плохой человек. И все же я не могу ее простить. Я не могу ее простить. Вот почему возник конфликт. Хотя бить ее было абсолютно нельзя, я должен был сделать это. Соответственно, я разломал мой мысленный образ Рино и стер ту его часть, которая вызывала конфликт. Я забыл, что мы с ней дружили с самого раннего детства.

Так я загнал Рино в угол.

Я выкрасил волосы и сделал пирсинг. Я хотел стать другим человеком, не таким, как прежний «Дайя Омине». Если моя общительная натура привела к тому, что случилось с Кири, то я хотел ее уничтожить.

Мне не нужно, чтобы кто-то сообщал мне, что я ничего особенного собой не представляю.

Я не могу стать таким, как Ая Отонаси.

Единственное, что отличает меня от среднестатистического человека, – я смотрю на вещи с более абстрактной позиции.

Вот и хорошо.

…Лучше некуда.

Мне наконец-то удалось заткнуть «тени греха» и вернуть контроль над собой.

– Что с тобой, Омине?

– Т-ты как?

Ая и Янаги обращаются ко мне.

– …Ничего.

…Черт, почему вообще я нервничаю?

У меня, конечно, есть слабости, но все равно незачем предаваться пессимизму.

Если я не могу полностью обуздать свои чувства, надо всего лишь подавить их и не обращать на них внимания. Не обязательно встречать их лоб в лоб, как это делает Ая. Я всегда знал, как обойти свои эмоции, и благодаря этому я способен мыслить рационально. Это сильное оружие. Я должен гордиться своими качествами.

Взяв себя в руки, я вслух заявляю:

– Ая. Возвращаясь к твоему предложению: я согласен, мы должны воспользоваться «Ущербным блаженством», чтобы победить Кадзу. У тебя уже есть конкретный план?

– Нет, пока нет. Мне ведь только что пришла в голову эта идея.

Я так и думал. Ая Отонаси на удивление беспомощна, когда дело доходит до хитроумных интриг. Ее железные принципы влияют на ее же способность проводить окольные атаки. Да, даже у Аи есть слабые стороны; зачем тогда утруждаться, сравнивая мою силу с ее?

– Могу ли я попросить тебя поделиться своими мыслями, Омине?

– Я вполне убежден, что твоя потеря памяти окажется действенным средством. Но все это бессмысленно, если мы не дадим ему знать об этом, верно?

– Он узнает достаточно быстро, даже если и не дадим.

– Для тебя, может, и достаточно быстро, но у меня времени в обрез. Я должен вмазать ему твоей потерей памяти прямо в лоб.

– Мм, разумно. Это значит –

– Вот именно. Мы должны использовать «Ущербное блаженство» у него на глазах.

– Пролезть в эту «шкатулку» возможно, но выбраться отсюда – нет. Я здесь, следовательно, нам придется –

– Позвать его в «Кинотеатр гибели желаний», – заканчиваю я ее мысль.

Это обязательное требование, чтобы сломить его волю.

– Но как мы это сделаем? Противнику гораздо выгоднее спрятаться где-нибудь и ждать, пока твоя «шкатулка» не развалится. Хосино надо всего лишь переждать ближайшую пару часов. Не думаю, что он рискнет сюда явиться.

– Это не должно стать проблемой, если мы воспользуемся моей «Тенью греха и возмездием».

– Кстати, а на ком ты собираешься использовать «Ущербное блаженство», Омине?

– Зависит от того, как будет действовать Кадзу, но прямо сейчас нас здесь всего трое. Что оставляет лишь одного реального кандидата, – и я перевожу взгляд на Янаги.

– Э?

– Отличная новость, правда, Янаги? Тебе только что досталась новая роль, и ты снова чего-то стОишь!

– Э? А? Ах… – бормочет она и, по мере того как до нее доходит, к чему я клоню, постепенно бледнеет.

Ая становится между мной и Янаги и закрывает ее от меня.

– …Прости, но я совершенно не намерена использовать свое «Ущербное блаженство» на ком-либо, кто сам не просит о помощи. Даже если это потребуется, чтобы победить Хосино.

Понятно. Даже когда она решилась, ее правила остаются все теми же – она не ставит достижение результата выше, чем ненасилие над другими.

…Нет, в каком-то смысле это ожидаемо. Если бы она вела себя как-то иначе, это противоречило бы ее собственной цели, делать других счастливыми.

– Ладно. Придется, значит, подыскать кого-нибудь еще.

Мгновенно поняв, что она не уступит, я говорю какие-то пустые слова, просто чтобы пригладить ситуацию пока что.

Ая слегка кивает. Похоже, она удовлетворена.

Честно говоря, для меня заставить Янаги попросить о помощи – раз плюнуть: я же проглотил ее «тень греха». Во время «Игры бездельников» она приобрела глубокие душевные раны; а раз ее грех хуже, чем у большинства людей, мне достаточно всего лишь втереть в эти раны немного соли.

Конечно, Янаги не единственный кандидат. Я могу воспользоваться любым из друзей Кадзу, чтобы заставить Аю забыть его.

Однако нельзя слепо надеяться, что кто-то подходящий появится. Янаги мне нужна – это жертва, которая всегда будет под рукой.

Придя к такому выводу, я вновь возвращаю внимание к нашему разговору.

– Мы доставим Кадзу в «Кинотеатр гибели желаний» до завершения последнего фильма и задействуем «Ущербное блаженство» на ком-то из его друзей прямо у него на глазах. Теперь – как мы все это осуществим?

– Вот именно. Ты заявлял, что это будет нетрудно сделать; не мог бы ты пояснить?

– Значит, как этого добиться, хм…

Как насчет угрозы убить Аю, если он не сдаст «Кинотеатр»? Не знаю, насколько убедительной выглядит эта угроза, но Кадзу, вероятно, подчинится, если она затрагивает Аю – даже если угроза выглядит сомнительной.

Значит, я могу воспользоваться «Тенью греха и возмездием», чтобы передать ему эту угрозу? Может сработать; однако добраться до него за то небольшое время, что у меня осталось, может оказаться на удивление трудно. Блин, если бы мне помогла «О», было бы вообще без проб-…

…У тебя есть желание?

…Нет, погодите-ка. Я упускаю из виду что-то важное. Как вообще Кадзу заполучил «Кинотеатр гибели желаний»?

Очевидно, «шкатулку» ему дала «О». Он попросил «О» помочь ему, чтобы одолеть меня.

«О» на стороне Кадзу, не на моей.

Что «О» дала ему шкатулку, я знаю наверняка. Если только они не успели с того времени стать врагами, я должен принимать во внимание возможность того, что они сотрудничают.

Предположим, я осуществлю свой план и пригрожу ему, что убью Аю. Даже если мне удастся передать ему эту угрозу, не сможет ли «О» сообщить ему, что это лишь блеф, если ей не понравится развитие событий? Могу ли я исключить этот вариант?

Нет, не могу. Он выглядит более чем реалистично.

Значит, мне придется перехитрить еще и «О».

«О» не всеведуща, но, похоже, знает практически обо всем, что происходит. Если я сейчас выложу свой план, есть вероятность, что «О» тоже узнает о нем. Однако читать мысли «О» не умеет. Я могу скрыть свои намерения, если буду молчать о них; в этом отношении она не более чем человек.

Иными словами, я должен заставить Кадзу явиться сюда по собственной воле, при этом скрыть свой план от Аи и сделать так, чтобы «О» поверила, что все идет в пользу Кадзу.

…Какого хрена? Все запутанно до невозможности.

– Омине, что-то ты долго молчишь. Не придумывается план?

Я смотрю Ае в лицо.

Бесстрастное лицо. Лицо, полностью скрывающее все ее чувства.

Вдруг в голове всплывают несколько реплик из фильма «Повтор, сброс, сброс».

«Я знаю, к чему приведет такое "желание". Оно приведет…»

«…к краху».

«…родственные души».

– …Как трогательно, – не думая произношу я – и тут же жалею об этом.

Эти ни с того ни с сего вспомненные слова, которые она сказала мне в фильме… нет, в одном из тех бесконечных повторов… сбивают меня с толку.

…Что для меня «Ая Отонаси»?

Для Кадзу «Ая Отонаси» – враг. Он хочет вернуть Аю – нет, в данном контексте я должен звать ее Марией – в свою повседневную жизнь, а раз «Ая Отонаси» и есть то, из-за чего Мария объявила себя «шкатулкой» и отказалась от звания человека, то она представляется ему главным препятствием.

Однако для меня все наоборот. Я не хочу, чтобы она была «Марией Отонаси».

– …

Не хочу?

Почему?

Потому что наши с Аей цели похожи? Потому что мы сотрудничаем? Потому что мы и в «Комнате отмены» сотрудничали? …Такое ощущение, что я упускаю что-то. Ни один из этих ответов не кажется верным.

Моя нужда в ней куда фундаментальнее; это означает, что она как-то связана с моей целью.

Моей цели достичь не обязательно должен именно я. В ближайшем будущем я сломаюсь под тяжестью грехов; к тому времени моя цель все еще не будет достигнута. Но я не против. Я не против, если только найдется кто-то, кто подхватит знамя – как Синдо; и мир постепенно будет меняться к лучшему. Мне безразлично, если я умру, если меня будут ненавидеть, если ко мне будут относиться как к мусору.

Но если так –

Ааа… понятно. Я знаю, что для меня Ая Отонаси.

Ая Отонаси – мой источник надежды.

Если ей удастся осуществить свое желание и создать мир, в котором все будут счастливы, моя цель тоже будет достигнута. Если ее желание осуществится, то и мое тоже.

То, как она живет, заставляет меня верить, что ее мечта действительно может обратиться в реальность, даже несмотря на то, что воплотить ее куда тяжелее, чем мою.

Ее отчужденность.

Ее благородство.

Ее корректность.

Ее цельность.

Она столь непостижимое существо, что даже мое «желание» может быть спасено.

Нет, не только мое «желание».

Она может спасти всех «владельцев».

Она – маяк надежды для любого «владельца».

Вот почему у нее такое же имя, как у «О». Она существо, исполняющее «желания» всех людей.

Она благородное существо, которое необходимо защищать.

Потому-то я и не имею права признать поражение.

Я не могу простить Кадзуки Хосино за то, что он топчется по нашим «желаниям» из-за такой банальной мелочи, как стремление быть с «Марией»; не могу простить ему такого эгоизма.

Мы должны раздавить Кадзу.

– Я придумал план.

Ради всего этого – я обману Аю, «О» и всех остальных, кого потребуется, и зашвырну Кадзу в бездну отчаяния.

– Мы используем Касуми Моги.

Кадзу.

Я не дам тебе вернуть нулевую Марию.

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 22.03 ◊◊◊

Как описать это парадоксальное чувство?

Ничто во мне не изменилось, и все же я изменился.

Все, что произошло, – я стал лучше понимать себя; я, так сказать, прочел мануал к самому себе. Но этого оказалось достаточно, чтобы изменить мой мир. В теле ощущается свежесть, будто кто-то влил ментол мне в жилы. В голове с каждой минутой становится яснее; все, что затуманивало мои мысли, исчезло без следа.

Туман, висящий над миром, рассеивается.

Теперь я могу сосредоточиться исключительно на спасении Марии.

Такое изменение произошло со мной, когда я заполучил «Пустую шкатулку».

– Уаа, что с этой девушкой?

Это первое, что произносит побледневший Харуаки, войдя в тоннель. Мы в пригороде, под железной дорогой, проходящей над рекой. Харуаки неотрывно смотрит на Ироху-сан. Она без сознания – сидит, привалившись к изрисованной граффити стене.

– Не-неужели ты ее убил… Хосии?

– Она жива!

– Н-но тут же полно крови?..

Земля и стены забрызганы красной жидкостью, лицо и одежда Ирохи-сан тоже.

– Это фальшивая кровь.

– Фа-фальшивая? Правда?

Харуаки садится на корточки, дотрагивается до красной лужицы на земле, нюхает пальцы. В первое мгновение он морщит бровь, потом, поняв, что я сказал правду, несколько раз кивает.

– А-ага, это не кровь. Но все равно, что случилось? Почему она в отключке?

Он осматривает ее лицо, проверяет дыхание и пульс. С того места, где стою я, лицо Ирохи-сан видно плохо, потому что единственным источником света остается тусклый фонарь.

Что я сделал с Ирохой-сан? Объяснение займет слишком много времени, поэтому я решаю ответить только на первую часть вопроса.

– Дайя и Ироха-сан обманули меня и вынудили предать Марию у нее на глазах. Я попался, как ребенок, и теперь Мария в «Кинотеатре»!

– Значит, Мария-тян узнала про «шкатулку» Дайяна?

– Похоже на то.

Харуаки знает, насколько это серьезно, поэтому он встает и, нахмурившись, смотрит на меня.

– Почему ты не позвонил мне до того, как это все случилось? Или ты мне недостаточно доверяешь, чтобы на меня рассчитывать? – спрашивает он угрожающим тоном. Высокий рост позволяет ему принимать весьма угрожающий вид, когда он так вот давит.

– Я доверяю! Я просто не мог тебе позвонить, потому что мне было сказано прийти одному, – но, уже произнося эти слова, я понял, что это не единственная причина. – …Нет, я бы тебе не позвонил, даже если бы мне не сказали.

– Но почему?! – кричит Харуаки. Он просто невероятно разъярен, что в минуту нужды не смог быть рядом со мной.

Какой же он замечательный, надежный партнер.

Я правда очень рад, что мы с ним друзья.

– Все наоборот! Я очень рассчитываю на тебя.

– Чего?

– Это правда – я все это время на тебя рассчитывал…

Если бы это было не так, я изначально не смог бы втянуть его во все это дело; я бы не винил себя за то, что рассказал ему про «шкатулки».

– …Если, если ты мне доверяешь, почему ты –

– Ты же был с Коконе, забыл? Я хотел, чтобы ты ее защищал! Ты же знаешь, почему, знаешь?

– А… – Харуаки смущенно скребет щеку. – Ну да… мы думали, что Дайян нападет на Кири.

– Вот именно; был шанс, что вся эта затея – всего лишь чтобы нас отвлечь.

Да. Мы были уверены, что Дайя атакует Коконе. Мы считали, что Коконе в большей опасности, чем я и Мария.

У нас были основания так считать.

Мы думали, что Дайя уже понял, что я не «владелец» «Кинотеатра гибели желаний»; если бы это произошло, он в первую очередь атаковал бы «владельца».

В таком случае его мишенью стала бы Коконе, а не Мария.

Но вышло не так.

– Значит, Дайян до сих пор не понял, кто настоящий «владелец»?

– Похоже, что так.

«Кинотеатр гибели желаний» существует с одной-единственной целью – уничтожить «шкатулку» Дайи.

Он должен был понять ее суть, когда Юри-сан проникла в кинотеатр – ведь на экране по-прежнему отображалось лишь его прошлое.

Но почему же тогда он не понял, что я не «владелец»?

Безусловно, вариант, при котором я приобретал «шкатулку», возможен; по правде сказать, в крайнем случае я действительно был готов обратиться к «О» и победить Дайю с помощью «шкатулки». Еще раз: это только на самый крайний случай; тем не менее я действительно спланировал такое развитие событий.

Но даже если бы я заполучил «шкатулку», я не смог бы пожелать чего-то подобного. Моя «шкатулка» ни за что не стала бы «Кинотеатром гибели желаний». Я не могу выбрать «шкатулку», которая спасает одного Дайю.

Я что хочу сказать: такая «шкатулка» может принадлежать только человеку, который всем сердцем думает о Дайе и только о нем, верно?

Это невозможно для любого, кроме того или той, кто слепо зациклен на Дайе, верно?

Я бы так просто не смог. Я считаю его своим другом и ценю нашу дружбу, но, боюсь, мои чувства к нему не настолько сильны, чтобы заслонить от меня весь остальной мир. Я не в состоянии родить «желание», нацеленное на него и ни на кого больше.

Если бы он не стал убегать от вопроса, кто же истинный «владелец» этой «шкатулки», а обдумал его должным образом, он бы наверняка это понял.

Но он не смог.

Почему?

Потому что его собственная «шкатулка» сбила его с пути.

Если он не в состоянии понять даже, кто истинный «владелец» «Кинотеатра», очевидно, что метод Дайи ущербен. Если он не в состоянии даже узнать человека, испытывающего к нему столь сильные чувства, очевидно, что он ошибается. Из-за того, что Дайя старается превратить свое сердце в ледышку, он старательно изгоняет этого человека из своей памяти. А закрывая память, он ослепляет себя.

И при всем при этом он по-прежнему заявляет, что его цель такая вся из себя возвышенная?

Он заявляет, что хочет исправить мир, даже если это будет стоить ему жизни?

– …Хе-хе…

Смешно.

Глупо.

Такой человек в принципе не способен добиться чего-то стоящего.

Слепец хочет вести людей за собой? Готов держать пари, он забредет не туда – он только сделает хуже.

И ради этого он хочет отобрать у меня Марию?

Кем вообще он себя считает?

– …

Я смотрю на бессознательную Ироху-сан, всю в красных пятнах.

Она тоже была неправа. Она тоже пыталась отобрать у меня Марию.

Вот и получила по заслугам.

Я сказал Харуаки, что Ироха-сан жива – и это правда, – но я украл у нее смысл существования. Сейчас она являет собой печальное зрелище; не исключено, что она уже не оправится.

И что с того?

– …Хе-хе-хе…

Дааа, я и с Дайей сделаю то же самое.

Его отчаяние будет на порядок глубже, чем у Ирохи-сан, потому что его «желание» родилось внутри него самого. Он не сможет оправиться, когда поймет, что оно никогда не исполнится. Более того, он в ответе за смерть Кодая Камиути. Жестокая реальность ожидает Дайю, когда ему некуда станет убегать.

Но я раздавлю его.

Насрать мне на «желание» слепца. Если он свалится в депрессию, когда его «шкатулка» будет раздавлена, – он сам будет в этом виноват. Псих несчастный – ты пожинаешь то, что посеял, ясно тебе?

Поэтому.

Отдавай уже Марию обратно, слепой ублюдок.

Сцена 4. Пирсинг в 15 лет (1)

[[image:/storage/reader-images/6058aae38e8fa6df99b5baad4ca3d389259f9621.jpg]]

1. Берег реки, сумерки

Вид с воздуха. Широкая река блестит под вечерним солнцем. Двое учеников последнего класса средней школы, ДАЙЯ и КОКОНЕ, посреди багряного заката. Они идут, держась за руки и глядя перед собой.

КОКОНЕ (монолог)Сколько я себя помню, мы с Дайей всегда вместе.

Дайя сжимает ее руку крепче.

КОКОНЕ (монолог)Он есть во всех моих воспоминаниях.

Она выпускает его руку.

КОКОНЕ (монолог)Чтобы избавиться от прошлого, с Дайей необходимо расстаться.

2. Комната Коконе, 17.00, полгода назад

Они вдвоем сидят на кровати Коконе, оба в школьной форме.

КОКОНЕМм… ахх…

ДАЙЯ отводит свои губы от ее. КОКОНЕ в очках, ее волосы угольно-черные. Она стыдливо опускает глаза.

КОКОНЕ (монолог)Я должна благодарить Хару-куна, что мои отношения с Дайей наконец-то изменились. Только увидев нас с Хару-куном вместе, Дайя понял свои чувства и предложил мне встречаться. Но, честно говоря, ему на это слишком уж много времени понадобилось.

ДАЙЯ переплетает свои и ее пальцы, а свободной рукой начинает гладить волосы КОКОНЕ. Его ласковая улыбка очаровывает КОКОНЕ, девушка зарывается лицом в его грудь.

КОКОНЕ (монолог)Я ведь всегда была в него влюблена, еще с тех времен, когда мы детьми играли в дочки-матери. Я прекрасно понимала и свои чувства, и его, хоть он сам их еще не понимал.

ДАЙЯ обвивает КОКОНЕ рукой.

КОКОНЕ (монолог)Прежде чем начать встречаться с Дайей, я сказала Рино, что всегда любила его. Она тогда посмотрела подозрительно и спросила, правда ли это настоящая любовь; но я уверена, что настоящая. По-крайней мере, насколько я помню, я всегда так чувствовала. И я всегда надеялась, что он ответит мне теми же чувствами.

Камера отъезжает и показывает всю комнату КОКОНЕ. Она вся в приглушенных тонах. Белые и коричневые предметы мебели, например письменный стол; музыкальный центр hi-fi; повсюду раскиданы мягкие игрушки.

КОКОНЕ (монолог)Моя комната пропитана Дайей. Когда я слушаю песни о любви, представляю себе его лицо; когда читаю романтическую мангу, отождествляю свои чувства и чувства главной героини – бывает, что даже до слез. Иногда я пишу в тетрадке «Коконе Омине», когда делаю уроки, и улыбаюсь про себя. Я всегда думаю о Дайе, когда нахожусь здесь.ДАЙЯКоконе.КОКОНЕМмм?КОКОНЕ (монолог)Дайя совсем недавно начал звать меня по имени. Никогда не забуду первый раз, когда это произошло. О, его лицо было красным, как помидор, когда он не сумел нормально и вежливо произнести мое имя. Это точно навсегда останется у меня в памяти.ДАЙЯЯ люблю тебя, Коконе. И всю жизнь буду любить.КОКОНЕМм. Я верю.

ДАЙЯ улыбается радостно, как невинное дитя.

КОКОНЕ улыбается в ответ.

КОКОНЕ (монолог)За это счастье я готова отдать все.

3. Берег реки, сумерки

КОКОНЕ входит в реку, не разуваясь.

КОКОНЕ (монолог)Мой мир был теплый. Теплый, как Дайя. Ласковый мир, в котором я жила; он слегка сверкал, как во французском фильме, который я видела когда-то. Я чувствовала, что меня окружает чистое блаженство.

Шаг за шагом КОКОНЕ заходит дальше в алую реку.

КОКОНЕ (монолог)Но я ошибалась. Я не понимала, что другие люди живут не в том ласковом мире, в каком я думала, что живу. Я не знала, что другие видят мир холодным, грязным, жестоким, и что от встречи с мирами этих людей мой мир тоже…

Какой-то мусор, плывущий по реке, касается мокрых ног КОКОНЕ.

КОКОНЕ (монолог)…станет грязным.

ДАЙЯ быстро заходит в реку следом за ней.

КОКОНЕ (монолог)Дайя… Не связывай себя тем своим обещанием любить меня вечно. Твое счастье для меня важнее, чем мое собственное. Я сделаю для тебя все, поэтому –

Такой же вымокший ДАЙЯ обнимает ее.

ДАЙЯКоконе, не бойся. Я останусь с тобой.

КОКОНЕ дрожит в его влажных объятиях.

КОКОНЕТы холодный.

ДАЙЯ поспешно выпускает ее.

КОКОНЕ (монолог)Если я буду мешать тебе стать счастливым, тебе ведь будет легче отбросить меня, да?

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 22.15 ◊◊◊

Мы должны избегать [рабов] Дайи.

Все еще не представляя, что делать дальше, мы выбираемся из-под моста, чтобы не наткнуться на [рабов]. Оставаться здесь – плохая идея.

Ироху-сан мы оставили – у нас не было выбора. Конечно, мы не хотели, но, если бы мы потащили ее домой, фальшивая кровь вызвала бы слишком сильные подозрения; вдобавок мы потеряли бы драгоценное время. Жаль, что я вынужден так поступить; но ей всего два часа предстоит продержаться, а потом мы закончим эту битву.

Внезапно Харуаки произносит неуверенным тоном:

– …Эмм, Хосии, не уверен, что это стоит говорить, но…

– Мм? Что такое?

– У тебя сейчас такой страшный вид! Похоже, Дайя тебя серьезно достал, да? Оставить семпая под мостом логично, конечно, но ты с таким безразличным видом это сделал…

– Э?

Правда?

Я и не заметил… но, сдается мне, он прав. Что-то сейчас со мной явно не так – особенно если учесть, что я только что про себя обозвал Дайю слепым ублюдком.

– Наверно, ничего удивительного, что ты малость не в себе от того, что он украл у тебя Марию-тян, но если ты не успокоишься, то окончательно «поплывешь», нет?

– Да.

Успокойся, Кадзуки. Успокойся и придумай, как вернуть Марию.

– И, честно говоря, я по-прежнему хочу помочь Дайяну… хотя и знаю, что это будет непросто.

По правде сказать, спасение Дайи начисто вылетело у меня из головы. У меня все вылетело из головы, кроме Марии.

– …Угу.

Конечно, я тоже хочу спасти Дайю, если только это возможно, но при каждой мысли о Марии я невольно злюсь на него. И я не могу заставить себя не думать, что дешевая жалость мне будет только мешать.

С другой стороны – если я буду избегать думать о Дайе, это может закончиться моим поражением. Но да… прямо сейчас мне лучше бы подумать о чем-нибудь другом, о чем-то, что позволит забыть мою злость. И это будет –

– …Коконе.

Да.

В таком случае первое, что приходит в голову, – Коконе Кирино.

✵

Два дня назад, вечером 9 сентября, Коконе пригласила меня к себе в комнату.

Я там был впервые. Комната была обставлена в темных тонах и выглядела нарочито стильной. Однако на меня она произвела странное впечатление. Какая-то непоследовательность здесь чувствовалась; стиль выглядел ненатуральным. В общем, эта комната и Коконе не сочетались друг с другом. Я чувствовал какую-то искусственную необходимость, которая заставляла ее жить в такой комнате.

Ну, поневоле так подумаешь, если знаешь, что я сделал с Коконе.

Эта комната олицетворяет ее трансформацию.

И нужна она, чтобы – забыть Дайю.

– …Не нужно больше скрывать. Расскажи мне, что случилось с Дайей.

Коконе решила прекратить делать вид, что Дайи нет и не было никогда.

Первое, что я подумал, услышав это, было:

Слава богу.

Я все равно собирался рассказать ей про Дайю. Нет… у меня просто не было иного выхода. Пренебрегать Коконе или держать ее в неведении – в моем сражении с Дайей это просто недопустимо.

Так что я был признателен ей, что она собралась с мыслями и приготовилась сама, без посторонней помощи. Ведь мой предстоящий рассказ – на грустную тему; лично я бы предпочел об этом молчать.

…Ошибка, которую Дайя совершил в прошлом.

…Боль, от которой Дайя страдает в настоящем.

…Трагический конец, который ждет Дайю в будущем.

Это знание наверняка заставит ее винить себя.

Это знание наверняка расстроит ее.

Это знание наверняка будет терзать ее.

Но все равно я ей рассказал.

Я рассказал ей про Дайю все.

Коконе лишилась дара речи.

Когда я закончил свое объяснение, она молча стояла и смотрела в стену за моей спиной с совершенно ошеломленным видом.

Ничего не делала, лишь глубоко дышала. И я счел правильным уйти.

На следующий день она снова сказала мне прийти к ней. Когда мы здоровались, я заметил, что ее веки набрякли, но в остальном она выглядела как обычно.

Однако едва я закрыл дверь в ее комнату, Коконе принялась расстегивать блузку.

Это было так неожиданно, что я даже не смог правильно среагировать. Мне бы отвернуться, а я просто тупо стоял и смотрел.

С абсолютно непроницаемым лицом она сняла выше пояса все, кроме лифчика. Потом развернулась ко мне спиной.

– Смотри!

Я едва не спросил, на что именно мне предлагается смотреть.

Но заметил и без посторонней помощи.

Сперва я увидел отметину чуть ниже застежки лифчика.

Это был ожог – судя по всему, от прижатой к голой коже сигареты. И не один; по всей спине было столько темных, злых ожогов, словно кто-то выбросил здоровенное мусорное ведро на снежное поле.

И все эти ожоги вместе образовали осмысленную фразу – непристойную, из тех, что даже в самых грязных общественных туалетах непросто найти.

– …

Раздавлены.

Мои чувства были раздавлены.

Эти отметины подействовали на меня страшно.

– Уу… у…

Слезы сами собой побежали по моим щекам.

Мысли типа «Бедняжка Коконе, как же это больно, ожоги ведь никогда полностью не сойдут, видимо, поэтому они и расстались» пришли позже. А тогда при виде этих отметин у меня была одна реакция – я расплакался.

Коконе развернулась ко мне лицом. Не обращая внимания на мои слезы, она весело произнесла:

– Повезло тебе, Кадзу-кун, скажешь нет? Перед тобой такая секси с размером «Е», и в одном белье!

Коконе шутила как обычно и… плакала.

Дальше наш разговор проходил под обоюдные всхлипы.

– Это сделала моя давняя подружка Рино, – сказала Коконе, застегивая блузку. – Ты же знаешь, Дайя потрясно выглядел и отлично учился; он тогда был настолько классным, что его даже принцем звали в нашей школе. Он не всегда был таким букой, не красил волосы и не носил серьги. О, я с ним совершенно не сочеталась. Я выглядела просто убого со своими дурацкими черными волосами и здоровенными очками. В общем, совершенно никакая, средненькая девчонка. Ты бы просто ухохотался, если б я тебе фотку показала! …Мне, правда, не смешно было.

Я покачал головой.

– Хорошо или плохо ты с ним сочеталась, неважно! Я уверен, Дайе было плевать.

– Мм, он-то был совершенно не против! – Коконе кончила застегиваться и подняла глаза на меня. – Против были другие девчонки, которые запали на Дайю.

До меня начало доходить, откуда могли взяться те ожоги.

– …И эта девушка, про которую ты сказала – ээ, Рино – она тоже считала, что ты ему не пара?

– Ммммм, да не очень, я думаю?

– Что?..

– Эээ, давай расскажу все по порядку. Сперва кое-что насчет Рино: она на год младше меня и тоже дружила с Дайей с детства. В общем, она тоже долго была влюблена в Дайю, хотя я была первой. Но она отстала от него и начала встречаться с парнем по фамилии Камиути. С тем, которого… Дайя убил.

Вот это сюрприз. Я ничего не знал про эту историю. С учетом такого прошлого Дайя, пожалуй, довольно мягко общался с Кодаем Камиути в «Игре бездельников».

Но если принять во внимание исход – легко заподозрить, что это прошлое и подтолкнуло Дайю на путь убийства.

– Камиути сделал с Рино нечто ужасное, и я сама плохо понимаю, почему. Рино было очень больно, и, чтобы облегчить эту боль, она требовала внимания от Дайи.

Но, знаешь, мы с Дайей тогда уже встречались. Он любил меня, не ее. Да, он был с ней ласковым, но чисто по-дружески, не более того. Когда Рино это поняла, ей стало еще хуже. У нее, можно сказать, крыша поехала. Почему-то она стала злиться на меня – решила, что я украла его у нее.

Коконе по-прежнему плакала; ей пришлось сделать паузу, чтобы высморкаться.

Слезы все не останавливались.

– Рино заявляла, что она стала встречаться с Камиути, потому что я украла у нее Дайю, и поэтому я в ответе за то, что Камиути с ней сделал. Рино тогда всерьез верила, что я виновата во всем.

– И поэтому она сделала с твоей спиной это?..

– Да; но не думаю, что она бы так далеко зашла, если бы была одна.

– То есть были…

– Да, было еще несколько. Понимаешь… Думаю, проблема в том, что рядом с Рино было полно тех, кто мог поделиться с ней ненавистью и усилить ее. К сожалению, никто не понимал, что Рино была не в себе; отсюда все и пошло.

Наконец-то я понял, что она имела в виду чуть раньше.

– Другие девчонки, которые считали, что ты не подходишь Дайе?

– Угу. И им не просто это не нравилось… они, по-моему, считали, что я совершила смертный грех. Я была кем-то вроде злобной ведьмы, которая утащила их принца чисто для себя!

…Какого хрена?

Не понимаю. Смертный грех?

Коконе и Дайя были влюбленной парочкой. Всё.

– Какого… это же идиотизм, по-любому. Ты ничего плохого не сделала.

– Это совершенно неважно, права я была или нет. Кучу народу я раздражала, и они хотели что-нибудь сделать. Ничего больше. Неважно, что они просто ревновали. Того, кто тебе не нравится, гораздо проще обидеть, если убедить себя, что он плохой.

– Но как они могли решить, что ты плохая, если ты ничего плохого не сделала?

– Проще простого; достаточно выдумать какую-нибудь причину. Ну знаешь, всякое типа «эй, эта девчонка с нами не поздоровалась как положено», или «она строит из себя», или «ведет себя, как шлюха», или «пользуется Дайей, чтобы повыделываться», или «она его соблазнила». В общем, можно придумать все, что нравится. А потом они это всё перетирали кучкой и еще друг дружку разогревали – так я и стала у них вселенским злом. Люди делают такое чисто машинально, даже не думая. Создают себе фальшивого врага, а потом вываливают на него свое раздражение.

Вдруг мне вспомнились две одноклассницы, перемывавшие косточки Коконе.

Насколько я могу судить, они тоже обзывали Коконе из зависти. Их раздражало, что на нее смотрят мальчишки, и они говорили о ней гадости, чтобы выпустить из себя это раздражение. Возможно, то, что Коконе в хороших отношениях с Дайей, их тоже бесило.

С учетом прошлого Коконе – ничего удивительного, что она сорвалась.

– Знаешь, Рино зашла так далеко только потому, что ее подначивали другие. Они даже не понимали, какое зло они творят. Они думали, что я какой-то демон, а значит, преподать мне урок – это даже правильно. Кто знает, может, они даже считали, что это правосудие такое? Я знаю одно: они не понимали, что делают. Они потеряли связь с реальностью.

– Да что за… это просто маразм. Если в тебе осталась хоть капля объективности…

– Но в них не осталось. Они прекратили думать.

– …Прекратили думать?

– Ага. Об этом Дайя часто треплется.

Ааа.

Это как раз то, что Дайя ненавидит больше всего на свете.

Он убежден, что их счастье уничтожили безмозглые болваны, и поэтому хочет с помощью «шкатулки» создать мир без таких людей. Чтобы то, что произошло с Коконе, никогда больше не повторилось.

– Думаю, они где-то через месяц пришли в себя. Несколько человек даже извинялись передо мной, когда поняли, что наделали. Но смысл? С какой радости мне их прощать? От их извинений мои ожоги не сойдут, правда? Смысл был бы, если бы они пришли в себя до того, как сделали это со мной! Как они вообще смеют избавляться от вины с помощью извинений? …А когда я им сказала что-то в этом духе, они, представляешь, стали жаловаться, что я просто ужасная, раз они извиняются, а я так вот с ними. Чтоб они все сдохли, суки вонючие!

Выплевывая эти грязные слова, Коконе продолжала плакать.

– Я не смогу стать той, кем была раньше, сколько бы они ни извинялись. Я не смогу вернуться в то время, когда я никого не ненавидела.

И, чуть помолчав, продолжила:

– И мои отношения с Дайей тоже уже не вернутся.

Осталось, однако, кое-что, чего я по-прежнему не понимал.

– Почему?

– Мм?

– Почему вам надо было разойтись? Он ведь по-прежнему тебя любил, даже несмотря на эти дурацкие отметки на спине? В смысле, разве он не беспокоился о тебе? Почему же вам пришлось разойтись?

Коконе молчала.

Она смотрела в потолок, шмыгая носом. Видимо, пыталась привести мысли в порядок.

Лишь тут до меня дошло, что мой вопрос, вполне возможно, жесток. Была ли нужда этим интересоваться? В конце концов, их невольный разрыв уже произошел, и обратно ничего не вернуть. От объяснений, почему так случилось, лишь больнее должно стать.

Пока я молча стоял и раскаивался, Коконе наконец раскрыла рот.

– Кадзу-кун. Как ты думаешь, я симпатичная?

– Э?

Я решил, что она просто прикалывается в своей обычной манере. Просто пытается уйти от моего вопроса.

– Я симпатичная? По-настоящему симпатичная?

Но ее выражение лица было сама серьезность.

Я понятия не имел, почему это для нее так важно, но на ее лице было явственно написано, что отшутиться сейчас нельзя.

– …Ты очень симпатичная!

– Правда?

– Да. И это не лесть, я серьезно так считаю. И не только я; ты многим мальчишкам из нашей школы нравишься, правда? Вроде это ты мне говорила недавно, что в твоей коллекции уже двузначное количество признаний?

– Ты прав. Я пользуюсь дикой популярностью. Большей, чем этот грубиян и хулиган Дайя, да! Блин, я жутко сексуальная девочка-старшеклассница! Да еще с размером «Е»! Я непобедима! – усмешка, которую она отчаянно пыталась удержать на лице, пока занималась самовосхвалением, вдруг исчезла. – …Только все это без толку.

– Б-без толку?..

– Я не могу избавиться от ощущения, что я всего лишь уродливая сучка. Не могу; я чувствую себя просто никчемной свиньей.

– П-почему? Я тебе точно говорю, это просто –

– Я знаю! Я знаю, что я красивая! Я знаю! Я ведь очень старалась такой стать! Я столько всего сделала, потому что думала, что, если я буду нравиться, мне станет легче! – Коконе резко ухватила меня за руки. – Но все без толку!.. Эти чувства, они не уходят даже несмотря на то, что я знаю, что все это мое больное воображение! Я все равно чувствую, что я уродина! Это чувство, что я Дайе не пара и что я ни на что не гожусь, оно никуда не уходит! Объективные факты, общественное мнение – вообще ничего не решают!

– Но, но почему?

– Это было неизбежно! Неужели ты думаешь, что на меня могло совсем не подействовать, когда люди искренне считали меня злобной ведьмой? И еще хуже – я ведь была застенчивой тихоней, ты понимаешь, что это значит? Ты думаешь, я могла по-прежнему хорошо о себе думать, после того как со мной обращались как с дерьмом, жгли сигаретами, обзывали дьяволом, сукой, шлюхой? Я не могу! И не могла! Ты можешь себе представить, как это, когда куча народу делает с тобой ужасные вещи? И все они на полном серьезе считают, что ты просто мразь и заслуживаешь этого? Конечно, я тоже стала так думать! Конечно, я тоже стала думать, что заслужила это! Только так я могла со всем этим жить! Эти ожоги отобрали у меня всю мою уверенность в себе, самоуважение, вообще все, что мне было дорого!

Травма, которую не излечить правдой.

Не думаю, что могу понять это в полной мере.

Но одно я понимал точно.

От железной хватки Коконе моим рукам было больно.

– Я думала, что моя ненависть к себе в конце концов сведет меня в могилу. И поэтому я, поэтому я… – Коконе стерла рукой слезы, – должна была ее перебороть!

У Коконе не было иного выхода. Она бы просто сломалась.

– Я должна была стать другой, должна была отбросить прежнюю себя!

Вот почему Коконе покрасила волосы и перешла на контактные линзы – она пыталась стать стильной. Она пыталась создать себе жизнерадостный характер и приобрести популярность в школе – и ей это удалось. Она пыталась обрести уверенность в себе, глядя свысока на тех, кто говорил о ней гадости.

Но в конечном итоге оказалось, что тень, пустившая корни в ее сердце, никуда не исчезла. Коконе так и не смогла вернуть себе то, что украли у нее отметины на спине.

И –

– И я должна была отбросить любовь к Дайе!

Ее прошлое и Дайя были переплетены настолько тесно, что, отбрасывая прошлое, невозможно было не отбросить и Дайю тоже.

Коконе наконец заметила, что сжимает мои руки изо всех сил, и выпустила меня.

– …Прости, Кадзу-кун.

Я покачал головой.

Это я виноват, что вынудил ее рассказать мне все это.

Коконе сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я тоже не хотела расставаться с Дайей, но по-другому никак. Даже если он просто обнимает меня, это невыносимо, правда; на меня тут же набрасывается все мое прошлое, как здоровенный взбесившийся грузовик. Спина тут же начинает гореть, как тогда, когда они жгли меня, и я начинаю чувствовать, что я никчемная. Не могу избавиться от этого. И поэтому… быть рядом с ним мучительно.

Они просто не могли больше быть вместе.

Вот почему их отношения прекратились.

…Это ужасно.

Единственное, что я мог сказать.

Внезапно Коконе напомнила:

– Слушай, Кадзу-кун, ты ведь один раз признался мне, да?

– У… э?

Почему она вспомнила ту древнюю историю? Я взглянул ей в лицо, но ее улыбка была совершенно непроницаемой.

Никогда я ей не признавался. Ну, технически да, признавался, но по правде это сделала девушка, захватившая мое тело.

Но, насколько известно Коконе, я действительно признавался ей в любви.

– Я тогда была просто в тупике! Я много признаний получала, но только твоему я была действительно рада. Я думала, что начать встречаться с тобой – это может оказаться правильный выбор. Тебя бы не волновали мои ожоги на спине, ты бы принял меня такой, какая я есть.

– …Эмм, Коконе… – начал было я, но она продолжила, не дав мне объяснить:

– И я думала, что Дайя тоже сможет тогда идти вперед.

Я затаил дыхание. Не в силах понять, что тут можно сказать, я лишь слушал, что скажет она.

Почему-то, увидев мое замешательство, Коконе улыбнулась озорно.

– Но я совершенно не ожидала, что к твоему признанию приложила руку Мари-Мари!

…Если подумать – мы так и оставили ту отмазку, которую тогда придумали, чтобы разрулить ситуацию.

– П-прости… Эмм, по правде говоря, на самом деле это тоже было из-за кое-чьей «шкатулки». То объяснение, которое тогда дала Мария, – это было просто подходящее вранье…

– …Ааа… понятно, «шкатулка», вот оно что! Теперь все становится на место. Блин, эти «шкатулки» доставляют уйму геморроя, да? …Но задним числом, думаю, я благодарна. Думаю, мне тогда было необходимо серьезно рассмотреть вариант встречаться с тобой, Кадзу-кун.

– Почему… ты так думаешь?

– Ты помнишь, я тогда разнюнилась на уроке музыки?

– Ага.

Меня тогда поколотил Дайя, как раз когда я вернул контроль над своим телом. Позже я узнал, что «владелец» не только заставил меня признаться Коконе, но и потребовал от нее немедленного ответа.

– Знаешь, мы с Дайей оба думали, что для нас будет лучше, если мы начнем встречаться с другими. Мы правда хотели так поступить, когда подвернется подходящая возможность. И она подвернулась, когда ты мне признался. Я представила себе, как я встречаюсь с тобой, а Дайя с другой девушкой. Но пока я так думала, я посмотрела на Дайю… – она горько улыбнулась, – …и расплакалась.

Даже и эта невеселая улыбка тут же исчезла с ее губ.

– И тогда я наконец поняла.

Ее лицо исказилось; с грустным страдающим выражением она произнесла:

– Я все еще была по уши влюблена в Дайю.

Я был уверен, что она пыталась отбросить свои чувства. Снова и снова. Это читалось на ее искаженном лице.

– На самом деле я всегда хотела, чтобы он существовал только для меня.

Стоило ей это признать – и она уже не могла пожелать Дайе счастья с кем-либо еще.

– Я поняла, что мои чувства к нему никуда не денутся, даже если я начну встречаться с тобой, Кадзу-кун. И я более-менее догадалась, что у Дайи то же самое. Нашу проблему не решить, пока я не стану снова той, кем была раньше. Пока я не приму его так, как принимала раньше. Даже если это безнадежно, другого пути нет.

Трагедия.

– Дайя не мог больше этого вынести, да?

Мир вокруг них изменился, а они – не смогли. Они не смогли принять реальность.

– Стало быть, он обзавелся «шкатулкой». Но это значит… – не выдержав, Коконе прижалась лбом к моему плечу. – Значит, это моя вина, что его жизнь пошла под откос?!

Я не видел ее лица.

– Я все сделаю. Я все сделаю, чтобы его спасти. Если нам тоже понадобится «шкатулка», я согласна! Возьми мою жизнь и делай с ней что хочешь!

Невольно я повторил эти опасные слова:

– …Твою жизнь?

– Да. Я серьезно.

Она действительно говорила на полном серьезе.

Она действительно была готова пожертвовать собой ради Дайи.

Вообще говоря, Дайя уже пожертвовал собой.

Если бы первой потянулся к «шкатулке» не Дайя, а Коконе, получилась бы другая, но похожая трагедия.

Их чувства друг к другу их же и разрушают.

Такова эта уродливая, но красивая любовь.

Аах. Представим на минуточку, что того случая с Коконе не было.

Их любовь развивалась бы без проблем; она была бы идеальной на зависть всем. Никакого уродства. Они были бы счастливы друг с другом.

Одна-единственная беда разрушила равновесие.

Все, что требовалось, – совершить на одну ошибку меньше. Что если бы Рино и Дайя не дружили с детства? Что если бы Рино не встречалась с Кодаем Камиути? Что если бы он не сделал с Рино ту ужасную вещь? Что если бы Коконе и Дайя скрыли свои отношения? Что если бы у Коконе был характер чуть-чуть посмелее? Что если бы кто-то вмешался и остановил издевательство над ней? Что если бы Дайя заметил абсурдный план Рино? Что если бы Харуаки был более откровенен в том, что касалось его привязанности к Коконе? Что если бы я знал их со средней школы? Одно крохотное различие могло бы изменить судьбу, и мы бы сейчас вместе смеялись, вспоминая прошлое.

Ко мне такие мысли пришли впервые; но я вдруг понял, что Коконе и Дайя наверняка передумали их по тысяче раз и что они наверняка ненавидят этот мир за то, что он разрушил их счастье. Но одно маленькое «что если…»

Вот почему Дайя ведет свою безнадежную войну в попытке улучшить мир, на который ему наплевать.

…А что тогда насчет Коконе?

– Коконе.

– Мм? – промычала она, не отрывая головы от моего плеча.

– А для чего ты использовала бы «шкатулку»?

– Для Дайи! Я пожелала бы мир, где мы с ним были бы счастливы!

Но такого будущего не существовало.

Дайя уже дошел до точки невозврата.

Этому «желанию» не суждено сбыться, и Коконе должна это понимать.

– Но я беспокоюсь: смогу ли я воспользоваться «шкатулкой», не внеся туда каких-нибудь странных посторонних мыслей?

Потому-то она и произнесла эти слова.

Наконец она подняла голову, слабо улыбнулась и сказала то, что окончательно убедило меня: Коконе никогда уже не станет той, кем была раньше.

– Смогу ли я выполнить это «желание», не пожелав заодно, чтобы все, кроме Дайи, отправились к черту?

✵

«Ой, нет, нет! Прости! Конечно же, я не хочу, чтобы ты умер! О-ой, и Хару-кун тоже! Я знаешь как ценю Хару-куна!»

Она быстро и не очень убедительно попыталась прилизать свое изначальное заявление. Поскольку она сказала, что высоко ценит Харуаки, я невольно переспросил:

«А ты не думала о том, чтобы встречаться с Харуаки?»

Глаза Коконе округлились, потом она печально улыбнулась.

До меня тут же дошло. Ах… Коконе прекрасно знала о его чувствах к ней.

«Конечно, думала! – как ни в чем не бывало ответила она веселым тоном. – Но ничего бы не вышло. Хару-кун знает мое прошлое».

– Чего ты так странно смотришь на меня, Хосии? – спрашивает Харуаки, хмуро глядя на меня, пока мы идем по бог знает какой улочке.

Я вспомнил, что он мне рассказал совсем недавно.

«Я был влюблен в Кири».

«О, но знаешь? Сейчас этих чувств уже нет».

«Если хочешь встречаться с Кири, можешь не обращать на меня внимания, Хосии! Из вас бы вышла отличная пара».

Знал ли он, что не может ее спасти? Что он может лишь заставить ее страдать, как и Дайя, потому что он тоже знает о ее прошлом?

Не потому ли он, как и Коконе с Дайей, сказал мне, чтобы я встречался с Коконе?

Не потому ли он, как и Коконе с Дайей, отбросил собственные чувства?

Впрочем, если я его спрошу, он просто уйдет от ответа.

Быть может, он и сам не знает.

– …Харуаки?.. – взамен я спрашиваю кое-что другое. – Ты говорил, Коконе уже сломана, так?

Мои слова его, похоже, удивили; он машинально повернулся ко мне. Впрочем, сделав глубокий вдох, он возвращает на лицо улыбку.

– Ага.

– А почему ты так думаешь?

Харуаки кладет руку на подбородок и раздумывает несколько секунд.

– Предположим, ты видишь, как кто-то тонет прямо у тебя на глазах, и ты можешь с легкостью его спасти; ты это сделаешь? Попробуй представить эту ситуацию и ответь серьезно.

Я представляю, как кто-то тонет в море – какой-то мальчишка отчаянно кричит и машет руками. На мне спасательный жилет, я могу вытащить мальчишку без малейшего риска для жизни.

– Ну конечно, я бы его спас!

– А почему?

– Э? А разве это не естественно – спасти кого-то, если можешь это сделать без проблем? Какой-то особой причины и нет. Ну… думаю, если бы кто-то умер у меня на глазах, я бы об этом сожалел. Или даже хуже, получил бы душевную травму на всю жизнь.

– Вот как? У меня то же самое.

Ну, это очевидно.

Но сам этот вопрос предполагает –

– Ты хочешь сказать, Коконе не спасла бы?

– Нет, она сказала, что спасла бы.

– О…

Этот ответ меня удивил. Судя по направлению нашего разговора, я был вполне уверен, что она сказала что-то другое.

Но Харуаки еще не закончил.

– Но когда я задал ей тот же самый вопрос, она сперва вот что уточнила, – на его лице появилась горькая улыбка. – «Кто этот человек?»

Сперва я не понял, что плохого в этом вопросе; но постепенно до меня начинает доходить, что он странный.

– В норме ты спасаешь человека безо всяких дополнительных условий, если только можешь. Потому что в норме ты считаешь, что это слабый человек, который нуждается в твоей помощи и заслуживает ее.

Некоторые могут задать тот же вопрос, что и Коконе, без какой-то задней мысли.

Однако если бы Коконе спросила просто так, Харуаки не стал бы это упоминать. Он заметил что-то аномальное.

– Но Кири не подумала просто, что кому-то нужна помощь. Она сразу же забеспокоилась – вдруг это ловушка, которую кто-то устроил, чтобы причинить ей боль. Кири даже не может спасти утопающего, пока не выяснит, враг он или нет. Можешь вообразить, с какой опаской она относится к миру. И это связывает ей руки, даже если потом, когда человек умрет у нее на глазах, она будет сожалеть точно так же, как и мы.

Почему вообще он задал ей этот вопрос?

Может, он предчувствовал в какой-то степени, что она так ответит? Может, он что-то понял насчет Коконе и этим вопросом хотел убедиться, что понял правильно?

– Из-за тех издевательств Кири считает всех врагами по умолчанию. И это не дает ей принимать правильные решения. Она тонет в плохих эмоциях, она ненавидит свою судьбу, ненавидит все и всех, кто сделал ее такой, какая она сейчас есть. Коконе не может сбежать и поэтому не может сделать то, что хочет, что должна сделать. Для меня… – Харуаки замолкает на секунду, потом продолжает: – Для меня это значит, что она сломана.

Услышав эти слова, я понимаю: он по-прежнему влюблен в Коконе.

В конце концов, Харуаки гораздо лучше меня понимает обволакивающую ее черноту, хотя я услышал всю историю непосредственно от Коконе. Просто не мог он так глубоко во всем разобраться, если бы искренне не заботился о ней.

С оттенком безнадежности в голосе Харуаки продолжает:

– Пока Кири не начнет думать в первую очередь о себе, она не изменится.

Уверен, Харуаки надеется, что все изменится, в первую очередь ради нее. Не потому что он хочет встречаться с Коконе – нет, он хочет, чтобы вернулись ее прежние отношения с Дайей. Он желает, чтобы она была счастлива с тем, кого она любит и кто любит ее.

Когда я прихожу к этому выводу, меня посещает новая мысль.

…Ставить собственное счастье на первый план.

Харуаки сказал, что она должна научиться этому.

Но сам-то он так может?

Есть ли решение?

Какие вообще отношения должны быть между этими тремя?

Если бы только они смогли вернуть время, это было бы великолепно.

Но даже с помощью «шкатулки», исполняющей любое «желание», это невозможно.

Что им нужно, так это построить новые, идеальные… ну, хотя бы просто стабильные отношения.

Но я все равно не вижу решения, и они, уверен, тоже.

Я не вижу цели, к которой мы могли бы стремиться, а значит, и трудиться не над чем.

Я твердо знаю одно: пока «Тень греха и возмездие» Дайи существует, идти вперед они не смогут.

Да, и это вовсе не оправдание. Я больше не пытаюсь обманывать самого себя.

Я действую только ради Марии – не ради моих друзей Дайи, Коконе и Харуаки. Я не намереваюсь раздавить «Тень греха и возмездие» ради них; я сделаю это только для того, чтобы спасти Марию.

Их спасти – не в моих силах. Я могу лишь молиться, чтобы мои усилия привели к счастью и их.

Но за этот результат я действительно молюсь всем сердцем.

Я молюсь, веря, что мои молитвы позволят найти новое решение.

– Надеюсь, тебя это устроит, Харуаки…

– …Мм?

Похоже, он нечаянно услышал мой шепот.

– Не, ничего.

Я перестроил свои мысли.

Я спокоен.

Я должен сосредоточиться на том, что я действительно могу сделать.

То есть – раздавить искаженное «желание» Дайи.

Да – я ведь существо, которое растаптывает «желания» других.

– Харуаки, что будем делать дальше? – спрашиваю я, расставив приоритеты.

– Хм… думаю, самый безопасный вариант – ждать, пока кончит работать «Кинотеатр гибели желаний».

– Видимо, да.

Но нам обоим недостает уверенности. Мы более чем убеждены, что Дайя от нас и ждет, что мы затаимся. А значит, он наверняка пойдет в атаку, чтобы своим природным интеллектом и своей «шкатулкой» раздавить «Кинотеатр гибели желаний».

Его поджимает время, так что он может пойти на крайние меры. Он попытается найти меня с помощью «Тени греха и возмездия». Он подключит тысячу [рабов], которых уже использовал, чтобы найти нас с Марией.

Когда на тебя охотится тысяча человек – это страшно. У меня было такое чувство, будто на меня весь мир ополчился.

Но его следующий [приказ] будет менее безобидным, чем просто «напугать». В худшем случае он может [приказать] им убить меня, раз уж он верит, что я «владелец». Он может попробовать меня убить. Он может использовать тысячу своих [рабов] для прямой атаки.

Ничего удивительного, что меня всего трясет.

Говорят – если крысу загнать в угол, она будет кусаться; но Дайя – далеко не крыса. Я, может, и загнал его в угол, но он лев. Одна маленькая ошибка – и он в последний момент перевернет все с ног на голову и раздавит меня своими железными челюстями.

– Что же нам делать…

– Хм… нет, по-моему, спрятаться – наш единственный вариант. Он ведь не сможет напасть, если не найдет тебя, так? – говорит Харуаки. И он прав. – В смысле, если кто-то прячется, его почти нереально найти за два часа, даже если тысяча человек будет искать. Им и Интернет не сильно поможет за такое короткое время… И если мы спрячемся, то спрячемся вместе с Кири, да? Мы не знаем, когда Дайян начнет подозревать, что она и есть «владелец». …Ооо! Я просто болтал, но вообще-то это классная идея! Думаю, все будет тип-топ, если мы спрячемся там, где сейчас она!

Замечу в скобочках: Коконе сейчас скрывается в общаге бейсбольной команды, спасибо какому-то другу друга Харуаки, у которого с ним общие бейсбольные интересы. До недавнего времени там и Харуаки отсиживался.

Мы отвели ее туда сразу же, как только узнали от Юри-сан подробности о работе «Тени греха и возмездия». Мы решили, что [рабам] будет труднее ее найти, если она спрячется у далеких знакомых, чем если бы она постоянно перемещалась. Дайя не знает об этом знакомом, тем более – о местонахождении общежития.

Да, прятаться пару часов для нас проблемы не составит.

Но раз так –

– Дайя не позволит нам прятаться, – да уж точно, такой ситуации он просто не допустит. – Он придумает что-нибудь, чтобы нас выманить. Если он снова использует Марию, чтобы мне угрожать, у меня не будет выбора, кроме как подчиниться.

– Аа, понятно…

– …Мм? Но… – идея пришла мне в голову прямо посреди фразы. – …Ну да, мы просто должны сделать так, чтобы он не смог нам угрожать?..

Харуаки склоняет голову набок.

– Хм? Что ты имеешь в виду? Это ему решать, хочет он нам угрожать или нет?

– Нам всего-то надо сделать вот что.

Я достаю свой мобильник и отключаю его.

– ?.. Ээ, и как это помешает ему нам угрожать?

– Чтобы кому-то угрожать, с ним надо сперва связаться. Ты можешь как угодно сильно хотеть приказать кому-то что-то сделать, но если ты не можешь с ним связаться, у тебя нет шансов, верно?

– Хм? В общем, да, но, если Дайян собирается что-то сделать Марии-тян, она все равно в опасности, дозвонится он до тебя или нет, разве не так? Тебе не кажется, что ты пытаешься спрятать голову в песок и думаешь, что Мария-тян из-за этого будет в безопасности?

– Но ведь Дайя не хочет причинять вред Марии? Это всего лишь повод, чтобы выманить меня! А если он не сможет меня припугнуть, то тянуть лапы к Марии ему смысла нет.

– …Ясно.

– Поэтому я спрячусь, как ты предложил, и устрою все так, что Дайя не сможет нам ничего сообщить. И как только я это сделаю…

– …Дайян не сможет тебе позвонить, и тебе останется только сидеть в укрытии и ждать! …Эээ, значит, нам с Кири тоже надо выключить мобильники. Он ведь может и с нами связаться, чтобы выйти на тебя. Отлично! Сейчас отправлю мэйл Кири, чтобы она выключила свой, потом тоже отключусь.

Харуаки начинает набирать текст.

Вдруг мне приходит в голову мысль: не следовало бы мне догадаться до этого раньше? Может, это здорово облегчило бы нам жизнь?

…Нет, не облегчило бы.

Эта стратегия должна сработать, когда я один, а тогда я должен был защищать Марию. Я не мог просто сунуть голову в песок, не ставя Марию под удар.

Ирония в том, что этот метод работает как раз благодаря отсутствию Марии и именно потому, что я тоже, как и Дайя, загнан в угол.

– Ладно. Пошли к Коконе поскорее, пока нас [рабы] не нашли.

– Есть! Ну, тогда… – внезапно он замолкает.

– Харуаки?

Харуаки, застыв на месте, глядит на свой телефон.

– …Что, Дайя уже послал тебе сообщение?

Не обращая на меня внимания, он с серьезным выражением лица тыкает пальцами в свой мобильник. Загрузив телевизионное приложение 1seg[✱]1seg – протокол передачи аудио- и видеоинформации (включая телевизионную) на мобильные устройства, используемый в Японии и еще нескольких странах. Здесь и далее – прим. Ushwood., сосредоточенно утыкается в экран.

…Чего это он вдруг решил посмотреть телевизор?

Похоже, он не нашел того, что искал; он переключается на браузер и начинает шарить по Интернету.

– Что такое, Харуаки?

– …Кири послала мне мэйл, сказала включить телек. Не знаю, что там было, но оно было всего несколько секунд. Она, видимо, тоже ничего не понимает.

Он вновь умолкает, однако уже через несколько секунд, найдя искомое, поднимает голову.

– …Хосии. Кажется, мы чуток опоздали, – говорит Харуаки и протягивает мне телефон.

Новостная передача на каком-то видеосайте. Прогноз погоды – точнее, прямая трансляция на фоне городского пейзажа.

– …Это…

Однако в этом видео есть кое-что, чему там не положено быть.

Голая женщина. Тощая брюнетка лет пятидесяти стоит на четвереньках и лает. Под болтающимися грудями прямо на теле что-то написано перманентным маркером, но, поскольку она не стоит на месте, трудно разобрать, что именно.

«Приходи в кинотеатр!»

Надпись, впрочем, видна лишь мгновение. Камера тут же отъезжает, и передача возвращается в студию. Конец видео.

– …Хосии, а мы можем так вот игнорировать Дайяна, если он даже телек использует, чтобы тебе угрожать? …Не можем же, да?

– Мда… не можем.

Предположим, Дайя [приказал] кому-то из своих [слуг] объявить по телевидению, что Мария Отонаси будет убита, если я не приду в кинотеатр. В таком случае ему будет наплевать, достигло меня это послание или нет; он сможет выполнить свою угрозу в п р е д п о л о ж е н и и, что я его видел.

Я не могу отмахнуться от такого риска.

Если я продолжу игнорировать Дайю, он может усилить давление. Он даже может заставить своих [рабов] сделать что-то, что разрушит мою повседневную жизнь навсегда.

Сейчас я думаю о худшем варианте: Дайя может причинить вред Марии.

Теперь, когда я понял его тактику, я не могу больше изображать неведение. Даже не добравшиеся до меня угрозы все равно действуют.

– Блин!

Теперь, если я не буду получать сообщений от него, это будет только к худшему. А раз нет смысла держать мобильник отключенным, я его включаю.

И, будто по волшебству, тут же раздается звонок.

Я раскрываю мобильник и смотрю, от кого это.

«Касуми Моги».

– Нашлааа!

Я еще даже не принял звонок.

Это подтверждает и мелодия вызова, продолжающая играть; но к ней добавился незнакомый звук.

Скрип-скрип-скрип-скрип-скрип.

Скрип колес.

Скрип инвалидной коляски.

♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 22.12 ♦♦♦

С чего бы мне класть все яйца в одну корзину?

Я очень высокого мнения об Ирохе Синдо, но я не рассчитывал, что ее миссия закончится успехом на 100%. Поскольку я ограничен во времени, для меня было бы просто фатально, если бы я положился всего на одного человека и этот один человек потерпел бы неудачу.

Так что я с помощью своих [слуг] устроил не только атаку Синдо. Пока она работала над планом «показать Отонаси, как Кадзу ее предает», я параллельно запустил еще несколько вещиц.

Я попытался передать сообщение Кадзу с помощью телевидения. Я раздал [приказы] одиннадцати грешникам, которых счел достаточно виновными, чтобы сделать из них «людей-собак». От них требовалось написать «Приходи в кинотеатр!» на своих обнаженных телах и показаться в таком виде на ТВ. Гарантии, что они достигнут цели, конечно, нет, но, думаю, одному-двум это удастся.

Когда Ая вошла в кинотеатр, я сперва подумал, что этот маневр потерял смысл, но сейчас он обрел новое значение.

Он не дает Кадзу и его сообщникам разорвать контакт со мной.

Ему ведь надо всего лишь дождаться завершения работы «Кинотеатра гибели желаний», и я проиграю, так что оптимальная стратегия для него – спрятаться где-нибудь и отключить все контакты с внешним миром. Но если мне удастся устроить суматоху на телевидении, а лучше – распространить ее и по Интернету, есть большая вероятность, что информация доберется либо до него самого, либо до кого-то из его союзников, и тогда он поймет, что обрывать связь рискованно.

Моя «Тень греха и возмездие» намного эффективнее, когда я могу установить контакт.

Мы по-прежнему в холле; «Пирсинг в 15 лет» еще не начался. Поскольку, когда фильм начнется, я буду крайне ограничен в своих действиях, мне следует продумать стратегию заранее.

До начала фильма 17 минут, но у меня их всего 12 – потом меня телепортирует в кинозал. Черт… почему мне вечно не хватает времени.

– Итак, суммируем план, – Ая начинает пересказывать то, что я ей сообщил. – Мы устроим так, что Касуми Моги воспользуется «Ущербным блаженством». Поскольку она до сих пор не может прийти в себя из-за инвалидности и неразделенной любви к Кадзуки Хосино, она не будет отказываться. И тогда я забуду Кадзуки Хосино.

Я киваю. Ая продолжает.

– Поскольку Хосино не хочет, чтобы Моги вспомнила «Комнату отмены», и поскольку частичный паралич делает ее обузой, вполне разумно предположить, что он не стал действовать совместно с ней. Значит, когда твои [слуги] до нее доберутся, ты сможешь действовать по плану, не опасаясь, что он вмешается. Более того – она крайне уязвима, поскольку мы знаем, что она в больнице.

Ну, говоря откровенно, на Моги мне наплевать – только бы Кадзу сюда пришел. Но, разумеется, я молчу.

– Касуми-сан…

Мелкая наглая шлюшка опять лезет в разговор. Заткнись, сучка-призрак.

– …Ты сейчас думаешь обо мне гадости, да? Это у тебя на лице написано громадными буквами! Я, знаешь ли, хорошо умею читать по лицам!

Я вклиниваюсь в ее монолог.

– …Просто так спрошу: ты знаешь Моги?

– Ну, в конце концов, она моя соперница в любви, и у нас общий враг. Мы с ней время от времени обменивались информацией в больнице. Хе-хе-хе!

– Планировали идеальное преступление, чтобы избавиться от Отонаси, э? Ну и как оно пошло? Трюк с подменой инвалидной коляски уже подготовлен? Умное решение – использовать в качестве алиби то, что все думают, что Моги не может ходить самостоятельно!

– Почему ты в таких подробностях рисуешь план убийства?! Не мог бы ты изменить свое мнение обо мне? По-моему, уже пора бы!

– Ладно, проехали; с чего вообще ты вдруг начала говорить, когда мы упомянули Моги? Что, затеяла что-то?

– Э? …Не, ничего такого…

Блин, просто трата драгоценного времени. Надо уже отправить эту девицу в постоянный игнор.

– Ладно.

Итак, как же я собираюсь использовать Моги?..

Откровенно говоря, в качестве приманки для Кадзу куда эффективнее использовать Аю, чем Моги. Это совершенно очевидно; мой оптимальный вариант – заставить [рабов] пригрозить ему, сказав примерно следующее:

«Если ты не придешь в "Кинотеатр гибели желаний" до конца дня, я убью Марию Отонаси».

Думаю, вполне можно назначить крайним сроком без пяти двенадцать. Эта угроза будет действенной; Кадзу не может знать, серьезно я намерен ее убить или нет, – очевидно ведь, что я сейчас в отчаянном положении.

Почему же я все равно собираюсь использовать Моги? Почему мне необходимо предпринять этот шаг, хотя он требует от меня немалых затрат времени?

Конечно, надо заставить Аю поверить, что мы убедим Моги воспользоваться «Ущербным блаженством». Но есть и другая причина.

Как я уже сказал, угроза убить Аю была бы очень эффективна.

Проблема в том, что она с л и ш к о м э ф ф е к т и в н а.

Если я ей воспользуюсь, моя победа может показаться неизбежной.

Кому?

…«О».

– У меня появилась идея, как мы заставим Кадзу прийти сюда, – сообщаю я Ае.

– Говори.

– Мы просто заставим кого-то из моих [слуг] переломать Моги пальцы.

– …Ты это о чем?

Как я и ожидал, она смотрит насупленно.

– Мы заставим его прийти, когда он увидит, как ломают ее пальцы. Он ведь не может слушать хруст костей девушки, особенно той, которую он когда-то любил, верно? И особенно – если эта девушка может двигать лишь верхней половиной тела; ей пальцы особенно дороги!

– Я на такое никогда не соглашусь!

– Я думал, ты не любишь Моги? Она ведь даже ножом тебя как-то ударила?

– Сколько я еще должна повторять, чтобы ты понял? Мои личные чувства не имеют отношения к делу. Я никому не позволю пострадать, кем бы он ни был.

Что ж, такой реакции я ожидал. И ссориться с Аей сейчас смысла нет.

– …Ладно. Эту идею отбросим.

Я делаю вид, что уступаю.

Она не может проверить, какие именно [приказы] я отдаю, так что неважно, чтО я ей говорю. Держать слово нет нужды. Я переломаю Моги пальцы, одобрит это Ая или нет.

Весь этот фальшивый разговор я устроил персонально для «О». Мне надо заставить «О» поверить, что это и есть моя козырная карта.

Ради Марии – с Кадзу вполне станется бросить Моги, даже если ей будут ломать пальцы у него на глазах. Уж если Кадзуки Хосино принял решение, он способен на все, он может зайти как угодно далеко.

Уверен, «О» тоже это понимает. Поэтому «О» не будет считать, что победа у меня в кармане; она решит, что можно продолжать наблюдать, не вмешиваясь, потому что мой план, вероятно, провалится.

Но настоящим моим планом будет – давить на него через Аю. Однако это я оставлю при себе, и «О» поверит, что ключевой момент моего плана связан с Касуми Моги.

Возможно ли вообще обмануть такое существо, как «О», – вопрос спорный.

Мой ответ:

…Да, возможно.

Похоже, «О» способна наблюдать за всем миром. Однако она сама сказала, что это все равно что смотреть на Землю через объектив камеры спутника. Если это действительно так, понять мои намерения во всех деталях ей не удастся. Это слабость «О».

А значит, обман возможен. Как фокусник отвлекает публику ярким шоу, а сам тем временем выполняет свой трюк, так и я спрячу свой план «угроз в адрес Аи» под планом «угроз в адрес Моги».

Конечно, я не знаю в точности, как работает «О», так что расслабляться не могу. Я должен быть готов изменить план на лету, если возникнет такая необходимость.

Но я уже более-менее понимаю, как «О» думает. Ее богоподобные возможности чуть не сбили меня с толку, но, к лучшему или к худшему, я выяснил ее истинную сущность, и это позволило мне более-менее неплохо ее проанализировать.

По природе своей «О» – не бог и не дьявол; это просто очень необычный человек. Ее интеллект очень высок, но он тоже не на сверхчеловеческом уровне. Нету там ничего такого уж ошеломляющего, из-за чего стоило бы беспокоиться. Готов спорить, личность «О» есть имитация реальной «Аи Отонаси», созданная некоей младшей сестренкой.

Если я прав, то мои неплохие аналитические способности позволят мне предсказать, как она будет действовать.

К примеру, уже сейчас я твердо убежден в одном: еще до конца дня «О» непременно появится передо мной вновь.

– …Ироха! – вдруг испускает вопль Янаги. Я резко разворачиваюсь.

Ироха Синдо стоит перед табло. Вид у нее измученный; одежда заляпана чем-то красным, лицо в грязи.

– Чт-то с тобой, Ироха? Это что, кровь? Ты ранена?

Вся дрожа от волнения, Янаги подбегает к Синдо.

– Это фальшивая кровь. Я не ранена… хотя, можно сказать, я убита.

– Что, что значит «убита»?

– Моя «шкатулка» уничтожена.

Янаги изумлено распахивает глаза, Ая хмурится и смотрит строго.

У меня тоже вертится на языке уйма вопросов, но кое-что я должен сказать в первую очередь.

– Что за глупое представление, «О»?

Янаги и Ая разом поворачивают удивленные лица от «О» ко мне.

– …Даа?..

Измотанное выражение лица Синдо преображается, сменяясь обычным ее мягким очарованием.

Однако, должен сказать, это ее ласковое лицо очень похоже на то, как смотрел Кадзу, когда отправлял меня сюда. Такая странная мысль мелькает у меня в голове, когда я гляжу на «О».

– Ох уж. Как досадно, что ты не позволил мне обмануть тебя, Омине-кун! Не скажешь ли, что меня выдало?

– …Ну, просто интуиция.

На самом деле я уже какое-то время ожидал ее появления. С ее-то характером «О» обязательно захочет посмотреть наш с Кадзу поединок с близкого расстояния.

Этого я ей, разумеется, не говорю. Нельзя позволить ей думать, что я могу одержать победу, так что я не должен вызывать ненужные подозрения, выдавая мои настоящие планы.

Похоже, «О» ни о чем не подозревает. Видимо, ей просто не очень интересно.

– …«О».

Все то время, что мы говорили, Ая сверлила «О» ненавидящим взглядом.

– Давно не виделись, – отвечает «О».

– Ты решил наконец дать мне еще одну «шкатулку»?

– С чего бы мне это делать? Мы ведь уже говорили на эту тему. За тобой наблюдать примерно так же интересно, как за пылесосом. Я совершенно не собираюсь вмешиваться в реальность ради тупого робота!

Наблюдая за ними, я думаю: что за хрень?

Почему «О» ведет себя так оскорбительно, заявляя, что Ая ей не интересна? С другими «О» так не держится. И почему Ая не кажется мне из-за этого подозрительной?

Ход моих мыслей прерывает «О», внимание которой вновь обращено на меня.

– Омине-кун. Я хочу сказать тебе кое-что. Не уделишь ли мне минутку?

Это для меня сюрприз. «Сюрприз» – потому что я был убежден, что «О» не отступит от роли нейтрального наблюдателя, пока не станет ясно, что Кадзу вот-вот проиграет.

Я гляжу на часы, одновременно собираясь с мыслями и вспоминая свои несбывшиеся прогнозы.

22.19.

– Надеюсь, то, что ты хочешь сказать, стоит моего времени? У меня меньше шести минут на свободный треп. Если тебе просто поболтать – извини, я вынужден отказаться.

Если я решу выслушать «О», у меня не останется времени – меня телепортирует в кинозал, и я больше не смогу свободно действовать.

– Это важно!

Вот и все, что мне надо было слышать; теперь я не могу отклонить ее предложение.

– Давай тогда.

Все равно мне нечего делать, кроме как повторить свой план Ае. Я уже раздал [приказы] касательно Моги; один из моих [рабов] и фанатиков уже направляется в больницу Моги.

– Прошу прощения, но не мог бы ты попросить остальных удалиться? Это только для ушей Омине-куна, – заявляет она к явному неудовольствию Аи.

– Постой-ка. С чего бы –

– Прости, – перебиваю я ее, – но времени для вопросов нет. Пожалуйста, просто придержи пока что свои возражения.

Ая по-прежнему недовольна, но больше ничего не говорит.

Как только Ая и Янаги удаляются, я быстро говорю «О», по-прежнему сохраняющей облик Синдо:

– Давай только покороче.

– Мм, буду покороче, – соглашается «О» и тут же берет быка за рога. – Мы с Кадзуки-куном – враги.

Вот это бомба.

– …

Я в полной растерянности. Честно говоря, мне бы сейчас пару минут, чтобы переварить это откровение, но время поджимает.

Не обращая внимания на бьющиеся внутри меня чувства, я задаю самый важный на данный момент вопрос:

– Значит, ты на моей стороне?

Может, мои сердце и рассудок сейчас и в раздрае, но я все еще способен сложить два и два. Некогда углубляться в ее заявление; у меня нет выбора, кроме как принять ее слова за чистую монету и выяснить, выгодно это мне или нет.

– Я не стану союзничать с тобой.

– Почему же? Кадзу ведь теперь наш общий враг, верно?

– Не думаю, что твоего подхода будет достаточно, чтобы сломить его волю. А это значит – я не вижу для себя выгоды в сотрудничестве с тобой.

– Но ты хотя бы не будешь мне мешать, чтобы ему было легче победить, так?

– Конечно, не буду! Более того, позволь мне сказать тебе кое-что приятное. Твой план использовать «Ущербное блаженство» прямо на глазах Кадзуки-куна – лучшее, что ты вообще можешь сейчас предпринять. Это я тебе гарантирую.

В этом удостоверяться мне тоже некогда. Придется вновь поверить «О» на слово.

– Позволь еще спросить: почему Кадзу стал твоим врагом – ведь для тебя он всегда был самым интересным человеком?

– У тебя это так звучит, как будто он не мог стать моим врагом, потому что привлек мой интерес. На самом деле все наоборот! Он привлек мой интерес именно потому, что мы всегда были врагами.

– Не трать мое время. Я хочу знать, что повернуло тебя против него.

– Скучный ты парень, а? Если считать меня существом, которое сохраняет Марию Отонаси как «Аю Отонаси», то Кадзуки-куна можно считать существом, которое стирает «Аю Отонаси» из Марии Отонаси. Совершенно естественно, что мы враги, разве нет?

– Похоже, что так. Думаю, и он может в это верить. Но… что с того? Конечно, Кадзу – это нечто, но все равно он лишь человек. Или ты хочешь сказать, что у него есть какая-то сверхсила, которая может позволить ему тебя уничтожить, хоть он и просто человек?

– Да, есть. Кадзуки-кун научился самостоятельно уничтожать «шкатулки».

До этого места я безостановочно размышлял, но тут мне пришлось резко остановиться.

– Научился… уничтожать «шкатулки»?

Это не читерство ли?

Какое-то мгновение я думал, что «О» говорит про «Кинотеатр гибели желаний», но это явно не так. Эта «шкатулка» сделана конкретно против моей.

– И откуда у Кадзу такая сила?

– Как и я, он получил ее от «Ущербного блаженства».

– Не понимаю. Как Кадзу мог заполучить силу от – нет, сейчас придется просто принять это как данность, но все равно что-то не сходится. Я не знаю, когда именно Ая заполучила свою «шкатулку», но я уверен, что тогда они не были знакомы, так? Как тогда «Ущербное блаженство» могло повлиять на Кадзу?

– Все не так сложно: мой противник существовал с самого начала, но он был нематериальным, потому что Мария Отонаси не могла вообразить, чтобы кто-то мог мне противостоять. Но роль уже была – только место оставалось вакантным! И какое-то время спустя появился некто пригодный к этой роли: Кадзуки Хосино, необычный человек, ставший «спасителем» для некоей персоны. Была лишь небольшая задержка во времени.

Понятно. Сила «шкатулок» может даже принцип причинности нарушать.

Кстати говоря, меня еще кое-что беспокоит.

– Еще один вопрос.

– Какой же?

– Что, черт побери, ты такое?

– «Что»? Это грубый вопрос! Слишком невнятная формулировка, чтобы ответить!

– Я знаю, что ты основана на настоящей Ае Отонаси. И я знаю, что ты под воздействием «Ущербного блаженства». Однако я не очень понимаю, каким образом Кадзу твой противник и как он может тебя стереть своей особой силой.

– Аа, значит, твое понимание остается неполным? Видишь ли, основное назначение «Ущербного блаженства» – позволять мне существовать как «О», потому что именно так оно исполняет «желания». Как следствие этого, я не смогу существовать как «О», если «Ущербное блаженство» будет разрушено.

Эти новые открытия совершенно поразительны, но у меня нет времени разбираться с хаосом своих эмоций. Я пытаюсь отвечать «О», полагаясь исключительно на холодную логику.

– Значит ли это, что, строго говоря, я тоже воспользовался «Ущербным блаженством»?

– Можно сказать и так. Ведь без «Ущербного блаженства» меня бы не существовало.

– Но значит, это неправда, что Ая теряет память, если применяет его? Она ведь по-прежнему все помнит, хотя я и воспользовался «шкатулкой».

– О, вовсе нет. Она теряет память, только если решает применить «Ущербное блаженство» лично.

– Какое удобное исключение.

– Интересно… а ты не задумывался, что «шкатулки» просто устроены так? Возможно, тебе следует побольше поразмышлять над тем, почему она вообще теряет память.

Услышав этот совет, я вспоминаю недавний разговор-фарс между «О» и Аей.

Почему Ая так тормозит, когда дело касается вопроса о сущности «О»? Так я тогда подумал.

Теперь до меня дошло, почему.

Ответ: потому что иначе «Ущербное блаженство» не работало бы.

Ая не должна осознать, что «О» создана ее «Ущербным блаженством», тем более – что сама «О» сильно напоминает настоящую «Аю Отонаси». Она не должна узнать, как ее «шкатулка» выполняет «желания». Если бы она узнала, ее «ущербное блаженство» перестало бы быть ущербным и стало бы просто дефектным.

Поэтому она должна забывать всякий раз, как узнает правду.

Ая и «О» – всего лишь участники грандиозной игры в кошки-мышки: она пытается получить «шкатулку» у своего врага, чтобы сделать свое «желание» идеальным и безущербным.

Однако ей никогда не получить «шкатулку», о которой она так мечтает. Разумеется, нет.

Само по себе то, что она сражается с «О», означает, что она сама в плену «Ущербного блаженства».

– …

Какого дьявола?

Насколько же тщетна ее борьба? Это все равно, что строить песочные замки, которые разрушаются, как только набегают волны. И до сих пор Ая занималась вот этим? Ради этого она готова пожертвовать жизнью?

– …

Заметил ли уже Кадзу, насколько тщетны все ее усилия? Нет; прости, Кадзу, но ты не настолько умен, чтобы так критически ее анализировать.

Но наверняка он интуитивно чувствует глубинное напряжение.

Он, должно быть, инстинктивно понял правду о ее «шкатулке».

Да; Кадзуки Хосино таков.

А значит, он обязательно попытается раздавить «Ущербное блаженство», чтобы освободить Марию Отонаси из ее порочного круга. И не стоит даже упоминать, что «Тень греха и возмездие» будет стоять у него на пути.

– Как именно Кадзу уничтожает «шкатулки»? Как он может раздавить мою?

– Если Кадзуки-кун прикоснется к твоей груди, он сможет извлечь твою «шкатулку» и раздавить. Именно так он сделал со «шкатулкой» Ирохи Синдо.

– …Что? Значит, Синдо действительно проиграла? …Нет, есть кое-что поважнее…

…Всего лишь касанием? Э?

Ой как плохо.

Я сейчас пытаюсь затащить его в «Кинотеатр». Однако если мне это удастся, то с его способностью уничтожить мою «шкатулку» одним прикосновением ко мне…

– Блин, я в тупике.

Если я буду ждать, моя «шкатулка» разрушится, но если я притащу его сюда и он дотронется до меня, она опять-таки разрушится. Что за дерьмо! Это адски несправедливо!

Так, надо все обдумать в более конкретных терминах. Скажем, я могу обхватить Аю сзади за шею и взять ее в заложники, чтобы не дать ему ко мне притронуться.

Увы, это невозможно. Морально я готов, но это невозможно физически; к тому времени я буду сидеть в кинозале. «Кинотеатр гибели желаний» вызывает во мне невыносимую с л а б о с т ь всякий раз, когда я пытаюсь делать что-либо, кроме как смотреть фильм. Я не смогу угрожать Ае из-за этой слабости.

Значит, надо заставить Аю применить «Ущербное блаженство» и забыть про Кадзу, не заботясь о том, здесь он или нет?

Но так тоже не получится; мир устроен не так просто. Ая сказала, что не применит свою «шкатулку» на ком-то, кто в буквальном смысле не попросит ее сделать это, а у нее стальные принципы. Чтобы убедить Моги или Янаги воспользоваться «шкатулкой», у меня тоже нет времени. Кадзу раздавит мою «шкатулку» раньше.

…Погодите-ка, возникает еще один фундаментальный вопрос. Если сила «Ущербного блаженства» эквивалентна применению «шкатулки», полученной из рук «О»…

– А тот, у кого уже есть «шкатулка», вообще может воспользоваться «Ущербным блаженством»?

«О» отвечает, не демонстрируя какой-то особой реакции.

– Одну и ту же «шкатулку» нельзя использовать дважды, а разные – сколько угодно! Я, впрочем, дважды одному человеку «шкатулки» не даю.

Значит, теоретически, Янаги и Моги могут воспользоваться «Ущербным блаженством. Но как мне их –

– …Гх!

Мои мысли резко замедляются. Я уже на пределе. Голова раскалывается из-за массива информации, которую мне еще предстоит переработать. Видимо, моя способность принимать невероятные факты, не отключая при этом разум, исчерпалась.

Кидаю взгляд на часы. До телепорта в кинозал осталась минута.

– «О».

Есть еще кое-что, что я обязательно должен узнать. Это кое-что я хотел спросить с того самого времени, как узнал, что есть «О» на самом деле.

– Да?

От ее ответа зависит, не сломается ли моя воля прямо сейчас. Вот насколько важен мой вопрос.

– «Ущербное блаженство» – «шкатулка» внешнего типа?

«Шкатулки» бывают двух типов: внешние и внутренние. Тип «шкатулки» определяется тем, насколько сильно «владелец» верит, что его или ее «желание» может сбыться в реальности.

Предположим, «Ущербное блаженство» внутреннего типа – то есть его «владелец» не верит в свое «желание». Ситуация, конечно, может варьироваться в зависимости от силы «шкатулки», но в целом «шкатулки» внутреннего типа не влияют на реальный мир. Это означало бы, что все чудеса, вызванные этой «шкатулкой» до сих пор, – «Комната отмены», «Неделя в трясине», «Игра бездельников» – происходили в ненастоящем мире. Вся история – не более чем сон Аи.

Разумеется, это же относилось бы и к «Тени греха и возмездию».

Такой смехотворный исход я не в силах принять и не в силах вынести.

Если ее «шкатулка» не внешняя, все мои усилия пропали зря.

– Да, внешняя; более того, десятого уровня. Она верит, что может сделать других счастливыми, и верит абсолютно искренне. Так что, смею заверить, твои опасения беспочвенны.

Похоже, она говорит правду.

Аах, какое облегчение. Все, что я успел сделать, не окажется пустотой и дымом.

Все – мой план сделать мир более этичным, наказание не наказанных прежде грешников, моя боль из-за «теней греха», то, что я сделал с Ирохой Синдо, убийство Кодая Камиути, еще множество жизней, вывернутых наизнанку из-за моей «шкатулки», – все это не окажется пустотой и дымом.

Какое облегчение… я сейчас должен испытывать.

Честно сказать, я, будучи «владельцем», интуитивно чуял, что моя «шкатулка» внешняя. Но я не из тех, кто слепо доверяет интуиции, а вопрос этот принципиально важен, так что мне необходимо было дополнительное подтверждение.

Так, остается еще один жизненно важный вопрос; он у меня возник, когда я услышал про силу Кадзу.

– Кадзу – существо, которое уничтожает «шкатулки», да?

– Как я и сказала, да.

– Мы становимся «владельцами», потому что «шкатулки» привлекают нас, и мы принимаем их. Но человек, который уничтожает «шкатулки», по сути, наша полная противоположность.

«О» слушает меня со своей обычной, такой мягкой и совершенной улыбкой.

– Может ли вообще человек, который так сильно отвергает «шкатулки», сам стать «владельцем»?

«О» отвечает коротко и ясно:

– Нет.

✵

Сразу после этого слова я испытываю энный по счету телепорт и в который раз оказываюсь в кресле перед экраном.

Через пять минут начнется последний фильм, «Пирсинг в 15 лет».

Я окружен неподвижными особями – тенями самих себя настоящих. По сравнению с предыдущими фильмами, в числе этих бесстрастных кукольных лиц стало больше знакомых. Сзади и справа от меня настоящая Юри Янаги, сзади и слева – Ая Отонаси. Версия «О», принявшая облик Ирохи Синдо, блистает отсутствием.

Кроме того, присущая этой «шкатулке» аномалия, черный как смоль сгусток пустоты, придвинулся еще ближе и располагается теперь лишь через два кресла от меня. Абсолютная чернота – бездна.

Наконец, рядом со мной сидит –

– Ах.

Ну конечно же.

Кадзу неспособен стать «владельцем». Он не мог создать этот «Кинотеатр гибели желаний». По правде сказать, едва ли он вообще мог создать «шкатулку», направленную всецело на уничтожение моего «желания».

Кто же тогда истинный «владелец» этой «шкатулки»?

Кто-то, кто думает только обо мне…

Кто-то, кто мог создать «желание», посвященное только мне…

Есть лишь один человек, способный на такое.

Рядом со мной сидит главная героиня последнего фильма.

…Коконе Кирино.

В этом зале слишком сильный кондиционер. Я чувствую, как неестественно холодный воздух буравит мою кожу. Я прикасаюсь к серьге. Я создал в своем теле уже столько дыр, но мне не хватает. Отверстий надо больше.

Коконе.

Сколько бы дыр я в себе ни проделал, ты никак не хочешь покидать мое тело. Стоит мне увидеть тебя такой, какая ты сейчас есть, и ты возвращаешься. Тепло, которое ты мне дарила, обнимая меня, не уходит, остается. Ласковое тепло, которое прежде окутывало нас, теперь сталкивается с реальностью, и жуткий скрежет, который при этом раздается, просто сводит меня с ума.

Черта с два я смогу досмотреть этот фильм.

Я развалюсь еще в середине.

Почему…

Почему все вышло так?

«Шкатулка», которой я сопротивляюсь, принадлежит Коконе?

Я борюсь против Коконе?

Нет.

Мы не боремся, нет. Что-то неправильно.

С кем же я тогда сражаюсь?

С чем же я сражаюсь?

Как мы могли стать счастливыми?

Нельзя.

Нельзя так думать.

Я не выбрал счастье.

Я выбрал справедливость.

Такого исхода следовало ожидать.

Это с самого начала была история моего полного крушения.

Аах, я скоро окончательно сойду с ума. И я развалюсь. Но это ничего. Мне надо просто отыскивать то, что правильно, хвататься за это и действовать как надо – тогда мое тело будет продолжать сражаться само.

Я знаю, как называется такая ситуация.

Она называется «отчаяние».

Но когда-то, давным-давно, я уже проглотил больше отчаяния, чем способен переварить.

Ах.

Экран вспыхивает белым, а в следующий миг загорается красным. Надвигается знакомая картина – конец мира.

Сейчас мы увидим слезоточивую любовную драму наивного ученика средней школы. Это будет нечто феерическое! Заготовьте платочки! Вы же все любите это дерьмо, правда? Ну, такие вещи, где кто-то страдает, а вы проливаете слезы жалости, и вам хорошо. Почему бы вам не закупиться попкорном на время шоу?

Как насчет аплодисментов? Ну, давайте!

Хлоп.

Хлоп-хлоп.

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 22.31 ◊◊◊

Моги-сан еще не умеет сама катить свою коляску.

Это значит, что она не одна сюда приехала, и это не она произнесла «Нашлааа!».

– Хех, ха-ха! Вот повезло-то!

Коляску Моги-сан катит невинная девушка.

Но впечатление невинности длится лишь долю секунды. Оно сформировалось благодаря беглому взгляду, охватившему просто зачесанные черные волосы и опрятную школьную форму-матроску; но стоило мне посмотреть девушке в глаза, как маска слетела, будто унесенная ветром.

Мы в пустом переулке. В свете фонарей глаза девушки горят так ярко, что можно подумать – они вообще утратили способность нормально отражать свет. Ее глаза – точно из алюминиевой фольги.

Аномальные глаза.

– На-ш-л-а. Кадзуки Хосино, Кадзуки Хосино, Кадзуки Хосино! – весело напевает она, крутясь вокруг своей оси. Потом резко останавливается и смотрит на меня, сжав губы. – Враг Дайи-сама.

Я интуитивно понимаю, что это одна из фанатичек, о которых говорила Юри-сан.

– Моги-сан… что происходит?..

Лицо Моги-сан белое как мел. Она по-прежнему в пижаме; похоже, эта фанатичка ее похитила.

– Она, она просто появилась, ни слова не сказала, меня забрала… мне было так страшно… но я никак не могу защищаться…

Ну да, в ее нынешнем состоянии отбиваться она совершенно не в силах. Эта девушка… нет – Дайя явно прибег к грязной игре.

– Я совершенно не понимала, что творится. Я и опомниться не успела, как она уже вывезла меня из больницы; а потом она забрала мой мобильник и позвонила тебе, Хосино-кун. Я только тогда поняла, зачем она меня похитила.

– Мой мобильник зазвонил примерно тогда же, когда нас нашли… значит, нам просто не повезло оказаться поблизости…

Так получилось, что сейчас мы совсем недалеко от больницы. Не повезло, конечно, что подручная Дайи так быстро нас отыскала, но, думаю, звонок Моги-сан я бы в любом случае принял. Так что эта девушка с алюминиевыми глазами все равно нас нашла бы – это только вопрос времени.

Девушка начинает гладить ладони Моги-сан и вновь раскрывает рот.

– Я их сломаю.

– Э?

Ее слова совершенно не вписываются в ситуацию; понятия не имею, о чем она.

– Я сейчас сломаю ей пальцы. Ну, этой девушке. Прости.

Моги-сан распахивает глаза и смотрит на свою похитительницу снизу вверх.

Захваченный врасплох, я задаю тривиальный вопрос, чисто чтобы купить время:

– П-почему ты хочешь это сделать?

– Мм… потому что мне [приказали]. Дайя-сама.

– Секундочку! – Харуаки прекращает молча наблюдать и вступает в переговоры. – К чему хорошему это приведет?

– К чему хорошему? Я же уже сказала, это [приказ].

– Я не об этом спрашиваю! Зачем это лично тебе? Дайя Омине хочет потребовать что-то от Кадзуки Хосино, так ведь?!

– А, ну да. Конечно! Мне было велено заставить Кадзуки Хосино отправиться в какой-то «Кинотеатр гибели желаний»! – отвечает девушка, точно ей наплевать, какова ее цель на самом деле.

Будучи фанатичной сторонницей Дайи, она, судя по всему, даже не задумывается ни о способах достижения, ни о глобальной цели того, что он велит ей делать. Она просто слепо исполняет [приказы], ее «чувство приоритета» равно нулю.

– Неужели ты ничего не чувствуешь, когда смотришь на Касуми? Как ты можешь оставаться такой спокойной? – укоряет Харуаки, явно колеблясь под тяжестью ее заявлений.

Услышав его слова, девушка нависает над Моги-сан и опускает голову под углом 90 градусов; теперь она смотрит Моги-сан в лицо «вверх ногами». Моги-сан, увидев внезапно возникшее перед ней лицо своей похитительницы, тихо вскрикивает.

– Мне ее жалко, – соглашается девушка, чем изрядно нас удивляет. – Но меня должно быть еще жальче.

– Ч-что?!

Девушка поднимает голову и шепотом произносит:

– У меня СПИД, вы знаете? Так что совсем скоро я умру. Мм, меня так жалко, – впрочем, ее тон остается равнодушным. – Ну? И ее тоже жалко, да, и что с того?

Ничто не имеет значения. Для этой девушки то, что Моги-сан ей «жалко», – просто еще одна вещь, которая не имеет значения.

Единственное исключение – ее вера в Дайю.

Она сумасшедшая.

Перед лицом такого безумия Харуаки в полной растерянности.

Я уверен, с этой девушки станется переломать Моги-сан все пальцы один за другим – она сделает это и глазом не моргнет. Ничего не чувствуя, ни о чем не думая.

Я смотрю на нее и –

– …Ххаа.

Не могу подавить вздох – а потом смех.

– Ха, ха.

…Что же случилось, Дайя?

Тебя это устраивает, Дайя? Что же стало с твоей ненавистью к безмозглым людям? Эта девушка – не идеальный ли пример безмозглой дуры?

– Что смешного?.. – спрашивает она, глядя на меня своими алюминиевыми глазами.

Эти глаза страшные?

Только не для меня.

Вообще-то наоборот: благодаря им я могу рассматривать эту девушку просто как препятствие.

К а к н е р а з у м н о е п р е п я т с т в и е, к к о т о р о м у н е п р и м е н и м ы н о р м а л ь н ы е п р а в и л а.

Когда человек заменяет мышление слепым послушанием…

– Э? А!

…он становится уязвим.

У девушки вырывается удивленный возглас, когда я внезапно бросаюсь на нее. Однако, поскольку мыслить самостоятельно она уже не умеет, среагировать как надо ей не удается.

Очутившись у нее за спиной, я беру ее в захват обеими руками.

– Ах, гх!

От неожиданности она выпускает коляску.

– Харуаки!

Несмотря на то, что от моего внезапного броска он тоже офигел, Харуаки тут же принимается действовать. Он хватает коляску и откатывает ее куда подальше.

Держа кашляющую девушку за ворот, я придавливаю ее к земле; ни на секунду не отпускаю.

Ее глаза утратили алюминиевый блеск, сейчас они просто распахнуты во всю ширину. Она перепугана, это видно.

И что с того?

Можешь свой страх собачкам скормить.

– Знаешь, фанатизм – это, конечно, хорошо и все такое, но…

Я заношу над ней правую руку и после короткой паузы вонзаю ей в грудь, точно меч.

– Гхаа!

– …Воля и решимость тоже важны.

Я извлекаю одну из массово производимых копий «Тени греха и возмездия».

– Ах…

Девушка не сводит глаз с предмета у меня в руке – низкопробной «шкатулки», смахивающей на черный соевый боб.

– Нееет! Моя, моя связь! Не рви мою связь с Дайей-сама! – начинает истерично вопить она.

Я ухмыляюсь.

– Этой связи и не было никогда! А теперь заткнись уже, ясно?

Нет нужды сдерживаться против тех, кто стоит между мной и Марией.

Сжимаю.

Хлоп.

Она была до смешного хрупкой; все равно что клопа раздавить.

– ААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!

И девушка теряет сознание, в точности как Ироха-сан, когда я раздавил ее «шкатулку».

– …Хааа.

Какое-то пустое ощущение.

Я сделал то, что мог сделать. Вот и все.

Я встаю и отряхиваю пыль с одежды, глядя на лежащую девушку. Вдруг я замечаю, что Харуаки по-прежнему смотрит на меня во все глаза.

– …Что такое, Харуаки?

– …Аа, эм… я просто удивился, что ты сейчас сотворил.

– Аа, ну да, я теперь умею забирать «шкатулки» и давить их.

– Ооо, теперь понятно…

Однако, несмотря на мое объяснение, вид у него по-прежнему беспокойный.

– ?.. Что-то еще?

– А, ага. Эм… ты явно не сдерживался, да?

– Сдерживался? А с чего мне сдерживаться? Она ведь собиралась переломать пальцы Моги-сан, так? Она бы не постеснялась, и ты это прекрасно знаешь, верно?

– А, ага. Ты все сделал, да, правильно.

Правильно.

Да, правильно.

Это и заставляет меня недоумевать, почему Харуаки так обеспокоен.

Как бы там ни было, прямо сейчас мой первый приоритет – Моги-сан. Я сажусь перед ней на корточки и улыбаюсь.

– Ты как?

– Сп-пасибо.

Несмотря на то, что я говорю с ней ласково, она, как и Харуаки, тоже явно не в своей тарелке.

– …

…Ну да, признаю. Мое поведение сейчас было маленько странноватым.

Молча пытаясь оправдать свои действия, убедить себя, что сдерживаться было просто нельзя, я смотрю на Моги-сан – и вдруг замечаю кое-что.

– Мм? Моги-сан? Ты что-то прячешь в левом нагрудном кармане?

– У, – бормочет она и отводит глаза.

Что за реакция?

Что?.. – прежде чем я успеваю продолжить мысль, Харуаки хлопает меня по спине.

– Хосии, фигово! Ее вопль перебудил всю округу!

Оглядевшись, я обнаруживаю, что над подъездом ближайшего дома зажглась лампа; отовсюду доносятся голоса.

Ну разумеется. Машин, здесь, может, и нет особо, но все же здесь не безлюдное место, как тот мост, где я разобрался с Ирохой-сан. Это заставляет меня лишний раз убедиться, как бездумно действовала алюминиевоглазка, пытавшаяся совершить преступление в таком месте.

– И что делать? Не хочу тратить время на объяснения, что тут произошло!

– За нее я, конечно, беспокоюсь, но нам надо уходить. Давай хоть к стенке ее прислоним; если оставим ее на земле, могут подумать, что мы на нее напали. Надеюсь, полиция ей займется.

Я киваю, и мы следуем совету Харуаки.

✵

Сбежав оттуда, мы направляемся в общежитие, где скрывается Коконе.

Однако теперь у нас на руках проблема. Моги-сан.

Она ничего не знает о положении дел. Но я не могу просто рассказать ей о «шкатулках» и втянуть во все это.

С другой стороны, закинуть ее обратно в больницу мы тоже не можем, поскольку Дайя может отдать еще какой-нибудь [приказ] насчет нее.

Может, следует объяснить ей частично? Вообще, можно ли втягивать ее в наши дела, несмотря на то, что она неспособна самостоятельно передвигаться?

– Моги-сан, что ты сейчас хочешь? – такой вопрос срывается у меня с губ, поскольку сам я придумать решение не могу. Хотя все равно она не может нормально все решить – она ведь ничего не знает.

Харуаки продолжает катить коляску; Моги-сан несколько секунд молчит, потом наконец неуверенно отвечает:

– А что будет… лучше всего для тебя?

Вопрос выглядит абсолютно закономерным, но что-то тут меня беспокоит.

То, что она говорит, просто-напросто ненормально. Обычно в такой ситуации спрашивают, что вообще происходит, или остаются в полном замешательстве.

– Прости, Моги-сан!

– Э? А!

Эта штука, которую она прячет, по-прежнему меня тревожит.

Я сую руку ей в карман и нащупываю что-то твердое. Моги-сан заливается краской и пытается даже сопротивляться – то ли от страха, то ли от смущения, вызванного моим прикосновением. Но ее сопротивление настолько слабое, что я с легкостью отбираю у нее ту вещицу.

Это –

– Электрошокер?..

Почему? Почему у Моги-сан подобное оружие? У нее что, было время втихаря подобрать шокер, когда ее похищала та фанатичка? Откуда вообще мог взяться шокер в ее палате?

Наиболее разумный ответ выглядит так:

М о г и - с а н п р и г о т о в и л а ш о к е р з а р а н е е.

Иными словами,

о н а з н а л а, ч т о н а н е е н а п а д е т ф а н а т и к Д а й и.

– …

Больше того – когда я прикоснулся к ней, я кое-что почувствовал.

Я легко замечаю такие вещи теперь, когда заполучил «Пустую шкатулку».

…Моги-сан – «владелец».

…Моги-сан – [раб].

Если она знала, что на нее нападут, почему не воспользовалась шокером сразу? Кому этот шокер предназначается на самом деле?

Какой [приказ] она получила от Дайи?

Если он дал ей [приказ], кто его цель?..

– Я не хотела говорить, – шепчет Моги-сан. – Я не хотела говорить, что вспомнила про «шкатулки». Потому что –

Она слабо стискивает мой рукав.

– П о т о м у ч т о я в с п о м н и л а и т о, ч т о о т к а з а л а с ь о т т е б я.

– Э?

Вот уж чего я совершенно не ожидал.

Я решил было, что, будучи [рабом], она получила [приказ] напасть на меня; однако если вдуматься – Дайя не стал бы использовать Моги-сан так неэффективно.

Значит, причина ее беспокойного состояния…

– Я вспомнила, что было в «Комнате отмены», – печально произносит она.

Она не хотела, чтобы я узнал, что она помнит те наполненные отчаянием дни.

– Я почти ничего не помню в деталях – наверное, из-за того, что моя память уже тогда, в той «шкатулке», была в беспорядке.

Хоть в этом повезло. Если бы ее воспоминания вернулись полностью, возможно, она даже говорить со мной сейчас не могла бы.

– Но я точно доставила тебе и Отонаси-сан много проблем. Почему-то я это знаю. И еще кое-что я четко помню.

Она выпускает мою руку.

С самой яркой улыбкой, на какую способна, она произносит:

– Ты однозначно отказал мне.

Именно.

Тогда наши романтические отношения закончились – раз и навсегда.

Они закончились.

Я потратил целую человеческую жизнь, чтобы их закончить.

Это решение – окончательное и отмене не подлежит.

А я был настолько бессердечен, что хранил у себя в телефоне фотку с ее солнечной улыбкой. Это была ошибка. Я гнул свою линию недостаточно упорно.

– Но это ничего не меняет, Хосино-кун. Ты всегда дарил мне надежду и будешь еще дарить.

Эти слова Моги-сан произносит очень веселым голосом.

Она может это принять? Впрочем, это не оправдание моего молчания сейчас; я стольким ей обязан, и она заслуживает того, чтобы выслушать это из моих уст.

Однако Моги-сан сама снимает меня с крючка.

– Мм, но сейчас мы не обо мне должны говорить, правда?

– Да, но –

– Омине-кун собирается заставить Отонаси-сан потерять память!

– !..

Все, что я хотел сказать Моги-сан, разом вылетает из головы.

Мне правда жаль, но она права – сейчас у меня другие приоритеты.

Ведь если Мария потеряет память, это будет – смертельный удар.

Мне ведь надо не просто уничтожить «Ущербное блаженство» – я должен убедить ее расстаться со «шкатулкой» по собственной воле.

Но если она потеряет память, переубедить ее будет уже невозможно. В глазах Марии я стану всего лишь незнакомцем, одним из многих. С ее-то железной волей мне и сейчас будет чертовски тяжело ее убедить – а уж в роли незнакомца мне даже помощь богов не поможет.

Ее потеря памяти для меня равнозначна потере всякой надежды.

Но как они это сделают? …Не, ну это же просто, да? Им надо всего лишь использовать на ком-то «Ущербное блаженство». Мария упоминала уже, что может стирать себе память таким способом.

– Блин, Дайя!..

Неслабо! Как бы сильно я его ни прищучил, он все равно ухитрился найти у меня одно-единственное мягкое место и туда ужалить!

– Моги-сан, – обращаюсь я к ней, стискивая зубы; у меня нет выбора, кроме как собрать больше информации. – Откуда тебе это известно?

– Ты ведь уже заметил, что у меня есть «Тень греха и возмездие», да?

– Ага.

– Я получила [приказ] заранее.

– И какой же именно?

– Мне было сказано приготовиться к нападению [раба]. И еще мне было сказано связаться с тобой.

В конечном итоге шокер все-таки предназначался против той девчонки. Видимо, Моги-сан воздержалась от его применения, потому что напавшая забрала ее мобильник, и Моги-сан догадалась, что она будет искать меня.

– Ты хотела связаться со мной, чтобы сообщить, что Дайя собирается стереть Марии память, правильно?

– Точно!

Ладно, это я понял. Понял, но…

– Но погоди-ка, с какой радости Дайе это делать? Почему он хочет, чтобы я узнал о его планах?

– Э?

При виде реакции Моги-сан все становится ясно.

Конечно. Разумеется, он не стал бы этого делать.

Этот [приказ] поступил – от другого [повелителя].

Но ведь, кроме Дайи, должен был существовать лишь один человек, обладающий властью [повелителя], – Ироха-сан. Сомневаюсь, что он доверил бы эту силу кому-либо еще. Да и сама Ироха-сан говорила, что она – единственный [повелитель], помимо Дайи.

– Но –

Но есть еще кое-кто, кому эту силу могла втайне передать сама Ироха-сан. Кое-кто, кому она доверяет, кто достаточно разумен, чтобы остановить ее, когда она окажется на грани собственного разрушения.

Имя этого кое-кого –

– Ю р и - с а н.

На лице Моги-сан тотчас проступает изумление.

– …Что?

Я был вполне уверен, что угадал, но, судя по всему, это не так.

– Видимо… я ошибся?

– Ты не ошибся!

– Хм?

– Почему ты ко мне обращаешься по фамилии, а к Янаги-сан по имени?

– …

Чего?

– Так тебя это волнует?

– Еще как! – заявляет она, залившись краской.

Похоже, я ошибся насчет того, что ошибся.

– …Мм…

В конечном итоге, [приказ] Моги-сан получила действительно от Юри-сан. Она хотела сообщить мне, находящемуся вне «Кинотеатра», что происходит внутри, и воспользовалась для этого Моги-сан.

Стало быть, я был прав, что послал Юри-сан к Дайе.

Однако.

Это создает и проблему: Дайя может использовать Юри-сан, чтобы стереть память Марии обо мне.

– Хосии, что теперь? Все пошло кувырком. Похоже, прятаться, как я предлагал раньше, смысла уже нет, да?

Я киваю.

– Вряд ли мы сможем избежать угроз Дайи, если будем прятаться.

– Ага.

– И его [приказы], похоже, становятся все мощнее. Он ведь даже СМИ может использовать.

Харуаки молчит – возможно, вспоминает ту женщину, появившуюся в виде «человека-собаки» на телевидении.

– Его фанатики тоже опасны, хотя от той девчонки с алюминиевыми глазами мы отбились довольно легко. Я и не думал, что они верят в него настолько слепо! Боюсь, они даже без [приказа] могут на нас напасть, когда узнают, что Дайя может лишиться своей силы.

– Гх, что же нам тогда делать?

Есть лишь один выход.

– Я д о л ж е н о т п р а в и т ь с я в «К и н о т е а т р г и б е л и ж е л а н и й».

Лично я, конечно, предпочел бы просто выждать.

Однако я войду в «Кинотеатр».

Это значит, что я собираюсь уничтожить его «Тень» своей «Пустой шкатулкой». Иными словами, я применю свою силу, позволяющую мне давить «шкатулки», на глазах у Марии.

Я не хочу показывать ей эту силу.

В смысле, возможно ли вообще будет уговорить ее расстаться со «шкатулкой», если она будет знать, что я с легкостью могу эту «шкатулку» раздавить? Это как попытка убедить кого-то угрозами; типа как сказать кому-то, держа нож в руке: «Порежь себя ножом, пожалуйста. О, но я, конечно, ничего тебе не сделаю!»

Я знаю, что Мария оставила меня навсегда, но если я сделаю такое, это еще ухудшит ситуацию.

Впрочем, выбора у меня нет.

Если я сяду на задницу и останусь здесь, в реальном мире, а там Мария потеряет память из-за Юри-сан, мое поражение будет полным и необратимым.

Я смотрю на собственные ладони.

Абсолютно нормальные ладони. Меньше, чем у Харуаки.

Но в них прячется надменная сила – давить чужие «желания».

– Этими самыми руками я одолею Дайю, – произношу я и сжимаю кулаки.

Харуаки, смотревший на меня все это время, слегка кивает.

– Ясно, ты идешь к Дайяну.

После этих слов он смотрит куда-то в пространство, размышляя – или колеблясь – о чем-то.

– У меня просьба, – заявляет наконец он, решительно глядя на меня. – Возьми с собой нас с Кири.

Он склоняет голову.

Нет, он заходит дальше. Он становится на колени и опускается передо мной лицом вниз.

– Ха-Харуаки…

– Пожалуйста! – выкрикивает он, прижимаясь лбом к земле. – Я хочу спасти Дайяна, а это если кто и может сделать, то только Кири. Их отношения сломаны, дальше некуда. Они пытают друг друга, я знаю. Но все равно… все равно я думаю, только она может его спасти, – он поднимает голову, на глазах у него влага. – Я хочу помочь им, чтобы они могли жить вместе! И даже если все кончится плохо, я хочу увидеть все до конца – любой ценой.

Он настроен очень серьезно, это очевидно.

Однако я не решаюсь дать ответ.

Я обдумываю, что, если возьму их с собой, могу оказаться в невыгодном положении. Все же моим первым приоритетом есть и останется Мария.

Моя бессердечность мне самому отвратительна, но все же – я «рыцарь» Марии.

– Хосино-кун…

В первое мгновение я подумал, что Моги-сан собирается укорять меня.

Но что-то не так – она вся побледнела.

– …Что случилось?

– Я только… только что получила сообщение от Янаги-сан, – отвечает Моги-сан. – Отонаси-сан стала [рабом].

Сцена 4. Пирсинг в 15 лет (2)

[[image:/storage/reader-images/78ffeba640cc24bf0f61065ac06fe11d7d1a8b75.jpg]]

11. Парк, день

В объективе камеры бейсбольное поле посреди просторного парка. На заднем фоне звучат детские голоса, но поблизости от ДАЙИ и КОКОНЕ нет никого.

Черноволосый ДАЙЯ стоит на питчерской горке, Коконе устроилась на домашней базе, прислонясь к стене. Она в очках.

Панорамная картина дальнего края парка подсвечена золотым сиянием пшеничных полей.

ДАЙЯПоехали!

ДАЙЯ бросает мяч несильно, по дуге, чтобы КОКОНЕ легче было поймать. Явно волнующаяся КОКОНЕ готовится ловить и вытягивает руку в перчатке. Мяч отскакивает от перчатки и откатывается в сторону. КОКОНЕ поспешно подбирает его и пытается вернуть, но ее бросок не долетает до ДАЙИ.

Так повторяется несколько раз.

ДАЙЯДа ты просто никакая!

Добродушно смеясь, ДАЙЯ подбирает мяч, улетевший совершенно не в ту сторону.

КОКОНЕУуу! Прости!

Каким-то образом КОКОНЕ удается поймать мяч, когда она берет перчатку обеими руками, но попытка вернуть мяч ДАЙЕ снова оканчивается ничем.

КОКОНЕДайя… неужели играть со мной не скучно?ДАЙЯНу, никакой реальной практики так не получишь, это точно.

Он подбирает мяч, подкатившийся к его ногам.

ДАЙЯНо все равно это классно!КОКОНЕНо у меня не выходит далеко бросать… и подачи идут совершенно не туда…

Брошенный КОКОНЕ мяч опять улетает в сторону, и ДАЙЕ приходится бежать за ним.

ДАЙЯМожешь бросать куда захочешь!

Он наклоняется и подбирает мяч.

ДАЙЯЯ подберу все до единого.

ДАЙЯ улыбается; он совершенно искренен. Тем не менее КОКОНЕ, которая не желает полагаться на него вечно, подбегает к нему, чтобы он поучил ее, как правильно играть.

КОКОНЕ внимательно слушает, пока ДАЙЯ объясняет насчет бросковых техник и правильной стойки. Похоже, ему это нравится.

КОКОНЕЛадно, поехали!

КОКОНЕ бросает еще несколько мячей; ее попытки стали чуть-чуть лучше. Время идет, и она постепенно улучшает технику.

КОКОНЕПошел!

Мяч прилетает точно в перчатку ДАЙИ.

ДАЙЯУ тебя получилось.

ДАЙЯ улыбается.

КОКОНЕПолучилось.

КОКОНЕ улыбается.

12. Парк, зимняя ночь

У ДАЙИ крашеные волосы и серьга в правом ухе. Он яростно швыряет бейсбольный мяч в бетонную стену. Мяч каждый раз отскакивает с громким стуком. Броски ДАЙИ никто не ловит; он совершенно один.

Пшеничные поля скошены.

ДАЙЯ…Хаа… хаа…

Он замахивается и подает.

Из-за того, что он вложил в бросок слишком много силы и мало расчета, мяч взлетает высоко, попадает в сетку над стеной и застревает.

ДАЙЯ не может забрать его.

Он молча стоит и мрачно смотрит на мяч.

КОКОНЕ (монолог)ЧистотаКОКОНЕ (монолог)красива,КОКОНЕ (монолог)хрупкаКОКОНЕ (монолог)и невосполнима.

♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 22.50 ♦♦♦

Я на пределе.

В ушах звенит, как колокол, который предупреждает о землетрясении.

На экране Коконе Кирино, еще не покрасившая волосы, и по-детски наивный прежний я.

Я был готов.

Я был готов к тому, что мне покажут в фильме «Пирсинг в 15 лет».

Но предупрежден – не значит вооружен; боль, грызущая меня, пока я смотрю, все так же невыносима.

– …Ах.

Злая воля.

…Злая воля.

Чья-то злая воля будто распинает меня в кресле острыми клинками. Мир изменил цвет, он стал грязным, цвета реальности. Меня охватило ощущение, что весь мир против меня.

И злая воля, к которой я уже привык, снова впивается в меня.

Мир в фильме так прекрасен, что разница с грязью сегодняшнего мира выделяется еще сильнее, еще ужаснее.

Аах.

Я хочу потерять сознание.

Я хочу избавиться от этой пытки.

– Дайя-сама.

Мое уплывающее сознание вернул к реальности голос, обратившийся ко мне в отвратительно напыщенной форме.

Сопротивляясь бессилию, которое навалил на меня «Кинотеатр», я усилием воли поворачиваю голову на источник звука. У входа в зал стоит незнакомая женщина. В моем ослабленном состоянии я не узнаю ее сразу же, но быстро понимаю, кто она. Ее лицо мне не очень знакомо, но среди моих [рабов] лишь самые оголтелые фанатики обращаются ко мне «-сама».

Однако это не та девчонка из средней школы, которую я как-то встретил в Синдзюку; у меня есть и другие фанатичные поклонницы. Аа, теперь вспоминаю. Женщина, которая идет сюда, – студентка университета, несколько раз пытавшаяся покончить с собой. Как и другие фанатики, она, когда я использовал на ней «Тень греха и возмездие», ошибочно приняла это за богоявление.

Ирония в том, что лишь некто настолько далекий от понятия «чистота» может сейчас вернуть меня в спокойное состояние.

Возможно, это потому, что она напоминает мне о реальности, которую я пережил, – совершенно не такой, как теплая картина, что я вижу в фильме. Просто потрясающе – такая мерзкая женщина, как она, позволяет мне взять себя в руки.

– В чем дело?

Хотя меня тошнит и раскалывается голова, я в достаточной степени собрался, чтобы вспомнить, какое задание поручил этой поклоннице. Я велел ей наблюдать за Кадзу.

Другой фанатичке, той самой школьнице, я [приказал] использовать Моги, чтобы вынудить Кадзу прийти сюда, – переломать Моги все пальцы, если потребуется. И одновременно я [приказал] этой студентке тихонько идти и следить за школьницей. Я почти не сомневался, что Кадзу будет слишком занят, разбираясь с Моги и той маньячкой, чтобы засечь еще одного из моих [рабов].

И еще я [приказал] ей войти потом в «Кинотеатр гибели желаний» и доложить.

Студентка подходит ко мне и склоняется, как верная рабыня. Она явно нервничает.

Я делаю очевидный вывод:

– Угроза не подействовала?

– Да.

Вполне естественный исход, если учесть силу, которую обрел Кадзу. Я отдал тот [приказ] до разговора с «О», а уже потом узнал про умение Кадзу давить «шкатулки». Так что эту атаку я уже списал.

Однако следующих слов я совершенно не ожидал.

– Но это еще не все; он раскусил ваш план!

Не в силах переварить новую информацию, я хмурюсь.

– Что ты имеешь в виду? Что именно он знает?

– Он знает, что ваша цель – стереть память Аи Отонаси, Дайя-сама!

– Что?

Как такое вообще возможно?

Само собой разумеется, я не упоминал этот план никому, кто находится за пределами «Кинотеатра гибели желаний», так что утечь он просто не мог.

– Если ему кто-то рассказал… может, «О»? …Нет, вряд ли она стала бы так делать после своего заявления, что Кадзу ее враг. Остается –

– Прошу прощения, но план выдала Касуми Моги.

– Моги?

Моги знает, что происходит внутри «Кинотеатра»? Как такое может быть?

Лишь секунду я раздумываю над этим вопросом, и ответ становится ясен. Я разворачиваюсь вправо.

– Юри Янаги.

– Э? Да? – заявляет она и распахивает глазки. Вид у нее абсолютно невинный. Однако я потихоньку начинаю уже понимать стиль ее актерства.

– Синдо поделилась с тобой силой? Без моего согласия? – спрашиваю я, полностью ухватив ситуацию.

Янаги больше не утруждает себя притворством и весело лыбится.

– У-ху-ху, – хихикает она, и тут же ее лицо становится ледяным. – Раз ты узнал, ничего не поделаешь. Да, ты прав. И Касуми-сан – мой единственный [раб], – добавляет она.

Ее провокационные манеры заставляют студентку-фанатичку смотреть на нее с нескрываемой враждебностью. Подав ей рукой знак отойти подальше, я продолжаю говорить с Янаги.

– Ты что, забыла, что моя победа поможет тебе сблизиться с Кадзу, или что?

– Хааа? Ты вообще о чем? Я уже говорила: с какой радости я буду подчиняться тому, кто меня убивал? Меня тошнит от одной мысли, что ты думаешь, что девушкой так легко управлять, так что будь так любезен, пойди и прыгни в огонь!

Эта девица – слишком для меня.

Пользуясь своей «шкатулкой», я могу стимулировать ее «тень греха» и пытать ее сколько мне угодно; я могу приказать ей сделать все, что захочу. И все равно она придумывает, как мне нагадить.

Я жду следующих ее слов, рассчитывая угостить ее «тенью греха» сразу, как только она заговорит.

Однако –

– Ш у т к а, – с улыбкой произносит она.

– Что?

– Шутка, Омине-сан! Пожалуйста, не сердись. Все не совсем так, как кажется, – на самом деле я помогаю тебе, как и обещала.

Несомненно, доверять ей я не могу, но все равно решаю погодить пока стимулировать ее «тень греха», а вместо этого выяснить ее истинные намерения.

– Ты утверждаешь, что раскрытие моих планов мне поможет?

По-моему, просто дешевая отмазка.

Однако Янаги отвечает «да!» с полной убежденностью.

Что она о себе воображает?

Янаги не тупа. Она должна прекрасно понимать, что, будучи [повелителем], я фактически держу нож у ее горла. Откуда у нее такая уверенность, что я не воспользуюсь этим ножом?

– Просто подумай, как Кадзуки-кун должен среагировать, когда узнает, что ты собираешься стереть память Отонаси-сан.

До меня начинает доходить, к чему она клонит.

– Ты хочешь сказать, что твои действия – т р ю к, ч т о б ы з а м а н и т ь К а д з у в «К и н о т е а т р г и б е л и ж е л а н и й»?

Янаги медленно, серьезно кивает.

– Да. Или ты не согласен, что это самая мощная угроза? Вовсе не нужно делать гадостей с пальцами Касуми-сан!

Стратегия с участием Моги была всего лишь отвлекающим маневром, бессмысленной уже мерой против «О». Неудивительно, что Янаги поняла, что это неэффективное средство.

– Отонаси-сан. Кадзуки-сан ведь придет, верно? – спрашивает она, поворачиваясь к Ае для подтверждения.

Ая, до сих пор в нашем разговоре не участвовавшая, отвечает:

– …Да, наверняка.

Ее слова можно считать мнением эксперта.

– Видишь, я помогла тебе, Омине-сан!

Благодаря Янаги Кадзу идет сюда.

И мы будем противостоять друг другу лицом к лицу.

Я молча думаю. Блин… в о т с п а с и б о, ч т о в ы в а л и л а э т о в с е н а м е н ыя.

Не то чтобы я сам не рассматривал этот вариант – пригрозить Кадзу стиранием памяти Марии. Я прекрасно знал, что это позволит мне заполучить Кадзу сюда.

Но зачем мне идти на такой риск?

Если он узнает о наших намерениях заранее, он сможет лучше спланировать ответ – шансы, что он как-то вмешается в наши планы, вырастут. Это становится тем более важным, что он обладает потрясающей способностью уничтожать «шкатулки».

Если бы Янаги хотела мне помочь, она бы состряпала какую-нибудь совершенно не относящуюся к делу историю и ее скормила бы Моги.

Кстати, я удивлен, что она готова настолько далеко зайти, чтобы разделить Кадзу и Отонаси…

– Кадзу возненавидит тебя за это.

– Еще чего! С какой стати? – небрежно отвечает она. – В конце концов, я сделала все, что в моих силах, чтобы не дать тебе причинить вред Моги-сан, и более того, я передала ему твой план, не так ли? Если уж на то пошло, ему есть за что благодарить меня, а не ненавидеть.

…Что она вообще несет? Впрочем, если подумать… она права.

С точки зрения Кадзу, то, что Янаги выдала ему мой план, означает, что она на его стороне. И она пыталась защитить Моги, это тоже правда. Да, эта девка хорошо играет роль, которую Кадзу ей отвел.

Она тщательно планирует свои шаги, чтобы сохранить его хорошее отношение.

– Ну, спасибо, ты мне так помогла…

Ее действия должны послужить и ее собственной безопасности. Теперь, когда Кадзу знает, что я хочу стереть память Аи, он поймет, что Янаги – потенциальная жертва «Ущербного блаженства»; естественно, он попытается предотвратить это – попытается придумать, как защитить Янаги.

Короче, Янаги действовала так, чтобы повысить шансы на собственное спасение.

– …В общем, ты, может, так и считаешь, Янаги, но на самом деле ты только что сама вырыла себе могилу.

– Э? – она пучит на меня глаза. Я хватаю ее «тень греха». – …Аа, ААА!!!

Попробуй-ка на вкус грех убийств, которые ты совершила в «Игре бездельников».

– АААААА! АААААААААА!!!

Эту боль вытерпеть невозможно.

– Я считал необходимым использовать «Ущербное блаженство» у Кадзу на глазах, чтобы создать максимальный эффект. Но сейчас, когда он знает, что я собираюсь стереть память Отонаси, и мы знаем, что он идет сюда, все меняется. Кадзу поймет, что произошло, если Отонаси уже потеряет память к его приходу. Так мы и сломим его волю.

Янаги валится с кресла.

– АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!

– Возрадуйся, ибо твои действия приведут Кадзу к поражению. И отчайся, и взмолись об «Ущербном блаженстве».

Ее грех – убийство.

Янаги, конечно, та еще хитрюга, но в душе она добрый человек – чистая, совсем не преступница. Столь тяжкий грех ей нипочем не вынести.

И все же –

– …Я отказываюсь, – выдавливает она, к моему удивлению. – Я отказываюсь. Если я это сделаю – значит, я проиграла «Игре бездельников». Конечно, я чудовище, раз сделала то, что сделала, но это было неизбежно. Иначе было не выжить. Раз у меня не было выбора – я должна принять то, что сделала, хорошо это было или плохо.

– Кончай нести ерунду, убийца.

– Заткнись! Я не допущу, чтобы его усилия пропали зря. Кадзуки-сан каждый день ко мне приходил, когда я сидела взаперти у себя в комнате, и раз за разом объяснял, что у меня просто не было выбора. Он простил меня. И поэтому, пусть мне очень больно, я все равно не проиграю своим грехам… не проиграю!

– …Сколько ты еще сможешь так говорить?

Что бы она сейчас ни несла, долго она не продержится. Мне надо просто подождать, пока она не запросит пощады.

Однако.

– Прекрати, Омине! – кричит на меня Ая. – Я отказываюсь применять «Ущербное блаженство», если ты заставляешь кого-то просить о нем!

Я отпускаю «тень греха» Янаги.

– И не смей это больше повторять! Все, я решила: я ни за что не воспользуюсь «Ущербным блаженством», если ради этого ты заставишь кого-то страдать!

Она сама серьезность.

И потому Янаги освобождается от своей боли.

– Уу… ааа… ааа… – стонет она, сердито глядя на меня; слезы текут по ее щекам. – …Уу… ха-ха… ты это слышал?.. она не собирается применять свою «шкатулку» так, как тебе хочется… так тебе и надо!

Собрав остатки сил, она залезает в свое кресло и лежит там без движения.

– Кадзуки-сан… – шепчет она. Апеллирует к сочувствию Кадзу, хоть его и нет здесь? Так или иначе, теперь мне ясно: Янаги проинформировала его о моих планах, потому что хотела остановить меня.

– Блин, сучка тупая…

Какая досада. Мой план бы нормально сработал, если бы я ее подчинил себе как положено.

…Или это из-за Кадзу она может сопротивляться моей «шкатулке»? Потому что Кадзу сражался с «Игрой бездельников» и терпеливо помогал Янаги восстановиться после нее?

На меня накатывает волна слабости. Я погружаюсь в кресло.

Девушка-фанатичка все это время остается в полустоячем, полусидячем положении и смотрит на меня встревоженно.

Она действует мне на нервы.

– Проваливай.

– Чего?

– Уйди с глаз моих.

Она явно недовольна, но, поскольку верит в меня всецело, не осмеливается перечить моим приказам. Она встает и послушно выходит из зала.

– …

Фильм идет своим чередом, сцена за сценой.

Совсем скоро мне придется смотреть, как Рино жжет спину Коконе сигаретами.

✵

Ладно, мое преимущество нейтрализовано Янаги. Головная боль и тошнота усиливаются, и с каждой минутой я слабею; однако все равно мне необходимо привести мысли в порядок и разобраться с ситуацией.

Держась руками за голову, я пересматриваю свои планы.

С момента окончания фильма «Повтор, сброс, сброс» мое положение ухудшилось. Вот пять изменений, о которых мне известно:

● «О» больше не на стороне Кадзу.

● Кадзу теперь умеет давить «шкатулки».

● Я понял, что «владелец» «шкатулки», в которой я сижу, – Коконе Кирино.

● Кадзу идет сюда.

● Ая отказывается использовать «Ущербное блаженство», если я силой заставляю кого-то просить ее.

С учетом этой новой информации мне надо изменить тактику. Изначально я считал, что мне достаточно сломить волю Кадзу; сделать это – и он сам отдаст «Кинотеатр гибели желаний».

Я ошибался. Даже если мне удастся одолеть Кадзу, я все равно проиграю, потому что Кири сохранит «Кинотеатр».

Тем не менее сломить Кадзу необходимо; я во что бы то ни стало должен нейтрализовать его разрушительную силу.

Для достижения победы мне достаточно выполнить следующие условия:

1. Привести «владельца» «Кинотеатра», Коконе Кирино, сюда до конца 11 сентября и заставить ее бросить «шкатулку».

2. Сломить волю Кадзуки Хосино, прежде чем он прикоснется к моей груди. Для этого заставить Аю воспользоваться «Ущербным блаженством», что заодно сотрет ее воспоминания о Кадзуки Хосино.

Какого дьявола? Как вообще можно выполнить эти условия?

Во-первых: как прикажете тащить сюда Кири? Как я смогу заставить ее отказаться от «шкатулки»? Как вообще я смогу ее убедить, если ее «шкатулка» подчинена одной-единственной цели – уничтожить мою? Мне никак не суметь всего за час перевернуть чьи-то твердые убеждения. Значит, надо найти способ уничтожить ее «шкатулку» силой.

Но у меня нет никаких средств сделать это. Невозможно.

Дальше, как я заставлю Аю воспользоваться «Ущербным блаженством»? Мне придется насильственно приволочь сюда кого-то из друзей Кадзу, вдобавок того, которому было бы интересно «Ущербное блаженство». Даже если мне это удастся, вряд ли этот человек так быстро примет окончательное решение воспользоваться «шкатулкой» Аи, а это даст Кадзу возможность уничтожить мою «Тень греха и возмездие». В конце концов, ему всего-то надо притронуться к моей груди.

Невозможно.

Если только я не буду управлять действиями Аи Отонаси, мне не победить.

– …

Погодите-ка.

Ааа, может, это и есть решение?

Для моей победы требуется лишь одно.

Это –

…с д е л а т ь А ю О т о н а с и м о и м [р а б о м].

Есть лишь один способ избавиться от «Кинотеатра гибели желаний» – уничтожить его, воспользовавшись способностью Кадзу. Я ведь могу [приказать] своему [рабу] даже покончить с собой. Если я пригрожу, что заставлю Аю совершить самоубийство, у Кадзу не останется иного выхода, кроме как подчиниться мне и раздавить «шкатулку» Кири.

Кроме того, я смогу [приказать] Ае использовать «Ущербное блаженство» и победить Кадзу, стерев ее память у него на глазах.

Сделав Аю Отонаси своим [рабом], я выполню оба условия достижения своей победы.

Однако.

– Я просто не смогу… – бормочу я, наблюдая, как Кири на экране отчаянно сопротивляется.

«Не надо! П-почему ты так делаешь, Рино?!»

Ая Отонаси – это в первую очередь железная воля. Я просто не смогу сделать ее [рабом]. Даже думать об этом – даром время терять.

«НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!»

Вопль несется из динамиков и вгрызается в мое сердце, подтачивая силу воли.

Я пытаюсь дотронуться до одной из серег – безуспешно. Не могу заставить себя даже руку поднести к голове.

Кончайте.

Кончайте уже! К черту!

– …Хватит.

Хватит.

Пора сдаться.

Пора прекратить пытаться создать идеальный мир собственными двумя руками.

– …Неужели придется их убить?

Кадзуки Хосино и Коконе Кирино.

Это возможно, если я воспользуюсь [рабами].

Если я это сделаю, разом решу проблему и «Кинотеатра гибели желаний», и способности Кадзу уничтожать «шкатулки».

Я знаю. Мой разум рухнет, если я сделаю это. Я и так уже на пределе; я развалюсь, к гадалке не ходи.

Однако я все равно не смогу долго оставаться в здравом уме. Мне надо найти кого-то, кто примет на себя мой груз, пока еще не слишком поздно; я должен передать силу «Тени греха и возмездия» кому-то, кто сумеет применить ее как надо.

Даже Синдо проиграла. Она была как раз из тех, кто вроде бы способен воспринять мои цели – хоть и в несколько искаженном виде, – но она утратила способность применять «Тень греха и возмездие».

Мои фанатичные поклонники даже не рассматриваются. Они годны лишь на то, чтобы подчиняться лидеру, не [приказывать] другим. Я мысленно пробегаюсь по лицам всех моих [рабов] – но не нахожу никого, кто подходил бы.

Никто из них не захочет пожертвовать собой во имя лучшего мира.

Таких просто нет.

Такой человек –

Такой маяк надежды –

Человек, способный принять мои цели как свои собственные, –

– …Все-таки существует.

Лишь один.

Есть лишь один такой человек. И, по правде сказать, он куда способнее, чем я.

Девушка, объявившая себя «шкатулкой» и отбросившая все во имя своей цели.

А я О т о н а с и.

Как только я это сознаю, на меня накатывает озарение.

Это как бросить на пол перемешанные кусочки пазла и смотреть, как они сами собой складываются в цельную картину. Звучит нелепо, но у меня сейчас именно так.

Я поднимаюсь с места. Еще секунду назад я был так слаб, что даже к серьге своей не мог притронуться, но кого это волнует? Превозмогая давление «Кинотеатра гибели желаний», я поворачиваюсь к Ае.

Мне так паршиво, что боюсь, как бы меня кровью не начало рвать, если я заговорю. Приступ головокружения нарушает мое чувство равновесия, так что я стою криво.

Однако же я сам не замечаю, как начинаю улыбаться.

– Ая, ты всегда искала новую «шкатулку», правда? И ты все время гонялась за «О» и «владельцами», чтобы ее заполучить – чтобы твое «желание» стало совершенным.

Ая, нахмурив брови, смотрит на меня.

– Ты ведь поэтому провела целую жизнь в «Комнате отмены» и потом оставалась с Кадзу – потому что он интересовал «О». Ты посвятила всю жизнь этой цели, ты все время шла ей навстречу. Ради нее ты и существуешь.

– Ну да, все так. А что?

На самом деле все ее усилия тщетны; Ае не суждено заполучить идеальную «шкатулку». Потому-то она и не может понять, кто такая «О», и вечно сражается с ней.

Ее «Ущербное блаженство» пытается остаться ущербным.

Но это лишь потому, что она сражается в одиночку.

Что если найдется кто-то, кто разделит ее ношу?

Что если она найдет родственную душу?

– Возрадуйся.

Что если найдется кто-то, у кого есть похожая «шкатулка»?

– Твое желание скоро сбудется.

Поняв, что я говорю на полном серьезе, Ая смотрит на меня в упор.

– Где она? Где «шкатулка», которая мне нужна?

«Ущербное блаженство» и «Тень греха и возмездие» похожи.

Они обе созданы сильной верой, но во многих отношениях хрупки и холодны. И в то же время их обе можно использовать почти для любой цели.

Мне всегда казалось, что они похожи.

– Вот здесь, – отвечаю я и показываю себе на грудь. – «Т е н ь г р е х а и в о з м е з д и е» и е с т ь т а «ш к а т у л к а», к о т о р у ю т ы и щ е ш ь.

Да – с моей «шкатулкой» она сможет наконец выбраться из зыбучих песков, в которые ее поймало «Ущербное блаженство».

Ая смотрит на меня во все глаза. Наконец опускает взгляд и качает головой.

– Ты хоть понимаешь, какую ерунду говоришь? Твоя «шкатулка» – не то, что мне нужно. «Шкатулка», которая жертвует другими, далека от моего идеала; вообще-то она совершенно противоположна тому, что мне нужно. То, что ты только что сделал с Янаги, – отличное тому доказательство.

– Это потому, что пользуюсь ей я, – возражаю я, вновь привлекая ее взгляд. – Ты права; когда я ее использую, эта «шкатулка» жертвует другими, потому что так я пытаюсь изменить мир. Однако ясно же, что ты с помощью нее сможешь сделать куда больше, чем просто создавать «людей-собак». По сути своей она дает силу управлять другими. Нет, такое выражение дает плохую окраску. Если говорить твоими словами –

Я заглядываю в ее упрямые глаза и произношу:

– Она дает силу направлять других.

Выражение лица Аи меняется.

Ага, я так и думал. Ей интересна моя «шкатулка».

– В ней есть сила, которую ты ищешь, – с убежденностью говорю я. – С и л а н а п р а в л я т ь д р у г и х к с ч а с т ь ю.

– Не может быть… но… но…

Она по-прежнему пытается отрицать это пустой логикой, но на самом-то деле она уже поняла –

Что я говорю правду.

Что именно мою «шкатулку» она искала.

Я подхожу к Ае Отонаси.

Бессилие, создаваемое «Кинотеатром гибели желаний», по-прежнему впивается в меня. Кроме того, с каждым моим шагом «тени греха» кусают меня все сильнее. Я иду шатаясь, хватаюсь за кресла, чтобы не упасть, – но иду, пробираясь туда, где сидит Ая.

– …Хе-хе.

Несмотря на ужасное самочувствие, я не в силах подавить набухающую во мне радость.

Я ведь нашел наконец ответ.

С того самого момента, как я заполучил «Тень греха и возмездие», я был готов заплатить за эту «шкатулку» жизнью. Я был готов к тому, что в недалеком будущем сойду с ума и умру позорной смертью.

Эта «шкатулка» по природе своей должна передаваться другим.

Но кому предстоит стать моим наследником?

Возможно, я знал ответ все это время.

В конце концов, не я ли недавно назвал Аю источником надежды?

Не знаю – то ли из-за того, что мы сотрудничали в «Комнате отмены», то ли просто потому, что я заметил ее непостижимость, – так или иначе, уверен, какой-то уголок моего мозга решил, к кому перейдет эта «шкатулка», уже тогда, когда я ее взял.

Если так, значит, на самом деле «Тень греха и возмездие» –

«ш к а т у л к а», с о з д а н н а я, ч т о б ы б ы т ь п е р е д а н н о й А е О т о н а с и.

– …Хааа, хааа…

Наконец-то я возле ее кресла.

Ая в явной нерешительности, но все же не пытается сбежать.

– Встань, Ая.

Она смотрит на меня снизу вверх.

– Встань и прими «шкатулку», которую ты искала!

Проходит несколько секунд.

Наконец Ая встает.

Она встает, прекрасно понимая, что именно я собираюсь сделать. В отраженном от экрана свете она о т б р а с ы в а е т н е б о л ь ш у ю т е н ь.

Я смотрю ей в глаза.

В них больше нет колебаний.

Она уже приготовилась впустить в себя «шкатулку».

– Очень хорошо.

Сначала я должен ее принять.

– Покажи мне свои грехи, Ая Отонаси!

И, провозгласив сие, я ступаю на ее тень.

– …А.

Шагнув на нее, я вижу грех.

Грех Аи Отонаси… нет, Марии Отонаси.

Это,

это –

– …

…

Я рухнул.

На мгновение я потерял сознание.

Я кричал? Нет, наверное, я и на это был не способен?

Я размышляю о том, что только что увидел.

Это был не самый серьезный из тысяч грехов, что я видел, и не самый жестокий. Но серьезность греха и все такое прочее не очень связаны с той болью, которая этот грех сопровождает; уровень боли, которую я испытал, был таким же, какой испытала она, когда совершила свой грех, и к объективной тяжести греха это никакого отношения не имело.

Вот, значит, как тогда страдала Ая Отонаси?

Жалящая боль, словно тысяча ножей вонзилась мне в сердце, глазные яблоки плющат плоскогубцами, пальцы отрывают один за другим, кишки бросили в блендер, гвозди вбивают в каждую пору моего тела, и плюс ко всему еще каждый квадратный сантиметр кожи в огне. Ее грех – как расплавленная сталь, которая и мое тело постепенно плавит.

Какого черта?

Мои руки трясутся, глаза выпучены от шока.

Она –

Она несет такой груз все это время?

– …Гх!

Я с трудом поднимаюсь на ноги и смотрю на Аю Отонаси.

Чтобы сделать ее [повелителем], сперва я должен временно сделать ее [рабом]. Для этого мне надо проглотить ее «тень греха».

И если я это сделаю, Ая переживет свой грех заново.

Но сможет ли она вытерпеть боль?

Однако отступать уже поздно.

– Поехали.

Я хватаю ее «тень греха», которую взял, когда наступил на ее тень, и проглатываю ее.

– !..

Ая напрягается и хватается за грудь.

Но и только.

Я не могу скрыть изумления.

– …Как ты можешь быть в порядке?

Ая Отонаси стоит на месте как ни в чем не бывало.

– Я не в порядке.

Приглядевшись, я вижу капли пота на ее лице. Она стискивает зубы. Но я-то, прикоснувшись к ее греху, вообще потерял сознание, и мне трудно поверить, что это вся ее реакция.

– Как ты вообще можешь стоять? Это же просто невыносимо. Я сам это испытал – я знаю.

– Если я не ошибаюсь, твоя «шкатулка» заставляет людей вспоминать свои грехи? – уточняет Ая. Она смотрит на меня, и в глазах ее читается стальная воля, хотя бисеринки пота и стекают по щекам.

– Да, и ты просто не можешь вытерпеть свой грех, когда сталкиваешься с ним лицом к лицу так внезапно.

– Это не было внезапно.

– Что?

Ая отводит руки от груди и успокаивает дыхание. Она практически вернулась в прежнюю, боевую форму.

– Я терплю эту боль постоянно. Я привыкла к ней.

Бессмыслица какая-то.

Если принять ее слова на веру, получается нечто абсурдное.

Моя «шкатулка» заставляет людей вспоминать свои грехи, точнее – свои чувства, когда они грешили. Грешники, как правило, загоняют свои самые черные воспоминания куда подальше, чтобы жить в мире с собой.

Но что если Ая не сделала этого? Что если она ни на секунду не забыла о своей травме?

– Я всегда помню свой грех.

Если так, она должна была привыкнуть к этому адскому страданию, оно должно было стать частью ее повседневной жизни.

Если она всегда жила с этой болью, естественно, наивно ждать, что она рухнет, если ей показать ее грех.

– Мне нет прощения. Вот почему –

Но, э? Как вообще человеческое существо может жить так?

Нет… я понимаю.

И м е н н о п о э т о м у.

– Именно поэтому – я не могу жить как человек.

Именно поэтому она смогла стать «Аей Отонаси».

Она постоянно осознает, что она грешница. Отказываясь забыть свой грех, она постоянно наказывает себя.

Вот это – этичный способ наказания за грех.

Но это и отбросило все то, что было в ней человеческого, и превратило ее в «шкатулку» – в «Аю Отонаси».

Агрессивно подавляя истинную себя, она может сосредоточиться на одном-единственном «желании». Она может посвятить всю себя одной-единственной цели.

Во имя счастья всех остальных.

Она внушает уважение, зависть, восторг, благоговение.

Она живое воплощение печального исхода, который ожидает истинного «владельца» в конце пути.

Но именно поэтому не существует никого, кто бы лучше подходил для передачи моей силы.

Ая Отонаси.

Пожалуйста, живи во имя нашего «желания».

Прости, Кадзу, но я категорически отказываюсь вернуть тебе «Марию Отонаси».

Я категорически отказываюсь позволить тебе раздавить наше «желание».

– Я даю тебе свою силу. Я даю тебе все «тени греха», которыми владею.

То, что я отдаю ей «тени греха», на меня никак не действует. Я по-прежнему могу управлять своими [рабами].

Моя миссия, однако, изменилась.

Задача номер один – избавиться от Кадзуки Хосино, имеющего на нее большее влияние, чем кто-либо другой, и вдобавок обладающего силой уничтожать «шкатулки». Я должен помогать ей жить ради нашего «желания».

– Ты готова? – спрашиваю я, но Ая не обращает на меня внимания. Она смотрит прямо перед собой.

– Я всегда пыталась представить, – шепчет она, – как я могу сделать людей счастливыми, какая «шкатулка» мне для этого понадобится. Счастье – это ведь не то, что я могу создать и скинуть на них. И оно не получится, если дать им жить в раю и освободить от печалей и забот. В конце концов я пришла к выводу, что безущербное блаженство возможно лишь, если ты четко представляешь себе свою собственную форму счастья и идешь к ней, – она бессильно сжимает кулак и произносит с чувством: – Все, что мне было нужно, – сила направлять людей. Не могу поверить, что мне пришлось всего лишь чуть изменить угол зрения, чтобы это понять.

Наконец она поднимает на меня глаза.

– Омине. Я раньше не думала особо над тем, что мы с тобой смотрим в одну сторону, но мое мнение изменилось. Ты научил меня, что такие чудеса возможны… ясно, вот что значит «быть родственными душами».

– Родственные души… да, – отвечаю я и передаю ей «тени греха».

Если вспомнить – когда я дал Синдо несколько «теней греха», мне в голову пришла мысль: лишь истинно сильная натура сможет спокойно впитать чужие «тени греха»; хотя если бы так вышло, это поколебало бы мою уверенность, что я гожусь на роль короля.

– …Хм.

Ая Отонаси с легкостью проглатывает 998 «теней греха».

Так она становится [повелителем] и, как я и планировал изначально, моим 999-м [рабом].

– Омине, – произносит новоиспеченный «владелец» «Тени греха и возмездия». – Спасибо тебе.

Однако ни намека на радость не появляется на ее роботоподобном лице.

✵

Периодически хватаясь за спинки кресел, я с трудом преодолеваю путь до собственного места.

Бессилие тут же набрасывается на меня, повисает тяжким грузом на плечах, высасывает волю двигаться.

Однако отключать голову пока что нельзя.

Теперь, когда Ая стала [рабом], осталось преодолеть лишь одно препятствие, чтобы мои условия победы были достигнуты.

Необходимо доставить сюда Кири – «владельца» «Кинотеатра гибели желаний».

Когда она окажется здесь, я просто пригрожу Кадзу и заставлю его раздавить ее «шкатулку».

«Коконе, я люблю тебя!»

Мой голос звучит из динамиков, я просто не могу не среагировать.

Я уже какое-то время смотрю на то, что происходит на экране; сейчас я в классе, весь в слезах, обнимаю Кири.

Однако Кири лишь стоит в напряженной позе, ее руки свисают, как у безжизненной марионетки.

Позапрошлогодний я повторяет свой крик:

«Коконе, я люблю тебя!»

Так я ее пытал.

Я пытал ее, пытаясь напрямую передать ей свои чувства. В ее пустых глазах появились слезы.

Но мои чувства не достигали ее как любовь; они казались ей продуктом одержимого, больного разума.

«…Не бросай меня, когда я так тебя люблю!»

Должно быть, для нее мои слова звучали как… как угроза, как запрет меняться; как будто я заставлял ее оставаться прежней собой, которую она считала уродливой и никчемной.

Я был ужасен.

Я не мог оставаться таким.

Я должен был изменить мир вокруг нас.

Я должен был преобразовать людей, которые издевались над ней, из-за которых она была в таком состоянии. Не злых людей, от которых необходимо избавляться, – Рино и ее сообщницы не были злыми, – а безмозглых идиотов. Они видят лишь то, что прямо перед их глазами, они не понимают последствий своих поступков. Я должен был исправить это. Если я это исправлю, трагедий, таких, как с Кири, больше не будет.

Коконе Кирино смогла бы оставаться такой, какая была.

Да?

Для справедливого мира.

Ничто больше не имеет значения.

Мое счастье, счастье Кири – не имеют значения.

– …Аах.

Я понял.

Я просто заставлю Коконе Кирино воспользоваться «Ущербным блаженством».

Ее сердце уже разбито, так что она наверняка примет эту «шкатулку». И тогда память Аи сотрется, а воля Кадзуки Хосино будет сломлена.

…Нет ли в этом плане чего-то фундаментально неправильного? Нету ведь, верно?

Как только я подумал о том, чтобы использовать Кири, тут же сам собой придумался легкий способ заманить ее сюда.

Нет, на самом деле все просто. Я ее давний друг и бывший парень – вполне естественно, что я могу придумать уйму способов ее сюда притащить. Скорее уж мне следовало бы подумать, почему мне это не пришло в голову раньше! Я что, незаметно от самого себя сдерживался, или что?

Я [приказываю] одному из моих фанатов-поклонников: «Отправь е-мэйл по этому адресу… – я диктую ее адрес, который давным-давно запомнил наизусть, – и напиши вот что».

Кири не придет, если я просто скажу ей прийти.

Но она наверняка придет, если подумает, что я молю ее о помощи. Она придет, если подумает, что я на пределе. Это в ее характере – она поставит мое счастье превыше своего.

Я решаю, какой текст наиболее эффективно передаст ей мою мольбу о помощи, и [приказываю] своему [рабу] отослать его. Это ужасное послание – та самая кошмарная строка, которая только что была в фильме. «Коконе, я люблю тебя!»

А кстати…

Да.

Я действительно на пределе.

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 23.02 ◊◊◊

– Мария стала [рабом]? – как попугай, переспрашиваю я то, что услышал от Моги-сан.

– Касуми… что это значит? П-почему Мария-тян?.. – спрашивает Харуаки, подняв голову, но по-прежнему сидя на коленях.

– Я, я только повторила то, что мне сказала Янаги-сан, так что я больше ничего не знаю…

Как такое могло произойти?

«Шкатулка» Дайи не сработала, когда Ироха-сан наступила на мою тень; когда Дайя наступает на тень Марии, это должно быть так же бесполезно.

Пока она не захочет принять «шкатулку» добровольно.

– !..

Неожиданно бибикает мой мобильник, сообщая мне, что пришел мэйл. Я его достаю – и в этот миг он бибикает второй раз.

– …К-какого?

В нашей ситуации получать несколько мэйлов подряд – плохая примета.

Адреса отправителей мне не знакомы. Я открываю второй мэйл, но там всего лишь буква «А». Пока я ее читаю, приходит третий мэйл.

Потом я получаю еще семь мэйлов с незнакомых адресов – по одной штуке каждые пять секунд. Все они содержат лишь по одной букве; если читать в хронологическом порядке, получается вот что:

«З»

«А»

«Б»

«У»

«Д»

«Ь»

«М»

«Е»

«Н»

«Я»

Личность отправителя яснее ясного.

– Мария!..

Значит, это правда.

Она действительно стала [рабом].

Нет, все еще хуже.

– Мария раздала [приказы] как минимум десяти людям…

Мария стала [повелителем].

– …Как же… так получилось?..

Я все еще пытаюсь прийти в себя, когда приходит следующий мэйл. Адрес отправителя опять незнакомый, но на этот раз в письме больше одной буквы.

«Включи новости»

Затаив дыхание, я запускаю приложение 1seg на моем мобильнике.

То, что она имела в виду, я нахожу мгновенно. Диктор читает текст:

«Последние новости: Кацуя Тамура, жертва так называемого феномена "людей-собак", только что пришел в себя. Это первый известный случай выздоровления. Согласно официальному заявлению полиции, они взяли Тамуру-сана под опеку; он спокоен и не демонстрирует признаков замешательства. Более того, он заявляет, что не помнит, как был "человеком-собакой", а также, что он убил своих родителей и готов понести любое наказание. …Только что мы получили новое сенсационное сообщение. Ясуми Исикава, еще один "человек-собака", также пришел в себя и –»

Что происходит? Почему Дайя решил освободить «людей-собак» именно сейчас? Разве он не собирался заставить людей всего мира задуматься об этичности своих поступков, массово превращая преступников в «людей-собак»? Разве то, что он их выпускает, не отправляет все его усилия коту под хвост?

Или же это все делает Мария?

Но тогда почему Дайя это ей позволяет?

Можно подумать, что Мария взяла «Тень греха и возмездие» под полный контроль!

– …Господи боже мой.

Неужели такое возможно?

Неужели Мария действительно сама пожелала заполучить «Тень греха и возмездие»? Неужели Мария стала [рабом] и [повелителем] ради того, чтобы самой использовать ее силу?

Если все так, то почему?

– …Нет, это…

Ясно как день.

Если все так, то ее мотив очевиден.

Ее единственное «желание» – приносить другим счастье. Остальное ее не волнует. И то, что она делает сейчас, тоже служит ее конечной цели.

Иными словами – Мария решила, что «Тень греха и возмездие» способна приносить счастье.

Я знаю, она давно уже ищет «шкатулку».

И вот она выбрала себе «шкатулку», и это – «Тень греха и возмездие»? Сила контроля над людьми?

– Какого… черта…

Я стискиваю зубы.

Следует ли это так понимать, что именно Дайя лучше всех понимает Марию и больше всех в ней нуждается?

Только –

– Только через мой труп.

Я знаю, что она собирается делать дальше.

В отличие от Дайи, она не будет устраивать больших шоу. Она будет подходить к людям по одному и, когда сочтет необходимым, подталкивать их на более счастливый путь.

Этот план невыполним и бесконечен.

Трата всей жизни на служение другим.

Но Мария с радостью посвятит всю свою жизнь счастью других.

Она будет в восторге от того, что смогла наконец сделать шаг вперед.

– Только через мой труп, – повторяю я себе под нос.

Она ведет себя так, потому что одержима «Аей Отонаси».

Она совершенно забросила себя.

– Я…

Если так, мое решение выглядит вполне очевидным.

– Я раздавлю и…

Я не оставлю ей ни капли надежды как «Ае Отонаси».

Единственное, что получит от меня «Ая Отонаси», – отчаяние.

– Я раздавлю и эту копию «Тени греха и возмездия», за которую ты цепляешься!

Это и есть луч надежды, который ты нашла спустя столько лет?

Мне насрать!

Плачь сколько хочешь – я не постесняюсь раздавить твою «шкатулку».

Я принял решение.

Вопрос теперь в том, как мне осуществить свои планы.

Дайя может [приказывать] Марии. Он может угрожать мне чем угодно. Он может пригрозить, что использует «Ущербное блаженство» на Юри-сан, и получить от меня все, что захочет. Если он прикажет мне уничтожить «Кинотеатр гибели желаний», мне придется его уничтожить. Если он прикажет мне отпустить Марию, мне придется ее отпустить.

– Нгг…

Что же я могу сделать?

Дайя по-прежнему стоит между мной и Марией. Если я не найду, как ему противодействовать, вернуть Марию мне не удастся, и я проиграю.

…Как ему противодействовать. Как ему противодействовать!..

В голову приходит –

Мой взгляд обращается к Харуаки, который совсем недавно просил у меня кое-что. Он хотел, чтобы я взял его и Коконе с собой в «Кинотеатр».

– Харуаки.

Да, в конечном итоге она – единственное слабое место Дайи.

– Пойдем встретимся с Коконе.

Мурашки бегут у меня по спине.

Мурашки бегут у меня по спине из-за того, что я планирую сделать.

✵

Моги-сан сказала, что хочет меня поддержать, но мы не можем просто взять ее с собой в «Кинотеатр гибели желаний»; поэтому мы поспешно вернули ее в больницу. А потом встретились с Коконе.

Мы позвонили ей заранее, так что она уже ждала нас на парковке возле общежития.

Едва увидев нас, Коконе прыгнула мне в объятия и прижалась к моей груди.

– Дайя только что прислал мэйл, – говорит она дрожащим голосом. – Он написал, что любит меня.

Она не поднимает головы.

Даже если бы она не дрожала, как осиновый лист, я легко догадался бы, что она плачет.

– Он впервые мне такое сказал с тех пор, как понял, что я изменилась.

Харуаки кусает губу, молча слушая ее слова.

– Я сделала выбор. И я не отступлюсь, – произносит она, подняв голову и глядя на меня красными глазами. – Я пойду и спасу Дайю.

Ее решимость непоколебима.

– Коконе…

Он, видимо, через е-мэйл непрямо дал ей понять, что любит ее. Очевидная ловушка, но ее это не останавливает.

Однако это льет воду на мою мельницу.

– Ты сделаешь это любой ценой?

– Да. Я отдам собственную жизнь, если потребуется.

Этот ответ я и хотел услышать.

Этот ответ я и хотел услышать; теперь я могу использовать Коконе, чтобы взять верх над Дайей.

– Коконе. Харуаки. Мы отправляемся в «Кинотеатр гибели желаний».

Я использую любовь Коконе к Дайе, но исключительно во имя возвращения моей Марии.

И все же Харуаки улыбается мне.

– Ты берешь нас с собой? Огромное тебе спасибо, Хосии! – и он стискивает мне руки. Крепко.

– Б-больно, Харуаки.

Но он не ослабляет хватку; его глаза неотрывно смотрят на меня, и по щекам начинают стекать слезы.

– Спасибо, Хосии!

А ведь то, что я возьму Коконе, вовсе не означает, что Дайя будет спасен.

По правде сказать, Харуаки, скорее всего, доведется увидеть конец Дайи. И все же он льет слезы облегчения, ошибочно полагая, что я принял это решение ради спасения Коконе и Дайи.

Наконец он отпускает мои руки.

Они горят.

– Ах…

Мое сердце внезапно раскаляется. Настолько сильно, что это почти невыносимо.

Чистые слезы, которые они проливают за Дайю, набрасываются на меня.

Они заставляют меня понять.

– Угг… гх…

Я смотрю на свои руки, нагревшиеся от крепкого захвата Харуаки. Эти руки обладают способностью давить «шкатулки» и уничтожать «желания» других людей.

Эти руки доказывают, что я сошел с пути человечности.

Мое намерение использовать чувства этих двоих во имя Марии доказывает, что я сошел с правильного пути.

Ибо то, что я собираюсь сделать, – это…

– Аааа…

Когда же я так заблудился? Нет – уже моя попытка убить Ироху-сан разве не свидетельствует, что у меня не все винтики на месте? У меня уже тогда были проблемы с психикой; я просто их не заметил, потому что Ироха-сан осталась жива.

Я хочу молиться за Дайю. Я хочу молиться за счастье Дайи вместе с Коконе и Харуаки. Я хочу плакать вместе с ними. Я хочу разделить их чувства, хочу вместе отправиться на выручку.

Но я не могу.

Я верну Марию. Я просто не могу не поставить ее возвращение превыше всего остального. Ничего тут не поделаешь.

Я изменился навсегда.

Заполучив «Пустую шкатулку», я превратился в чудовище.

– Уу… уууууу…

На моем лице слезы.

Но это не прекрасные слезы, пролитые за другого, как у Коконе и Харуаки. Это страшные, эгоистичные слезы; я оплакиваю то, чем я стал.

– Харуаки, Коконе.

Все, что я могу, – облечь свои истинные чувства в слова.

– Я правда люблю вас обоих.

Это единственное, что я могу произнести честно и искренне.

Харуаки обнимает нас.

Коконе рыдает.

Проливать такие ужасные слезы, как у меня, – величайший грех. Слезы Коконе стекают мне на щеку, их чистота словно молча обвиняет меня. От этого мне еще печальнее.

– Я люблю вас, но, возможно, я предам вас.

Они смотрят на меня круглыми глазами.

– Простите. Что бы ни произошло, я буду делать все, чтобы спасти Марию. Я даже использую ваши чувства, чтобы ее вернуть. Возможно, я не сумею спасти Дайю. Возможно, я загоню его в угол. Но я правда, правда думаю, что хочу спасти его. Простите. Но я не могу желать этого всем сердцем. Простите. Простите, что я не могу желать его спасения всем сердцем, – мои слезы все не останавливаются. – Пожалуйста, простите меня.

Какое-то время мы стоим молча, обнимая друг друга.

Молчание нарушает Коконе.

– Ничего, – произносит она и всхлипывает. – У меня то же самое. Я могу делать что-либо только ради Дайи. Не ради самой себя, хоть Харуаки и хочет этого.

Она отодвигается от моей груди, выскальзывает из объятий и улыбается мне.

– Я прощаю тебя, Кадзу-кун, поэтому прости и ты меня.

Глядя на их слезы, я могу сказать лишь одно.

Как и у тех четырех фильмов, которые смотрит Дайя, я просто не могу представить себе, чтобы у этой истории был счастливый конец.

Где я допустил решающую ошибку?

Когда все пошло не так?

Если я ошибался с самого начала, значит, Дайя прав в своих попытках переделать мир?

Я не знаю.

Я не знаю, но нам надо идти.

К торговому центру, где расположен вход в «Кинотеатр гибели желаний».

К Дайе.

К Марии.

Но прежде я врежу в свое тело напоминание о том, что я сбился с пути.

Да, я сделаю это с той частью меня, которая обладает силой давить «шкатулки». С правой рукой.

А потом –

Я пойду смотреть финальные титры этой истории.

Сцена 4. Пирсинг в 15 лет (3)

[[image:/storage/reader-images/0680dc27dcbe6141aa3653dbabad70a7db2cef24.jpg]]

95. Синий фон

КОКОНЕ (монолог)Пожалуйста…

96. Белый фон

КОКОНЕ (монолог)Пусть Дайя обретет истинное счастье.

97. Черный фон

98. Красный фон

♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 23.40 ♦♦♦

Я схожу с ума.

Происходящее на экране убивает все мои попытки думать и отправляет меня в прошлое, заставляя вспоминать прежнего себя. Мое мышление возвращается к тому, что было раньше. Я теряю чувство времени и места. Я в кресле? На экране? В прошлом? Меня это даже уже не волнует.

Я-на-экране, ученик средней школы, сидит, обхватив голову руками.

Он молчит, но я помню, что тогда творилось у меня в голове. И сейчас, вернувшись в прошлое, я повторяю те же мысли.

…Что я*[✱]Обычно Дайя, говоря о себе, употребляет местоимение «орэ». Здесь он говорит «боку» – это тоже мужская форма «я», но более детская; так Дайя говорил, когда учился в средней школе. Далее во всех случаях, когда Дайя в настоящем времени говорит «боку», я буду сопровождать «я» звездочкой. должен был делать?

…Что я* должен был делать?

Может, я сейчас и на пределе своих возможностей, но я по-прежнему помню свою цель. И буду упрямо цепляться за свою цель, так что реагировать на все буду автоматически, в каком бы хаосе ни пребывали мои чувства.

Кадзуки Хосино направляется сюда.

Я собираюсь победить его и вырвать Аю из его когтей.

А потом мы изменим мир.

И тут дверь открывается.

Мои глаза вновь обретают фокус и смотрят в одну точку.

– Такое чувство, будто мы сто лет не виделись.

Там стоит Кадзуки Хосино.

Я тоже встаю, сражаясь с бессилием, нагоняемым «Кинотеатром». В норме, думаю, встать мне было бы проблематично. Я трогаю серьгу, чтобы прибавить себе сил, и поворачиваюсь к Кадзу.

– Да, у меня такое же ощущение, – отвечает Кадзу с равнодушной улыбкой.

Он держит в руках простой пластиковый контейнер. Что еще он мне приготовил? Я решаю не тратить время на обдумывание: все равно у него есть главное оружие – способность уничтожать «шкатулки».

Невольно у меня возникает мысль о состоянии его такой сильной, но покрасневшей правой руки.

– Кадзу, что у тебя с рукой?

Его правая кисть перебинтована. И кровь проступает сквозь бинты.

– …Это символ, – коротко отвечает он и замолкает.

– Он вдруг ни с того ни с сего порезал себе руку ножом. Наверняка останется шрам… Честно, я понятия не имею, зачем Хосии это сделал, – вместо Кадзу объясняет Харуаки.

Я нарочно ничего ему не отвечаю и отвожу взгляд.

И вижу – Коконе Кирино.

…Скрип.

Ничего удивительного, что, едва я вижу ее, мое сердце начинает болеть – чуть не останавливается. Оно, бедное, и так уже натерпелось из-за того, что рядом со мной сидит фальшивая кукла Кири; так что моя реакция на нее настоящую вполне понятна.

Однако мои чувства значения не имеют.

– И что ты собираешься делать теперь, Кадзу? Победить ты уже не можешь, и ты это знаешь. Ая Отонаси стала моим [рабом], – говорю я, исходя из предположения, что Янаги держала его в курсе событий.

Кадзу отвечает, даже бровью не шевельнув:

– Твое бледное лицо само говорит, чего стоят твои заявления, Дайя.

Это может звучать как провокация, но на самом деле он так выражает жалость.

Кадзу делает шаг вперед.

Мы стоим лицом к лицу.

Аа…

Сомнений больше нет.

Сражение, начатое нами еще в «Игре бездельников», закончится здесь.

– Ладно, давай уточним наши позиции, идет?

Кадзу лишь молча смотрит на меня.

– Сперва я собираюсь уничтожить «Кинотеатр гибели желаний». А потом я заставлю Аю воспользоваться «Ущербным блаженством» и забыть тебя.

Сначала я использую силу самого Кадзу, чтобы раздавить «шкатулку» Кири, а потом использую на Кири «Ущербное блаженство».

– А ты что собираешься делать, Кадзу?

– Я раздавлю твою «Тень греха и возмездие» – либо силой, либо дождусь конца дня. И ту копию, что ты дал Марии, я тоже раздавлю, – заявляет он, вынудив Аю приподнять бровь. – А потом я заберу Марию.

Ая отвечает с непроницаемым лицом:

– Это невозможно. Что бы ни случилось, я к тебе не вернусь.

Кадзу на миг прикусывает губу, но его пристальный взгляд, устремленный на меня, остается таким же твердым.

– Я… – он сжимает свой кровоточащий бинт, – …не отступлю.

Его ненормальное поведение меня несколько тревожит. Однако, прежде чем я успеваю ответить, происходит нечто неожиданное.

– Кадзуки-сан! – с этим воплем Янаги вскакивает с места и бросается к Кадзу. Поспешно перебираясь через разделяющие их кресла, она продолжает: – Убей мою «Тень»!

Несмотря на то, что для Кадзу это наверняка неожиданность, он реагирует устрашающе быстро. Без тени колебаний он протягивает перебинтованную руку в сторону Янаги.

И вонзает ее Янаги в грудь.

– Мм… аа… АА! – стонет она.

Кадзу извлекает руку. Он сжимает очень колючую на вид, смахивающую на шипастый орех черную «шкатулку» размером с ладонь.

– Аааа… – Янаги теряет сознание и оседает на пол.

Кадзу смотрит на нее.

Его движения кажутся какими-то роботоподобными – запрограммированными.

Короткое молчание.

С запозданием до меня доходит, чего добивалась Янаги. Она хотела избавиться от «Тени греха и возмездия», чтобы я не мог [приказывать] ей. Она действовала быстро, чтобы дать Кадзу как можно большее преимущество.

Предвидеть ее действия я не мог; Янаги предположительно не должна была знать о новой способности Кадзу. Должно быть, она подслушала мой разговор с «О», но до сих пор скрывала свои знания.

Да, тут она меня сделала; впрочем, я все равно не собирался ее использовать. Ее поступок никак не повлиял на мои планы.

Однако, когда я увидел это, меня малость бросило в пот.

– Способность давить «шкатулки»…

Увидеть собственными глазами столь читерскую способность…

Есть колоссальная разница между тем, чтобы слышать о ней, и тем, чтобы реально наблюдать. Это как если бы он ткнул мне в лицо автоматом, держа палец на спусковом крючке.

Один неверный шаг – и моей «шкатулке» конец.

Но его невероятное умение действовать без колебаний, его безразличие, которое он демонстрирует после применения своей силы, вновь заставляет меня понять: Кадзу перестал быть тем моим другом, какого я знал когда-то. Идиотская рана, которую он нанес сам себе, доказывает, что он полностью изменился, что он переродился.

Как существо, разрушающее «шкатулки».

Как существо, противостоящее «О».

И именно поэтому он может улыбаться ровно так же, как улыбается «О».

Но, хотя свою силу он применил и глазом не моргнул, его лицо искажается, когда начинает говорить некая девушка.

– Что это за способность? – полный ужаса голос Аи. – Кадзуки Хосино, откуда у тебя такая – нет, это неважно. То, что я сейчас увидела, еще больше убедило меня, – и с горечью в голосе она выплевывает: – Ты враг.

Кадзу кусает губу.

Это, должно быть, больно – когда тебя называет врагом та, кого ты пытаешься спасти.

– Ая, мне необязательно говорить это тебе, но на всякий случай: держись от него подальше. Он уничтожит твою «Тень греха и возмездие» с легкостью.

– …Ты прав. Похоже, ему надо всего-навсего дотронуться до моей груди. «Ущербное блаженство» тоже в опасности.

– Нет, «Ущербное блаженство» Кадзу давить не станет. Он должен понимать, что если сделает это, то твое «я» развалится окончательно и бесповоротно, – судя по выражению лица Кадзу, я прав. – Конечно, и я не буду приближаться к нему.

Итак, я дал ему это понять. Теперь надо без единой ошибки перейти к следующей части плана.

– Кадзу, я требую, чтобы ты уничтожил «шкатулку» Кири.

– Дайя… – шепчет Коконе.

Я продолжаю излагать свой приказ, пока мои чувства не вырвались наружу:

– Ты ведь знаешь, что будет, если ты не подчинишься, да? Повторюсь: Ая Отонаси – мой [раб]. Я могу заставить ее сделать абсолютно все. Кадзу, даже и не думай выкинуть какой-нибудь фокус. Я назначаю крайний срок. Сейчас без двадцати двенадцать; «шкатулка» Кири должна быть уничтожена до без четверти!

– …

Кадзу молчит.

Его единственный выход – найти дыру в моей защите и уничтожить «Тень греха и возмездие».

Вот почему он взял с собой Коконе и Харуаки.

Он будет пытаться найти дыру, а я буду делать все, чтобы парировать эти попытки. Так наш бой и будет идти.

Его атака начинается.

– Дайян, давай уже прекратим это все. Я больше не могу на это смотреть.

Как я и ожидал, атака начинается с попытки Харуаки переубедить меня.

– Зачем ты все это делаешь? Кому от этого станет лучше? Тебе? Кири? Что за дерьмо – просто посмотри на себя! Если так и продолжишь, просто угробишь и себя, и Кири!

Но, хоть я и ожидал этого, хоть я и был готов к этому – слова Харуаки действуют; они ведь идут от самого сердца.

– Пожалуйста, прекрати! И ради Кири тоже!

Я не отвечаю.

– Пожалуйста… пожалуйста… – начинает плакать он, умоляя меня от всей души.

И снова я думаю…

Харуаки так сияет – я чувствую, что никогда не сравнюсь с ним.

Он первый человек, на которого я когда-либо смотрел снизу вверх. Не только из-за бейсбольных талантов – но за его прямой, искренний и решительный характер. Этот характер позволяет ему всегда выбирать то, что он считает правильным, – даже ценой своего шикарного будущего в бейсболе или девушки, которую он любит. Харуаки всегда обладал достоинствами, которые мне и не снились.

Вот почему я не смог заставить себя сделать его [рабом].

Эх, Харуаки… я уважаю тебя сильнее, чем ты можешь себе представить.

– Ну скажи же что-нибудь, Дайян!

Но все равно.

Я не могу отказаться от своего «желания».

– Кто-то должен действовать, – без колебаний отвечаю я. – Кто виноват в том, что произошло с Кири? Я? Сама Кири? Рино? Да, мы все виноваты, но корень проблемы в другом. И поэтому я собираюсь изменить мир. Это мой путь.

Харуаки запинается, потом все же возражает:

– Это просто нелепо. Даже со «шкатулкой» у тебя ничего не выйдет!

– Выйдет или нет – я просто сделаю это.

– Для чего тебе это, Дайян? Для чего тебе еще больше страдать?

– Я принял решение принести себя в жертву.

– А о моих чувствах ты подумал?! Я не хочу смотреть, как ты и Кири разваливаетесь на части! Эти чувства ты тоже решил принести в жертву, да, Дайян?!

Я отвечаю мгновенно.

– Да.

У Харуаки глаза на лоб лезут.

– Это и называется «приносить себя в жертву».

Я оставляю его в полной растерянности.

Да, это и называется «приносить себя в жертву». Я это прекрасно знаю.

Жертвовать приходится и чувствами других ко мне.

Вот почему я разорвал все связи с ними обоими – с Коконе и с Харуаки.

– Ты же это не серьезно… – бормочет он, сжимая дрожащие руки в кулаки. – Блин, ну ты же не можешь это серьезно… Дайян…

Похоже, атака Харуаки на этом заканчивается.

Я отворачиваюсь от него и мрачно смотрю на Кадзу.

– Кадзу, не тормози. Давай дави «Кинотеатр» побыстрее.

Я незаметно вытираю холодный пот со лба.

Хоть я и держусь спокойно и неприступно, на самом деле я понес урон.

Из-за откровенной мольбы Харуаки «тени греха» внутри меня начинают бушевать. Вот-вот они вырвутся из своих оков и разорвут мое тело в клочья.

Мой разум на краю пропасти. Одно-единственное слово может скинуть его за этот край.

Отшвырнуть все прочь – какая приятная мысль.

Но я –

Я смотрю на Аю Отонаси.

Я собираюсь умереть вместе со всеми этими «грехами».

Я жестко давлю на собственную разрывающуюся от боли грудь.

Я должен приготовиться…

Следующая атака уже на подходе. Он сожрет меня, стоит мне лишь на секунду расслабиться.

…к главной атаке.

– Дайя, спасибо тебе за мэйл.

Коконе Кирино.

Кири идет ко мне.

– Это была всего лишь ловушка, чтобы заманить тебя сюда. А ты попалась, – выдавливаю я, стискивая себе грудь.

– Я знала, что это ловушка.

– Я так и думал.

И все равно она пришла – ее привели невероятные чувства, которые она ко мне испытывает.

Шаг за шагом она подходит ближе.

И с каждым ее шагом все новые воспоминания о нашем прошлом мелькают у меня в голове.

4 года – в детском саду мы ссоримся из-за какой-то конфеты, и она начинает плакать. Я тоже начинаю плакать, когда воспитатель меня ругает.

7 лет – мы на море; я спасаю Кири, бросив ей спасательный круг. Она плачет, я утешаю ее.

9 лет – во время праздника я нахожу ее сжавшейся в комочек на обочине и плачущей в свою юкату, потому что она потерялась. Я беру ее за руку и отвожу домой.

11 лет – чтобы надо мной не издевались одноклассники, я говорю ей разные гадости, от которых она плачет; позже я прихожу к ней домой и извиняюсь.

12 лет – Кири начинает прогуливать уроки, когда я говорю ей, что мне разрешили поступать в знаменитую частную среднюю школу. Она плачет от облегчения, когда я сообщаю ей, что не пойду туда.

14 лет – мы впервые поцеловались. Сразу после этого она разревелась; я не знал, что делать, и потому лишь гладил ее по голове, пока она не перестала плакать.

Почему-то в каждом из этих воспоминаний она плакала. Мои самые сильные воспоминания о ней – те, где она на меня опиралась.

Аах, как же это больно.

Каждое из этих воспоминаний превращается в атаку, которая пытается приковать меня к нормальной жизни. Каждое из них добавляет веса на мои плечи.

Пока я мучаюсь, Коконе Кирино подходит ко мне и останавливается перед соседним с моим креслом – перед оболочкой самой себя, созданной «Кинотеатром гибели желаний».

Я вижу ее лицо в ее двойнике.

Настоящая Кири склоняет голову чуть набок и заглядывает мне в глаза.

– Дайя, позволь мне ответить на твой мэйл.

И она…

– Я тоже тебя люблю.

…о б н и м а е т м е н я.

– Чт!..

Она же не может этого делать.

У нее не должно получаться заключать меня в объятия.

Когда она делает это, она тут же вспоминает ужасы своего прошлого, раны на спине и в конце концов сдается тошноте и рвоте.

И все же Кири обнимает меня.

Неужели она… сама справилась со своей травмой?

Однако Кири тут же отметает этот вариант.

– Знаешь, Дайя, я на самом деле совсем не поправилась. Я все равно чувствую себя уродиной и не знаю, что с этим делать.

Тогда – как же она меня обнимает?

– Но я поняла кое-что, – продолжает Кири. – Ты для меня все.

Ее шатает. Как она и сказала, она вовсе не справилась со своим прошлым; лишь терпя мучительную боль, которая грызет ее всю, она может держаться за меня.

Лишь так она способна меня обнимать.

– Я люблю тебя! Я люблю тебя! …Я… люблю тебя!

Да… чем мы ближе, тем сильнее раним друг друга.

Но что если бы мы смогли как-то пересилить наше прошлое, что если бы мы продолжали верить друг в друга?

Это было бы – то единственное, чего я желал бы превыше всего.

– Гг…

Еще одно воспоминание проплывает в моей голове – тот день, когда я решил изменить мир.

«Ты холодный».

Купаясь в вечернем солнце, паря в холодной красной реке, Кири отвергла меня. Я был беспомощен – даже обнять ее не мог; я был приговорен ощущать, как нашим телам становится все холоднее и холоднее.

Но если я могу обнимать ее…

Если я наконец-то, пусть с опозданием, могу согреть ее…

– У… гг…

К о к о н е.

Я* тоже хочу избавиться от этого груза!

Мне* правда можно просто быть самим собой? Я* сделаю для тебя все, К о к о н е. Я* ничего не пожалею, чтобы ты была счастлива.

К о к о н е продолжает.

– Я все для тебя сделаю, Дайя!

Наконец-то я беру себя в руки.

Хватаю ее за плечи и отталкиваю.

– Дайя?..

Кири готова сделать для меня все?

Я готов сделать все для Кири?

Оба утверждения верны.

И п о э т о м у - т о о н и н е и з л е ч и м о н е в е р н ы.

Они нездоровые – более того, аномальные.

Мы не всегда были такими; мы были нормальной парой; каждый из нас был совершенно нормальным влюбленным, который не стал бы приносить себя в жертву и действовать исключительно ради другого.

Наше изменение – и есть доказательство того, что мы не смогли жить нормальной жизнью.

Мы продолжаем разрушать друг друга тем, что жертвуем собой друг ради друга. Такова наша реальность. Это тем более верно, если учесть ее заявление, что я для нее все.

Да. В конечном итоге – нам таки не вернуться.

Нам не вернуться в то время, когда наши отношения были чисты.

…У тебя есть желание?

Есть.

У меня есть желание.

Я хочу разнести этот богом проклятый мир, который запятнал все наши воспоминания.

В тот день, стоя в красной-красной воде, я поклялся:

«Я изменю этот мир».

Я не брошу моего нового себя.

Я не уберу эти серьги.

Вместо этого я выброшу те чувства, те воспоминания.

– Кири, – громко произношу я. – Научись жить в мире, в котором нет меня.

Таков мой ответ.

Слезы бегут по ее щекам.

Я отвожу глаза и хмуро смотрю на Кадзу.

…Я отбил его атаки. У него больше нет патронов.

Я гляжу на часы. Сейчас 23.44.

– Пора. Раздави «Кинотеатр» Кири. Иначе ты знаешь, что будет с Аей Отонаси.

– Какая жалость, – шепчет Кадзу. – Какая жалость, что все должно закончиться так.

На глазах у Кадзу тоже появляются слезы, он опускается на колени.

– Уу… гхх…

До Кири окончательно доходит, что заставить меня передумать невозможно. Она шатаясь отходит от меня к экрану.

Кадзу встает и направляется туда же.

Мой взгляд автоматически прыгает на экран.

«Я отдам все ради того, чтобы Дайя был счастлив, – с пустым лицом произносит Кири на экране. – Если я буду мешать тебе стать счастливым, тебе ведь будет легче отбросить меня, да?»

– Дайя, – произносит реальная Кири. Она стоит перед экраном посередине, заслоняя изображение. – Ты твердо решил уничтожить себя, да?

– Думаю, так. Мне скоро придет конец, – небрежно отвечаю я.

– И ты думаешь, я тебе позволю?

– А зачем мне твое –

– Н е п о з в о л ю!

С этим выкриком –

К и р и в т ы к а е т с е б е в ж и в о т н о ж.

Кровь брызжет на экран.

– Э? – только и могу выдавить я, точно придурок.

Стыдно признаться, но я в полной растерянности; я могу лишь смотреть, как ее кровь медленно стекает по экрану.

Кадзу действует без промедления. Он бросается к Кири.

Естественно, я решаю, что он хочет ее спасти, но тут он устраивает мне сюрприз…

– Мне действительно жаль, Дайя, что ты не оставил мне выбора!

…Он подбежал к Кири, чтобы заслонить ее собой.

– Я сделал то, что ты мне приказал. Э т о в е д ь у н и ч т о ж и т «К и н о т е а т р», н е т а к л и?

Он стоит в луже крови, вытекающей из Кири, и пальцем не шевелит, чтобы ей помочь.

– О чем… о чем, нахрен, ты таком говоришь?

– Итак, Дайя, – произносит Кадзу, пропуская мимо ушей мои слова. Резким движением смахивает слезы с лица и сверлит меня сердитым взглядом. – Е с л и т ы п о п ы т а е ш ь с я п о д о й т и к К о к о н е, я р а з д а в л ю т в о ю «Т е н ь г р е х а и в о з м е з д и е».

Он ставит рядом с собой пластиковый контейнер.

– Это аптечка. Коконе не умрет сразу же, но если ей не помочь в течение десяти минут, дальше будет поздно. Если ты воспользуешься аптечкой и остановишь кровь, у нее есть шансы выжить. Я очень точно проинструктировал Коконе, куда именно бить. Если ты придешь ей на помощь, она выживет, а если будешь просто стоять на месте, она умрет. До полуночи она не продержится, так что «Кинотеатр» будет уничтожен вовремя и ты сможешь сбежать. Когда ты выберешься из «Кинотеатра», ты наверняка найдешь кого-то, на ком Мария сможет применить «Ущербное блаженство». Н о К о к о н е у м р е т.

Кадзуки Хосино толкает речь на фоне забрызганного кровью экрана.

– Е с л и т ы х о ч е ш ь е е с п а с т и, п о д о й д и и п о з в о л ь м н е р а з д а в и т ь т в о ю «ш к а т у л к у».

Я уверен, он сам не сознает этого.

Но Кадзуки Хосино, существо, уничтожающее «шкатулки», улыбается такой же чарующей улыбкой, что и «О».

– Честно говоря, у меня есть сомнения, – тусклым голосом произносит он. – Ты заявляешь, что выбрал лучший мир без Коконе; но так ли это на самом деле?

Кинув взгляд на окровавленный бинт на своей руке, он продолжает:

– У т е б я е с т ь ш а н с э т о д о к а з а т ь!

– …

У меня отвалился язык.

Я понимаю, к чему он клонит, но я не понимаю его самого. Я в полнейшем замешательстве.

Я ошибался.

Я думал, что Кадзу ненормальный, и я думал, что его ненормальность со временем ухудшается.

Но я его катастрофически недооценил.

Все как сказала Ая: пока у него есть цель, он не сдастся. Он даже опускается до тактики, которая ни одному человеку в здравом уме просто в голову бы не пришла.

Гонясь за своей целью, Кадзу может даже отключить собственные чувства и действовать, как машина.

В каком-то смысле я стремлюсь к этому же. Идеальный способ существования для человека, судьба которого – исполнять чужие «желания».

Разглядывая его улыбку, я думаю:

Однако, хоть мне и хочется подражать Ае Отонаси, я с о в е р ш е н н о н е х о ч у с т а т ь т а к и м, к а к К а д з у.

Все молчат. Все, что я слышу, – беспощадно продолжающийся фильм и стоны Коконе.

Разбивает молчание Харуаки.

– Хосии… я об этом ничего не знал! Ты ничего этого мне не сказал!

– Прости, что не рассказал. Иначе ты бы меня остановил.

– Это, блин, точно! Это… ты просто псих! Я спасу Кири, даже если Дайя ничего не будет делать!

– Я добью ее, если ты попытаешься вмешаться.

– Что?!

– Я серьезно.

Да, он настроен серьезно. Иначе он в принципе не прибег бы к такому безумному способу. «Символ» его ненормальности, который он сам нанес себе на правую руку, доказывает, что его слова правдивы на 100%.

Харуаки, тоже осознав это, больше ничего не произносит. Но его плечи трясутся, а глаза распахнуты.

С моих губ сам собой слетает вопрос:

– Кадзу, и тебя устраивает, что ты оставляешь ее умирать?

– Странный вопрос, – отвечает он. – Конечно, это меня не устраивает.

Мне это напоминает ответ некоей девушки, которая потратила целую жизнь в попытках заменить кое-кого.

– Я буду сожалеть об этом до конца моих дней. Возможно, я не вынесу этого груза!

Но в одном отношении они различаются.

– Однако я сделал то, что сделал, держа это в уме.

В отличие от Аи, Кадзу не сделал выбор.

Скорее всего – о н п р о с т о н е м о ж е т в ы б р а т ь д р у г о й п у т ь.

Возможно, он сам не понимает, почему действует именно так, но по-другому действовать он просто не в состоянии. Такова его форма безумия.

– Кадзуки Хосино… ты сошел с ума! – Ая закусывает губу. – То, что ты делаешь, даже методом нельзя назвать. Ни одному нормальному человеку такая идея даже в голову бы не пришла. Тем, что ты так делаешь… гнусно пользуешься иррациональной слабостью Кирино в том, что касается Омине… ты сам полностью уничтожаешь повседневную жизнь, которую ты так рвался защищать. Ты ведь и сам это понимаешь, верно? Это и доказывает, что ты сошел с ума.

Конечно же.

– Ты не тот Кадзуки Хосино, которого я знала. Во что ты превратился? Ты что, одержим демоном?

Кадзу отвечает отчетливо и печально:

– Я твой рыцарь.

– Мой что?

– Я всегда приду к тебе на помощь, даже если весь мир будет против. Я одолею и убью всех, кто встанет на моем пути.

– Мне это никогда не нужно было! И уж во всяком случае – не от такого демона, как ты!

– Твои слова значения не имеют, – отрезает он, и Ая теряет дар речи.

Кадзу смотрит на меня.

– Кстати, а чего ты ждешь?

Ему легко говорить!

– Не можешь решить, да? – произносит он, а потом добавляет нечто абсолютно неожиданное: – Ч т о ж, т а к т о ж е г о д и т с я.

– Что? – я не могу скрыть изумления. – Так тоже годится, говоришь? Ты так спокоен, хотя она умирает из-за моей нерешительности? Твой план ведь удастся, только если я спасу ее, так?

– Дайя. Ты ведь знаешь, ради кого я все это делаю, правда? – задает он встречный вопрос, игнорируя мой.

Еще бы не знать. Все это ради Аи.

– Мария сейчас обладает «Тенью греха и возмездием» и собирается сделать мир немного лучше, так?

Кадзу поднимает правую руку на уровень лица и сжимает в кулак, словно убедившись в чем-то.

– Я ее раздавлю. Марии не нужна такая тупая «шкатулка».

Наконец-то до меня доходит.

– Неужели…

Он приподнимает уголок рта.

– Похоже, ты наконец понял. Я уже сказал, что сомневаюсь насчет твоей решимости, но решимость Марии я понимаю. Я провел с ней целую жизнь. Я не могу ошибаться.

Ая Отонаси посвятила себя счастью других, поэтому она не приемлет жертвы.

А прямо сейчас человек умирает у нее на глазах.

Значит –

– А я с п а с е т К и р и, б у д у я ч т о - т о д е л а т ь и л и н е т.

Понятно. Я-то думал, он поставил эту ловушку на меня.

Я ошибался.

Он поставил эту ловушку на меня и одновременно на Аю.

Ая с горечью в голосе соглашается:

– Да, я собираюсь спасти Кирино. Мне придется сдаться силе Хосино.

– Ая!.. Но ведь это та самая «шкатулка», которую ты столько искала!

– Да. На поиски этой «шкатулки» я потратила больше времени, чем любой другой. Возможно, она бы выполнила самое заветное мое желание. Возможно, у меня никогда больше не будет такого шанса. Я знаю… я знаю… но… – она сжимает кулак. – Но!

Да.

Таков жизненный принцип Аи Отонаси.

И Кадзу бессовестно этим пользуется.

Ая собирается спасти Кири, и Кадзу раздавит ее экземпляр «Тени греха и возмездия». Благодаря помощи Аи Кири выживет. «Пирсинг в 15 лет» закончится, после чего включится последний эффект «Кинотеатра», и моя «шкатулка» будет уничтожена.

Наши «желания» превратятся в ничто.

У меня есть встречная мера.

Ая Отонаси – мой [раб]; я могу [приказать] ей оставаться на месте.

Но,

но…

– Дайя, – произносит Кадзу. – Надеюсь, ты не думаешь отдать [приказ], который убьет Коконе?

Точно. Все так и есть, как он говорит.

Но разве я не пришел к выводу, что его необходимо остановить любой ценой?

Разве я не решил это с полной убежденностью?

Значит – я отдам Ае [приказ] позволить Кири умереть? Я убью Кири?

Какого?..

Какого ХРЕНА?!

– Аа, гх…

Кири кашляет кровью.

Потом, наклонив голову мне навстречу, шепчет:

– Пожалуйста…

– Даже если мне придется умереть…

– Пусть Дайя обретет истинное счастье.

Слезы текут по ее щекам.

Как и во всех моих воспоминаниях, где она опиралась на меня.

– К о к о н е.

Все.

Все фильмы, что я увидел в «Кинотеатре гибели желаний», за долю секунды проносятся перед моими глазами.

Коконе Кирино. Харуаки Усуй. Ая Отонаси. Миюки Карино. Кодай Камиути. Трагедии, трагедии, которые терзают меня. Картины опутывают меня, точно длинная кинопленка, и впечатываются в меня, причиняя боль. Отторжение, отторжение, отторжение, чересчур много отторжения для меня. Ни намека на нежность. Картина перед глазами становится мозаичной, потом цветной, потом цвета сепии, потом снова мозаичной. Эмоции в этих картинах вторгаются в меня, переписывают меня, стирают меня, оставляя лишь Коконе Кирино. Я хотел разнести этот мир на кусочки, потому что мне была нужна только ты, мне была нужна только ты, мне была нужна только ты.

Аа, и вот теперь «тени греха» во мне попируют. Они сожрут меня. Наконец-то они собираются вместе, хватают меня и принимаются пожирать. Боли нет. Черная кровь льется из ран, образованных их острыми когтями, и затапливает мир. Они поглощают все мое тело, ничего не оставляя. Я огромное болото черной крови. Болото неспособно думать.

Поэтому оно лишь пассивно вспоминает.

Холодный красный мир, пойманный в плен закатного солнца. Посреди этого пустого красного мира в одиночестве стоит девушка. Она заходит в холодную красную воду, ее спина постепенно уменьшается. Плеск воды. Обернись обернись обернись я хочу чтобы она обернулась. Я тянусь к ней. Я тянусь к ней и беру ее за руку.

Скажи это.

Я* изменю мир ради тебя.

Время выходит. Но теперь «нулевой момент» – это смерть Коконе, а не уничтожение «Кинотеатром» моей «шкатулки».

Время выходит.

– …Аах.

Я хотел изменить мир. Массовым производством «людей-собак» я хотел заставить людей осознать, что такое на самом деле вина. Я хотел избавить мир от безмозглых людей. Меня устраивало то, что сам я буду уничтожен, если только кто-нибудь подхватит знамя. Я думал, что Ироха Синдо сможет сделать это. Я был убежден, что Ая Отонаси сможет сделать это. Я решил создать теплый, стабильный мир, в котором никогда больше не будет трагедий, в котором никому не достанется наша судьба. Я был готов заплатить любую цену, даже собственную душу.

Теплый мир.

Справедливый мир.

Да, это было чистое и откровенное желание; и я сильнее, чем кто бы то ни было, старался воплотить его в жизнь.

Однако.

Я* просто не могу стоять перед этой лужей крови и ничего не делать.

…Я знаю.

…Я знал.

Да,

на самом деле

все, чего я хотел,

когда взял тебя за руку

в том красном мире, –

чтобы ты обернулась.

Где я?

В красном кинотеатре. Да, в кинотеатре.

Это означает, что я смотрю фильм.

Я повторяю движения персонажа на экране.

– Я*…

«Я…»

Я падаю на колени.

Ученик средней школы падает на колени.

– Я* не думал о себе.

«Я не думал о себе».

Я закрываю руками залитое слезами лицо.

Школьник закрывает руками залитое слезами лицо.

– Я* только хотел, чтобы ты была счастлива.

«Я только хотел, чтобы ты была счастлива».

– Коконе…

И –

– Я спасу тебя!

…Я проиграл.

Я открываю глаза.

Они все время были открыты, но я открываю глаза.

Ая тянется к аптечке.

Ни секунды не колеблясь, Кадзу вонзает руку ей в грудь и извлекает «шкатулку». Это копия «Тени греха и возмездия», которую я ей дал.

Она имеет форму идеального куба.

Кадзу давит ее.

Ая, даже не дернувшись, продолжает оказывать Коконе помощь.

Я уже ничего не могу сделать.

Не могу двигаться. Не могу сопротивляться бессилию, которое наваливает на меня «кинотеатр».

Поэтому мне остается лишь стоять на коленях и смотреть концовку «Пирсинга в 15 лет».

Последняя сцена – в коридоре нашей средней школы.

Коконе смотрит на мое правое ухо и печально спрашивает:

«Ты сделал пирсинг?»

Я-на-экране уже с серебряными волосами. Он отвечает:

«Да, потому что я ненавижу пирсинг».

Сохраняя печальное лицо, она спрашивает:

«Это мольба о помощи, да?»

У кого-то начинает звонить будильник.

– Полночь, – вполголоса произносит Харуаки.

И тут же беспросветно черная дыра, бездна, бросается на меня и вонзается мне в грудь. Кинозал вокруг нас начинает затягивать в дыру; он уменьшается, искажается, превращается в сферу.

Меня окутывает абсолютная пустота, но кое-что я ощущаю.

Чувство потери.

И тут же я понимаю, что только что лишился «Тени греха и возмездия».

Кинотеатр полностью потерял форму, превратился в красный шар; а бездна растет и растет, окутывая все больше меня.

Однако внутри ее не чернота, но свет.

Свет.

И в этом море света кто-то кладет руку мне на плечо.

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 12 сентября, суббота, 0.00 ◊◊◊

Мы стоим перед кинотеатром на третьем этаже торгового центра. Из «Кинотеатра гибели желаний» нас перенесло туда, откуда мы в него попали.

Я слышу поблизости звук сирен; я вызвал «скорую» заранее. Она вот-вот будет здесь. Та точка, куда я сказал Коконе ударить себя ножом, не настолько фатальна, как я расписал Дайе; уж во всяком случае, за десять минут она бы не умерла. Кроме того, Мария обладает достаточными познаниями в медицине, чтобы правильно оказать первую помощь. Так что при минимальном везении Коконе выживет. Если она полностью восстановится, можно будет считать, что мой план удался на 100%. Но даже в этом случае…

…Прости, Коконе. Мне правда очень жаль.

Не в силах смотреть на нее, я оглядываюсь по сторонам.

Сейчас, когда торговый центр пуст, он производит жутковатое впечатление. Я помню – когда-то мы вчетвером сюда приходили. Хотя меня вынудили тогда одеться в платье, для меня это все равно хорошее воспоминание. Но сейчас мои воспоминания об этом месте заляпаны кровью, и это уже навсегда.

Моя повседневная жизнь разваливается на мелкие кусочки.

Я перевожу взгляд. Рядом со мной п я т ь человек. Харуаки, сжимающий кулаки; Коконе, лежащая на полу; Мария, ухаживающая за ней; и –

Дайя, выпучив глаза, смотрит на человека, только что положившего руку ему на плечо.

– Да, Дайя, – говорю я ему. – Ты облажался с самого начала; ты изначально проиграл.

Я смотрю на человека, который нам помог, и продолжаю:

– «Владельцем» «Кинотеатра гибели желаний» была Миюки Карино.

Миюки Карино.

Одетая в форму женской старшей школы, она печально смотрит на Дайю.

Все началось, когда я узнал, что Карино-сан заполучила «шкатулку». «Владельцы» могут чувствовать чужие «шкатулки», и я тоже приобрел сходную чувствительность благодаря постоянному соседству с ними.

Ее «шкатулка» была всецело посвящена Дайе. Когда я это понял, я решил воспользоваться ей и отказался от идеи самому стать «владельцем».

– Если бы ты как следует проанализировал самого себя, ты наверняка заметил бы Карино-сан. И понял бы, что она и есть «владелец». Но ты этого не сделал.

Дайя молча смотрит на меня.

– Ты старательно вычеркивал ее из своей памяти.

Карино-сан молча отходит на несколько шагов. Хоть она и приготовила «шкатулку» для Дайи, ей сейчас нечего ему сказать.

– Ее «желание» было – чтобы ты принадлежал ей одной. Но «шкатулки» воплощают в жизнь и отрицательные чувства, которые прячутся под «желаниями»: хоть ты и очень дорог ей, одновременно она ненавидит тебя за то, что ты не дал ее душе мира. А главное – она понимает, что не может заставить тебя принадлежать только ей.

Вот почему «Кинотеатр гибели желаний» терзал Дайю воспоминаниями прошлого и пытался отобрать у него его заветное «желание»… и это длилось целый день.

– Не я, не Коконе. Только Карино-сан могла создать такую искаженную «шкатулку». Ты бы понял это, если бы как следует подумал о самом себе, – но посмотри, что получилось в результате.

Дайя убедил себя, что Коконе – «владелец», и остановился на этом.

Потому что, лишь ослепив себя, он мог идти навстречу своему «желанию».

– Поскольку я знал, кто на самом деле «владелец», я понял, что все твои громкие слова о твоей вере и решимости – полная фигня; они казались осмысленными только потому, что ты перестал понимать самого себя. Знаешь, ты так бросаешься навстречу собственной гибели – мне всегда казалось…

Мой голос вдруг начинает дрожать.

Чувства, до сих пор наглухо запечатанные внутри меня, теперь, когда я смотрю на Дайю, начинают выплескиваться.

Я гляжу на измазанную в крови Коконе.

Что я наделал?

Ранив Коконе и обманув Харуаки, я не вернусь уже к своей повседневной жизни. Эти шрамы никогда не пройдут. Моя дружба с Харуаки осталась в прошлом.

Во что я превратился?

Но у меня не было выбора – после того как я заполучил «Пустую шкатулку».

– Мне всегда казалось…

Я не могу сдержать слез.

– Что ты молишь о помощи.

В итоге у меня не осталось выбора – мне пришлось загнать в безвыходное положение друга, который молил о помощи.

– Хватит, – шепчет Дайя, глядя в пол. – Плевать.

Произнеся эти слова, он шатаясь идет к Коконе.

– К о к о н е, – говорит он, глядя на нее сверху вниз; она дышит часто и прерывисто.

Дайя притрагивается к одной из серег в правом ухе – к самой первой, которую он вставил.

И вырывает ее.

Кровь начинает капать с уха, но он словно не ощущает боли. С ласковым выражением лица он берет Коконе за руку.

– Коконе, – повторяет он. – Я* люблю тебя.

Его лицо сейчас похоже на то, какое я видел только на экране.

Глава 1

[[image:/storage/reader-images/439833399f63a85fa535403110d0e713896ea8c9.jpg]]

Первый раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

Неинтересно. Нет сейчас времени крутить романы.

23-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

Я тебя умоляю. Как вообще реагировать на такое?

1050-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

Я счастлив. А как еще можно себя чувствовать, когда тебе признается в любви девушка с такой очаровательной улыбкой?

13118-й раз

Мой мозг прилип к стенкам черепа, как жвачка, на которую много раз наступили. Постоянно одолевает тошнота, словно я купаюсь в ванне с использованным маслом. Я кручусь, как в стиральной машине, однако вокруг меня ничего не меняется: раздражающий смех и чернота.

Я ничего не вижу.

Просто существую в одном и том же цикле.

Повторы будут продолжаться, пока я не растворюсь в черноте. Повторы будут продолжаться, пока не исчезнет последняя клетка моего тела. Повторы будут продолжаться бесконечно.

…Я просыпаюсь.

Подавляя рвотные позывы, тру глаза и пытаюсь понять, где я.

Вижу школьную доску вверх ногами. Похоже, я в классе.

– …Это что, сон?

Я лежу на полу. Скребя в затылке, поднимаюсь на ноги.

Класс выглядит как-то не так, как всегда. Парты сдвинуты по четыре, на каждой лежит цветная скатерть в полоску. На окна наклеены самодельные цветы. На доске красиво нарисована горничная – явно девушки из нашего класса постарались. Справа от рисунка надпись: «Кафе с горничными».

– …Ха-ха… – вырывается у меня сконфуженный смешок; слишком уж велик контраст между моими кошмарами и дурацкими словами, которые я только что прочел.

– …Ну да. Сегодня же…

10 октября, суббота.

День школьного фестиваля.

Как только я это вспомнил, шум вокруг меня сразу стал уютным.

– Что, нравится пялиться в пространство, держа в руке черт знает что? – внезапно произносит знакомый голос.

– А? – бормочу я и поворачиваюсь на голос. – Ай! – восклицаю и тут же отворачиваюсь.

Уаа! Я был не готов увидеть перед собой такие красивые ноги! На них даже роскошные белые гольфы!

– О-хо-хо? Почему такая реакция? Мои прекрасные ножки тебя так возбудили?

– Ни-ничего не возбудили! – протестую я и поднимаю глаза. Передо мной стоит Коконе Кирино с ухмылкой до ушей. Она в светло-синем платье горничной, вызывающем некоторые ассоциации с Алисой в стране чудес.

– Чем ты тут занимаешься, когда остальные пашут?

– Эээ…

А правда, что я делал, перед тем как уснул?

Помню, я лег, потому что не знал, что мне делать, и заскучал; видимо, тогда я и заснул. Наверно, это из-за того, что вчера мы тоже готовились к фестивалю и задержались до ночи.

Я держу что-то цилиндрическое. Точно! Прежде чем я случайно заснул, мне захотелось умайбо (со вкусом кукурузного супа – мое любимое). Умайбо для меня как энергетик, а стоит всего десять иен штука. Такие дешевые – их всем надо покупать.

Чтобы подпитаться энергией, я сую его в рот.

Стук.

– …Чего?

Умайбо не должно быть таким твердым.

– А, ты хочешь прямо в классе поиграть на моей блок-флейте!..

– На твоей что? – сконфуженно переспрашиваю я и смотрю на то, что держу.

Почему-то вместо умайбо в правой руке у меня блок-флейта.

– Че, чего?

– НЕЕЕЕЕТ, извращенец! Тут извращенец! – голосит Коконе.

– Эээ, а? Не-не-не, все не так!

– Нееееет, он лижет мою флейту! Он ее лижет! Он хочет унести ее домой и положить на алтарь! Он хочет ей мыльные пузыри делать! Он хочет играть на ней и одновременно делать мыльные пузыри!

– Я даже не слышал никогда о таких извращениях!

Кстати, совершенно не помню, чтобы я брал в руки блок-флейту.

Что означает…

Я глубоко вздыхаю. Вернув наконец самообладание, я спрашиваю Коконе:

– Эмм, Коконе… это ведь ты подменила мое умайбо на свою флейту, да?

Проще говоря, она надо мной прикололась.

– Хаа? О чем это ты, – тоном слабоумной говорит Коконе, потом уже нормальным голосом продолжает: – В смысле, зачем мне это делать? С чего бы мне вдруг захотеть, чтобы парень, с которым я даже не встречаюсь, играл на моей флейте? Неужели тебе это кажется нормальным поведением ученицы старшей школы?

– Хотелось бы услышать это от тебя.

– Блин, включи уже мозг! Ни одной невинной девушке-подростку не придется в голову такая странная идея, не так ли? Это-то ты понимаешь?

– Да.

– Следовательно, ты украл мою флейту и играл на ней. Это правда и ничего, кроме правды. Ты извращенец, Кадзу-кун. Признайся. Я не отстану, пока ты не признаешься.

– Ххааа…

– Говори: «Я извращенец».

Если я буду упрямиться, она, скорей всего, начнет доставать меня еще сильней, так что я сдаюсь.

– Я извращенец.

– Тааак, теперь… «Я извращенец. Мое хобби – смущать девушек, таращась на волоски, которые они забыли сбрить». Давай.

– Я извращенец. Мое хобби – смущать девушек, таращась на волоски, которые они забыли сбрить. Особенно меня привлекают волосы под мышками.

– Иии! И, извращенец! Не подходи ко мне!

Почему-то у нее действительно потрясенный вид, хотя она сама это все и затеяла.

– Кстати, платье горничной тебе здорово идет.

– О, какая резкая смена темы. Ладно, все равно мне уже стало скучно… А, э, мое платье горничной, да? Ага, оно классное. Но скажи честно: ведь на мне все классно смотрится, правда? Я самая красивая, правда?

– Да. Ты самая красивая. Кстати, и погода сегодня отличная, да?

– Что за вялая реакция!? Ты сам же начал меня хвалить!

Я действительно считаю, что ты симпатичная, но что, черт возьми, я должен говорить, когда ты так хвастаешься собой?..

– Ааа, наверняка ты такой сдержанный, потому что это платье не подчеркивает мою грудь, да? Ты хочешь сказать, что я должна всем показать свой размер Е и всех соблазнить, да?

Даже не близко.

– Ты не только флейтоизвращенец с фетишем подмышек, ты еще и подсевший на гольфы сиськоманьяк! Похабник в овечьей шкуре – это точно про Кадзу-куна! На колени перед моими роскошными Ешками… ай!

Кто-то хлопнул Коконе по голове.

– Ххааа… – вздыхает Дайя Омине, который ее и стукнул.

Он совсем недавно вернул волосам нормальный черный цвет; серьги он тоже убрал, но отверстия в левом ухе все еще видны. Из-за красивого лица и язвительного характера его зовут циничным принцем.

Впрочем, в последнее время он немного поутих. Он даже послушался одноклассников и к школьному фестивалю переоделся дворецким. Прежде он никогда бы на такое не согласился.

Но если бы на свете действительно существовал дворецкий, такой же язвительный, как Дайя, то своими оскорблениями в адрес хозяйки дома он заработал бы себе увольнение в первый же день. Хотя… может, на таких тоже есть спрос?

Так или иначе, хотя Дайя тоже любит надо мной прикалываться, Коконе он обычно останавливает, когда та заходит слишком далеко.

– Спасибо, Дайя, ты как раз вовремя! Скажи ей что-нибудь!

– Хм…

Готов поспорить, он скажет что-нибудь вроде: «Глаза б мои тебя не видели. Можешь наряжаться сколько хочешь, свое нутро тебе все равно не скрыть. Красивую лошадь делает красивая шерсть, а свинью никакая шерсть красивой не сделает».

Да, что-то в этом ключе.

И, в полном соответствии с моими ожиданиями, неисправимый циник Дайя выплевывает:

– Не заигрывай с другими парнями у меня на глазах. Я ревную.

…А?

Эээ, что?

Неужели… Дайя реально втюрился в нее?..

В полном шоке я хлопаю губами.

Ч-что вообще происходит?.. Ну да, я знаю, что, хотя в прошлом между ними всякое было, они таки начали наконец встречаться, но все же!..

– Ауу… – выдавила Коконе, порозовев – похоже, она удивлена не меньше, чем я. – Э, это!.. Я люблю только тебя, Дайя… можешь не сомневаться…

Тут ее голос увял. Сейчас она ведет себя более женственно, чем когда бы то ни было.

– Но к Кадзу ты ближе, чем нужно, не так ли? – говорит Дайя.

– Мы с ним друзья! Просто друзья!

– Пфф, ну ладно тогда. Но меня раздражает, что ты никак не можешь в полной мере понять, какая ты привлекательная.

– Н-ну если ты так считаешь, Дайя, я буду вести себя осторожнее!

Успокоившись, Коконе улыбается до ушей. И трется головой о грудь Дайи.

…Вы собираетесь этим заниматься прямо у меня на глазах? Найдите уже себе комнату!

– О… ты сменил одеколон? – спрашивает Коконе.

– У тебя отличное обоняние.

– Ну, ты же тем запахом каждый день пах, я привыкла. Кстати, одеколоном пользоваться правилами запрещено – ты плохой мальчик.

– А твои крашеные волосы? – не остается в долгу Дайя.

– Ты же сам говорил, что мне каштановые идут лучше, чем черные. Я же не против – могу и красится перестать, и очки снова надеть, – но это ведь ты все время говоришь, что тебе нравится, как я выгляжу сейчас.

– Да, ты выглядишь классно. Ничего обратно не меняй, если только сама не захочешь; я предпочитаю твой нынешний стиль. Но это не та проблема, о которой я говорил.

– …Мм, – кивает она и заглядывает Дайе в лицо. – …Твой костюм дворецкого такой классный… Дайя, дорогой, попробуй сказать мне: «С возвращением, моя принцесса».

– Глупая. Кто так говорит? Попробуй ты сказать: «С возвращением, мой господин».

– Ничего не имею против. С возвращением, мой господин. О… в следующий раз, когда приду к тебе, я надену платье горничной и это скажу!

Я в отчаянии.

Что вообще творится!.. П-просто сладкая парочка. Коконе еще можно узнать, но с Дайей-то что случилось?! Я не хотел видеть его таким! Это уже не мой Дайя!

– Эй, Кадзу, на что ты так уставился? – спрашивает Дайя.

– Разве не очевидно? Не выделывайтесь так у меня на глазах!

– Приходится выделываться, потому что я нравлюсь девушкам. Могут случиться разные неприятные вещи, если я не буду время от времени демонстрировать всем, что у меня уже есть отношения.

– …Знаешь, у меня несколько вещей на языке вертятся, но я их оставлю при себе. Всего один вопрос… ты не стесняешься?

– Почему я должен стесняться того, что меня видят с моей очаровательной девушкой?

От него самого кто угодно застесняется!

– …Так ты не стесняешься быть со мной?

– Я скорее хвастаюсь этим.

– Э-хе-хе-хе-хе.

– Хи-хи.

– Хе-хе-хе-хе-хе.

– Хи-хи-хи.

Прекратите! Не хочу больше слышать!

Я смущаюсь сильнее, чем каждый из них. Внезапно мне на плечо ложится чья-то рука, и я оборачиваюсь.

– Вот ведь гады, правда? Нарочно обнимаются, чтобы мы, одиночки, им завидовали!

Харуаки Усуй, наш общий друг.

– Ага, аг – уээ!

Я было согласно кивнул – однако, глянув на одежду Харуаки, отдергиваюсь. Он тоже косплеит, но на нем почему-то женская школьная форма, да еще из другой школы. Его широкие плечи словно вот-вот разорвут эту форму; кроме того, она доходит ему только до пупка, так что из-под нее видна зеленая рубашка. Из-под юбки торчат мужские ноги, бугрящиеся мышцами от занятий бейсболом. Блин, хотя бы побрил их!

Как у него получается носить такое, да еще не стесняться? Он что, воображает, что он у себя дома и его никто не видит, или что?

– Эх! Я тоже хочу себе симпатичную девчонку! Ты мой единственный союзник, Хосии!

– Тьфу! – и я стряхиваю его руку со своего плеча.

– А? Ч-что такое, Хосии? Это было сурово.

– …Я все знаю, Харуаки, – произношу я необычайно низким голосом.

– …В каком смысле?

– Я слышал, ты сильно подружился с девчонкой из другой школы. Ты даже на свидание с ней ходил?

– Гх.

– …Ага! Это ведь ее форма, да? Той девчонки?

– …

Харуаки молчит, улыбка держится на его лице, как приклеенная. Похоже, я со своими догадками угодил в яблочко.

– И хватает же наглости заявлять, что я твой «единственный союзник», когда сам уже замутил с девчонкой. Это почти что предательство нас всех, одиноких парней! – стыжу я Харуаки, тоскливо улыбаясь.

– …Нет… то есть… смотри, да, мы ходили на свиданку, но мы не сказать чтоб встречаемся. Пока что всякое может случиться. Поэтому, ты понимаешь, я хочу еще немного поиграть роль непопулярного типа…

– Пфе! – и я делаю вид, что плюю на пол. – Ты прямо как богатей, который ради прикола притворяется бездомным!

И я издаю грустный смешок.

– Это, это не слишком ли перебор? Аналогия, по-моему, как-то не очень… и кстати, ты сам не лучше, Хосии!

– Я?

– Ведь Касуми мгххх!

Как только он произносит это имя, Коконе зажимает ему рот. Я невольно краснею и затыкаюсь.

Касуми Моги – девушка, в которую я влюблен.

…Вообще-то странно. Я об этом никому не рассказывал; как же Харуаки додумался до ее имени?

Слышу, как Коконе шепчет Харуаки в ухо:

– …Харудиот. Эти двое еще на самой хрупкой стадии… лучше их не трогать!..

– …А, ну да, конечно… но это же явно взаимное у них…

– …Заткнись уже! Если мы будем вламываться, можем нечаянно все испортить… Они оба даже не догадываются, что их любовь-морковь очевидна всем!..

– Серьезно? Они что, в начальной школе застряли? – спрашивает Харуаки.

Эй, ребята, я вообще-то здесь!

Н-но, «взаимное»? Ч-что он имел в виду? Это же невозможно. Ну да, Моги-сан часто мне улыбается… но это просто потому, что она веселая. И все время просит меня помочь, просто потому что я никому не отказываю в помощи. Ну да… именно поэтому.

Но.

Но, судя по тому, что эти типы сейчас говорят, может, она правда –

– Кадзу-кун?

– Иии! – взвизгиваю я, услышав неожиданный голос.

Резко поворачиваюсь.

– Хм? – тихо произносит девушка в инвалидной коляске. Это Касуми Моги; при виде моей явно избыточной реакции ее глаза слегка округлились. – Что означает это «иии»? Мне что, форма медсестры не идет? – она поджимает губы и смущенно опускает голову.

Я, я и понятия не имел, что Моги-сан тоже участвует в этом косплее… На ней розовая униформа медсестры.

Мое сердце колотится как сумасшедшее – настолько сильно, что я опасаюсь, что другие могут услышать. Я в такой панике, что даже не могу встретиться с ней глазами.

Просто не может эта форма ей не идти! То, что у меня фетиш по части слез, знают все, но еще у меня фетиш по униформам горничных и медсестер! (Проболтался.) И потом, это же Моги-сан, она будет прекрасно выглядеть, даже если на нее мешок для мусора надеть!

Я обязан ей сказать!

– Она тебе здорово идет! Ты выглядишь прекрасно! – восклицаю я; она смотрит на меня снизу вверх.

– П-прекра-…

– Да! Ты прекрасна! Самая прекрасная девушка из всех!

– !!!

Она утыкается взглядом в пол; ее лицо покраснело до корней волос.

Что? Что с ней случилось? Я всего лишь сказал ей то, что думаю…

– Ну ты смотри, опять он за свое, наш ловелас Хосии.

– В последнее время я начала думать, что он это делает нарочно.

– Серьезно? Он просто чертов засранец, если так.

– Похоже, такие вот наивные мальчики добиваются своего чаще, чем можно ожидать. Они очень хорошо умеют вскрывать тайные желания домохозяек – я это в манге вычитала.

Харуаки и Коконе явно слов не выбирают.

– Э-э-э-это… – прерывает их Моги-сан.

Судя по ее заиканию, она смущена; однако тут же она берет себя в руки и решительно смотрит на меня.

– Да?

– Спасибо, что согласился быть сегодня «дежурным по мне», Кадзу-кун.

И она отвешивает поклон.

«Дежурным по мне»?..

Мне нравится, как это выражение звучит, но я понятия не имею, что оно означает. Однако и Харуаки, и Коконе, и даже Дайя смотрят на меня ухмыляясь. Так… кажется, я догадываюсь, что это за «дежурный по мне».

Моя задача – весь день быть с Моги-сан и всюду ее сопровождать.

После той аварии Моги-сан не может ходить. Она до сих пор проходит очень интенсивный курс реабилитации и в школу пока не вернулась.

Однако все ее одноклассники хотели, чтобы она все же поучаствовала в школьном фестивале. Мы хотели показать ей, что ее школьные друзья по-прежнему ее поддерживают.

Мы очень много думали, как сделать этот день радостным для нее и как добиться, чтобы все прошло гладко. Мы решили, что кто-то должен за ней приглядывать в течение всего дня, и, уж не знаю почему, этим кем-то единогласно выбрали меня.

Излишне говорить, что я согласился без долгих размышлений. Я в восторге от мысли, что проведу это время с ней, и будет просто замечательно, если воспоминания о фестивале помогут ей быстрей поправиться.

Продолжая смотреть на Моги-сан, я улыбаюсь. Она по-прежнему смотрит в пол.

– Всегда рад помочь, Моги-сан, – и тоже кланяюсь.

– А! Но… я не хочу навязываться, поэтому я обязательно должна тебя поблагодарить! – и она кланяется.

– Если тебе что-то будет нужно, проси, не стесняйся, ладно? Я сделаю все, чтобы тебе было весело.

Поклон.

– Аах! Не кланяйся! Я очень рада, что мы проведем фестиваль вместе! Огромное тебе спасибо!

Поклон.

– Хе-хе.

Поклон.

– Хе-хе-хе.

Поклон.

Поклон-поклон-поклон-поклон.

Непонятно почему мы продолжаем кланяться друг другу, неловко улыбаясь.

– Нна!

– Ай!

Это Харуаки меня стукнул.

– Больно же, Харуаки!

– Так тебе и надо! Забыл уже, что сам мне говорил пару минут назад, всего лишь за то, что сходил на свиданку?!

…Ну, должен признать, мне действительно повезло.

– Эй, Хосино! Ты можешь идти, остальное оставь нам! – малость грубоватым тоном кричит наш староста Рюу Миядзаки. Он вовсе не злится – это его нормальная манера речи.

– Ладно, мы пошли тогда, – отвечаю я Миядзаки-куну и берусь за ручки коляски. – Идем, Моги-сан?

– Да!

И я легонько подталкиваю ее инвалидную коляску.

Что за миг – снова знаменующий начало прекрасного дня.

– …А?

…С_н_о_в_а?

Моги-сан поворачивается ко мне, улыбаясь, и мое беспокойство улетучивается само собой.

Каждый нормальный школьный фестиваль заканчивается большим костром… это вообще-то вранье. Я понятия не имею, насколько это распространено на самом деле.

В мерцающем свете костра ученики танцуют «Оклахома миксер»*. Парочка из первого класса, чье объяснение в любви мы видели совсем недавно, радостно держится за руки. Похоже, у них все прошло успешно.

Коконе и Дайя сменили костюмы на нормальные и тоже танцуют. Из-за старых событий они не очень-то ладили, но прошли через это и начали встречаться. Полностью от проблем прошлого они еще не избавились, но по крайней мере сейчас танцуют беззаботно.

Моги-сан тоже переоделась в школьную форму. Она сидит в своей коляске и смотрит на огонь. У нее очень серьезное лицо, как будто она впечатывает эти минуты себе в память.

Я всего лишь ученик старшей школы, но уже знаю: такие мгновения полного блаженства редки. Прекрасные мгновения юности я буду беречь до конца жизни.

То же относится и к Коконе, и к Дайе, и ко многим другим. У каждого своя собственная история юности. Может, они не всегда счастливые, эти истории, но сегодняшний день в любом случае будет выделяться из всех других дней нашей жизни.

Н_и___о_д_и_н___д_е_н_ь___н_е___п_р_и_х_о_д_и_т___д_в_а_ж_д_ы.

Глядя на танцующие парочки, Моги-сан шепчет:

– Как красиво.

Я не знаю, что сказать. Моги-сан никогда уже не будет танцевать.

Заметив мое выражение лица, она лихорадочно мотает головой.

– Ай, ты меня не так понял! Я не ною! Я просто завидую, что они провели этот особенный день с любовью друг к другу!

Ее улыбка яснее ясного показывает, что она говорит от всего сердца.

– Кадзу-кун…

За то время, что мы провели сегодня вместе, я наконец понимаю ее чувства ко мне.

– После той аварии я думала, что никогда уже не буду счастлива. Я могла делать вид, что счастлива, у меня могли быть иногда счастливые моменты, но все равно я была убеждена, что эта инвалидность все время будет меня держать, что я никогда больше не смогу по-настоящему улыбаться.

Несмотря на эти слова, полные насмешки над собой, лицо ее спокойно.

– Но знаешь, – продолжает она, – сегодня я вовсе не думала о том, что я инвалид. Правда. И это для меня огромное открытие! К примеру, я не могу с тобой потанцевать, но меня это вовсе не расстраивает. Не потому что я заставляю себя так думать, а потому что я правда счастлива. Это же здорово, да?

Я улыбаюсь ей и киваю.

– Я смогла получить радость от этого дня, и поэтому я перестала ненавидеть саму себя, – и Моги-сан берет меня за руку. – Спасибо, что подарил мне это чувство.

Ее лицо немного красное, и не только из-за света костра. Однако взгляда мне хватает, чтобы понять, что она скажет сейчас.

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

Ее улыбка – самое прекрасное, что я когда-либо видел. Это я совершенно искренне. И я единственный, кому позволено видеть такую ее улыбку. Я самый счастливый парень на свете. Я сделаю что угодно, чтобы только сберечь эту улыбку.

Счастье переполняет меня, едва не перехлестывая через край. Каждая клеточка в моем теле вибрирует от восторга.

Это должен быть лучший день в моей жизни.

И он, этот день –

Этот день, который я готов проживать вечно, –

– Ааххх…

…Ч_е_р_т_о_в___ф_а_р_с.

Ледяной ветер, прятавшийся за теплым воздухом, проходится по моим щекам. Его жгучая холодность разом прочищает мои притупившиеся чувства.

Что это за отвратное место?

Мягкая сцена в красных тонах превращается в неважно нарисованную картину с воздушными замками.

– Хе, хе… – смеюсь я, поражаясь собственной глупости: я ведь до сих пор не замечал, что все как-то не так.

– Кадзу-кун?.. – спрашивает Моги-сан, озадаченно склоняя голову набок при этой моей резкой смене настроения.

Однако я не обращаю на нее внимания, а перевожу взгляд на свою правую руку.

Я так и думал – на ней нет шрама.

…Моя решимость спасти Марию исчезла.

У меня нет больше силы, позволяющей давить «шкатулки».

Я смотрю на Моги-сан; ее глаза округлились.

От ее признания я счастлив. Это правда. Проведя много дней в мире повторов, я влюбился в нее по-настоящему. Втрескался по уши.

Но здесь история и заканчивается. Она заканчивается, когда Моги-сан признается мне и мы начинаем встречаться. Продолжения не будет.

Кстати говоря, это ведь не в первый раз происходит. Такое уже было в «Комнате отмены», хотя тогда у нас были противоположные роли. Моги-сан тогда была счастлива, что я наконец принял ее признание, а потом ударилась в отчаяние, поняв, что никакого «завтра» не будет. Сейчас такая же тщетность.

Да. Каким бы уютным ни был этот мир – он соткан из лжи. Какими бы счастливыми все ни казались – это ненастоящее. Не так ли?

Ведь – ее нет.

М_а_р_и_и___з_д_е_с_ь___н_е_т.

Этот мир делает вид, что она не существует, и притворяется историей типа «жили долго и счастливо». Может, так бы все и закончилось, если бы она не принесла «шкатулки» в нашу жизнь. Может, корень зла – «О» и ее «Ущербное блаженство».

Мария ранила нас, притащив эти аномалии, эти «шкатулки» в нашу жизнь.

Однако –

– Мне плевать.

Я живу только ради Марии.

– Кадзу-кун? Что случилось?

Ситуация напоминает ту, что была в «Комнате отмены», но я уверен, что на этот раз Моги-сан невиновна. И тем не менее это больше, чем просто совпадение. Скорее всего, на психике Марии сказалось то время, которое она провела в мире повторов, и поэтому «Ущербное блаженство» приняло форму, напоминающую «Комнату отмены».

Его сила в том, чтобы заставить счастье длиться вечно, но по сути своей это счастье фальшивое и длится всего один день.

Похоже, «О» решила пришпилить меня к этому миру и таким образом загнать в угол.

Как только я приму это счастье – как только приму, что здесь нет Марии, – я проиграю «О» и останусь в ловушке этого мира навсегда.

А значит, у меня для Моги-сан есть лишь один ответ. Ведь у наших отношений нет завтра.

– …П_о_ж_а_л_у_й_с_т_а,___п_о_д_о_ж_д_и___д_о___з_а_в_т_р_а, – через силу произношу я и бегу прочь.

– К-Кадзу-кун?!.

Не обращая внимания на ее крики, я вбегаю в школьное здание и мчусь наверх, прыгая через ступеньки. Поднявшись на самый верх, распахиваю дверь на крышу и вижу перед собой закат.

– Ххааа… ххааа… ххааа…

Чтобы сражаться с этим миром повторов, я должен как-то сохранить память. В «Комнате отмены» мне это удавалось, когда я переживал что-то травмирующее, например смотрел, как Марию или Моги-сан сбивает грузовик.

Четкого доказательства у меня нет, но я уверен, что и здесь могу добиться этого эффекта подобным образом. К тому моменту, когда я решил бежать на крышу, у меня уже родился план.

Я спрыгну с крыши!

Я со всех ног бегу к ограде, чтобы не думать о предстоящем падении.

Бросаюсь на ограду и лезу по ней. И вот я уже на самом верху.

– …Ах…

Я вижу землю далеко внизу.

…О нее я расплющусь.

Внезапно меня охватывает страх. Ноги застывают. Мозг тут же успокаивается и начинает изобретать оправдания. Самоубийство – это полный идиотизм! Возвращайся к Моги-сан и прими ее признание. Вовсе незачем быть верным одной лишь Марии. Почему бы не принять мир, где счастливы все, кроме Марии? Подумай как следует не прыгай не умирай не думай забудь ее забудь ее забудь ее –

– За… ткниииииииииииииись!

Я отталкиваюсь от ограды и ныряю в багровое небо.

Воображай. Воображай, что прорываешься через этот мир.

На долю секунды по этому предположительно идеальному миру пробегает трещина. Чернота, которую я успеваю заметить за трещиной, доказывает, что я прав – этот мир фальшивый.

Однако это продолжается лишь миг.

Чернота исчезает, и я вверх тормашками лечу к земле.

Моя голова безжалостно бьется о твердую землю.

Удар.

Я слышу, как мой череп раскалывается, как его содержимое сплющивается, и мое сознание…

13189-й раз

…переносится.

Я лежу вовсе не среди собственных мозгов, а на полу нашего класса. Мои одноклассники заняты подготовкой к фестивалю.

Я сажусь и кладу на пол флейту, которая у меня в руке.

– Аа, гх…

От того, что я увидел перед самой смертью, мое сердце колотится как сумасшедшее. Я весь в холодном поту. Меня дико тошнит.

Определенно я не хочу еще раз пройти через это… но, возможно, у меня не будет выбора.

Ведь это –

– Сработало.

Мне удалось сохранить память – минимальное требование, чтобы бороться со «шкатулкой». Если бы не это, я провел бы весь день, получая удовольствие. Стал бы еще одной шестеренкой в этом бессмысленном мире.

Чтобы этого избежать, я должен совершить псевдосамоубийство.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и опираюсь локтями о накрытый скатертью стол.

Когда-то давно меня поймала «О». Не помню, когда именно, но очень давно. Мое воспоминание того времени потускнело и кажется мне каким-то не своим, будто я фильм смотрю. Я уже очень долго повторяю этот день, день школьного фестиваля, пойманный в иллюзию счастья.

Понятия не имею, сколько повторов уже прошло. Эта информация у меня была в «Комнате отмены», но только потому, что там Мария вела счет.

Может, я прожил этот день уже больше десяти тысяч раз. Может, я уже становлюсь частью этого мира. Не знаю и не могу определить.

Я забыл, какие ощущения бывают от реального мира, и не могу отличить этот мир от реального. То, что я все же понял правду, граничит с чудом.

Если я не смогу сохранять память, мои сомнения насчет этого мира рано или поздно испарятся полностью. И тогда этот фестиваль счастья будет прокручиваться десять тысяч раз, миллион раз, десять миллиардов раз.

Он будет повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и проглотит меня, как старую жвачку, потерявшую уже весь вкус.

…Чем это отличается от смерти?

– Уу, а…

Страх.

Страх потерять цель, страх того, что весь смысл моей жизни будет замазан.

Но и этот страх рано или поздно исчезнет.

– Гх!..

Подстегиваемый страхом, я вылетаю из класса.

Коконе вслед что-то кричит, но мне плевать. Я должен положить конец этому повторяющемуся миру.

Сбежать из школы, сбежать от атмосферы праздника достаточно легко, но я быстро останавливаюсь.

Я не знаю, куда идти. Честно говоря, у меня нет ничего, что хоть отдаленно напоминало бы зацепку.

В «Комнате отмены» наша цель была – найти «владельца». Но сейчас «владельца» нет в принципе. В лучшем случае можно сказать, что «владелец» – сама Мария, раз уж меня поглотила «О», составная часть «Ущербного блаженства».

А Марии в этом мире нет. Ее невозможно найти.

– Но…

Этот мир связан с Марией, значит, где-то может быть какая-то подсказка.

– Я должен найти хоть кусочек Марии!

Если мне удастся, уверен, это поможет мне найти решение.

Я бегал по всему городу. Первой моей целью была квартира Марии, но она оказалась пуста, как и в реальном мире. Естественно, ни следа мятного аромата. Тщательно обыскав комнату и убедившись, что ничего интересного тут нет, я решил пробежаться по всем местам, где мы бывали с Марией вместе.

Я побывал в парке, в игровом центре, в караоке-баре, в универмаге, в больнице, в парке аттракционов, во всех ресторанах и кафешках, где мы ели, – но не нашел даже намека на Марию.

В этом мире не было ни следа такого существа.

Пока я безуспешно носился по городу, время летело, и совсем скоро небо вновь начало багроветь.

Я должен сохранить память, а время, когда я спрыгнул с крыши в прошлом повторе, уже приближается. Я должен снова совершить псевдосамоубийство.

Я не знаю точного времени, когда повтор завершается. После времени моего предыдущего самоубийства моя память может быть стерта в любую секунду.

Я должен прыгнуть раньше!

Нет нужды говорить, что против воли прыгать насмерть – совершенно аномально и очень страшно.

Но у меня нет другого выхода.

Вообще говоря, не обязательно именно прыгать с крыши, и не обязательно умирать в том же месте, где и в прошлый раз; однако ноги сами несут меня на крышу моей школы.

Я вхожу в ворота и направляюсь к школьному зданию. Внезапно меня останавливает знакомый голос.

– Хосии!

Это Харуаки. Он подходит ко мне с насупленными бровями, толкая перед собой инвалидную коляску.

– Куда ты делся, Хосии?! Ты сегодня должен был заниматься Касуми, забыл, что ли?! Ты ведь этого ждал так же сильно, как она?! Почему, какого черта?..

Он имеет полное право злиться на меня.

– Все, все в порядке, Харуаки-кун… наверняка у Кадзу-куна есть причина! – защищает меня Моги-сан.

Ее слова добры, но сама она не может скрыть разочарования.

…Моги-сан… я бы с прегромадным удовольствием отключил мозг и наслаждался фестивалем вместе с тобой. Я бы с прегромадным удовольствием смотрел на твою улыбку, стоя рядом… но я не могу!

Я не должен придерживаться «роли», которую всучил мне этот мир. Если я поддамся этому искушению, то застряну здесь навсегда.

Подавляя чувства, я спрашиваю:

– Вы знаете Марию? Марию Отонаси?

– …Ты думаешь, сейчас самое время для вопросов, Хосии?.. Кто, блин, она такая? – зло спрашивает Харуаки.

– Она имеет какое-то отношение к тому, что ты пропал?

Как я и боялся, оба они ничего не знают про Марию.

– Аа… гх!..

Это слишком невыносимо. Я отворачиваюсь от них и бегу на крышу.

Спрыгнуть. Я должен спрыгнуть! Я должен умереть!

Что именно так невыносимо?

Они ничего не знают о Марии. Я не почувствовал в них ни следа Марии.

Но это ладно – к этому я был готов.

Почему же я так разбит? Почему я так потрясен и обескуражен? От чего я бегу?

Потому что все выглядело естественным. Несмотря на то, что мои одноклассники должны знать Марию, их неведение совершенно не показалось мне странным. Мария кажется далеким выдуманным персонажем из какого-то другого мира.

Я, единственный, кто помнит Марию, выгляжу куда более фальшивым, чем они.

Внезапно я осознаю нечто очень важное.

Мария.

К_а_к_о_й___д_е_в_у_ш_к_о_й___т_ы___б_ы_л_а?

Я начинаю забывать Марию… Сколько же меня крутила эта мясорубка времени, чтобы такое случилось? Да, время, проведенное мной в этом состоянии фальшивого счастья, уже давит достаточно сильно, чтобы расплющить меня.

Если я буду забывать ее и дальше – каков вообще смысл этого одинокого сражения?

– Ххааа… ххааа… ххааа…

Я мчусь, словно пытаясь стряхнуть сомнения, и наконец открываю дверь на крышу. Передо мной открывается багровый мир. У меня мало времени.

«Я люблю тебя, Кадзу-кун».

Этот мир – самый притягательный. Я хочу остаться в нем.

Однако эту мысль я тут же стряхиваю.

Я не буду колебаться. Я не хочу колебаться. Я не должен колебаться. Не оставляя себе места для сомнений, я взбираюсь на ограду.

И прыгаю.

Я падаю вверх тормашками и снова расплескиваю содержимое черепа по земле.

13190-й раз

Вернувшись в утренний класс и убедившись, что память не пропала, я встаю.

Однако на меня тут же накатывает приступ головокружения. Я кладу руку на лоб; рука дрожит. Псевдосамоубийства серьезно действуют мне на психику.

Сколько мне еще предстоит этим заниматься?

Я мотаю головой, чтобы вытряхнуть из нее сомнения. Я не должен больше об этом думать, а то сам не замечу, как утону во всех этих повторах.

– …Так.

На этот раз я протрясу всех, кто есть в школе. Буду ходить и допрашивать каждого, кто был хоть как-то связан с Марией.

Несомненно, на меня обрушится уйма негодования за то, что я брожу по школе, а не занимаюсь Моги-сан. Но все равно я это сделаю… должен сделать.

– …Ха…

Прислонившись к двери на крышу, я запрокинул голову к багровому небу. День снова закончился бесплодно.

Я продолжал допрашивать всех подряд, пока не заслужил презрение всего класса за то, что расстроил Моги-сан, однако результатом был полный провал. Никто не знал о Марии, никто не дал никакой зацепки.

– Хе, ха-ха!

Мне остается лишь смеяться. Я вымотан донельзя. Я даже ходить прямо не могу – недосып меня подкашивает. Хочу отдохнуть. Не хочу больше думать. Хочу сбежать. Просто хочу сбежать. Хочу пойти на школьный фестиваль с Моги-сан, пусть даже всего на один день.

Но не могу.

Если я еще хоть раз наслажусь вкусом счастья, то не смогу больше сопротивляться этим повторам.

А значит, пора снова прыгать.

Пора совершить самоубийство.

– …Я точно с катушек съеду.

Что вообще за логика? Почему я должен раз за разом испытывать эту боль? Оно правда того стоит?

Отсекая эти мысли, я прыгаю с крыши.

Удар. Я снова расплескиваю содержимое черепа.

13191-й раз

Я сохранил память, но не могу собрать достаточно силы воли, чтобы встать. Хочу действовать, но ни тело, ни душа не слушаются.

Дайте мне хоть искорку надежды, пусть даже она будет тусклее, чем самый тусклый ночник. Я просто хочу сделать шаг вперед.

Заставив-таки свои свинцовые конечности двигаться, я встаю.

Однако вновь я не смог добиться никакого прогресса – и вот лежу навзничь на крыше.

Никто, похоже, не знает Марию. Нет ни следа ее существования.

– Уу… уу…

Я плачу. Я не хочу больше прыгать с крыши. Я не хочу больше страдать. Я не хочу больше расстраивать Моги-сан. Я сыт по горло.

Но варианта «сдаться» для меня не существует, и я прыгаю снова. Удар. Я расплескиваю содержимое черепа.

Убейте меня наконец!

13192-й раз

Но моя жизнь продолжается, и цепь воспоминаний тоже. Несмотря на то, что боль я причиняю себе сам, я не могу удержаться от того, чтобы завопить и привлечь к себе общее внимание.

– Деррь – мо! – ругаюсь я, выплакавшись и утерев слезы. – Я не сдамся!

Ни хрена я не сдамся.

13201-й раз

Я гляжу на багровое небо с крыши школы.

Сколько раз я уже повторил этот день? Раз десять, наверно?

Мне нечего делать. Просто нет каких-то частиц Марии, которые можно было бы найти.

Я пойман в этих повторах. Выхода нет.

Что тогда мне делать? Продолжать дергаться? Может, уже можно потерять память? Разве я сделал недостаточно? Разве я не заслужил отдых?

Мысли набрасываются на меня, пытаются подчинить меня себе. Они не останавливаются. Я думаю лишь о том, чтобы сбежать от своего долга.

И все же я взбираюсь на ограду. Я не знаю даже, есть ли в этом хоть какой-то смысл. Не знаю, правильно ли я делаю. Но я по-прежнему скован одержимостью: я должен вернуть Марию в свою жизнь.

Я прыгаю.

Я расплескиваю содержимое черепа.

А-ха-ха, там еще есть что расплескивать?

13445-й раз

Счет перевалил за 250. Я умер больше 250 раз. Глядя с крыши на школьный двор, я вижу костер. Вдалеке играет «Оклахома миксер», но я не понимаю, что это означает.

Некоторое время назад я убил свои мысли, потому что они мне мешали.

Лишь иногда мне удается подумать о чем-то содержательном, вот как сейчас.

И все же я еще раз прыгаю с крыши. К горе моих мертвых тел добавляется еще одно.

Я даже не думаю уже, зачем я это делаю.

Удар.

14590-й раз

Кто такая Мария?

Я прыгаю.

Удар.

14668-й раз

Трупы. Пятьсот трупов.

Это устройство для убивания Кадзуки Хосино через падение.

14888-й раз

– Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!

15223-й раз

–

18900-й раз

–

22000-й раз

–

26000-й раз

–

27500-й раз

–

27756-й раз

– А?.. А?

Глядя с крыши на багровый закат, я вдруг понял, что снова могу говорить.

– …Закат.

Не знаю, сколько прошло времени. После того как я перестал думать, багровое небо и смертельные прыжки стали для меня какой-то бессмысленной рутиной.

– Красиво.

То, что такая обычная мысль появилась у меня в сознании, – почти что чудо. Я без понятия, сколько уже раз я переживал фестиваль. Недавних событий тоже не помню.

На короткое время я вернулся в нормальное состояние.

Однако это, наверно, в самом деле чудо, и если я упущу этот шанс, то снова стану бездумным созданием, которое бесцельно проводит весь день, только чтобы покончить с собой при виде заходящего солнца.

Да… сейчас я должен выбрать. Я прихожу сюда, чтобы покончить с собой, чтобы не остаться навсегда в ловушке бесконечных повторов, однако в конечном итоге я все равно застрял в ловушке, только другой. Я в полном тупике и должен принять это. Я должен решиться на то, чтобы вырваться из этой бессмысленной петли.

Я должен перестать прыгать.

Я должен отказаться от нее.

Устраивает ли меня это? – так я спрашиваю прежнего себя. Это он полон решимости вернуть ее в свою повседневную жизнь, хоть и давно уже стал пустой оболочкой. Это он управляет мной, заставляя прыгать с крыши.

Устраивает ли меня это?

Вовсе нет. Я хочу спасти ее. Она для меня дороже, чем кто бы то ни было. Ради нее я был готов пожертвовать всем, включая собственную жизнь и жизни всех остальных.

Но…

Но –

К_а_к___е_е___з_о_в_у_т?

Мои последние воспоминания о ней замазаны повторами сегодняшнего дня. Если это и был план моего врага, то он удался. Громадный вес времени выдавил ее из моей головы. Я не могу ее спасти, и в моих действиях нет никакого смысла.

Я побежден на всех фронтах.

– Но… это и не страшно… да?

Я боролся достаточно. Я не считал, сколько прошло дней, но знаю, что это громадное число. Наверняка я провел здесь не меньше времени, чем в «Комнате отмены». Если я продолжу это бессмысленное барахтанье, я лишь окончательно сойду с ума.

…Нет, я уже сошел с ума, и давно.

Лишь одним способом я могу избавиться от этого безумия: отбросить воспоминания о своей борьбе.

Я это осознаю, но мои ноги не пускают меня с крыши и пытаются спрыгнуть, дай им только шанс. Это стало для меня уже рутиной.

Не дурите! Не делайте этого! Я бью себя по бедрам, чтобы остановить их. Я уже на пределе! Поймите наконец! Сдайтесь! Лишь когда от боли мои ноги теряют способность двигаться, я останавливаю свой обычный путь навстречу смерти.

– Хааа… хааа…

Я заставляю свое тело покинуть крышу, волоча ноги-предательницы. Я ковыляю вниз по лестнице, тяжело дыша и останавливаясь на каждой ступеньке.

– …Давай вернемся.

Давай думать о счастливых вещах.

– …Давай вернемся.

Давай думать об улыбке Моги-сан.

– …Давай вернемся… к радости школьного фестиваля.

Я возвращаюсь в мир счастья, пусть он и фальшивый.

Открыв дверь школы, я выхожу во двор. Я вижу костер. Я слышу «Оклахома миксер».

…Как же давно я был здесь в последний раз.

Но если уж я вернулся в этот мир, то должен идти к Моги-сан. Я должен сказать слова, которые до этого дня мне приходилось проглатывать.

Это будет мое прощание с ней, чье имя я забыл.

Как только я принимаю окончательное решение, в ногах появляется легкость, будто с них спало проклятие. Сердце медленно оттаивает после долгой пустоты.

Оно заполняется улыбкой девушки, которую я люблю.

– Кадзу-кун?.. – и девушка, заметив меня возле огня, катит ко мне свою инвалидную коляску. – Что тебя так сильно задержало сегодня? Ты такой бледный, ты хорошо себя чувствуешь? …Если хорошо, давай вместе смотреть на костер? – спрашивает она с мягкой, но немного натянутой улыбкой.

Конечно, она расстроена. Она ведь так хотела провести этот день со мной, а я нарушил обещание.

– …Прости меня.

– А?.. Не, все в порядке. Я знаю, Кадзу-кун, у тебя были причины…

– Прости меня!

Слезы текут у меня из глаз и не желают прекращаться.

– Эээ… не нужно так сильно извиняться за то, что было сегодня…

Не только сегодня. Я отмахивался от тебя и от этого мира очень, очень долгое время. Я посвятил это время не тебе, а ей, чье имя забыл.

Я так долго предавал Моги-сан этого мира.

Но я решил, что теперь буду жить здесь. Все, что тут происходит, – не что-то эфемерное, а серия важных шагов. Я не могу больше преуменьшать то, что происходит в этом мире.

Я не могу больше совершать самоубийства.

«Я люблю тебя, Кадзу-кун».

Я не могу больше отворачиваться от признания Моги-сан.

Это признание медленно, но верно действовало на меня. Оно изменило мое сердце, прежде занятое ей, чье имя я забыл.

Моя любовь к Моги-сан росла день ото дня.

Точно так же, как и в том, прошлом мире бесконечных повторов.

Повторы этого мира замазали ее.

Я утираю слезы и хватаю Моги-сан за хрупкие плечи.

– К-Кадзу-кун?..

Сегодня я наконец-то ей отвечу.

– Касуми Моги-сан, я люблю тебя.

Слезы вновь потекли у меня из глаз.

– Пожалуйста, будь со мной всегда.

Я больше не буду просить ее подождать до завтра.

Моги-сан в панике от моего внезапного признания.

Я знаю. В этот раз Моги-сан не призналась мне первой; мое признание стало для нее полной неожиданностью.

Несмотря на это, она улыбается.

– Спасибо.

Ее улыбка светлая, как подсолнух. Я так люблю эту улыбку.

– Я тоже хочу быть с Кадзу-куном всегда.

Мы беремся за руки и начинаем танцевать простенький «Майм майм»*. Как следует танцевать мы не можем из-за инвалидной коляски, но я все равно рад. Да, сейчас я счастлив.

Теперь я так и буду жить в этом бесцельном, повторяющемся мире. Кто-то может счесть это плохой концовкой, но меня она более чем устраивает.

Что может быть прекраснее, чем взаимная любовь, длящаяся целую вечность?

Ничего. Абсолютно ничего.

– Ха-ха.

Я счастлив.

– А-ха-ха-ха-ха.

– А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

– А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

– А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

На этом мое долгое, очень долгое сражение закончилось

бы – как было бы хорошо.

↑«Оклахома миксер» – танец под американскую народную песню Turkey in the straw («Индейка в соломе»). Этому танцу учат в японских школах. Он был популярен в США в 40 –50-х годах, когда, видимо, и пришел в Японию с американскими солдатами. Здесь и далее – прим. Ushwood.

↑ «Майм майм» (на иврите «вода, вода») – израильский народный танец под одноименную песню.

Глава 2

[[image:/storage/reader-images/3b7b3030f98a17c06e40614992ebfda7ec3c25d2.jpg]]

Незнакомый город.

Точнее сказать – среднестатистический торговый квартал, утративший популярность из-за общей тенденции покупать в крупных торговых центрах. Как же этот город называется?.. Впрочем, неважно. Мое местонахождение не имеет значения для той одинокой битвы, которую я веду.

Под вечер улицы опустели; прямо посередине одной из улиц лежит юноша в школьной форме, Юкито Тедзима. Он без сознания, в руке сжимает нарядную куклу в виде девушки.

«Зеркальный тупик для двоих».

«Шкатулка», выполнившая желание Тедзимы: «мир, где существует только он и его идеальная девушка». Он пожелал мир, целиком посвященный ему и девушке на год старше, Судзу Амемии. Однако «шкатулки» всегда включают в себя и сомнения их «владельцев». Тедзима не верил, что его желание может стать явью, и он знал, что Судзу Амемия не захотела бы жить с ним в таком одиноком мире. Более того – хоть он и желал уединения, это желание шло не из самой глубины его сердца.

Это полусырое желание породило «шкатулку» – лабиринт зеркал под названием «Зеркальный тупик для двоих». Все, чего он достиг, – запер себя в доме с зеркалами и с куклами Судзу Амемии в натуральную величину, которые всегда говорили только то, что он хотел от них услышать.

Я вломилась в созданный им мир и долго бродила по зеркальному лабиринту, но натыкалась лишь на множество бездушных кукол. Поскольку никаких ключей к решению у меня не было, я задержалась там дольше, чем рассчитывала. Моя несколько отчаянная тактика, приведшая в конце концов к успеху, была – разбивать зеркала. Так, игнорируя все правила этого лабиринта, я в конце концов добралась до Тедзимы, который прятался в центре своего мира. Я убедила его сдаться и забрала «шкатулку».

В реальном мире прошел всего один день, однако субъективно я провела в «шкатулке» год. Неправдой было бы утверждать, что я не устала.

Кстати говоря, Тедзима и Судзу Амемия – вовсе не парочка. Во что бы он там ни верил, для его любимой он не более чем один из множества школьников, с которыми она перекидывалась парой слов. Реальная Амемия довольно симпатична, однако и близко недотягивает до идеальной девушки, на которую я натыкалась в зеркальном лабиринте.

Его «шкатулка» испускает слабое, дешевое сияние, точно оклеенная серебряной бумагой. Я роняю ее на землю и давлю ногой. Несмотря на свои размеры, «шкатулка» ломается почти без сопротивления.

Теперь мне придется начать все сначала.

…Сколько я еще буду это продолжать? Сколько еще смогу?

– Тебе опять не удалось заполучить «шкатулку».

Я сердито смотрю на автора этих слов, возникшего из ниоткуда.

– «О»!

Сейчас он принял вид отца Юкито Тедзимы, но очаровательная улыбка выдала его с головой.

– Почему бы тебе уже не сдаться? Второй раз тебе пустую «шкатулку» не добыть, да и овладеть ей ты не сможешь.

– Возможно. Но это не имеет значения; я продолжу искать «шкатулку», и я сделаю из «Ущербного блаженства» настоящее. Я сделаю всех в мире счастливыми.

– И ты согласна ради этой цели пожертвовать собой?

– Да. Потому что я –

– А_я___О_т_о_н_а_с_и.

На мое твердое заявление «О» презрительно усмехается и исчезает.

Не помню, сколько времени мы уже играем в эти кошки-мышки. В моей памяти остались только недавние события.

Все драгоценные воспоминания, которые, возможно, когда-то существовали, уже не вернуть.

К примеру –

– …Ах.

Теплое, уютное ощущение расплывается в моем сердце, когда какое-то имя почти что всплывает в памяти; но кусочек прошлого воспоминания исчезает прежде, чем я успеваю его ухватить.

Ну и ладно, все равно для меня это уже не имеет значения. Какой смысл в тех отношениях, которые, возможно, в прошлом были даже близкими, если я обо всем уже забыла? Наверняка тот человек уже наладил новые отношения и тоже обо мне забыл.

– Я…

Одна.

Я была одна с того самого дня.

Совершенно вымотанная, я возвращаюсь в свой номер в бизнес-отеле и валюсь на кровать. Однако заснуть я не могу.

Голова раскалывается, будто по ней бьют молотком. Тело измочалено долгими сражениями со «шкатулками»; такое чувство, будто меня в любой момент может разорвать изнутри. Стоит мне позвать на помощь, и монстр по имени «пустота» вцепится мне в горло и сожрет меня.

Я на пределе. И давно уже.

Я подползаю к своей сумке, достаю ароматическое масло и наношу немного на салфетку.

Запах мяты. Странно, но под этот запах я могу засыпать. Видимо, мое тело где-то научилось расслабляться, когда ощущает мятный аромат.

Мое сознание начинает уплывать.

Несколько секунд спустя я погружаюсь в прошлое, которое вспоминаю лишь во сне.

* * *

Моя сестра Ая Отонаси могла видеть будущее.

Когда мы смотрели какой-нибудь детектив, она определяла преступника менее чем за десять минут. Она предсказывала, что сегодня приготовит на ужин Ёсида-сан, наша домработница. Она предугадывала, кто с кем в ее классе начнет встречаться. Она предсказала, когда ее учитель уволится.

Всякий раз, когда ее очередное предсказание сбывалось, я очаровывалась ей все сильнее. Ее «пророчества» были для меня непостижимой магией, и, как положено волшебнице, она дополняла их своим несравненным умом и красотой.

Я гордилась тем, что я младшая сестра такого выдающегося человека; в особенности – потому что во мне самой ничего примечательного не было.

Однако – сестричка Ая и обо мне сделала предсказание. Совершенно ужасное.

Это случилось зимой, когда мне было двенадцать. Стоял ужасный мороз, и от ветра стучали все окна. Я только вернулась из школы и еще не успела снять пальто. Первым делом я побежала в комнату сестры, чтобы согреться. Как я и ожидала, там было тепло от кондиционера и приятно пахло различными духами и ароматическими маслами. Я удовлетворенно улыбнулась.

Смесь ароматов казалась подобранной наугад, но была очень гармонична. Это был запах моей любимой сестры.

В отличие от моей комнаты, обставленной в абсолютно нормальном стиле, у нее была всякая роскошная мебель, совершенно не подходящая для комнаты ребенка. Особенно люстра и антикварное зеркало – они были словно из какого-то фэнтезийного мира.

Впрочем, я считала, что такая экстравагантная комната сестричке Ае подходит прекрасно.

Пока я снимала пальто, сестричка Ая со своей кровати смотрела на меня с необычно серьезным выражением лица. Я недоуменно склонила голову набок, а она сказала: «Нам надо поговорить». Все еще озадаченная, я села на стул возле кровати.

Ее серьезное выражение лица сменилось улыбкой. Она встала и обняла меня за голову, а потом произнесла громко и четко:

– Мария, сейчас я предскажу твое будущее.

После чего отпустила мою голову.

До того она никогда не делала предсказаний, касающихся меня. Я немного удивилась и на автомате выпрямилась.

Сестра посмотрела мне в глаза и сказала:

– Ты станешь мной – нет, тебе придется стать мной.

Увидев, что я в полной растерянности, она добавила:

– Я имею в виду, что тебе придется делать других людей счастливыми.

– Стану тобой? Но что будет с тобой, сестричка?

Она чуть поколебалась, но взгляд ее остался тверд. Она ответила:

– Мария, когда мне будет четырнадцать, я тебя покину.

Сестричка Ая умерла в четырнадцать лет. Она погибла в свой день рождения в автокатастрофе, вместе с мамой и папой.

Я осталась одна, как она и предсказала.

С того самого дня я живу как Ая Отонаси – по ее пророчеству.

Впервые я встретилась с сестричкой Аей четвертой весной моей жизни. Я до сих пор отчетливо помню тот день.

– Эмм… а почему все стоят в ряд?

На мой вопрос мама лишь молча улыбнулась. Все наши домашние, включая горничных, выстроились перед парадным входом. Я никогда раньше не видела, чтобы они так делали, поэтому немного боялась и крепко держала маму за руку.

Вскоре отец на своем «Мерседесе» въехал в ворота и остановился прямо перед нами. Из задней двери вышла девочка.

Увидев нас, девочка чуть улыбнулась и склонила голову.

– Рада с вами познакомиться.

В ее поведении не было ничего такого этакого, но я все равно была поражена. Мы были примерно одного возраста и роста, и все же я интуитивно почувствовала, что она из другого теста. Ее лицо было идеальной формы, ноги стройные, кожа на вид гладкая, как шелк – однако более примечательной, чем внешность, была ее аура. Несмотря на детский возраст, ее окутывала хрупкая и меланхоличная атмосфера (конечно, тогда я не пользовалась этими словами, чтобы ее описать). Встреча с этой таинственной девочкой настолько ошарашила меня, что я спряталась у мамы за спиной.

– С сегодняшнего дня она будет твоей старшей сестричкой, – объяснила мама.

Моя старшая сестра? Эта девочка? Как такое вообще может быть?

Оглядевшись, я увидела, что все, включая маму, здороваются с ней. Похоже, они были приятно удивлены ее не по возрасту вежливыми манерами. «Может, только детям, как я, видно, что она ненормальная?» – подумалось мне.

Однако это идеальное первое впечатление, которое сестричка Ая на всех произвела, продлилось недолго.

После того как отец выбрался из машины и велел шоферу отогнать ее в гараж, сестричка сказала такое, что у всех сразу отнялся язык.

– Встань на колени, пожалуйста, – приказала она голосом, ничуть не напоминающим детский.

Сперва отец подумал, что она шутит. Девочка шутит – наверное, все так решили.

Но сестричка Ая продолжила с чувством в голосе:

– Требуются извинения. Передо мной, потому что я рассталась с матерью из-за твоей неверности. Перед моей новой матерью, которая теперь обязана меня вырастить. И перед моей сестрой, которой придется привыкать к единокровной сестре. Поэтому в знак извинения встань на колени.

Она пристально смотрела на него, ясно давая понять, что не ступит на порог своего нового дома, пока отец не сделает то, что она требует. Он мог просто отмахнуться от нее со смехом – ей ведь было всего четыре года!

– На колени, пожалуйста.

Но так вопрос даже не стоял.

Отец не мог позволить себе легкомысленности перед серьезностью этой девочки. Если бы он принял неверное решение, она никогда бы уже не поверила в семейные узы. Я… да нет, все, кто там были, это почувствовали.

Задним числом я понимаю: самым странным было то, что все поверили, что единственное решение – отец должен встать перед ней на колени.

В конце концов он опустился на колени и склонил голову.

– …Я прошу у всех прощения.

Это была невероятная картина. Высокопоставленный сотрудник крупной финансовой организации, привыкший командовать другими, стоит на коленях перед своей четырехлетней дочерью на глазах у всей семьи и прислуги, и лицо его искажено от унижения.

– Спасибо. Теперь я могу жить в этом доме.

Этот случай, однако, нисколько не подорвал его авторитета как отца. Сестричка Ая, как правило, слушалась родителей и вела себя хорошо. Она никогда больше не пыталась задеть достоинство отца.

Но оглядываясь назад, я вижу, что она была настоящим главой семьи со дня своего приезда.

Наша семья плясала под ее дудку всегда.

Родители обращались с сестричкой Аей довольно снисходительно – из сочувствия к ее жизненным обстоятельствам.

Наша семья состояла из четырех человек. Отец Митисиге, мать Юкари, старшая сестра Ая и я, Мария. Мы с сестренкой Аей были единокровными сестрами, она была старше всего на три месяца.

Через пять лет после того, как Ёрико-сан, первая жена Митисиге-сана (я звала его по имени, потому что так делали и мама, и сестра), умерла от болезни, он женился на Ринко-сан, бывшей звезде и будущей матери сестрички Аи. Должно быть, его привлекла ее невероятная красота, способная, говорят, зачаровать любого мужчину.

Их отношения не продлились долго. Ринко-сан не ставила семью во главу угла, и Митисиге-сана она не любила (во всяком случае, по его словам). Он искал уюта на стороне и вступил в связь с Юкари, которая недавно окончила старшую школу и устроилась в его фирму на ресепшен. Совсем скоро Юкари забеременела от него; к этому времени Ринко-сан была три месяца беременна сестричкой Аей.

Убедившись, что она получит достаточно алиментов для безбедной жизни, Ринко-сан с готовностью согласилась на развод. Она осталась с новорожденной сестричкой Аей, а Митисиге-сан женился на моей маме перед самым моим рождением.

По-видимому, Митисиге-сан и Ринко-сан поддерживали контакт и после развода. Он даже время от времени ходил навещать сестричку Аю (после того как получил на это разрешение от Юкари, моей мамы). А потом, когда сестричке Ае исполнилось четыре года, Ринко-сан попросила его забрать дочь к себе насовсем.

Митисиге-сан согласился сразу же. По слухам, он узнал от кого-то, что сестричкой Аей никто толком не занимается.

Сестричка Ая никогда особо не говорила о Ринко-сан. Я только помню, как она однажды с мрачной издевкой произнесла: «Она говорила, что лучше бы я никогда не рождалась».

Поскольку я с Ринко-сан практически не встречалась, не знаю, правду ли сказала сестричка Ая. Однако в глазах других людей она, несомненно, была «бедным ребенком».

Думаю, родители пытались как-то компенсировать ей это и, хотя были довольно строги к нам обеим, все же разрешали ей гораздо больше, чем мне. Они дали ей роскошную комнату, покупали все игрушки, какие она просила, и ей разрешалось выбирать конфету первой, а мне – второй. Чтобы уберечь ее от слухов, ее даже отправили в другую школу, не в ту, куда меня.

Я солгала бы, если бы сказала, что тогда меня не обижало такое обращение. С другой стороны, оно отнюдь не было невыносимым.

Ведь мама все время говорила мне:

– Как хорошо, что ты родилась.

Она постоянно твердила:

– Ты удержала нас с Митисиге-саном вместе. Ты мой ангел.

Каждый раз, когда она мне это говорила, я была так горда.

Если бы мама не была беременна мной, Митисиге-сан, возможно, не развелся бы с Ринко-сан, и их отношения просто сошли бы на нет. Митисиге-сан часто говорил, что глубокая и крепкая любовь моей мамы сделала его совершенно другим человеком. Я считала их по-настоящему счастливой парой и хотела когда-нибудь выйти замуж так же удачно, как мама.

Да.

Может, ничего плохого бы и не случилось, будь все так на самом деле.

В первый день моих первых летних каникул в средней школе стояла такая адская жара, что от одной ходьбы по дому мое нижнее белье пропитывалось потом и начинало липнуть к коже. Это ощущение я ненавидела и потому твердо решила провести все каникулы в помещении, где работает кондиционер. На улицу меня и лошадью было не вытащить.

От школы я наконец освободилась; ни занятий пианино, ни других частных уроков у меня тоже не было. Готовясь насладиться вкусом чистого блаженства, я уютно улеглась на своей кровати и включила игровую приставку. Я решительно настроилась целый день не делать ничего.

Именно поэтому я даже не шевельнулась, когда внизу позвонили в дверь. Я в любом случае была ни при чем – никто бы не пришел ко мне, не предупредив заранее.

Однако вскоре в мою дверь постучали. Я мгновенно поняла, кто это был.

– Сестричка Ая?

Я слезла с кровати и открыла дверь. Как я и ожидала, это была моя сестра. В шикарном белом платье.

С тринадцатилетнего возраста никто больше не называл ее «миленькой». Она стала потрясающей красавицей, от которой глаз не оторвать. Ее фигура и лицо были еще незрелыми, но невероятная аура с лихвой компенсировала эти недостатки.

– Это что, было ко мне? – спросила я. – Мне что-то прислали?

– Нет, это мой гость.

Я недоуменно склонила голову набок. Увидев это, сестричка Ая ласково погладила меня по длинным волосам. Я отрастила волосы, подражая ей, и мне всегда нравилось, когда сестричка Ая притрагивалась к ним.

– Я собираюсь пригласить его к себе в комнату. И я хочу, чтобы ты тоже там была, Мария.

– А? Я должна познакомиться с этим человеком?

Впервые она попросила меня о таком. Поскольку мы ходили в разные школы, у нас не было общих друзей… честно говоря, у меня вовсе не было друзей.

– Да. Ты должна увидеть то, что произойдет.

– …Что ты имеешь в виду?

Не сказав больше ни слова – возможно, потому что объяснение потребовало бы слишком долгого времени, – она схватила меня за руку и потащила из комнаты. Я уже привыкла к ее командирским манерам, так что не стала сопротивляться и пошла за ней.

– Ах, да! Вот тебе одно из «пророчеств», которые ты так обожаешь, – сказала она и повернулась ко мне. – Конфета будет п_р_и_н_я_т_а.

Я вновь склонила голову набок. Сестричка Ая вела себя еще загадочнее, чем обычно. Все мои попытки что-то прояснить с улыбкой игнорировались.

– Ты всегда делаешь со мной что хо-… АЙ!

– Мм? Что случилось? – спросила она.

Я показала на напугавшее меня восьминогое создание, стараясь на него не глядеть.

– Это всего лишь паук, – сказала она с улыбкой. Потом взяла его голой рукой и стала смотреть, как он ползает по ладони.

– Т-ты разве не боишься?

– Хм? Он же нам ничего не сделает, верно? Он на самом деле довольно миленький. Он как будто идеально создан, мне нравится.

С этими словами сестричка Ая улыбнулась и…

– Ах…

…раздавила паука в кулаке.

– …Почему ты это сделала? – удивленно спросила я, глядя ей в глаза.

– Потому что этот паук был здесь без моего разрешения.

Я немножко волновалась, не зная, с кем она хотела меня познакомить, но оказалось, что нас поджидает совершенно нормальный мальчик, который абсолютно не вписывался в атмосферу ее комнаты. Он вовсе не был уродом, но в сравнении с сестричкой Аей выглядел просто заурядным.

У него было серьезное выражение лица, а мешки под глазами говорили, что он недосыпает.

– Здравствуй, – коротко поздоровался он, стерев с лица усталое выражение и улыбнувшись. Как и большинство ребят, ходивших в одну частную школу с сестричкой Аей, он явно мог похвастаться хорошим воспитанием.

Я же не смогла ответить ему как положено и просто уткнулась глазами в пол. Я вовсе не пыталась держаться грубо – просто сильно стеснялась при общении с мальчишками моего возраста.

Нисколько не обидевшись, он повернулся к сестричке Ае и сказал:

– Вот то, что ты просила.

– Спасибо, – ответила она и взяла тетрадку, которую он ей протянул.

Он снова повернулся ко мне.

– Эээ, Ая-сан? Почему ты привела свою сестру?

– Не бойся. Она ничего тебе не сделает.

– …То есть если она нас услышит, то ничего страшного?

– Конечно.

Несмотря на заверение моей сестры, он время от времени кидал на меня взгляды. Что ж, неудивительно – я ведь была совершенно незнакомым ему человеком.

Мне неловко… хочу вернуться к себе и поиграть во что-нибудь… Так я про себя думала.

– Кстати, не будешь ли ты так любезен объяснить ей ситуацию? – попросила сестричка Ая.

– …Что она знает о том, что происходит в нашей школе?

– Ничего!

– Совсем ничего?.. Значит, нужно рассказать все с самого начала?

Она кивнула.

Похоже, представлять его мне она не намеревалась. Мальчику, судя по всему, я тоже была неинтересна, помимо того, что я ее младшая сестра. Я начала недоумевать, зачем вообще меня в это втянули.

Все еще не представленный мне мальчик повернулся в мою сторону и спокойно произнес:

– Хорошо, позволь объяснить тебе, что происходит у нас в школе.

Он смотрел на меня неотрывно; я невольно напряглась.

– Видишь ли, у нас есть «враг».

– …Враг? – тупо повторила я это неуместное слово.

– Да. В нашем классе есть компания девчонок, в которой верховодит девчонка по фамилии Ямасита. Эта компания и есть «враг».

Я приподняла бровь. Слово «враг» слишком сильное, чтобы использовать его в отношении одноклассников. Обычно более уместно что-нибудь вроде «мы с ними не ладим» или «терпеть не можем» – особенно если это говорит человек с таким хорошим воспитанием.

– Компания Ямаситы пытается выжить Аю-сан из школы, и я сейчас не говорю о таких сравнительно безобидных вещах, как оскорбления или игнорирование. Они активно собирают подписи учителей и родителей, бойкотируют уроки тех учителей, которые защищают Аю-сан, и распускают о ней клеветнические слухи. Дошло до того, что одна из их компании выдвинулась на вице-председателя студсовета с предвыборным обещанием заставить Аю-сан перевестись в другую школу. В общем, ты должна понимать, что это все не на уровне класса, это затрагивает всю школу.

Я и не подозревала. Сестричка Ая никогда мне ничего такого не рассказывала и не подавала виду, что ее что-то беспокоит.

Наоборот –

Я посмотрела на сестричку Аю. Она и сейчас мило улыбалась.

– …

В последнее время она вообще была в хорошем настроении.

– По словам врага, Ая-сан разрушает наш класс. Они заявляют, что Ая-сан нарушает естественный порядок вещей и что все вернется в норму, если она уйдет.

Сестричка Ая, пожав плечами, заметила:

– В этом они правы; каждый класс, в котором я учусь, становится ненормальным – по крайней мере, насколько мне известно.

Она сказала верно: в любом ее классе атмосфера становилась странной. Однажды ее фанат даже ворвался к нам в дом с ножом. Хороший образец того, какие проблемы может доставить ее невероятное очарование.

Столь сильное влияние на окружающих – естественное следствие того, что она «особенная».

– Но Ая-сан не делала ничего плохого! Это они всё начали, а когда поняли, что вот-вот влипнут, стали валить на Аю-сан! Это просто цирк! У них с головой не в порядке!

Я постепенно схватывала положение дел.

Скорее всего, началось с пустяков; Ямасита и ее подружки, наверное, презирали сестричку Аю, потому что все мальчишки в их классе смотрели только на нее, а может, потому что некоторые учителя к ней были слишком благосклонны. И тогда они объединились против нее. В обычной ситуации на этом бы все и закончилось, потому что у одиночки против группы шансов нет.

Однако их противницей была сестричка Ая. Она не отступает ни перед кем.

Кроме того, у сестрички Аи, естественно, нашлись союзники. Со временем число и врагов, и союзников стало расти, увеличивая и масштаб проблемы.

Когда это все раскрутилось, те девчонки тоже не могли уже отступиться, даже если бы захотели, – ситуация зажила своей жизнью. Невозможно прекратить драться, если те, кто за твоей спиной, все время толкают тебя в драку.

Поэтому положение дел становилось хуже и хуже.

У сестрички Аи всегда было много друзей и врагов, и неприятности следовали за ней, куда бы она ни пошла. На этот раз, однако, неприятности слишком разрослись, чтобы от них можно было просто отмахнуться, как она обычно делала. Ведь участвовала уже вся школа.

– Подумать только – они пытаются запугать Аю-сан, чтобы она ушла в другую школу, а ведь она ничего плохого не сделала… Они – настоящее зло! – прошипел этот парень.

И что хуже всего –

В глазах его было безумие.

– Я покажу им… я их убью!

Слова, которые он произнес, часто используются фигурально, однако сейчас у них был совершенно другой вес. Он явно говорил на полном серьезе. Он действительно хотел прибегнуть к убийству.

– Разве я тебе не говорила, что не одобряю насилие?

– Но Ая-сан!.. Им же добром не вдолбить!

– Скажи мне честно: ты пришел ко мне, чтобы получить разрешение совершить акт насилия? – спросила сестричка Ая.

Парень ничего не ответил.

– Как только ты применишь силу, ты автоматически станешь виноват, и неважно будет, что сделали твои враги. Так всегда получается. Насилие – не решение.

– …Дерьмо! Но что нам тогда делать?! – выдавил он, уставившись в пол и сжав кулаки. – …Хочу их убить… убить… убить, убить, убить!

Я была в ужасе: он совершенно искренне желал смерти своим врагам.

Возможно, к его душевному состоянию применимо это выражение:

«Жажда убийства».

– …Уу… – вырвалось у меня, когда я представила себе класс, наполненный жаждой убийства.

Одной лишь чашки этого чувства достаточно, чтобы вызвать тошноту; а если им наполнить целый класс, от нормальной школьной жизни наверняка не останется и следа. Достаточно присутствия этих агрессивных чувств, и обычной повседневной жизни сюда путь заказан.

Раз так, ситуация безнадежна.

Произойдет что-то ужасное, и даже сестричка Ая не сможет это предотвратить.

Я начала дрожать всем телом.

Почему… почему сестричка Ая хочет, чтобы я все это узнала?..

Они продолжали говорить, и чем больше я слушала, тем страшнее мне становилось из-за его неестественного поведения.

Когда этот аномальный разговор наконец закончился, мы проводили этого парня до выхода.

Со мной он был вежлив с начала и до конца. Похоже, он вел себя нормально со всеми, кроме своих «врагов» и «Аи Отонаси».

– А, кстати. Пожалуйста, возьми вот это, – сказала сестричка Ая перед самым его уходом и протянула бумажный пакетик.

– Что здесь?

– Ты говорил, что не можешь спать, верно? Я подобрала для тебя ароматические масла и еще кое-что, это тебе поможет. Воспользуйся тем, что сочтешь нужным. Я вложила записку, где указала, как чем пользоваться.

– Спа… спасибо огромное!

Я была поражена: такой незначительный жест растрогал его до слез.

Его чувства к моей сестре никак нельзя было назвать нормальными. Они были далеко за пределами того, что называется любовью.

Если есть для них подходящее слово… то это слово «п_о_к_л_о_н_е_н_и_е».

Я сбежала в свою комнату, нырнула под одеяло, потому что не хотела больше думать, и стала играть в игры.

Но одно я чувствовала ясно.

По-настоящему сбежать мне не удастся.

Через неделю после его визита я проснулась ночью от того, что меня трясли.

– Что случилось? – спросила я, но сестричка Ая, не удостоив меня объяснением, принялась расстегивать мою пижаму.

Когда я переоделась в обычную одежду, сестричка Ая вытащила меня на улицу и поймала такси. Адрес, который она назвала, был через одну остановку на поезде.

– Зачем мы туда едем?

Сестричка Ая ничего не ответила.

Когда мы вылезли из такси, она осторожно огляделась и потащила меня к велопарковке возле нескольких жилых домов. Добравшись туда, мы пригнулись, будто прячась от кого-то.

– Сестричка… да объясни же наконец, что происходит!

– Совсем скоро поймешь.

– Сестричка! Прос-…

Она остановила меня, прижав палец мне к губам. Я сдалась и решила ждать молча.

Минут через пять перед одним из домов появилась группа из четырех человек. Я сразу заметила, что они ведут себя очень подозрительно; все были в черных свитерах, чтобы не привлекать внимания.

– …Ах, – тихо вырвалось у меня. Я узнала одну из этих фигур, ту, что была в шапочке. Это был тот самый мальчик, который приходил к нам недавно.

Тут у меня возникло очень плохое предчувствие.

– Пошли.

– Ага.

Двое остались на месте, глядя по сторонам, а знакомый мне парень и еще один, обменявшись короткими фразами, направились к дому. Они принялись плескать на стены какой-то жидкостью из пластиковых контейнеров, которые держали в руках.

Я ощутила характерный резкий запах.

Это… керосин?

Не может быть, неужели…

Осознав, что они собираются делать, я подалась вперед и прочла табличку на доме, который они поливали керосином.

«Ямасита».

– Сестри – ммг!..

Она закрыла мне рот.

Но почему? Они же собираются совершить поджог! Там, внутри, скорее всего, люди, а пожарные приедут только через какое-то время. В худшем случае жильцы могут даже погибнуть. Почему сестричка Ая не вмешивается?

Пока я сражалась с собственным замешательством, приготовления продолжались. Двое, которые разливали керосин, кивнули друг другу и достали несколько обрывков газеты. Положили их под стены и тоже полили керосином.

Потом зажгли зажигалки. Если пламя коснется бумаги – это будет конец.

– …Мм! Ммм!

У нее наверняка был какой-то план, в этом я не сомневалась; однако торчать на месте и ничего не делать я больше не могла.

Вырвавшись из ее рук, я завопила:

– НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!

Но было поздно. Газетная бумага уже горела, огонь быстро распространялся. Деревянное здание, облитое керосином, оказалось охвачено пламенем в мгновение ока.

Услышав мой вопль, преступники разом повернулись ко мне. Двое караульных в первый момент были в замешательстве из-за неожиданного появления свидетеля, а потом кинулись наутек. Третий, который был с парнем в шапочке, после секундного колебания тоже бросился бежать со всех ног.

Остался лишь один, тот, которого я знала.

Он тоже меня узнал и глядел теперь во все глаза.

– …Что здесь делает сестра Аи-сан?.. – пролепетал он. Тогда сестричка Ая тоже встала. – …Ая-сан!..

Не сказав ни слова, она достала свой мобильник и набрала 119*. Я в этот момент уже отчаянно звонила в дверь семьи Ямасита и орала: «Дом горит! Бегите! Бегите»; потом принялась молотить по двери кулаками. Ответа не было, и я снова переключилась на домофон. Наконец мне ответила мать, и я проорала ей, что надо бежать из дома как можно скорее.

Когда сестричка Ая закончила свой звонок, парень в шапочке подошел к ней и сказал:

– А-Ая-сан, тебе надо уходить отсюда, быстрее! Иначе тебя примут за сообщницу!

Глядя на танцующие языки пламени, она вздохнула.

– Об этом можешь не беспокоиться. Моя сестра подтвердит, что я невиновна. Важнее другое: разве я тебе не запретила прибегать к насилию?

– Но! Другого же пути не было!..

Он выглядел еще более изможденным, чем неделю назад. Судя по лицу, он был полностью вымотан.

– Ты сделал это ради меня. Поэтому я не могу не обращать внимания на произошедшее. Я приму на себя полную ответственность.

– Нет! Виноваты только мы! Ты тут совершенно ни при чем!

– Боюсь, никто так не подумает. Я должна говорить тебе все прямо? Ты создал мне серьезные проблемы. Причем непоправимые.

Его глаза расширились от потрясения.

– …Я, я создал тебе… проблемы?.. Нет, не может быть!.. – он лопотал, словно был свидетелем конца света. – Уу… ууу…

Потом упал на колени и разрыдался.

– Уууаааааааааааааааааааааааааа!!!

– …

То, что творилось у меня на глазах, повергло меня в шок.

Какого черта?..

Я чувствовала, что меня тошнит. Это все было совершенно неправильно. Я как будто смотрела дешевую мелодраму.

Во-первых, я знала, что сестричка Ая могла остановить его в любой момент. Она нарочно запоздала с вмешательством. Если бы я не закричала, она бы, может, вообще прождала, пока дом не сгорит полностью.

Иными словами, сестричка Ая ждала, что он совершит преступление.

Что все это значит?

Я посмотрела на нее… и у меня перехватило дыхание.

Несмотря на ужасную ситуацию, сестричка Ая улыбалась. Но п_р_о_б_л_е_м_а___б_ы_л_а___н_е___в___э_т_о_м. Гораздо, гораздо сильнее меня потрясло то, что…

…э_т_а___у_л_ы_б_к_а___м_е_н_я___з_а_ч_а_р_о_в_ы_в_а_л_а.

Я потеряла ориентацию в пространстве. Горящий дом передо мной был совершенно нелеп. Неуместен. Не вписывался в повседневную жизнь.

И виновата была сестричка Ая.

Раздоры в классе сестрички Аи после этого происшествия прекратились… что неудивительно, потому что два ключевых участника этих раздоров покинули школу.

Дом Ямаситы-сан сгорел почти полностью. Перед отъездом она пришла к сестричке Ае и попросила у нее прощения. А парень в шапочке попытался покончить с собой, приняв большую дозу снотворного, прежде чем до него добралась полиция. Снотворное было в том бумажном пакете, который ему дала моя сестра.

Однако он совершенно не пострадал от передозировки. Его благополучно арестовали как главного поджигателя, а сам он лишь удивлялся тому, что все еще жив.

То, что от снотворного, которое дала сестричка Ая, он не умер, было вполне естественно. «Таблетки», которые он принял, на самом деле никакого снотворного не содержали; это были просто дешевые конфеты за 70 иен, продающиеся в супермаркете за углом.

Однако, пока она сама ему об этом не сказала, он отказывался верить, что эти конфеты – не снотворное; ведь она же сама так написала. Одной надписи было достаточно, чтобы его убедить.

Несмотря на этот обман, он решил, что таким образом сестричка Ая хотела удержать его от самоубийства. В итоге он благодарил того самого человека, который изначально и толкнул его на преступление.

…А, да. Пророчество сестрички Аи.

«Конфета будет п_р_и_н_я_т_а».

Она снова предсказала будущее.

Мне снился паук. Он сплел липкую паутину, которая не отпускает никого, кто в нее попадается. Паук не торопился. Он медленно пожирал попавшуюся в сеть добычу, постоянно впрыскивая в нее через жвалы парализующий яд, который доставлял добыче радость. Добыча переваривалась, наслаждаясь сладкими иллюзиями. О… эта жертва – человек? Может быть, на нем шапочка? Или это Ямасита-сан?.. Нет.

Это я.

Я извивалась от наслаждения, пока паук пожирал меня, пока он грыз мои пальцы, мои ноги, мою голову – даже когда он принялся выедать мои внутренности.

– …Ха, а… хааа… хааа!

Я проснулась.

С того самого случая мне снились кошмары каждую ночь.

– Я должна найти ответ…

Зачем сестричка Ая показала мне такую ужасную картину? Чего она добивалась?

Я знала, что, пока не получу ответ, не смогу избавиться от кошмаров; но искать этот ответ мне не хватало смелости.

– Аууу… – простонала я, держась за голову. Она страшно болела от недосыпа. Я закрыла глаза ладонями и вспомнила лицо сестрички Аи.

Я вспомнила ту – н_е_в_е_р_о_я_т_н_о___ч_а_р_у_ю_щ_у_ю___у_л_ы_б_к_у.

Я не знала, что именно произойдет, если я спрошу у нее, каков ответ, но знала одно: после этого мы уже не будем нормальными сестрами.

Была душная летняя ночь. Я вспотела сразу же, как только вышла из своей кондиционируемой комнаты. От резкого перепада температуры у меня перехватило дыхание и закружилась голова.

Я приняла решение.

Собравшись с духом, я постучалась в дверь сестрички Аи. Никогда прежде я не стучалась сюда в таком унылом расположении духа. Обычно я была в возбуждении – из-за глубокой любви и привязанности к сестре.

Ответа не было, но я все равно вошла.

Меня поприветствовал запах смеси ароматических масел – запах, который всегда меня успокаивал.

Посмотрев на кровать, я обнаружила, что сестричка Ая лежит на боку спиной ко мне.

– Сестричка, – позвала я.

Она перевернулась и взглянула на меня. Ее чистые, как брильянты, глаза смотрели прямо в мои. Этого было ей достаточно, чтобы понять все, что я думаю.

– Подойди сюда, – сказала она и жестом пригласила меня сесть на кровать.

Уверена, при нормальных обстоятельствах я бы с радостью прыгнула вперед, услышав это приглашение.

– Что такое, Мария? – спросила она, заметив, что я стою на месте.

– Эээ, знаешь… я хотела спросить… – промямлила я, сжав кулаки. – З-зачем все это было?

– Хм?.. Ты хочешь знать, зачем я показала тебе то происшествие? Это твой вопрос?

Я кивнула.

– Мария. Я отвечала на этот вопрос все время. С того самого дня, когда я появилась в этом доме, я говорила тебе, что хочу достичь лишь одного.

– Это…

Да, была одна вещь, о которой сестричка Ая говорила постоянно, с самой первой нашей встрече. Ее утопическая мечта.

– _Я___х_о_ч_у___с_д_е_л_а_т_ь___т_а_к,___ч_т_о_б_ы___в_с_е___л_ю_д_и___в___м_и_р_е___б_ы_л_и___с_ч_а_с_т_л_и_в_ы.

Ее ответ совпал с моими ожиданиями слово в слово.

Я покачала головой.

– Не понимаю, сестричка… То, чтобы ты сделала, дало совсем другой результат, вовсе не счастье… разве нет?

– На первый взгляд, да. Но, Мария… ты слышала, что стало с моим классом после того происшествия?

– Что?

– Класс был в аномальном состоянии. Я была источником серьезного конфликта, из-за которого атмосфера была постоянно накалена. Мои одноклассники наверняка чувствовали себя ужасно. Со временем это распространилось на всю школу, и проблему стало нельзя игнорировать, поскольку она касалась всех. Все искали, как можно всё разрешить. И вот вопрос, Мария: почему это произошло?

Она сказала более чем достаточно, чтобы я сама нашла ответ.

– Потому что я их направляла.

Да, это была правда. Она сознательно раскручивала проблему.

– Но эта проблема исчезла сразу же, как только произошло то, что произошло. Ученики освободились от всех тревог и наслаждаются своей школьной жизнью, – сказала она с улыбкой. – Кроме того, столкнувшись с этой проблемой, они получили ценный жизненный опыт. Уверена, они никогда больше не повторят подобную ошибку. Фактически, спровоцировав этот инцидент, я увеличила общее количество их счастья и сделала так, что в дальнейшем их жизнь будет протекать более гладко.

Я представила себе, как все ученики и даже учителя класса, где учится сестричка Ая, натянуто улыбаются в ее присутствии.

…Не знаю, можно это или нет назвать «счастьем», но имелся более серьезный вопрос.

– Но, чтобы этого добиться, ты разрушила жизнь тому парню в шапочке и Ямасите-сан… нет, ты и многим другим принесла несчастье, так ведь?

– Людей, которые стали счастливыми, больше, чем тех, которые стали несчастными. Однако твое возражение абсолютно законное. Поскольку моя цель – сделать счастливыми всех людей в мире, то жертв быть не должно. То, что я была вынуждена прибегнуть к таким мерам, – результат моей некомпетентности, – объяснила она.

– Значит, ты можешь спокойно делать такие жертвы, как заставлять кого-то стать преступником или оставить семью без дома?!

– Даже несмотря на то, что я не могу одобрить такие жертвы, – если это приведет к большему счастью людей в целом, я пойду на них. Кроме того, опыт, который получила я сама, откроет для меня новые возможности в будущем.

– Это неправильно… просто неправильно!..

Нормальный человек никогда не примет такого решения; это просто-напросто неправильно. Похоже, сестричке Ае чего-то недоставало на эмоциональном уровне.

– Почему неправильно? Не объяснишь ли мне? Все, что я говорю, – я пожертвую десятью людьми, если это спасет сто, пусть даже меня и не устраивает такой выход.

– Н-но… это все равно неправильно!

Я была уверена, что она неправа. Я была убеждена в своих моральных взглядах, но не могла придумать убедительные аргументы. Все, что я могла, – мотать головой, как ребенок.

– Эээ… ну!.. Должен был быть какой-то другой способ!.. Так с ходу ничего не придумывается, но ты же очень умная, ты должна придумать с легкостью! Скажем… Разве нельзя воспользоваться хорошими чувствами – доверие, привязанность, – чтобы все стали счастливы в том или ином смысле?

– Это я пробовала в начальной школе.

– А?

– Я выучила урок: если дать человеку то, чего он хочет, он будет рад, но ненадолго. И счастливыми таким способом можно сделать очень немногих.

– …Не понимаю, что ты имеешь в виду!

– Полагаю, одних слов недостаточно. Хорошо. Открой, пожалуйста, ящик моего стола. Самый верхний.

Тревога пришпилила меня на месте; что бы я ни нашла, оно наверняка разрушит все мои убеждения.

Поскольку я стояла неподвижно, сестричка Ая сама встала. Включила свет и открыла верхний ящик стола.

Достала оттуда тетрадь и протянула мне. Это была та самая тетрадь, которую передал ей мальчик в шапочке, когда был у нас.

– Я заставила его украсть это для меня, но никому не говори, – с ухмылкой произнесла сестричка Ая. Даже этот комментарий меня уже не удивил.

На обложке было написано: «Дневник».

– Давай, прочти его.

У меня было плохое предчувствие, однако я сделала так, как она мне сказала: открыла дневник и начала читать.

«Это запретная любовь».

Дневник начинался с этой строки. Хотя имя любимой нигде написано не было, я сразу поняла, что речь о сестричке Ае. Вся тетрадь была посвящена ей.

Тот человек писал, что влюбился с первого взгляда, но решил, что ему непозволительно признаваться в своих чувствах. Но когда она заметила его взгляды и проявила интерес, подавить чувства он не смог. Дальше в тетради было написано, в каком восторге он был, когда пригласил ее на свидание и она согласилась. Свидание прошло «превосходно». Он был готов посвятить ей весь остаток жизни. Он признался ей в любви, и они начали встречаться. В дневнике было много плохих стихов и афоризмов о любви.

Читая дневник, я бледнела. Описанная в нем слепая любовь казалась мне отталкивающей. Его автор, хотя видел сестричку Аю постоянно, нисколько ее не понимал. Он как будто придумал характер для какой-то прелестной куклы по имени Ая.

Но хуже всего то, что я знала, чем это кончилось.

– Мария, – прошептала сестра. – Я могла бы сделать одного человека счастливым, если бы захотела, но я поняла, что это было бы предельно далеко от моей истинной цели.

Дневник постепенно становился тревожным.

Тот человек писал, что сестричка Ая обращалась с ним холодно, хоть они и встречались. Каким-то образом его любовь к ней заметили в классе; это стало громадной проблемой, обсуждавшейся на педсоветах; весь класс стал его игнорировать; и оказалось, что слухи об их любви распространяет сама сестричка Ая.

Почерк перестал быть аккуратным, он превратился в каракули.

Дальше было написано, что он попросил ее выйти за него замуж в будущем, но она отказала. По-видимому, этот разговор был записан, и эта запись – как он делает предложение ученице начальной школы – разошлась по классу. На него начали с презрением смотреть все: ученики, их родители, его коллеги. Он был вынужден уйти с работы, от него отказались родители.

И тогда он вломился к нам в дом.

Это был любовный дневник учителя сестрички Аи, когда она ходила в шестой класс начальной школы. Заканчивался он едва разборчивой фразой:

«Я убью Аю Отонаси».

От ярости чувств, обитающих в этом дневнике, меня стало тошнить; я вспомнила тот кошмарный случай во всех подробностях.

Однако я не могла его винить.

Ведь моя сестра предсказала, что «ее учитель уволится с работы».

Иными словами – она влюбила в себя учителя, когда училась в начальной школе, и безжалостно загнала его в угол.

– …За-зачем ты это сделала?!

– Я пыталась сделать его счастливым. И в начале дневника разве он не показался тебе счастливым? К несчастью, он убежденно считал, что я должна принадлежать только ему. Ему не нравились мои попытки сделать счастливыми других. Если бы я подчинилась его желанию монополизировать меня, то не смогла бы добиться своей цели, а для меня это было исключено. Он обманывал себя, считая, что я не полюблю никого, кроме него. Избавиться от него было очень трудно, и в конце концов мне пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам.

Сестричка Ая слабо покачала головой.

– Как видишь, эксперимент завершился провалом. Но в то же время я поняла связь между любовью и ненавистью и узнала, что могу тонко контролировать других людей, пользуясь обоими этими чувствами. Я перестала заботиться об отдельных личностях и начала пробовать вместо этого добиться своей цели окольными путями, с помощью ненависти. Честно говоря, этот подход привел к лучшим результатам из всех, какие у меня пока что были! Впрочем… решение все еще далеко от идеального. Мне предстоит долгий путь, прежде чем я достигну своей цели, но останавливаться я не намерена.

Она решительно сжала губы.

– Я и дальше буду искать, как можно сделать счастливыми всех до одного.

И, сделав это заявление, сестричка Ая улыбнулась мне.

…Ах.

Наконец я поняла, почему в тот раз улыбка сестрички Аи показалась мне такой чарующей.

Потому что –

Сестричка Ая была настоящей святой.

С первого взгляда это было неочевидно. Она ведь не стеснялась приносить в жертву других людей, да и добродетельность ее достижений была сомнительна. Более того, она действовала совершенно неэтично.

Однако все ее поступки ни на каплю не были продиктованы ее собственными желаниями.

Она отбросила личные желания и думала исключительно об общем благе.

Должна признать – ее образ мышления я искренне считала прекрасным.

Я… я тоже слишком странная, раз думаю так?

– Я поняла, чего ты добиваешься… по-моему. Но ты не ответила на мой вопрос, сестричка!

– Да, ты права. Я до сих пор не объяснила, почему я показала тебе то, что делаю. Но если ты как следует подумаешь – не предсказывала ли я чего-то связанного с этим?

Предсказание.

«Ты станешь мной – нет, тебе придется стать мной».

От мысли о значении этого пророчества меня кинуло в дрожь.

Сестричка Ая ласково притронулась к моим губам.

– Ты тоже будешь жить ради счастья других, как и я. Я хотела, чтобы ты училась у меня.

Я? Я буду делать то же самое, что и она? Отброшу личные желания и чувства ради всего мира?

– Но, но я так не смогу!

Я же не сверхчеловек, как сестричка. Я всего лишь слабая девочка, которая даже в школу нормально не ходит, потому что не может вписаться в коллектив.

– Вопрос «сможешь или не сможешь» не стоит. Это твоя судьба.

– Но п-почему?! Разве недостаточно, если только одна из нас будет этим заниматься?! Не втягивай меня в это! – засопротивлялась я.

Сестричка Ая лишь вздохнула.

– …Я сомневалась, следует мне это сказать или нет, но, похоже, у меня нет выбора.

– Ч-что ты имеешь в виду?..

– «Ты удержала нас с Митисиге-саном вместе. Ты мой ангел», – процитировала она слова мамы.

Эти слова всегда были величайшей моей опорой.

– И ч-что?.. Зачем ты их сейчас сказала?..

– В этих словах звучит любовь. Они прямо противоположны тому, что говорила моя мать. Но так ли это на самом деле? Ведь если взглянуть под другим углом, они означают вот что:

– Т_ы___в_ы_п_о_л_н_и_л_а___с_в_о_е___п_р_е_д_н_а_з_н_а_ч_е_н_и_е,___к_о_г_д_а___р_о_д_и_л_а_с_ь.

Мамины слова всегда были краеугольным камнем моего жизнеощущения. Все мое «я» было построено на этих словах.

Не может же мой краеугольный камень расколоться от одной-единственной фразы.

– …Ах…

И все же.

– У… уааааааа!

Этого удара я не выдержала.

Одного предложения хватило, чтобы разбить то единственное, что поддерживало меня.

Все распалось, как карточный домик, и восстановлено быть уже не могло.

Аах… это случилось слишком уж быстро – должно быть, я давно уже что-то подобное подозревала. Должно быть, я чувствовала, что родителям я безразлична. Должно быть, я чувствовала истинный смысл этих слов «любви».

– У… уу…

Не то чтобы со мной плохо обращались или все запрещали. Нет, не было абсолютно ничего конкретного, на что я могла бы пожаловаться.

Но я не могла отрицать: для мамы и Митисиге-сана мы обе были лишь обузой.

Да –

М_ы___б_ы_л_и___н_е___н_у_ж_н_ы.

Сестричка Ая, обхватив мою голову обеими руками, стала утешать меня.

– Ты особенная, Мария, – произнесла она, обнимая меня мягче, чем обычно. – Ты еще нетронутая, ты чистый лист. У тебя безграничные возможности. Ты так невероятно чиста, что, если бы существовал бог, который выполняет «желания», он появился бы перед тобой, не передо мной. Однако, – добавила она затем, – это означает также, что ты пуста.

– Ч-что мне…

– Мы обе пусты. Но если мы продолжим искать свою цель, то рано или поздно сможем заполнить эту пустоту в своих душах. Давай поставим себе громадную цель, Мария. Давай сделаем всех в мире счастливыми. Если нам удастся, мы будем нужны всем, – произнесла она, а потом прошептала мне в самое ухо: – Тогда в нашем рождении будет смысл.

Однако я в ответ пробормотала:

– …Может… мне лучше найти другую цель…

Я по-прежнему не хотела посвящать всю себя чему-то одному, как сестричка Ая.

– …Послушай, Мария. Я ведь умею манипулировать людьми в той или иной степени, даже если только что с ними познакомилась, верно?

– Да, ты умеешь…

– Сколько лет прошло с нашей первой встречи, Мария? Сколько лет мы жили под одной крышей? Почему ты так уверена, что я до сих пор на тебя не повлияла?

– …А…

– …Вот именно, Мария. Ты уже под моим контролем. Я манипулировала тобой, чтобы ты тоже пожелала всеобщего счастья. Можешь сопротивляться сколько хочешь, но в конце концов ты придешь все к тому же решению.

И она продолжила:

– Мария Отонаси станет Аей Отонаси.

Как только она это произнесла, перед моими глазами встала полупрозрачная паутина. Паутина из моих ночных кошмаров, которая никак не отпускала меня.

Я поймана этой паутиной, мне не выбраться. Меня сожрут, как того учителя, как парня в шапочке, как всех остальных, кто имел дело с сестричкой Аей.

Она улыбнулась мне.

– Давай начнем, Мария! Мы не должны ни к кому испытывать враждебность, однако у нас есть враг. Этот враг не имеет формы, однако он терзает наш разум. Его имя – пустота. Так давай покажем ему… – и с чарующей, самой чарующей своей улыбкой продолжила: – Нашу месть!

В день похорон шел дождь.

Я стояла в школьной форме, ни с кем не разговаривая, лишь обнимая траурную фотографию сестрички Аи.

Глядя на себя в зеркало, я видела лишь пустую оболочку, которую даже минимальный нажим может раздавить с легкостью.

«Мария, когда мне будет четырнадцать, я тебя покину».

Почему она решила умереть вместе с родителями? Этого я не могла понять. Ведь теперь она не сможет достичь своей цели.

Но было ясно, что все это она спланировала заранее, иначе не предсказала бы.

Иными словами, сестричка Ая с самого начала планировала вверить свою главную цель – сделать всех в мире счастливыми – мне. Вот почему она заставила меня быть свидетелем поджога и дала мне тот дневник.

Должно быть, она решила, что полностью передала мне свою обязанность.

В свой четырнадцатый день рождения она, манипулируя ненавистью своего бывшего учителя, заставила его устроить автокатастрофу, в которой погибли все.

Месть.

Она сказала, что отомстит.

Сестричка Ая, наверное, ненавидела свою семью за то, что эти люди создали в ней пустоту, так терзавшую ее. Отомстить им было ее второй целью, о которой она мне не сказала. Она планировала их смерть с самого начала.

Я тоже была частью семьи, которой она хотела отомстить, но в моем случае месть состояла не в убийстве, а в том, что она завладела моей душой.

И вот доказательство: теперь мне некуда было идти.

Родственники ругались между собой, решая, кому достанется ребенок от адюльтера, кто унаследует деньги, кто получит дом, кто – прочую собственность. Все это я фиксировала самым краешком сознания. В конце концов они разобрали собственность, включая землю и дом, а меня предоставили самой себе.

Мне дали только страховые деньги за смерть родителей – этого мне должно было хватить до совершеннолетия, если жить скромно. Похоже, родственники сочли, что на этом их обязанности полностью выполнены.

Конечно, о том, чтобы найти у них новый родной дом, не было и речи. Я решила, что лучше уж засохнуть в заброшенной паутине.

Я и глазом не успела моргнуть, как осталась одна. К моему удивлению, ощущение было прямо противоположным тому, которое бывает, когда тебя запирают в тесной комнате. Мне показалось, что меня швырнули в громадное пространство безо всяких стен. В этом бесцветном мире я могла идти и идти, но пейзаж вокруг не менялся бы, и я бы никуда не пришла.

Было лишь одно, что могло бы служить мне путеводной звездой.

Хрупкая, прозрачная тень сестрички Аи. Идти мне было некуда, и я с готовностью последовала за ней.

…Сестричка Ая.

Вдруг я увидела бегущего куда-то под дождем большого грязного паука. Даже не осознавая, что я делаю, я подобрала его и, как сестра когда-то, позволила ему ползать по моей ладони. А потом сжала кулак.

Когда я его раскрыла, паук по-прежнему сидел на ладони. Я не смога заставить себя его раздавить. Паук, по-прежнему живой, слез с ладони и исчез куда-то. Ладонь осталась грязной.

Именно в этот момент я почувствовала, что…

…я стану Аей Отонаси.

Когда я пришла в себя, оказалось, что я стою под проливным дождем. Как я сюда пришла, я не помнила, сколько времени прошло после похорон – тоже.

Я была в незнакомом месте. Школьная форма и юбка промокли насквозь.

Ливень смыл мои чувства, лишил дыхания, стер мой облик, разбавил мою кровь, растворил меня в почве.

Как долго я шла? Возможно, и не очень долго, но бесцельность этой ходьбы рвала мне душу.

Я шла и шла…

И когда моя душа полностью рассыпалась…

…меня окутал свет.

Я не могла найти, как еще это можно описать. Там не было ни неба, ни земли, и я была нага, как при рождении. Я почувствовала, как мой дух растворяется в свете. Это место не позволяло моей индивидуальности «существовать». Любое существо здесь было равно драгоценно и равно никчемно.

Вдруг я ощутила мягкий поток воздуха, который отвечал на мои движения. Однако я не видела смысла управлять ветром и приготовилась исчезнуть из этого мира.

Стоп, подождите.

Я должна кое-что сделать.

Я должна «сделать счастливыми всех людей в мире».

Хоть я и была пустой, направление, куда я должна двигаться, по-прежнему существовало. И тут же поток воздуха тоже приобрел направление и стал собираться вокруг меня.

Свет.

Повсюду свет.

Я сама не заметила, как покинула мир света и очутилась в незнакомом лесу. Я стояла, слушая голоса насекомых и сов.

Однако что делать дальше, я не знала. Я была не в силах двинуться с места. Моей душе не хватало движущей силы.

Так я стояла, пока небо не сменило цвет. Потом сунула руку в карман и кое-что достала.

Маленький подарочный пакет. Там был флакончик с ароматическим маслом, который я хотела подарить сестре на день рождения.

Я открыла его.

Сразу вокруг начал распространяться слабый запах мяты. Ко мне вернулась чувствительность, достаточная, чтобы мне стало некомфортно в мокрой и грязной школьной форме.

Вдруг я осознала, что держу «шкатулку».

Это была красивая полупрозрачная коробочка кубической формы. Выглядела она невероятно хрупкой, точно была сделана из тонкого стекла.

Я тут же интуитивно поняла.

Этот предмет исполнит мое «желание». У меня есть шанс воплотить в жизнь любое «желание».

Нет нужды говорить, что пожелать я могла лишь одного.

Я назвала «шкатулку» «Блаженством».

Однако в итоге оно получилось «Ущербным».

* * *

Бам-бам!

Я просыпаюсь от звука, будто кто-то колотит в стену.

– …Мм…

Я протираю глаза. По-моему, мне снился какой-то ностальгический сон, но я забыла его сразу, как только проснулась.

Аромат мяты заполняет мою комнату; именно он подстегивает мое тело и душу, хотя я давно уже достигла предела.

– Ну, пора идти.

Я встаю, чтобы отправиться на поиски новой «шкатулки». Найду я ее или нет – все равно я должна выполнить свою миссию «сделать всех в мире счастливыми», хоть и забыла о собственном прошлом.

Это единственное, что наполняет смыслом мое существование.

Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда меня начинает шатать. Мои худые ноги держали меня долго, очень долго – дольше, чем целую человеческую жизнь, – но останавливаться мне нельзя. Да и незачем.

Я посвятила свою жизнь другим. Никому не дозволено меня остановить.

Бам-бам!

Аа… этот стук действует мне на нервы.

↑ 119 – телефон службы спасения в Японии.

Глава 3

[[image:/storage/reader-images/1fb27c1231279ea63591660119a79dc177524f02.jpg]]

Вскоре после того, как я увидел Дайю в школе в последний раз, я получил мэйл с его ящика. Там не было ни единой фразы, не говоря уже о приветствии, а был адрес в далекой, совершенно не знакомой мне префектуре.

Я понятия не имел, зачем Дайя послал мне этот мэйл, но знал, что он неспроста.

Не дожидаясь выходных, я сел на первый же синкансэн. Адрес привел меня в богатый район с роскошными особняками; дом, который я искал, был самым большим из всех.

Впрочем, по своему состоянию он явно уступал окружающим. За просторным двором не очень-то ухаживали, и он произвел на меня унылое впечатление.

Совсем скоро меня ждал сюрприз.

На табличке значилась фамилия «Отонаси».

Здесь выросла Мария.

Я тут же нажал кнопку домофона; моя рука дрожала от возбуждения. Мне ответил еле слышный голос женщины средних лет. Не теряя ни секунды, я спросил ее про Марию. Как только она услышала имя, ее отношение тут же изменилось – она оборвала разговор.

Сомневаться не приходилось. В отличие от меня, эта женщина знала Марию до ее первой встречи со «шкатулками».

А раз так, черта с два я отсюда уйду. Ведь ради Марии я готов был пожертвовать даже своими друзьями. Я настойчиво звонил в домофон, пока не понял, что женщина отвечать не собирается. Тогда я перелез через забор и убил породистую собаку, которую нашел во дворе. Услышав предсмертный скулеж собаки, женщина тут же появилась, и я показал ей внутренности, которые вырвал из трупа животного.

Тогда она поняла, что я полный псих, и ответила наконец на мои вопросы, хныча от страха. Она рассказала про Марию и ее сестру, Аю Отонаси.

Судя по всему, эта женщина приходилась Марии теткой. От нее я узнал об ужасной аварии, оставившей Марию одну в целом мире. И еще я узнал, что никто из родственников Марии не знает, где она сейчас.

Как я и ожидал – у Марии не было никого, кроме меня.

А значит, я найду и спасу ее, чего бы мне это ни стоило.

Однако решимость того дня давно исчезла за туманом времени, она для меня больше не существует. Я буду жить долго и счастливо в этом фальшивом, бесцветном мире, рука об руку с Моги-сан.

Ах –

К_а_к___б_ы___м_н_е___п_о_в_е_з_л_о,___е_с_л_и___б_ы___э_т_о___б_ы_л_о___в_о_з_м_о_ж_н_о.

30333-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!

– Давай будем вместе всегда!

– Давай!

32875-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!

– Давай будем вместе всегда!

– Давай!

35890-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!

– Давай будем вместе всегда!

– Давай!

37227-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!

– Давай будем вместе всегда!

– Давай!

– …А?

Почему бы это?

Мне бы сейчас прыгать от радости, но ее любовь не очень много значит для меня.

40301-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

Я тоже люблю ее, но я уже понял правду.

– …Пожалуйста, подожди до завтра.

Я понял, что живу в мире повторов и что у меня есть миссия – сделать ее, чье имя я забыл, частью своей повседневной жизни. Это моя главная цель, даже если я не помню имя.

Поэтому я не могу ответить Моги-сан на ее чувства, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Я убежал со школьного двора и поднялся на крышу. Потому что мне пришла в голову идея: я смогу сохранить память, если спрыгну с крыши школы.

То, что я сумел понять, что один и тот же день повторяется бесконечно, граничит с чудом. Я не должен упустить эту возможность. Не исключено, что я уже больше десяти тысяч раз повторил этот день, но ничего не замечал.

Нельзя сказать, что я не боюсь убить себя, – обдумывать самоубийство просто-напросто странно, – но мою волю такими вещами не согнуть.

Я прыгаю в небо, окрашенное цветами заката.

Удар.

Под звук, с которым мой череп раскалывается, а его содержимое раздавливается, мое сознание…

40302-й раз

…переносится.

Не в силах справиться с потрясением, я блюю прямо в классе.

Под удивленными взглядами озадаченных одноклассников я пулей вылетаю из кабинета. Я должен найти какие-нибудь зацепки, имеющие отношение к ней. Почему-то я все еще помню места, где мы были вместе, хотя ее имя от меня ускользает.

Весь день я бегаю по городу в поисках зацепок, тщетно.

Однако, хоть я ничего и не достиг, терять память мне нельзя. Если я утрачу свои сомнения об этом мире, то, возможно, буду крутиться в этих повторах десятки тысяч раз.

Посреди багрового заката я снова прыгаю и расплескиваю содержимое черепа.

40303-й раз

В поисках зацепок я обыскиваю всю школу, но ничего не нахожу.

Я прыгаю и расплескиваю содержимое черепа.

43058-й раз

–

49178-й раз

После долгого времени ко мне возвращаются чувства, и я вспоминаю, как говорить.

В глазах стоят слезы. Я больше не выдержу. Я больше не могу убивать себя каждый день.

– …Давай вернемся… к радости школьного фестиваля.

Я ухожу с крыши и возвращаюсь на школьный двор, где горит костер. Ко мне приближается Моги-сан.

Я больше не буду игнорировать ее признание в любви.

– Касуми Моги-сан, я люблю тебя.

На этом мое долгое, очень долгое сражение закончилось.

55555-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!

– Давай будем вместе всегда!

– Давай!

59876-й раз

– Пожалуйста, подожди до завтра.

Я прыгаю в закатное небо, чтобы сохранить память.

65222-й раз

– …Давай вернемся… к радости школьного фестиваля.

Я больше не буду игнорировать признание Моги-сан в любви.

– Касуми Моги-сан, я люблю тебя.

На этом мое долгое, очень долгое сражение закончилось.

66666-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!

– Давай будем вместе всегда!

– Давай!

70512-й раз

– Пожалуйста, подожди до завтра.

Я прыгаю в закатное небо, чтобы сохранить память.

78165-й раз

– Касуми Моги-сан, я люблю тебя.

На этом мое долгое, очень долгое сражение закончилось.

88888-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!

– Давай будем вместе всегда!

– Давай!

102538-й раз

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!

– Давай будем вместе всегда!

– Давай!

Что может быть прекраснее, чем когда у тебя такая очаровательная девушка?

Сейчас я самый счастливый человек на свете. Я хочу сохранить это счастье.

Но почему-то я чувствую, что что-то не так. Почему все такое бледное? Почему мне так тесно?

Я счастлив, но в то же время у меня ощущение, будто я задыхаюсь на дне моря.

124390-й раз

Предположим, в этом мире раз за разом повторяется один и тот же день, день школьного фестиваля. Предположим еще, что, как и в «Комнате отмены», никто этого не замечает.

В моем случае есть шанс, что я все-таки замечу. Если это случится, я, конечно, попытаюсь как-то выбраться из петли – ради нее, чье имя я забыл. Я даже без колебаний убью себя, если потребуется.

Но добавим к этой гипотезе еще один нюанс: зацепок нет. Да, предположим, что в этом мире нет ни одной зацепки, ни одного намека, как можно было бы прервать повторы. Я, разумеется, так просто не сдамся, Но если путей никаких нет, то в конечном счете и выбора у меня не будет. Когда я вымотаюсь настолько, что мой рассудок и характер порвутся в клочья, я прекращу сохранять память и стану искать ту, кто послужит мне спасительной гаванью, – просто чтобы спасти себя от полного безумия.

Я останусь с Моги-сан.

Однако это ничего не решит.

Поскольку этот гипотетический мир продолжает повторяться, рано или поздно я вновь осознаю его суть. Когда это случится, я снова попытаюсь выбраться, потерплю неудачу и сдамся. К концу этих барахтаний я забуду, что уже выбирал раньше Моги-сан, и выберу ее опять.

Все будет повторяться. Снова и снова.

Это бесконечный ад по определению. С глупой убежденностью, что есть какая-то надежда, я буду продолжать прыгать в кровавую лужу, страдать, в конце концов забывать про свое барахтанье, а потом начинать все заново, снова искать надежду и прыгать в кровавую лужу. Я буду повторять этот дурацкий цикл без шанса вырваться из него.

Конца не будет. Ни плохого, ни хорошего.

Предположим теперь, что я и правда в таком мире.

– Я люблю тебя, Кадзу-кун, – произносит Моги-сан, освещенная пламенем костра.

Я тоже ее люблю. И тем не менее ее слова оставляют меня совершенно безразличным.

– Кадзу-кун? – спрашивает она, увидев, что я повесил голову.

Я убегаю. Не обращая внимания на ее крики, я врываюсь в школьное здание и устремляюсь к лестнице. На крышу – такая мысль у меня мелькает, но я вытряхиваю ее из головы. Почему я так повернут на том, чтобы спрыгнуть и разбиться насмерть? Я как будто уже привычку такую выработал!

Если я буду следовать привычкам, то не смогу выбраться отсюда.

Я поворачиваю и вбегаю в кабинет домоводства.

Тяжело дыша, я опираюсь на кухонный стол и смотрю за окно, где горит костер. Глядя, как школьники танцуют, я вдруг замечаю:

Разрешение слишком низкое.

Мозаика пикселей бросается в глаза, выдавая фальшь этого мира. Нет… надо кончать глупить. Это реальный мир. Он всегда так выглядел. Я просто не замечал. Так должно быть, либо я свихнулся.

Это всего лишь гипотеза, всего лишь дурацкая гипотеза. Ничего даже близкого к реальности. Такая кошмарная петля повторов просто не может существовать!

Это просто бред, рожденный моим безумным рассудком.

Но есть одна истина, от которой мне не сбежать.

…Я хочу умереть.

Я открываю ящик стола и достаю кухонный нож. С удивившей меня самого решимостью я вонзаю его себе в сердце.

Я чувствую, что мое сердце раздавлено, как громадная гусеница. Кровь хлещет струей.

Я должен был умереть.

124391-й раз

Но моя память перенеслась. Пролетев сквозь пространство и время, я вновь оказываюсь у себя в классе перед самым началом фестиваля.

Полное отсутствие удивления подтверждает, что я повторяю один и тот же день снова и снова.

Я бегу в кабинет домоводства, достаю кухонный нож и вонзаю себе в сердце.

124392-й раз

Но моя память сохранилась. Я хочу умереть, но чем больше я умираю, тем сильнее сознаю, что пойман в бессмысленной петле повторов.

Похоже, пронзая себе сердце, я покончить с собой не могу. Может, все дело в том, что нужно какое-то время, чтобы истечь кровью насмерть? Может, нужна мгновенная смерть?

Я выбираюсь из класса и иду к ближайшему перекрестку. Дождавшись большого грузовика, я прыгаю на мостовую и получаю удар.

124393-й раз

Но моя память сохранилась, и я по-прежнему жив.

– АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!! – вырывается у меня. Одноклассники смотрят странно. Фиг с ними.

Я отправляюсь на вокзал и встаю у края платформы. Когда появляется поезд, я прыгаю прямо под него.

Мое тело разносит в клочья.

124394-й раз

Но моя память сохранилась, и я снова в классе. Со мной все в порядке, хотя умер я практически мгновенно. Я все еще жив.

Похоже, выхода из этой петли нет.

Я ору во все горло, лежа на спине и молотя руками-ногами, как ребенок. Одноклассники смотрят на меня испуганно, но мне плевать. Все равно они забудут.

Как следует выкричавшись, я успокаиваюсь немного. Конечно, отказываться от идеи умереть еще рано. Я вскакиваю, бегу в туалет, там сажусь на стульчак и по мобильнику ищу различные способы суицида. Я испробую их все – вдруг какой-нибудь сработает. Мое сердцебиение наконец-то успокаивается; похоже, единственное, что мне сейчас приносит покой, – это мысли о смерти.

Сейчас надо будет испробовать электроток.

Я влезаю на столб линии электропередач и берусь мокрыми руками за три провода.

124395-й раз

Но я не умер. Что ж, беспокоиться не о чем. Способов еще полно.

На этот раз попробую повеситься.

124396-й раз

Утоплюсь в море.

124423-й раз

Смерть от попадания под машину, смерть от падения с высоты, смерть от удара током, смерть от повешения, смерть от раздавливания, смерть от утопления, смерть от обескровливания, смерть от удушения, смерть от переохлаждения, смерть от перегрева, смерть от взрыва – я испробовал все варианты, но ни один не привел к окончательной смерти.

В итоге я сдаюсь, отказываюсь от идеи даже умереть… сдаюсь? Ха-ха, я снова сдался?

У меня вырывается смешок. Я сдался. Сколько уже было раз? Сколько тысяч раз? Сколько раз я приходил к одному и тому же здесь, в этом мире, где моя воля ничего не значит?

В припадке досады я принимаюсь скрести ногтями голову, пока не выступает кровь. Конечно, это ничего не решает.

Я в полном тупике. Я ничего не могу сделать. Если я откажусь от попыток умереть и забуду о петле повторов, рано или поздно опять начну пытаться искать фрагменты ее, чье имя я забыл. А потом сдамся и решу жить в этом мире вместе с Моги-сан. А потом забуду об этой долгой борьбе, пока у меня снова не появятся подозрения, а потом опять впаду в отчаяние и прибегну к суициду, потому что забуду, что не могу умереть.

Это просто нелепо. Что же это за ад? Скажите мне, что может быть хуже, чем это?!

И слабая надежда, посещающая меня снова и снова, и подкрадывающееся ей на смену глубокое отчаяние лишены смысла в этом аду. Все одно и то же. Я вынужден блуждать в бесконечной песчаной буре; вокруг меня один песок, и если я открою пересохший рот, то песок тут же набьется туда, заставив безудержно кашлять.

Что я такого сделал? За что мне эти кошмарные страдания?!

– Кто-нибудь… Кто-нибудь, ответьте! – ору я, но ответа нет. Я выбегаю из класса. Ноги сами несут меня в то место, к которому я привык больше всего, – на крышу. Я распахиваю дверь, и на меня набрасываются краски неба.

На миг я пораженно замираю, но тут же смеюсь над собой:

– Ха, ха…

Хотя сейчас утро, небо уже красное. Не цвета заката, а зловещего, глубокого красного цвета, как кровь.

Похоже, я свихнулся окончательно. Даже окружающий мир нормально не воспринимаю. Синее небо кажется мне красным.

Я не могу перестать смеяться. Хохоча во весь голос, подхожу к ограде. Мне уже наплевать, что будет дальше. Хех, может, пока что убить себя? Я смотрю на землю и вижу гору трупов. Не понимаю. Это просто лишено смысла. У меня явно глюки. Прямо под трупами – темно-красная, грязеподобная лужа крови. У мертвецов самые разные выражения лица, но почти все они искажены от страдания.

И у всех – мое лицо.

– …Ха-ха!

Да, ну конечно, это мои собственные растраченные жизни. Бессмысленные смерти.

Я прекращаю смеяться, взамен мои глаза наполняются слезами. А что мне еще делать? Эта картина – насилие для глаз. Меня все равно что ударили в глаз ножом.

Это зрелище заставило меня по-настоящему осознать, как жестоко этот мир со мной обошелся, как много раз я уже умирал. Но он меня не выпустит. Все, что я делаю и буду делать, бесполезно. Я в полном тупике.

– УААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!! – ору я.

Хотя все равно мой крик никого не достигнет.

«Не надо тревожиться. Ты должен гордиться собой».

Я слышу ответ; но, несмотря на всю абсурдность этого явления, я ни в малейшей мере не удивлен. Зрительные глюки у меня уже начались, почему бы к ним не добавиться слуховым?

«То, что ты видишь, есть доказательство твоей борьбы с этим миром».

Он уютно устроился на горе трупов, скрестив ноги, и смотрит на меня с теплой улыбкой.

У него мое лицо, лицо Кадзуки Хосино.

Мне до лампочки, похожи на меня мои глюки или нет, но меня раздражает то, какое мирное у него лицо.

Это выражение лица – как у моего врага.

Поэтому я невольно обращаюсь к нему с грубыми нотками в голосе.

– Я боролся, да, но что с того? Умирать и сохранять память нет смысла! И никогда не будет!

«Ничто не тщетно», – отвечает второй «я».

– С чего это вдруг?

«Тебе надо лишь открыть глаза, и ты увидишь, что твоя борьба не напрасна».

– И что я, по-твоему, должен увидеть, а?!

«Изменение, которое ты произвел».

Изменение? Единственное, что изменилось, – это что я съехал с катушек; ну и еще, может, что влюбился в Моги-сан. И что с того? Это все не имеет значения.

«Не совсем так, – отвечает "я". – Взгляни, какое красное небо!»

– …

Ну да, небо красное. И?

Я возвращаю взгляд ко «мне», чтобы понять, о чем это он говорит. Он сидит со страшненькой улыбкой на «моем» лице – единственное полноцветное изображение на фоне горы трупов, похожих на дешевые наброски. Я замечаю шрам на «моей» правой ладони.

Шрам?.. Какое у него было значение? Какую решимость он символизировал?..

«Знаешь, что заставляло тебя так страдать? Твоя привязанность к миру, где все счастливы! Ты не мог заставить себя отказаться от этого мира, потому что тебе нравилось быть влюбленным в Касуми Моги. Без этого чувства не было бы нужды в таком количестве трупов».

Трупы были бы не нужны?

– …Ты хочешь сказать, что в этой горе трупов есть смысл?

«Совершенно верно! Подумай сам: мертвым телам нет места в "мире счастья", не так ли? Они противоречат самому понятию счастья, не так ли? Эта гора символизирует бунт против этого фарса! Ты действительно веришь, что она совсем ни на что не влияет?»

– Она бессмысленна! Все бессмысленно! Я даже забыл ее и-…

«Кончай притворяться! – орет "я" резко изменившимся тоном. – Кончай притворяться, что ты забыл ее имя».

«Я» сердито смотрит на меня.

«Не сбегай. Не ищи убежища в фальшивом счастье. Гляди в лицо реальности. Гляди в лицо этому миру. Тебе не хватает силы воли, решимости посвятить себя ей полностью, душой и телом. Твое подсознание знает, что тебе нужно сделать и какие последствия это будет иметь. Ты сдерживаешься, п_о_т_о_м_у___ч_т_о___з_н_а_е_ш_ь:___д_а_л_ь_ш_е___н_а___э_т_о_м___п_у_т_и___л_е_ж_и_т___е_щ_е___б_о_л_ь_ш_е_е___о_т_ч_а_я_н_и_е».

– О ч-чем ты –

«Ты прекрасно знаешь, о чем я. Ты заявлял, что сделаешь ради нее все, но не смог заставить себя пройти точку невозврата. Ты не смог отбросить свою человечность. Ты сбежал от последнего решения под предлогом того, что у тебя нет шрама на правой ладони».

«Я» неотрывно смотрит на меня.

«Ты не можешь спасти ее без "Пустой шкатулки"? Ты настолько слаб?»

– …Но… я не знаю, что делать…

«Выкрикни ее имя, и ты поймешь, что делать!»

Я резко вдыхаю и отчаянно мотаю головой.

– Н-но я забыл ее имя! Я даже не помню, какая она была…

«Нет, ты ее не забыл. Кто-кто, а ты никак не мог ее забыть. Ты ведь ее "спаситель"!»

На «мое» лицо возвращается мягкая улыбка.

«Теперь давай прикончим этот мир».

С этими словами «я» исчезает, и гора трупов тоже.

– …

Мой разговор со «мной» был просто галлюцинацией – бредом, рожденным моей головой. Однако антоним бреда, «реальность», здесь не существует. Нет в этом мире ничего определенного; он тонок, как бумага, и его можно легко разорвать.

Даже бред может пронзить и уничтожить этот мир.

Так что я последую совету «меня» и взгляну на ситуацию прямо.

– …Ах, вот оно что!

Я думал, что красное небо – это галлюцинация, но я ошибался. Теперь-то я вижу, что ошибался!

Небо давно уже стало красным, а это означает:

_Я___д_е_й_с_т_в_и_т_е_л_ь_н_о___н_а_н_о_с_и_л___у_р_о_н___э_т_о_м_у___м_и_р_у.

Я, чтобы сохранять память, убивал себя снова и снова, действуя вопреки самой сути цикла счастья. В результате я медленно, но верно повреждал этот мир – все равно что рыл подкоп из тюремной камеры. Конечно, я бесчисленное количество раз сдавался сладкому искушению фальшивой повседневной жизнью, но в конечном счете это не останавливало меня от того, чтобы сопротивляться этому миру. В конечном счете я не отклонился от своего пути.

Я вытягиваю руки к красному небу и кручусь волчком.

Смотрите, это кровавое небо создал я!

Хорошо. Я сделаю, как «я» сказал.

– …Я прикончу этот мир.

Бессчетные повторы все-таки прошли не зря. Чувство продвижения вперед укрепляет мою решимость.

Аах… какое возбуждение я сейчас испытываю. Такое сильное, что даже глаза пульсируют болью.

Я ухожу с крыши и сбегаю вниз. Прежде чем вернуться в класс, я заглядываю в кабинет домоводства, чтобы прихватить кое-что. Проходящие мимо меня люди все размытые, с низким разрешением. Блин, почему я до сих пор не замечал эту размытость?

В классе я нахожу девушку в инвалидной коляске. Касуми Моги.

В отличие от затененных учеников вокруг нее, она яркая.

– Моги-сан!

Похоже, она в замешательстве от того, как я ее позвал – с широко раскрытыми, возбужденно горящими глазами. Да, я явно веду себя ненормально.

Но мне плевать.

Я беру Моги-сан за руки и спрашиваю:

– Как ты думаешь, что такое любовь?

Полностью сбитая с толку моим загадочным поведением, она лишь склоняет голову набок. Я, продолжая сжимать ее ладони, заглядываю прямо ей в глаза.

– Аай… что случилось, Кадзуки-кун?

– Быстро отвечай.

– Мм… любовь? – неохотно начинает она. – Если тебе… кто-то очень сильно нравится, наверное? И вы заботитесь друг о друге?

Я качаю головой.

– Нет, этого недостаточно! Я уверен, что любовь – это намного глубже. Она гораздо более н_е_о_б_р_а_т_и_м_а. Это больше, чем просто забота друг о друге, это длится, пока двое не переплетутся так, что уже не разделить. Они образуют единую сущность. Становятся единым целым. Они не могут отделиться друг от друга. Вот это любовь, я считаю, – выпаливаю я. – Да. Вот почему ее фрагмент, который я ищу, находится прямо здесь, – я указываю себе на грудь. – Я не мог найти его нигде в мире. Я думал, его просто не существует. Ха-ха… я такой идиот, правда? Фрагмент прямо здесь! Мне нужно только разрезать себя!

– Что?.. Я совсем не понимаю, о чем ты… Мне страшно!..

– Но, к сожалению, этого недостаточно. Недостаточно, чтобы добраться до нее. Мне нужна такая среда, в которой я смогу полностью сосредоточиться на том, чтобы почувствовать ее. Как ты думаешь, что я должен сделать?

– …Пу-сти!

Моги-сан стряхивает мою руку.

Я потрясен? Да, я потрясен. Я ведь люблю Моги-сан. Ну и ладно.

Никто меня не понимает. Потому что я бросаю вызов этому миру.

– Если она внутри меня и я хочу прислушаться к ней, то решение простое…

Я достаю кухонный нож, который прятал под одеждой.

– …Я___п_р_о_с_т_о___д_о_л_ж_е_н___с_д_е_л_а_т_ь___т_а_к,___ч_т_о_б_ы___о_с_т_а_т_ь_с_я___в___о_д_и_н_о_ч_е_с_т_в_е.

– …Что… А!..

Я бью ножом Моги-сан в грудь.

Как можно стереть человека из этого мира?

Моги-сан в «Комнате отмены» добивалась этого, просто убивая тех, кого хотела «отменить», поэтому сейчас я проверяю этот метод на ней.

Я выдергиваю нож, и кровь начинает хлестать из раны. Когда она попадает на мое лицо, меня начинает мучить совесть. Я убил девушку, которую искренне любил. Я убил невинную девушку, которая не может ходить из-за аварии. Если бы я вспомнил хоть небольшую часть наших с ней счастливых моментов, несомненно, вина захлестнула бы меня с головой, и я сошел бы с ума.

Но я и так безумен. И поэтому могу послать к черту мораль и накрыть тяжелой крышкой те воспоминания.

По всему классу распространяется паника, а я тихим голосом произношу, почти пропеваю:

– Любовь.

Не прекращай думать. Не колеблись. Сохраняй решимость. Избавься от совести. Отбрось будущее. Не сверни с правильного пути. Иди только вперед. Ради любви. Ради любви. Убей их всех ради любви.

И я кричу.

Я кричу имя девушки, которая ждет меня в конце пути.

– Мария!

Да, так ее зовут –

Мария.

Мария Отонаси.

Я выбрал ее. Я выбрал Марию.

Поэтому…

– Исчезни, Касуми Моги! – кричу я и снова вонзаю нож ей в грудь.

…Кстати говоря, Моги-сан однажды пыталась убить меня так в «Комнате отмены», но в итоге не смогла. Она не смогла перейти последнюю черту и убить того, кого любила. Она сохранила в себе человечность.

А я эту черту перешел.

Прощай человечность. Прощай, Кадзуки Хосино.

Внезапно на мое правое плечо обрушивается удар. Я роняю нож и падаю. Подняв глаза, чтобы выяснить, что произошло, я вижу стоящего надо мной Харуаки с распахнутыми от потрясения глазами. Похоже, он меня таранил своим телом.

– Какого… какого… что ты наделал, Хосии?!

Харуаки пытается что-то сделать с ранами Моги-сан, но это бесполезно. Как человек, который ее ударил, я вижу, что ее не спасти.

Я убил Касуми Моги.

Однако на этом все не заканчивается. Моги-сан, конечно, приковывала меня к этому миру сильнее всех, но остальные тоже участвуют. Особенно опасен Харуаки.

Зарезать и его?

Такая мысль у меня мелькнула, но я тут же от этой идеи отказался. Убить его сейчас будет трудно – он сильный и к тому же настороже.

Если я останусь здесь, Харуаки и остальные будут меня костерить; их слова могут забрать мою решимость. Возможно, их протесты заставят меня прекратить убивать.

Я должен отступить. Я должен сбежать, пока ко мне не вернулась совесть.

Я воткнул кухонный нож себе в горло.

Повсюду вопли. Я падаю. С улыбкой провожу пальцами по собственной крови.

Давай, Кадзуки! Еще безумнее!

Обезумей вконец и отмени всех, кроме себя!

Избавься от всех, и тогда ты сможешь сосредоточиться на Марии внутри себя!

124424-й раз

…Мария.

Как только я прокричал ее имя, мысли у меня в голове закрутились, как бешеные. Мозг буквально трясет, мне кажется, что я сейчас развалюсь на части. Эй, мозг, будь поаккуратнее со своим хозяином!

Однако воспоминание, пришедшее на смену боли, полно блаженства. Оно начинает проигрываться, как видео.

Тривиальное воспоминание о самом обычном дне.

Кажется, это было во время сезона дождей. Я был в квартире Марии, где пахло мятой.

С напряженным выражением лица я стоял на кухне и неуклюже готовил вытащенный из холодильника удон.

– Кадзуки.

Ее голос не был сильным и уверенным, как обычно. Ах… ну да. Мария единственная, кто зовет меня просто по имени. Только у нее есть такое право.

Чтобы ответить, я ушел из кухни, не положив палочек. Мария лежала в своей полутораспальной кровати, укрывшись одеялом по горло, и смотрела на меня; лицо ее было красным. На лбу у нее лежал пакет со льдом. Вряд ли правильно так говорить – ведь у нее сильный жар, – но сейчас она выглядела более миленькой, чем когда-либо.

– Что такое, Мария?

Она кашлянула и довольно улыбнулась.

– …Хи-хи, ничего…

– А? – я реально удивился: совсем не в ее характере звать меня без причины.

– Говорю же, ничего. Просто захотелось тебя увидеть… кха! кха!

Больше она ничего не сказала. Похоже, действительно она позвала меня только за этим.

Я вернулся в кухню, скребя в затылке. Закончив готовить удон, я отнес миску в гостиную.

Мария встала и, хоть и шатаясь от слабости, все же добрела до своей подушки. Сев на нее, она, однако, почему-то не взяла палочки, а лишь молча смотрела на миску.

– …Что-то не так?

– Просто кажется, что он очень горячий. Слишком горячий; даже если подуть, все равно есть нельзя.

– А, понятно. Ну, ешь не спеша, – ответил я. – Что? Чего ты дуешься?

– Какой же ты тупой. Вместо того, чтобы самому… кха! кха! …остудить их для меня. Какой же ты мужчина?

– Эмм…

Она говорит таким слабым голосом такие смелые вещи. Короче, она хочет, чтобы я дул ей на лапшу и сам кормил?

– …Ээ…

Эй, я же стесняюсь!.. Так ведь делают только парочки, у которых, ну это, любовь-морковь?..

– Быстрее.

– …Но я это… я стесня-…

– Быстрее, я сказала.

Похоже, она собиралась на меня так вот сердито смотреть, пока я не подчинюсь. Поэтому я сдался и сделал, как она велела.

Я взял своими палочками несколько лапшевин, подул на них и поднес ко рту Марии. Однако та есть не стала.

– …Эмм, что-то еще не так?

Она молча ухмыльнулась.

– Ты же не хочешь, чтобы я тебе сказал «скажи "ааа"», нет?.. – нерешительно спросил я.

– Кажется, на этот раз ты понял. Давай.

– …Скажи «ааа».

– Громче.

Вот блин!

– Скажи «ААА»!!! – и я выставил палочки. По-моему, я стал еще краснее, чем Мария с ее жаром.

Наконец-то она открыла рот и показала мне свой беззащитный, красный язык.

Должен признать, при виде такого ее лица мое сердце забилось сильней.

– Мм.

Она всосала лапшевины и, довольно улыбнувшись, сказала:

– Пресновато.

Вот же придира!

– Да, и остальное я съем сама, а то мороки много.

А несколько секунд назад она о чем меня просила?!

Однако Мария свою пытку только начала. Покончив с удоном, она принялась раздеваться. Внезапно. Без предупреждения.

Разумеется, под пижамой у нее ничего не было, кроме белья.

– Ч-что ты делаешь?! – завопил я, отчаянно отводя глаза.

– Моя пижама вся потная, потому что я ее не меняла весь день. Кроме того, я только что съела горячее. Ощущение такое отвратительное!

– Это еще не повод раздеваться у меня на глазах! Мария, ты что, от жара эксгибиционисткой стала?

– Ну, я, конечно, предпочла бы сходить в душ, но что если я там упаду в обморок? И потом, когда болеешь, душ неполезен. Поэтому, Кадзуки, оботри меня, пожалуйста, влажным полотенцем.

– …Т-ты шутишь, да? Посмотри на себя! Ты, блин, в одном белье! Тебе должно быть стыдно! В смысле, ты же девушка, да еще на год младше меня!

– Неважно. Давай.

Она стала не только придирой, но и извращенкой.

– А что если, эээ, а что если твоя голая кожа меня возбудит и я на тебя наброшусь?

– Не имеет значения – я все равно только наполовину в сознании и все забуду. Так что это не будет считаться.

Это звучит еще более неприлично!

– …Эхх… – глубоко вздохнул я, отказываясь взывать к ее разуму. Такой человек, как Мария, от своих слов не отступится. И потом, наверно, ей действительно было неприятно из-за пота. Наверно.

Наполнив таз горячей водой, я намочил в нем полотенце, выжал и приложил к худенькой спине Марии.

У меня перехватило дыхание.

А как еще я мог среагировать? Я видел ее белый лифчик, хоть и старался изо всех сил смотреть в другую сторону.

Гхх… кажется, я сейчас сорвусь.

– Думаешь, сейчас сорвешься?

– Ни фига! – ответил я.

Я бы не набросился на нее, даже если бы сорвался. Я не хотел заниматься сексом с Марией под влиянием импульса. Мария дразнила меня, потому что прекрасно это знала.

Черт побери… она вертит мной, как хочет, да? Блин…

Это манекен, начал я убеждать себя. Просто манекен. Манекен.

Когда я кое-как закончил обтирать ей спину, не свихнувшись по ходу, я перешел к остальным частям тела. Снова выжав полотенце, я принялся обтирать руки Марии.

Стройное тело Марии вовсе не обладало девичьей мягкостью. И ребра были отчетливо видны. Ее тело еще не созрело полностью.

– Гх…

Я невольно напомнил себе, что она не манекен. Мои руки застыли.

– Что случилось? Давай быстрее.

Мария ухмылялась до ушей. Она явно ловила кайф от происходящего.

Чисто к сведению: я тоже хочу к тебе прикасаться! Мне тоже это нравится! Мы тут на равных!

Подбадривая себя этим враньем, я закончил обтирать ее тело. Мое сердце так колотилось, что я полностью вымотался, и мне пришлось лечь, чтобы отдышаться.

Однако Мария продолжила свою пытку.

– Кадзуки, мне холодно!

– Чего?

Мария сделала вид, что дрожит. От ее следующего приказа я пришел в ужас.

– Согрей меня.

Закончилось все тем, что мы легли вместе в одну кровать, причем на Марии поверх белья была только футболка.

Ее длинные волосы лезли мне в нос. Я чувствовал ее спину и ноги, прижимающиеся к моему телу.

Теперь-то можно, да? Мне разрешено на нее наброситься, да? Она же ясно дает мне понять, что не против!.. Но – да, я знаю! У меня кишка тонка взять и на нее напрыгнуть!

Поскольку мы лежим спина к спине, я не вижу ее лица, но уверен – она сейчас довольно улыбается.

Однако почему-то Мария ничего не говорила, чтобы подразнить меня еще. Я слышал только ее дыхание. Она лишь молча сжимала мне ладонь, и больше ничего.

Я спросил себя: «Она уже уснула?» – и как раз тут она наконец тихо произнесла:

– Это навевает воспоминания… – и она чуть шевельнула головой. – Каждый раз, когда мое тело меня подводит, как сейчас, я вспоминаю запах медпункта в моей старой школе. У меня были слабые легкие, и я плохо ладила с одноклассниками, поэтому часто, как только приходила в школу, шла прямиком в медпункт. Тогда, кроме сестры, у меня…

Тут она замолчала.

– Мария?

О своем прошлом Мария никогда не рассказывала. Вообще-то из-за «Ущербного блаженства» она ничего и не помнила.

– …От жара моя голова начала выдумывать какие-то глупости… Забудь, что я сказала.

Я не стал задавать вопросы. Если бы и задал, все равно она бы не ответила.

– Прости, Кадзуки, – прошептала она, по-прежнему лежа ко мне спиной. – Я не хочу, чтобы ты подхватил от меня простуду. Прости.

«И ты об этом говоришь только сейчас?» – захотелось сказать мне, но я сдержался, решив, что беспокоилась она об этом все время, просто не решалась произнести вслух.

– Не волнуйся. Я нисколько не против. У тебя такой сильный жар, что за тобой в любом случае нужно кому-то присматривать, и я не хотел бы, чтобы это делал кто-то другой.

– Я знаю, что ты говоришь серьезно, но это-то меня и беспокоит, – ответила она. – Ты такой ласковый, что я беспокоюсь. Правда.

– …На самом-то деле не очень сильно беспокоит, а?

– Сильно. Я не должна так полагаться на кого-то… Я должна быть одна… и все-таки я хочу быть с тобой всег-…

Ее слова угасли.

– Мария?

Я услышал ее спокойное дыхание. Сперва я подумал, что она притворяется спящей, но потом понял, что она на самом деле спит.

Обычно Мария не выказывала свои слабости так открыто. Должно быть, из-за жара она не вполне себя контролировала.

– …Я останусь с тобой, даже если тебя это будет беспокоить, Мария. Я буду с тобой, даже если со мной случится что-нибудь похуже простуды. Я сделаю все, чтобы остаться с тобой. И отдам все.

И, обняв ее хрупкое тело, я прошептал:

– Давай будем вместе всегда.

Я не пытался признаться в любви или сказать что-то особенное. Слова сами собой сорвались с моих губ.

Я знал, что мы уже связаны прочнейшими узами, что мы уже существуем как одно целое.

Одна лишь Мария верила, что нам еще не поздно разделиться вновь.

– Даже если ты исчезнешь в каком-нибудь другом мире, Мария, – прошептал я, ласково гладя ее по волосам, – я обязательно тебя отыщу.

Это воспоминание запечатлело обычный эпизод нашей повседневной жизни, но эта повседневная жизнь, которая была у нас с ней вместе, и есть причина, которая заставляет меня вставать.

Моя мотивация достаточно сильна, чтобы я создал целую гору трупов.

Я всегда говорил, что я рыцарь Марии. Я всегда говорил, что уничтожу все, что между нами, что убью каждого, кто стоит у меня на пути, что перелезу через горы обломков и горы трупов, чтобы прийти ей на выручку.

Я просто готовлюсь действовать. Ничего больше.

* * *

Оставим в покое наш флэшбэк и перенесемся в фальшивую реальность, которая держит меня в плену.

Я неподвижно стою посреди коридора.

– «Давай будем вместе всегда», – напоминаю я себе и опускаю взгляд.

П_е_р_е_д_о___м_н_о_й___л_е_ж_и_т___т_р_у_п___Х_а_р_у_а_к_и.

Едва я это осознаю, у меня начинает кружиться голова. Ощущение такое, будто кто-то лупит меня бейсбольной битой.

Мои руки и нож скользкие от крови. Она стекает между пальцев. Все звуки вокруг меня эхом отдаются в голове.

Аа, понятно, я убегал от реальности. Я не мог принять тот факт, что я убил Харуаки, и пытался сбежать в воспоминания.

Такое применение мыслей о Марии – хорошая идея. Это поможет мне сохранить рассудок.

Если я этим не воспользуюсь – просто не вынесу того, что собираюсь сделать.

Я не постесняюсь драться. Я запятнаю кровью очаровательные украшения этого фестиваля. Я сменю их улыбки на вопли, убивая их. Я уничтожу все.

– Что случилось, Кадзу? – спрашивает Дайя, подбегая ко мне. – Какого?.. Что ты сделал с Хару?..

Он морщит брови и сжимает кулаки. По его лицу видно, что он не въезжает в ситуацию, хотя, что именно случилось, совершенно очевидно.

– …Дайя.

В реальном мире Дайя совершил непоправимую ошибку и исчез еще раньше, чем я. Здесь, однако, он примирился со своим прошлым и встречается с Коконе. Он не знает о существовании «шкатулок».

Мы могли оставаться здесь лучшими друзьями – очень притягательная мысль.

Поэтому…

– Я должен убить и тебя.

Дайя – препятствие на моем пути, связывающее меня с этим миром.

– …Какого… какого черта ты делаешь?..

– Всего один вопрос, Дайя, – говорю я. – Ты знаешь Касуми Моги-сан?

– Кончай нести хрень! Какая еще, нафиг, Касуми Моги?!

Отлично, Моги-сан перестала существовать в этом мире. Она исчезла из памяти его обитателей. Значит, в предыдущем мире я убил ее успешно.

В следующем мире не будет существовать и Харуаки.

Когда все, кого я люблю, исчезнут из этого мира, ничто здесь не будет искушать меня остаться.

Я убью Дайю кухонным ножом, пока он еще не поверил своим глазам. А если не получится, то я просто покончу с собой.

Однако –

– …Ай…

Нож со стуком падает на пол. Он выскользнул у меня из пальцев.

– УАААААААААААААА!!!

Сам того не желая, я разрыдался.

Конечно. Это больно. Это страшно больно. Хоть я и убивал сам себя уже тысячи раз, но убийство другого – это совершенно иной уровень. Я забыл, как выглядит реальный мир, так что убийство в этом, фальшивом мире ощущается жутко настоящим; я не могу убедить себя, что оно ненастоящее. Плюс еще то, что убитые мной люди исчезают навсегда. Это необратимо. Нет. Это мучительно. Я не хочу. Это все равно что убить себя, только не напрямую. Моя душа исчезнет. Я исчезну.

– Уу… гх…

Но все в порядке. Все так и должно быть. Ведь если я растворюсь, то Мария внутри меня станет видимой. Когда это произойдет, возможно, я уже буду не я, но я смогу с ней встретиться. Думаю, я уже сломаюсь – нет, наверно, я уже сломался? И уже слишком поздно?

Неважно.

Я заставлю свое тело двигаться, произнеся то заклинание.

Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. …Любовь.

Шум вокруг меня усиливается, пока я неподвижно стою над столь же неподвижным телом Дайи. Сейчас ученики слишком боятся меня, чтобы как-то вмешаться, но вскоре они меня скрутят.

С трудом взяв себя в руки, я прохожу сквозь толпу и направляюсь к лестнице. Ученики все еще не решаются что-то предпринять; я перехожу на бег, поднимаясь на крышу. Наконец сзади доносится топот ног.

Без малейших колебаний я прыгаю с крыши и умираю.

124425-й раз

Я позвал Коконе на крышу и убил ее.

Потом убежал из школы, пока никто не заметил. И теперь обдумываю, что делать дальше.

Убивать людей по одному – это очень медленно. Мне нужно какое-нибудь устройство, позволяющее убивать эффективнее. Возможно, стоит сымитировать происшествия, время от времени случающиеся в США, и устроить пальбу из автомата. Или, раз уж я могу не заботиться о собственном выживании, привязать к поясу динамитные шашки и взорвать себя, как какой-нибудь террорист? …Нет, это все нереалистично. Раздобыть автомат или взрывчатку не так-то просто. Конечно, я не имею ничего против, если мне придется нарушить закон и убить кого-нибудь, чтобы их заполучить, но все равно это трудно. Какое-нибудь тяжелое оружие, возможно, удалось бы достать за несколько дней, но в моем случае все сбрасывается через один день, и эти варианты исключены. Тогда что насчет яда? Я могу найти какой-нибудь аконит и сварить из него яд. Или попробовать достать где-нибудь цианистый калий. Это, наверно, более разумно? Ну, по крайней мере не выглядит невозможным.

…Блин, заняться массовыми убийствами на удивление трудно.

Для начала я достаю бензин на заправке и хожу по школе, разливая его повсюду. Из-за вони учителя засекают меня очень быстро. Мне все-таки удается его поджечь, но результат разочаровывает.

Я выжил, хотя был почти в центре пожара. В итоге мне пришлось перерезать себе горло.

124426-й раз

Судя по всему, от пожара, который я устроил в предыдущем мире, никто не погиб. Школьный фестиваль проходит как обычно. Я пробую осуществить свой план с массовым отравлением, но раздобыть яд достаточно быстро мне не удается.

Я решаю отложить отравление. Вместо этого я влезаю в грузовик, припаркованный возле магазина, и убиваю водителя молотком. Я хотел отправиться на грузовике в школу и переехать кого-нибудь из учеников, но водить я не умею и врезаюсь в другой грузовик на перекрестке.

Авария не смертельна, но мне раздробило правую ногу. Продолжать убивать, будучи калекой, я не могу, поэтому перерезаю себе горло.

124427-й раз

Мне удалось раздобыть яд. Во время церемонии закрытия фестиваля после костра я подсыпаю его в пластиковые бутылки с улуном. Убедившись, что все корчатся от боли, я бегу на крышу и прыгаю.

124428-й раз

Выжило на удивление много народу, хотя доза была заметно выше летальной; исчезло всего три человека. Раз так, бегать весь день в поисках яда вряд ли имеет смысл. Я попробую еще раз, но, если результат опять будет посредственный, надо будет попробовать что-нибудь другое.

124429-й раз

Внезапный приступ совести заставляет меня покончить с собой прежде, чем я успеваю сделать что-нибудь стоящее.

124435-й раз

После еще нескольких суицидов я наконец собираю достаточно силы воли, чтобы продолжать убивать. Надо прекратить пользоваться ядами. Убивать людей по одному ножом эффективнее.

124444-й раз

Я убил всех одноклассников, но ничего не произошло. Фестиваль по-прежнему проводится, хотя наш кабинет уже пуст.

Похоже, этот мир отличается от «Комнаты отмены», где вовлечен был только наш класс. Убить всех одноклассников недостаточно.

Как мне покончить с этим миром? Убить все население? Как мне этого добиться, если так трудно оказалось избавиться всего лишь от одноклассников?

Атакованный отчаянием от нескончаемости задачи, я срываюсь и убиваю себя.

124445-й раз

Одного самоубийства оказалось достаточно, чтобы я успокоился. Конечно, мой рассудок пострадал, но я снова могу думать.

Мое единственное утешение в том, что трещина в красном небе растет – медленно, но верно. Я успешно отменяю этот «мир счастья».

Моя цель на ближайшее время – истребить всех людей в школе.

Я решил снова угнать грузовик. На этот раз я не теряю управление и сбиваю нескольких учеников, наслаждающихся костром. Я умираю, врезавшись в школьное здание на ста километрах в час.

124446-й раз

Однако в аварии погибло всего трое. Я никогда не думал, что так тяжело убивать людей эффективно. Чувствую уважение к оружию, разработанному специально для этой цели.

Для повышения эффективности я решаю собрать всех в одном месте. Оказалось достаточно взять в заложники нескольких учеников и убить одного из них – остальные послушно выполняют мои приказы. Я заставляю их связать друг друга и убиваю тех, кто связан недостаточно крепко. Потом разливаю повсюду бензин и поджигаю. Самому мне не удается вовремя выбежать из спортзала, и я сгораю заживо.

124447-й раз

Ничего удивительного, что народу в школе стало более чем вдвое меньше. Я не выдерживаю угрызений совести, срываюсь и убиваю себя.

124480-й раз

В последнее время я все чаще теряю рассудок и не могу нормально думать. Были дни, когда я вовсе не мог заставить себя двигаться, но всякий раз, когда мог, я убивал как минимум одного ученика.

И вот наконец я избавился от всей школы.

Однако ничего не происходит. Фестиваль, конечно, уже не проводится, но в городе еще толпы народу.

Их мне тоже надо убить? Надо продолжать убивать невинных людей и страдать еще больше?

В отчаянии я вновь прыгаю с крыши. Удар.

124481-й раз

Я убил Рю-тян и всю семью. Теперь блюю без остановки.

124491-й раз

Я пробую угнать самолет, чтобы врезаться в небоскреб, но мне не удается даже добраться до самолета. Я кончаю с собой, откусив себе язык.

124502-й раз

Я угоняю поезд, полный людей, и свожу его с рельсов. Пока что это мой самый большой успех. Надо будет повторить еще несколько раз.

124609-й раз

На этот повтор я прервал свою убийственную деятельность и просто лежу на спине на крыше школы.

Людей не становится меньше. Я убил так много, а осталось еще больше. Ощущение такое, будто никакого прогресса нет.

Убив столько людей, я осознал кое-что: человечество крепче, чем я думал. Тараканы и рядом не стоят. Катастрофы могут стирать целые страны, эпидемии могут убивать тысячи людей, планета может стать необитаемой, пришельцы могут напасть из космоса, солнце может превратиться в сверхновую; в результате человечество может почти истощиться, но некоторые все равно выживут. И те, кто выживут, продолжат размножаться. Истребить их полностью невозможно. Вот так я себя чувствую под гнетом задачи безостановочно убивать людей.

Тема «цены жизни» – одна из самых обсуждаемых; но я интуитивно нашел ответ на этот бесконечный вопрос. Жизнь сама по себе лишена веса; эта концепция создана сторонним наблюдателем и не имеет какой-либо определенной формы. Эта теория пришла мне в голову не потому, что я хотел как-то оправдать то, чем занимаюсь. Жизнь по сути своей – это не множество отдельных сущностей, а один массивный колышущийся ком. Тела, формирующие этот гигантский ком, мы называем «жизнями». Суть жизни во всех нас, она не может быть «украдена» или «рождена». Пока суть жизни продолжает существовать, жизнь не может ни увеличиваться, ни уменьшаться, и тем более она не может исчезнуть.

Мне не требуется, чтобы кто-то мне поверил. Я уже перестал смотреть на людей как на своих родичей. Я уже не считаю себя человеческим существом.

Я давно уже погрузился в море отчаяния, однако чувство, что я опустился до состояния нечеловека, ранит меня еще больней, искажает еще сильней, делает еще более пустым. Если мое равновесие склонится еще чуть-чуть в сторону отчаяния, я сломаюсь раз и навсегда. Я так и продолжу убивать себя раз за разом.

Но я уже не остановлюсь. Ведь моя деятельность принесла свои плоды.

Красное небо все в трещинах. Я чуть ли не слышу треск.

Я действительно по кусочку уничтожаю этот мир, но в то же время я уже не могу отличить трещины в багровом небе от собственных глюков.

В школьном дворе гора трупов – там все те, кого я убил. Галлюцинация, конечно. В том числе я вижу там лица своих любимых, но имена их уже не помню. Я уже не вижу людей как людей. Не отличаю комки плоти один от другого. Я дерьмо. Дымящийся кусок дерьма.

Удар.

…О? Когда я успел спрыгнуть? Черт, это стало у меня вредной привычкой.

Однако я не умираю мгновенно. С полурасколотым черепом я ползу куда-то. Хорошо бы мне найти где-нибудь надежду, которая тут просто лежит, но, конечно же, ничего подобного нет, а если бы и была, я не смог бы ее подобрать.

Я истекаю кровью со страшной скоростью и – ну вот, наконец-то – снова умираю.

124611-й раз

Уписав в Икэбукуро миску лапши, я достаю из чемоданчика бензопилу и начинаю кромсать людей в ресторане. Закончив, выхожу на улицу и принимаюсь за пешеходов. Это просто ад на земле, но в то же время все кажется таким далеким, что я даже не чувствую себя участником происходящего. Когда я разрезаю какую-то женщину, одетую горничной и что-то рекламировавшую, пила отрубается. Ошеломленная толпа замечает, что пила замолчала. Скорей всего, бравые обитатели Икэбукуро того гляди меня скрутят. Я должен убить себя, прежде чем это случится. Но почему-то не могу найти нож. На моем лице столько крови, что я почти ничего не вижу. Кстати, свинина в той лапше была очень вкусная.

Кто-то хлопает меня по плечу.

Кто это? Никто так не смог бы. Никто не решается приблизиться к моей забрызганной кровью с ног до головы фигуре.

Однако факт остается фактом: кто-то хлопает меня по плечу. Я разворачиваюсь, но там никого нет. Я никого не вижу. Иными словами, меня хлопает что-то, чего я не вижу. Сомневаться не приходится: это какой-то монстр. Монстр, который может с легкостью убить меня в любой момент.

Но почему-то я чувствую, что знаю этого монстра, хоть он и невидим.

Кто он? Ктоон ктоон ктоон?

…Ну конечно же.

Это я.

В глазах у меня чернеет.

Невидимый монстр вторгается в мое тело с острой болью – как будто мне воткнули в глаза по стеклянному осколку. Во мне вспухает чувство стыда. Я лечу сквозь вселенную. Я лечу между звезд. Необычный красный шум нарушает мои мозговые волны. Нет звуков. Целую вечность не было звуков. Море ядовитых насекомых. От яда в крови я брежу. Парализованный, я вдруг обнаруживаю вокруг себя множество телеэкранов. Целый лабиринт экранов, из которого нет выхода, и все они показывают, как я убиваю людей. Прекратите! Не хочу это видеть! Не показывайте мне мои грехи в такой холодной манере! Но мои крики тщетны. Мне показывают новые и новые грехи, их ряд почти бесконечен. Тяжесть грехов раздавливает меня. Мысли выбрызгиваются из головы и распадаются. Плоть взрывается. Взрывается, как попкорн.

Я внезапно осознаю.

Это конец. Мой конец.

Теперь я смогу с ней встретиться?

Смогу встретиться с Марией?

Я открываю полог этого почерневшего мира. Потом еще один полог. И еще один. С каждым очередным открытым пологом эта комната становится все темнее. Окруженный тьмой, я продолжаю убивать себя. Меня убивает бред, который я даже не распознаю как бред.

Однако звезды продолжают вращаться, и мое поле зрения тоже.

Где я?

На этот раз я падаю в бездонную яму. Падаю и падаю. Да какая же тут глубина? Кто эту яму выкопал? Она настолько глубока, что здесь я смог бы похоронить все трупы, какие создал. Сколько я ни падаю, дна не достигаю. Не могу достичь. Не могу.

Однако вечность спустя я все же долетаю.

Во время долгого падения мое тело ускорялось. Теперь оно ударяется о голую землю и снова взрывается.

Удар.

Оно превращается в ошметки плоти

Но тут же я воскресаю и снова начинаю падать. После вечности падения я долетаю до дна и взрываюсь на ошметки.

Это повторяется еще и еще.

Удар. Удар.

Удар. Удар. Удар.

Этот звук раз за разом повторяется у меня в голове, и вдруг я прихожу в себя.

– Ах.

Я стою посреди одного из самых оживленных мест Японии, Икэбукуро. Я весь в крови и держу сломанную бензопилу.

Но сейчас, когда я вернулся, вокруг меня нет воздуха. Нет, дышать я могу, но не хватает чего-то важного. Чего-то недостает.

А, понял!

Нет людей.

Я слышу лишь тишину. Отсутствие того, что должно быть, превратило город в руины.

Мне словно что-то прожигает грудь; я издаю дикий вопль. Я сделал то, что невозможно отменить! Я сделал то, что невозможно отменить! На языке расплывается вкус отчаяния. Он похож на вкус мокроты. Не в силах это вынести, я бегаю по безмолвному городу. Большие улицы, всегда такие оживленные, пусты. Город брошен – оставлен людьми. Это так нелепо. Гораздо проще было бы это принять, если бы все вокруг просто исчезло и стало черным.

Я ношусь, пока не выматываюсь полностью. Прислоняюсь к брошенной машине посреди пятистороннего перекрестка.

– Ххаа… ххаа… ххаа…

Я пытаюсь восстановить дыхалку, а покинутый город буквально набрасывается на меня. Он прыгает мне прямо в глаза и говорит:

В_с_е___л_ю_д_и___и_с_ч_е_з_л_и.

– …Ха. Ха-ха.

У меня получилось.

Я дотянул до конца света.

Безусловно, я не убил всех до единого людей на планете, но непрерывные убийства не дали мне стать счастливым. И это, по сути, лишило сил «Ущербное блаженство», создающее мир, где все счастливы.

Наконец-то мне удалось добиться того, что «Ущербное блаженство» на мне не сработало.

– Получилось… получилось!..

Благодаря этому достижению –

_Я___б_о_л_ь_ш_е___н_е___м_о_г_у___п_о_з_в_о_л_и_т_ь___с_е_б_е___н_а_с_л_а_ж_д_а_т_ь_с_я___ф_а_л_ь_ш_и_в_ы_м___с_ч_а_с_т_ь_е_м.

Даже «шкатулка» не спасет меня теперь от всепоглощающего отчаяния.

– Ааааааа!!!

От восторга меня чуть не вырвало. В радостном отчаянии меня охватывает желание танцевать и выдавить себе глаза. Слезы и сопли растекаются по всему лицу. Сам того не сознавая, я луплю себя по ногам, пока они не распухают.

_Я___о_д_и_н___в___э_т_о_м___м_и_р_е.

124612-й раз

Несмотря на то, что я достиг своей цели, мне не удается встретиться с Марией. Я прихожу в себя в своем классе утром дня фестиваля.

Конечно, в классе никого нет. И с того раза, когда исчезла Коконе, я не держу в руке флейту.

Я брожу по школе. Все исчезли в самый разгар подготовки к фестивалю, и выглядит всё жутко неестественно; я как будто гуляю по диораме. Не слышно звуков шагов, кроме моих. Отсутствие жизни такое полное, что тут даже призраки не могут водиться.

Я тщательно осматриваю школу, точно сверяясь с каким-то списком.

Ни души.

Где бы я ни смотрел – ни души.

Когда мне приходилось сосредотачиваться на убийствах, время не имело значения; оно ускорялось, и день казался коротким, как разогрев миски быстрой лапши. Но сейчас, когда вокруг никого нет, время изменило форму, точно оборотень, оно тянется и тянется. Я потерял чувство времени; минута кажется часом.

Это растянутое время как будто удушает меня. Но это еще не все: концепция времени становится острой как бритва и режет мою кожу, а потом внезапно снова меняет форму и давит на меня своим весом. Затем начинает тянуть меня за конечности, как резиновую куклу. Я содрогаюсь. Сколько пройдет времени, прежде чем мои руки и ноги оторвутся, внутренности будут раздавлены, голова отвалится?

Но самое ужасное то, что все это – не более чем галлюцинации, и есть лишь одно слово, описывающее то, что со мной творится.

«Одиночество».

Я выхожу из школы. Поезда на станции – неподвижные и пустые. Я залезаю на первый найденный велосипед и еду домой. Конечно, там никого – я убил и стер Рю-тян и родителей уже давно.

То, что их нет, вполне естественно, но мне все равно не нравится.

Ни с того ни с сего меня охватывает гнев.

Я хочу увидеть их лица.

Я хочу увидеть хоть кого-нибудь.

Я снова сажусь на велик и еду туда, где, может быть, встречу людей.

Торговый квартал.

…Никого.

Парк аттракционов.

…Никого.

Торговый центр.

…Никого.

Стадион.

…Никого.

…Никого. Никого. Никого. Никого. Никого. Никого. Никого. Никого. Никого.

Квартира Марии.

…Никого.

Сегодня я повешусь здесь.

124622-й раз

Я заточен в «Ущербном блаженстве», хоть оно уже и бессмысленно. Прошло десять повторов, но я по-прежнему один. Естественно, все это время я продолжал убивать себя.

Перейдя большой мост, я оказываюсь в соседней префектуре. С того самого раза, когда исчезли все люди, я каждый день слоняюсь. Зачем? В поисках людей. Зачем? Потому что я должен быть один. Я должен убить всех, до последнего человека. Убить? Да, убить. Даже несмотря на то, что я жажду, чтобы кто-то меня видел? Никому не позволено здесь быть, иначе я не смогу встретиться с Марией. Но я все равно хочу, чтобы кто-то на меня смотрел? Да, хочу.

Я хочу поговорить с кем-нибудь. Неважно, с кем. Я даже не знаю толком, существую я вообще или нет! Пусть он даже будет худшим человеком на свете – неважно, дайте мне хоть какую-то реакцию. Одиночество означает, что ты потерял все, абсолютно все. Скорее. Скорее, выпустите меня из этого мира! Или… или мне надо уничтожать еще больше? Я достаю нож и режу собственное тело. Все еще недостаточно? Я так и думал.

Мое сознание уплывает, я снова умираю.

124628-й раз

Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам.

Одиночество. Эта пытка совсем не такая, как я себе представлял. Я думал, это будет тишина, медленно наполняющая меня отчаянием.

Я ошибался. Пытка одиночеством гораздо более яростная и прямолинейная; оно бьет меня по голове, точно железной палкой.

Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам.

Больно. Не надо больше. Не в силах вытерпеть боль, я блюю, потом начинаю плакать. Сколько уже это продолжается? Но одиночество не знает пощады. Оно колотит меня, пока я не теряю сознание, а когда это происходит, я отправляюсь в прогулку по времени, от которой потом прихожу в себя целую вечность.

«Ущербное блаженство» предложило мне страшное количество испытаний. Мне пришлось убить себя множество раз, мне пришлось убить других множество раз, мне даже пришлось убить тех, кто был мне дорог. Это было невероятно тяжело. Это были очень тяжелые, невыносимые испытания. Однако к этим формам страдания я уже привык.

Но одиночество – это другое. Его вес растет со временем. Привыкнуть к нему просто-напросто невозможно.

Я все время думаю. Если я не буду думать, человек, который есть я, исчезнет из-за отсутствия наблюдателей. Я пытаюсь придумать что-то осмысленное, но это очень трудно. Смысла нет, когда нет рядом другого живого существа. Одиночество отбирает у меня даже мысли. Бессмысленно. Все бессмысленно. Я бессмыслен. Можно обманывать себя, считая простые числа, но этому тоже есть предел.

Один раз я попробовал не совершать самоубийство, надеясь, что все восстановится, как было. Да, я пытался стереть себе память после всего того, что сделал, полностью сознавая, что это перечеркнет все мои усилия. Иными словами, я признал поражение. Я сдался одиночеству.

Но даже когда я удержался от самоубийства, я все равно оставался один в мире. Как только я очнулся у себя в классе, одиночество набросилось на меня и напомнило все, что я сотворил. Я не могу сбежать от одиночества. Я даже не могу сдаться ему. Оно продолжает и продолжает лить яд мне в глотку.

124645-й раз

Я решил в поисках людей поездить по миру на мотоцикле.

Самообман – единственное, что хоть как-то удерживает мой разум. Самообман, что на планете есть кто-то, кроме меня, и самообман, что это может оказаться Мария. Благодаря этому я все еще причисляю себя к живым существам. Как только я признАю, что больше никого в целом мире нет, мне конец. Я не смогу думать. Если я перестану обманывать себя, то превращусь по сути в живой камень.

Это будет хуже смерти.

Я жму на газ. Смысла разгоняться, естественно, нет, но одиночество подталкивает меня в спину.

Мне не удается взять крутой поворот, я ударяюсь об ограждение и вылетаю из седла. Моя нога сломана и изогнута под странным углом, но, к моему ужасу, боли нет. Мой мозг убрал эту функцию, потому что нет смысла чувствовать боль в мире, где никто не живет.

Я пытаюсь закричать.

Но я забыл, как кричать, и голос не выходит.

124750-й раз

Не могу больше ездить на мотоцикле – я утратил способность обращаться со сложными устройствами. Этот мир поддерживает мое тело в изначальном состоянии, значит, проблем с мозгом быть не должно, однако мой интеллект явно усыхает. Еще у меня начинаются проблемы с чтением и письмом. Моя память фрагментарна, я даже не знаю, сколько прошло повторов с тех пор, как я остался один.

Сила воли деградирует еще больше: я уже не могу ходить в поисках людей, даже если хочу. Мне не хватает воли даже на то, чтобы встать; я часто провожу весь день, лежа в классе.

Воспоминания угасают. Я уже не помню, кто я. Ну, то есть свое имя я кое-как вспоминаю: Кадзуки Хосино. Но я не помню, каким человеком он был, что ему нравилось, что не нравилось, ради чего он жил.

Только имена-фамилии друзей я еще вспоминаю время от времени. Например, иногда всплывает фамилия «Моги», но имени этого человека я уже не помню. Думаю, это был кто-то очень дорогой для меня. Вдруг вспыхивает имя «Харуаки», и я пытаюсь произнести его вслух, но все равно не могу вспомнить лицо этого человека.

Уверен, скоро я разучусь говорить. Это меня пугает, но я ничего не могу поделать. Я давным-давно разучился выражать чувства. Даже если бы кто-то посмотрел на меня, по лицу он не смог бы понять, что я думаю.

Но.

Но одну вещь я не должен забыть.

Я кричу.

– Мария!

Едва я выкрикиваю это имя, мое тело каким-то чудом начинает двигаться без участия сознания. Мои душа и тело отделены друг от друга. Я могу лишь смотреть, как двигаюсь. Как будто наблюдаю за самим собой через видеокамеру.

Куда направляется мое тело? Нигде в этом пустом мире не найти какого бы то ни было смысла, так куда же я иду?

Пройдя знакомой дорогой, я оказываюсь возле многоквартирного дома, где жила Мария. Поднимаюсь по лестнице к квартире 403, достаю свой ключ и отпираю дверь.

Квартира наполнена мятным ароматом. Это галлюцинация, конечно: тут нет ничего, что могло бы так пахнуть. Моя память играет со мной шутки.

Но, хоть этот запах и иллюзорный, его достаточно, чтобы успокоить меня.

Он дает мне надежду.

124753-й раз

У меня появилась привычка: очнувшись в школе, сразу идти в квартиру Марии.

Я захожу в ее комнату и утешаюсь мятным ароматом.

Повторяю раз за разом.

125589-й раз

просыпаюсь в школе.

иду в квартиру марии.

– мария.

пытаюсь сказать «мария» вслух, но не знаю, получается ли.

вхожу в ее комнату. там запах. не знаю, как он называется, но это запах марии.

мне вдруг становится хорошо.

мария, почему тебя нет? скучаю. хочу увидеть тебя. пожалуйста, приди. ничего другого не хочу. хочу увидеть тебя. хочу увидеть тебя. хочу увидеть тебя.

Бам-бам!

бью кулаками по стене. ответь. хочу услышать твой голос, хоть чуть-чуть. пожалуйста. пока я еще могу понимать слова.

Бам-бам!

кулаки начинают кровяниться. наплевать. все равно боль не чувствую.

Бам-бам!

125770-й раз

иду. то же место. бью по стене.

Бам-бам!

хочу увидеть.

скоро перестану понимать слова.

хочу увидеть.

126779-й раз

Бам-бам!

127888-й раз

Бам-бам!

– Ты меня впечатляешь.

Бам-бам!

– …О, ты даже не хочешь взглянуть на меня, хотя мы не виделись триста пятьдесят лет по твоему времени? Что ж, ты, похоже, утратил способность воспринимать другие существа, что уж говорить о том, чтобы узнать меня. Ты потерял разум, ты разучился говорить, ты не можешь удержать в голове ни единой мысли, ты лишился воли. Ты продолжаешь бить стену по одной простой причине – из стремления достичь Марии Отонаси. Это можно описать лишь одним словом: «безумие». Как ты можешь продолжать бить по стене несмотря на то, что деградировал до полной потери способности мыслить? Полагаю, это аналогично тому, как насекомые собирают пищу. Поиск Марии Отонаси превратился в базовую потребность.

Бам-бам!

– Ты ищешь эту девушку так отчаянно, что рвешь собственную душу, а свою человечность ты уже утратил.

Бам-бам!

– Ты поистине опасный противник, однако это тоже пройдет. Даже у твоей души есть предел. Когда от нее ничего не останется и твоя тяга к Марии Отонаси исчезнет, этот мир перестанет существовать. И я буду здесь, чтобы увидеть этот момент.

Бам-бам!

– …Следует признать, правда, что этот стук действует мне на нервы.

Бам-бам!

128000-й раз

Бам-бам-бам-бам!

130000-й раз

Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам!

– Невероятно. Ты все еще продолжаешь? Этот стук серьезно действует мне на нервы.

140000-й раз

Бам-бам!

– …Я знаю, что это невозможно, но вдруг ты и вправду никогда не остановишься? Вдруг этот процесс бесконечен? И ты так и будешь продолжать молотить по этой стене? Если так, то ты не человек и не животное, даже не машина и не вещь, поскольку никто и ничто из них не обладает бесконечным временем. С другой стороны, и богом тебя нельзя назвать, потому что боги приходят и уходят по мере того, как развиваются культуры, им поклоняющиеся. А ты просто продолжаешь быть по стене.

Бам-бам!

– Что же ты такое?

Бам-бам!

– Кто ты?

150000-й раз

Бам-бам!

– Я воплощение этой «шкатулки» и привязан к ней. Поэтому я не могу уйти от этого стука по стене.

Бам-бам!

– Как такое вообще возможно, что я первый теряю терпение, когда я даже не человек? Как ты можешь перетерпеть меня, когда я просто бесформенная сила, получившая способность думать?

200000-й раз

Бам-бам!

– Прекрати, хватит!

Бам-бам!

– Говорю же, прекрати!

Бам-бам-бам-бам-бам!

– Ты что, хочешь пробить дыру в «шкатулке»? Это невозможно технически. Все равно что разрезать планету надвое ложкой. Если тебе удастся преуспеть с помощью такого примитивного метода, это можно будет назвать только одним словом.

Бам-бам-бам-бам-бам!

– Чудо.

400000-й раз

Бам-бам!

– Ох, ну кто бы мог подумать, что так все закончится? Похоже, я больше не в состоянии сохранять свою форму. Не знаю, стоит тебе этому радоваться или нет, но…

Бам-бам!

– …Ты победил.

Бам-бам!

не

Бам-бам!

за

– мария.

был.

– мария.

тянусь.

▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌

Если бы я оставил тебя, то освободился бы от этой боли. Я бы продолжал жить. Но вскоре я снова начал бы тебя искать, ибо все, что я делаю, в конечном итоге посвящено тебе и только тебе. Все, чего я хочу, – идти вперед, не сбиваясь с пути, не обращая внимания на потери и преграды, даже на результат. Также это и все, что я могу. Кто-то может назвать это одержимостью, кто-то чудом – но для меня и многих других то, что мной движет, совершенно очевидно и естественно. Есть люди, которые это понимают, есть люди, которые не понимают; мне просто случилось принадлежать к первым. Разница между ними лишь в том, замечают ли они, что им не нужны «шкатулки», чтобы воплотить свои желания, и понимают ли вообще, что такое «выполнить желание».

Моя устремленность найти тебя приносит громадные страдания. Ни разу я не подумал, что это будет легко. Ради тебя я смеялся, плакал и кричал. Из-за тебя я разрушил свое сердце, свое тело и весь мир. И все же я по-настоящему жив, только когда притрагиваюсь к фрагменту тебя, который ношу в себе.

Даже если бы я не потянулся к тебе в самом конце…

Даже если бы я знал, какой ужасный исход меня ожидает…

Я бы продолжал тебя искать. Тебя, живущую внутри Марии.

Я исчезну. Может, это то, чего я заслуживаю за чрезмерную жадность со своим желанием. Откровенно говоря, часть меня жалеет, что мы встретились, но если бы я мог выбрать между жизнью, в которой мы встретились, и жизнью, в которой не встретились, то обязательно выбрал бы первую. Обязательно. В этом я уверен, пусть даже я все время колеблюсь и сожалею о тех выборах, которые сделал.

Я ничего не достигну к тому моменту, когда исчезну, и я недостаточно зрелый, чтобы утверждать, что принимаю это.

Даже сейчас я мечтаю…

…что мои усилия вознаградятся хоть каким-то счастливым концом.

Глава 4

[[image:/storage/reader-images/a67670d70993e7de16229a9089adf92515be04ed.jpg]]

Бам-бам!

Похоже, у меня проблемы с головой. С того самого дня, когда я уничтожила «Зеркальный тупик для двоих», я время от времени слышу стук, как будто кто-то бьет по стене. Это длится уже неделю.

Что-то говорит мне, что я не должна игнорировать этот звук. Я понимаю, что глупо идти на поводу у галлюцинации, но, похоже, не обращать внимания на нее уже не могу. Надо выяснить ее происхождение.

Казалось, что источник стука где-то рядом, однако у меня ушло немало времени, чтобы его найти. Я проехала две префектуры, прежде чем оказалась на дряхлой железнодорожной станции в ничем не примечательном городишке.

Выглядит тут все совершенно обычно, однако почему-то я чувствую себя дома. Возможно, я тут когда-то уже была; впрочем, это не имеет значения, раз я все забыла. Не должно… иметь значения.

Бам-бам!

Стук стал громче. Я, похоже, уже близко к его источнику.

Иду по улицам знакомого, но в то же время незнакомого города и останавливаюсь перед сравнительно новым многоквартирным домом. Никаких сомнений: стук идет из одной из квартир. Идя на стук, я поднимаюсь по лестнице.

Ах… наконец я увижу его вновь.

…Хм? Кого?

Звук доносится из квартиры 403. Я пробую повернуть дверную ручку и обнаруживаю, что дверь не заперта. Собравшись с духом, я ее открываю.

Мгновенно узнав стоящую передо мной фигуру, я выкрикиваю:

– «О»!

Нечеловеческое существо разворачивается и улыбается мне. Похоже, «О» меня ждала.

– Что все это значит?..

«О» выглядит как женщина с длинными черными волосами, на вид ненамного старше меня. Ее молодость, однако, теряется в тени ее же невероятной красоты.

Вдобавок ко всему внешность «О» чуть напоминает мою.

Бам-бам!

Какое удивление – звук исходит из нее.

– …Значит, это ты стучишь? И с какой целью? Заманить меня сюда? Что за окольный способ…

Внезапно я обращаю внимание, что «О» чуть прозрачна. На лице ее видны морщинки усталости.

Пока я пытаюсь понять, что происходит, она медленно направляется ко мне.

– Мария.

Я хмурю брови. «О» никогда раньше не обращалась ко мне по имени, однако от этого слова меня охватывает чувство ностальгии.

Я теряю самообладание, не в силах справиться с этим чувством.

«О» ласково касается руками моих щек.

– Я хотела быть с тобой, Мария. На самом деле хотела.

– О чем это ты?..

– Но, похоже, уже не смогу. Пришло время прощаться.

– Да серьезно, о чем ты?! – кричу я, сбитая с толку нонсенсом, который она несет, но «О» продолжает мягко улыбаться мне.

– Пора сдаться.

– …Что?

– Пора отказаться от «желания».

Я в еще большем замешательстве.

– Ч-что?.. Я никогда не откажусь от «желания» сделать всех в мире счастливыми. Никогда.

Я уверена, она всего лишь пытается заморочить мне голову бессмысленной болтовней, как она всегда делает.

И все же я не могу решиться стряхнуть теплые ладони, лежащие на моих щеках. Несмотря на все испытания, через которые я прошла, и на все советы, от которых я отмахнулась в погоне за «желанием», я не могу выкинуть из головы ее слова.

Бам-бам-бам-бам!

Стук, идущий изнутри «О», становится еще громче.

– Нас победили.

– …Победили? Кто?

«О» лишь молча улыбается, словно давая понять, что ответ очевиден.

– Мария. Ты больше не должна отворачиваться от прошлого, – предупреждает она с мягкой улыбкой. Это напоминает мне –

– …Ах.

Теперь я понимаю. Вот, значит, кого имитирует «О»…

– Нет!.. Не смей!..

Воспоминания о прошлом силком лезут мне в голову.

Прошлое.

Я отчаянно трясу головой. Уходи. Мне не нужно мое прошлое. Я не хочу его. Я не хочу его знать. _Я___н_е___х_о_ч_у___е_г_о___в_с_п_о_м_и_н_а_т_ь.

Но «О» не отпускает меня, лишь крепче сдавливает щеки.

– Мария. Тебе предстоит сражение с самым сильным своим врагом. Боюсь, в этом сражении тебе не победить. Я знаю это по личному опыту. Он тебя одолеет.

Я не помню имени этого врага, но знаю со странной уверенностью, что он готов пожертвовать собой и всеми своими друзьями ради того, чтобы раздавить мое «желание».

Но еще страшнее то, что в сердце у меня почему-то расплывается тепло.

Это ужасное открытие заставило меня застыть на месте. «О» внезапно обнимает меня, и я не могу стряхнуть ее руки.

Ах… должно быть, это галлюцинация, но мой нос щекочет смесь запахов – ароматических масел и прочей парфюмерии. Этот ностальгический запах, это…

…запах сестрички Аи.

– А теперь, Мария, удачи.

Я медленно погружаюсь в тело «О»сестрички. Ощущение, как будто я в паутине. Потихоньку я тону в «О».

Это место – наше святилище. Наш мир, куда никто не имеет права вторгаться.

Однако.

Стук все еще остается.

Бам-бам!

Я падаю… падаю… падаю так медленно, а дно так далеко. Я как будто плыву в глубине моря, однако вокруг светло, как днем – я отчетливо вижу пузырьки в прозрачной воде. Это место такое чистое, такое правильное, такое справедливое. Какое комфортное место! Здесь, правда, холодно и удушливо, но все равно здесь мой рай.

Я слышу голоса. «А-ха-ха-ха-ха» – радостный смех. «А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха» – радостный смех. Это место полно блаженства, хоть и ущербного. Погружаясь в морские глубины, я проплываю мимо нескольких мирков. Все они полны счастья, и я начинаю улыбаться. Ведь все, что я сделала, было не напрасно.

Погрузившись еще глубже, я вдруг притрагиваюсь к одному из этих мирков. Меня окутывает светом и затягивает в него.

Я, точно бог, – вполне оправданная ассоциация, – парю в небе и могу одним взглядом охватить весь мир.

Мир создан вокруг влюбленной парочки. Это их маленький мир.

Они сидят на берегу озера, прислонившись друг к другу плечами. Я слышу тихое птичье чириканье, доносящееся из окружающего озеро зеленого леса. Водная гладь искрится в солнечном свете, словно празднуя любовь этих двоих.

Да, зовите этот мир ущербным, если хотите, но, несомненно, он полон счастья.

– Хм?

Вследствие побочного эффекта от применения «Ущербного блаженства» я забыла об этой парочке, но почему-то – может, потому что они сейчас прямо передо мной, а может, потому что я сама внутри «Ущербного блаженства» – я их узнаю. Я применила к ним свою «шкатулку» в реальном мире.

Это Нана Янаги и Тодзи Кидзима. Они встречались, но, когда я на них наткнулась, их отношения уже были разрушены. У них было слишком много проблем друг с другом.

Из-за поломавшихся отношений они оба страдали. Нана Янаги была в особенно ужасном состоянии; она даже думала убить своего парня, раз уж им все равно предстояло расстаться. Если бы я всего лишь предотвратила насилие, то подействовала бы на симптомы, не затронув суть проблемы. Я пришла к выводу, что облегчить их страдания невозможно, и применила «Ущербное блаженство».

Они были спасены и теперь живут в этом чудесном мирке.

– Вот!.. Вот это – тот покой, который я и хотела им дать!

Никаких проблем больше не будет – здесь есть место лишь доброте и ласке. Их любовь друг к другу останется чистой и неискаженной навсегда.

Сейчас, конечно, моя «шкатулка» ущербна и может создавать счастье только в замкнутых мирках, но если мне удастся создать безупречную версию, то я смогу воплотить свое «желание» полностью.

(не позволю)

– А?..

Голос прозвучал как будто прямо у меня в голове.

Шлеп.

Внезапно с неба падает гротескное нечто – хотя в этом мире должны существовать лишь хорошие, добрые вещи.

– Ой? Что это? – спрашивает Нана Янаги, склонив голову набок, как только замечает уродливое нечто.

Это темно-красный ком плоти, напоминающий спутанный клубок внутренних органов. Он зловеще пульсирует, точно сердце.

– Уааа… какая гадость.

Времени сказать что-то большее у нее почти нет: пульсирующий темно-красный ком плоти начинает стремительно разрастаться и в мгновение ока заполняет собой все озеро.

– Иии! Нет!.. Не приближайся! Гадость!

Деревья стремительно гниют, вода превращается в слизь, ком плоти надвигается на парня с девушкой. Они успевают лишь издать душераздирающий вопль, прежде чем исчезнуть под комом.

За считанные секунды красивый мирок превратился в нечто гротескное и уродливое.

– Что вообще происходит?..

Все случилось так быстро, что я могла лишь смотреть. А сейчас все кончено. Мой идеал уничтожен. Демонический, гротескный ком плоти уничтожил все.

Не в состоянии больше поддерживать искусственное блаженство, мирок взрывается и вышвыривает меня обратно в ярко освещенное море.

– Что произошло?.. Что происходит?..

Бам-бам!

Опять этот стук. Я разворачиваюсь и замечаю туманную, колышущуюся тень в форме человека; она словно вот-вот рассеется.

(а… а…)

Голос этой тени похож на тот, что звучал у меня в голове совсем недавно.

– Это ты? Ты уничтожил тот мир?

(хватит)

– Что?

(хватит)

Я продолжаю слушать, но тень больше ничего не говорит. Я тянусь к ней, и она тут же распадается и исчезает.

– …Что это все значит?

Это явно было создано не мной. Но, хоть эта тень и была невероятно хрупкой, я уверена, что она и создала тот ком плоти.

Я оглядываюсь по сторонам. Вокруг меня повсюду человекоподобные тени, которые я не замечала, когда сосредоточивалась на прекрасных мирках.

Вслушавшись, я различаю их голоса.

(спасите…) (одиноко) (не хочу быть одним, ненавижу одиночество) (кто-нибудь, пожалуйста, хоть кто-нибудь) (убейте меня) (прекратите прекратите прекратите прекратите прекратите)

– …Правда, что же это…

Их голоса полны муки.

Я задумываюсь о том, что представляют собой эти тени, и вдруг перед глазами снова все становится белым. Меня вновь затягивает в один из мирков, и я оказываюсь там, где могу видеть его весь.

Я вижу большой безмятежный парк, рядом с ним золотое пшеничное поле. Посреди парка двое парней и девушка перекидывают друг другу мячик. Черноволосая девушка в очках явно играет ужасно: парни кидают ей мячик слабо, по дуге, но ей все равно не удается его ловить. Однако троица все равно получает удовольствие: они все время улыбаются.

Мне нет нужды вглядываться, чтобы понять, что красивый парень и девушка влюблены друг в друга. Второй парень, который ростом выше первого, смотрит на них с теплой улыбкой.

Аа, ну конечно. Это –

– Счастливый мир Дайи Омине.

Когда Омине стал «владельцем», он попытался изменить мир, заставив дураков ощущать свои грехи, но потерпел неудачу. Он сам тогда совершил множество грехов, оказался в тупике и в конце концов получил удар ножом от фанатички, не успев найти способ искупить свою вину.

Я наткнулась на него, когда он умирал, и применила «Ущербное блаженство».

Его товарищи – Коконе Кирино и Харуаки Усуй, точнее, их версии времен средней школы. Мы с Омине скооперировались, чтобы осуществить его «желание», но теперь-то я знаю: по-настоящему он желал вовсе не революцию, а всего-навсего вот это – место, где Коконе Кирино могла беззаботно улыбаться.

Здесь его «желание» исполнилось.

В реальности на такое надежды нет. Во-первых, Омине не выжил бы, а во-вторых, Кирино получила слишком тяжелые душевные травмы и не перенесла бы известия о смерти Омине. Их трагическая судьба заставила бы страдать и Усуя.

Реальность слишком экстремальна и слишком жестока.

То, что я вижу, – лучший из возможных исходов, пусть даже это всего лишь сладкий сон.

А, и все же –

– Ты все равно хочешь, чтобы мы смотрели в лицо реальности?!

Шлеп.

Опять. Опять гротескное инородное тело вторгается в счастливый мирок.

– Прекрати… прекрати…

Прекрати уничтожать счастье, которое достижимо только с помощью «шкатулки»!

– Омине же твой друг, верно? Верно? Тогда ты должен понять, что ему нужна эта «шкатулка», даже если она ущербная! Пожалуйста, прекрати… пожалуйста!

И я кричу…

– Кадзуки!

…его имя.

– Ах!

Да, я вспомнила. Вот кто мой враг.

– Хм? Что это?

Когда юная версия Омине заметила инородное тело, оно уже начало разрастаться.

Ком плоти растет; золотая пшеница гниет и теряет блеск, здоровая почва превращается в грязь. Небо над головой покрывается черными и фиолетовыми пятнами, троица оказывается погребена под растущей плотью. Как они ни кричат, все равно красный ком продолжает разрастаться. Вскоре он поглощает их и заполняет собой все.

Этому миру тоже пришел конец.

Мир счастья Дайи Омине больше не существует.

И вновь меня вышвыривает в глубину моря.

– …Почему, Кадзуки?.. Почему?..

Прямо передо мной еще одна туманная тень. Это не Кадзуки, но я знаю, что она имеет к нему отношение.

– Прекрати!.. За кого ты себя принимаешь?! Что дает тебе право рушить счастье других?! – сердито кричу я, однако тень повторяет одно и то же:

(больно, больно, больно)

Я прикасаюсь к тени, и она снова рассыпается. Видимо, это означает, что мои слова его не достигли.

– Кадзуки… что, черт побери, ты сделал с моей «шкатулкой»? Что ты делаешь с ней сейчас?..

Я оглядываюсь. Зловещие тени собираются вокруг меня, точно окружая добычу.

Однако все они лишь бессмысленно повторяют одно и то же.

(нет… нет…) (спаси) (убей) (одиноко) (прости прости прости) (кто-нибудь, кто-нибудь, посмотрите на меня) (ууууууууу) (хочу увидеть тебя)

(мария)

Я стискиваю зубы и стряхиваю с себя эти тени.

Они тут же рассыпаются.

Я погружаюсь все глубже. Конца этому нет.

Сколько я уже здесь нахожусь? Похоже, довольно долго.

Погружаясь, я заглядывала в самые разные полные счастья мирки. Все они были наполнены смехом, и все до единого оказались осквернены гротескными комками плоти.

Сначала я сердилась. Почему Кадзуки делает это? Что такого классного в том, чтобы вставать на моем пути? Но затем гнев начал постепенно сменяться страхом; я заметила кошмарное безумие в тех методах, которые он применял. Я начала тревожиться за самого Кадзуки. Сам-то он в порядке после того, как сделал такое? Может ли он сохранить здравый рассудок?

Увидев, как очередной мир сожран комом плоти, я шепчу:

– Кадзуки… я хочу поговорить с тобой.

О чем ты думаешь? Что ты делаешь? Я хочу знать.

Я думала, что буду погружаться еще глубже, но, похоже, ошибалась: вода перестает быть прозрачной, она стала темной и липкой, как деготь. Все негативные эмоции, рожденные внутри этой «шкатулки», скапливаются здесь; этот осадочный слой беспокойства образует морское дно.

Здесь я обнаруживаю еще один маленький мирок.

Похоже, он и виновен в этих странных происшествиях и в накоплении беспокойства.

Собравшись с духом, я проникаю в этот мирок.

Едва войдя, я ощутила колоссальную разницу между этим миром и остальными. Здешний воздух жалит мою кожу, словно в нем полно песка, а небо окрашено в кроваво-красный цвет. Земля с самого начала усеяна множеством комков плоти, но они все не растут и не шевелятся.

Естественно, я здесь всего лишь зритель. Однако вдруг что-то приближается ко мне, парящей в небе. Это искажение пространства, «осадок», едва напоминающий человеческое существо.

(Мария.)

Этот голос и это имя…

– Кадзуки! Это ты, да?

Но «осадок» произносит:

(К сожалению, я не могу тебе ответить; это всего лишь сообщение, которое я оставил для тебя в надежде, что ты когда-нибудь сюда придешь. Нет… на самом деле я не оставлял сообщение с какой-либо целью; это просто эхо прошлого.)

– Что это за место? А… ну да, ты же не можешь мне ответить, да?

(Ты, должно быть, недоумеваешь, что это за место, Мария. Это мир, в котором меня заперло «Ущербное блаженство» и где я должен был быть счастлив.)

«Осадок» прекращает объяснение и отплывает в сторону, точно приглашая меня последовать за ним. Я следую.

Мы подплываем к крыше школы.

Я смотрю вниз. Как и в остальных мирках, я могу «видеть» больше, чем то, что у меня прямо перед глазами. Это странное ощущение трудно описать словами, но я как будто чувствую мир всем своим телом.

В школе более шумно, чем мне помнится. Судя по всему, здесь вот-вот начнется фестиваль, и ученики заняты последними приготовлениями. Некоторые из этих лиц я узнаю.

Я обнаруживаю Омине и Кирино; похоже, в этом мире у них очень хорошие отношения.

С неохотой я продолжаю искать; сейчас я хочу видеть лишь одного человека.

– Кадзуки! – кричу я, едва обнаружив его выходящим из школы. – Ах…

Не хочется признавать, но мое сердце начинает биться чаще, как только я его замечаю. Не могу избавиться от желания быть с ним, сколько бы раз он ни вставал у меня на пути. Я хочу, чтобы он увидел меня – чтобы обернулся и увидел меня.

Но тут я замечаю кое-что еще: Кадзуки толкает перед собой инвалидную коляску, в которой сидит Касуми Моги. Они радостно гуляют по фестивалю, как влюбленная парочка.

– …

Самые разные чувства вспухают во мне. Вполне естественно, что Моги рядом с ним; она ведь всегда хотела признаться ему в любви. В аварию она бы попала в любом случае, но, если бы не «шкатулки», рано или поздно все равно завоевала бы сердце Кадзуки.

– Да… все правильно…

Кадзуки во мне не нуждается.

Я не нужна.

– Я не существую в мире, где Кадзуки счастлив. Нет, даже не так…

Если уж на то пошло, я скорее препятствие.

Кадзуки раньше верил, что нет такого отчаяния, от которого не может исцелить повседневная жизнь. Но он лишился этой веры, когда нечто инородное вторглось в его жизнь и довело его до безумия. Я втянула его в историю со «шкатулками».

Иными словами –

– Я навлекла катастрофу на голову Кадзуки.

Поэтому я не имею права быть рядом с ним.

Однако даже когда я это осознала, ни мир, ни «осадок» не выпускают меня; я вынуждена в унынии смотреть, как те двое проводят день вместе.

Фестиваль заканчивается, начинается костер. Ученики танцуют «Оклахома миксер». Кадзуки и Моги бок о бок смотрят на пламя.

Моги нежно – будто пытаясь поймать мыльный пузырь – берет Кадзуки за руку и заглядывает ему в глаза.

Я сразу понимаю, что она собирается сказать.

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

И, глядя ей в глаза, Кадзуки улыбается и отвечает:

– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!

С самой прекрасной из всех улыбок Моги говорит:

– Давай будем вместе всегда!

– Давай!

Да, больше мне тут не на что смотреть.

Кадзуки нашел счастье. А значит, мне следует удалиться.

Я поворачиваюсь к «осадку».

– Я увидела достаточно. Верни меня в море.

«Осадок» молчит.

– Не волнуйся. Я оставлю Кадзуки в покое. Я не затаю вражды, даже если он полностью сломает «Ущербное блаженство». По правде сказать, все наоборот: у него есть все причины ненавидеть меня. Он заслужил право забыть меня и начать все с нуля. Но я не изменюсь. Я буду и дальше искать способ, как сделать всех в мире счастливыми, с «Ущербным блаженством» или без него.

Я не рассчитывала на ответ, однако же «осадок» открывает рот и произносит:

(Готов спорить, сейчас у тебя появляются всякие глупые идеи, Мария. Ты наверняка страдаешь от абсурдной иллюзии, что повседневная жизнь с Моги-сан означает счастье для меня и что ты должна уйти.)

– Что?

(Не недооценивай мое безумие.)

Внезапно мир заливает белая вспышка.

– Что это?..

Миг спустя мир возвращается в норму. Небо остается багровым, красные куски плоти лежат там, где и лежали, но что-то изменилось. Костер на школьном дворе исчез, ученики снова готовятся к фестивалю.

Несколько секунд спустя я понимаю наконец, что произошло.

– Время сбросилось, что ли? Они снова повторяют день школьного фестиваля?..

Кадзуки снова появляется перед моими глазами, катя инвалидную коляску.

– Это… не закончится счастливо?

Я зритель, и потому мое чувство времени не такое, как у Кадзуки. Это похоже на то, как если бы я наблюдала за компьютерной игрой: времени проходит много, но я не устаю.

Мне приходится раз за разом смотреть, как эти двое проводят день вместе. Бессчетное число раз Моги признается Кадзуки в любви, и он ее принимает.

Я понимаю свои чувства к Кадзуки. Я думаю о нем с лаской, я хочу обнять его как можно крепче, сделать его своим. Всякий раз, когда я вижу, как они обмениваются признаниями в любви, мое сердце страдает.

– Для чего это все? Это такое наказание? Ты пытаешься отомстить, показывая мне то, чего у меня никогда не будет? – спрашиваю я у «осадка», но, в отличие от прошлого раза, у него нет для меня заготовленного ответа. – …Нет, это не следует называть «наказанием». Я должна радоваться, глядя на счастье Кадзуки. Мои собственные чувства значения не имеют.

Стискивая зубы, я наблюдаю, как Моги признается и как Кадзуки ее принимает. Однако, как и предупреждал «осадок», худшее еще впереди.

Изменение происходит на десятом повторе.

– Пожалуйста, подожди до завтра, – с горечью отвечает Кадзуки на признание Моги.

И, будто за ним гонится что-то, он исчезает в школьном здании, оставив недоумевающую Моги одну.

Вскоре он появляется на крыше. И без колебаний влезает на ограду.

– Что он делает?.. Он же не собирается спрыгнуть, правда?.. А!.. Понятно, он догадался что мир повторяется, и поэтому…

Глядя на землю под собой, Кадзуки шепчет:

– Мария!

– _!_!_!

Кадзуки прыгает и разбивается насмерть с единственной целью – встретиться со мной.

Но мир продолжает существовать. Кадзуки, похоже, помнит предыдущий повтор: он отмахивается от обязанности присматривать за Моги и выбегает из школы в поисках меня.

– Не надо, Кадзуки…

Это бесполезно. Ты меня не найдешь. Этот мир может существовать только без меня, и ты должен это знать.

– Я тебе не нужна, чтобы быть счастливым! У тебя есть Моги! У тебя есть друзья – Харуаки и другие. Они поддержат тебя. Тебе надо просто прекратить искать меня… но ты!

Кадзуки не смог меня найти и снова совершает самоубийство, чтобы сохранить память.

Он разбрызгивает содержимое черепа у меня на глазах.

Бессмысленный поиск меня продолжается. Раз за разом Кадзуки кончает с собой, превращаясь в шматок плоти. Ни один человек в здравом уме не смог бы продолжать этот кошмар, и действительно, Кадзуки постепенно сходит с ума, теряет рассудок. Но продолжает искать меня.

Бессчетное число раз я кричала: «Прекрати!» – но Кадзуки продолжал умирать у меня на глазах.

Небо становится все краснее, трупов все больше. Наконец я поняла, почему этот мир выглядит так странно, почему он так не похож на остальные миры.

Кадзуки сам красит небо в цвет крови. Это он создал куски плоти, устилающие землю. Умирая раз за разом, он идет против назначения этого мира.

Кадзуки начал делать это задолго до того, как я начала наблюдать. Это явно не первый раз, когда он стал убивать себя, чтобы сохранять память.

Он идет против «Ущербного блаженства». Результаты сражения со счастьем этот мирок сдержать не в силах; потихоньку он наносит урон самому «Ущербному блаженству» – что и проявилось в остальных мирках в форме разрушительных инородных тел.

Это насилие сродни терроризму смертников с бомбами; от него никто не получает выгоды.

– Как я могу остановить Кадзуки?..

Даже когда он сдается, перестает сохранять память и решает найти счастье с Моги, это длится недолго. Рано или поздно он снова осознает, что мир повторяется, и снова начинает убивать себя. Он повторяет это вновь и вновь.

Это ад. И для него, и для меня.

Но ад, изначально созданный мной.

– Вот это…

Вот это счастье, которого я хотела? Нечто настолько уязвимое, настолько легко исказимое?

Если так, мою «шкатулку» надо унич-…

…Нет, не надо скоропалительных выводов. Все остальные, на ком я ее применяла, не осознавали, что все вокруг них фальшивое, и наслаждались счастьем.

Кадзуки – исключение; в нем есть что-то особенное, что позволяет ему различать обман и заставляет сопротивляться.

– Не понимаю… что стало причиной этого всего?

Его чувства ко мне? Но едва ли он делает то, что делает, ради меня. Честно говоря, я предпочла бы, чтобы он забыл обо мне, чем чтобы страдал так сильно. Если бы я только могла, то с радостью вошла бы в этот ад вместо него. Мне стократ тяжелее видеть, как он страдает, чем страдать самой.

Кадзуки должен знать мои взгляды и предпочтения.

– Кадзуки… приди в себя. Никто не желает того, что ты делаешь. Еще не поздно. Забудь обо мне и найди свое счастье!

Однако тут впервые за долгое время ко мне обращается «осадок»:

(Это еще только начало.)

Я поражена, но вскоре обнаруживаю, что его слова не были ни ложью, ни даже преувеличением.

Ад Кадзуки изменился к худшему и начал пытать его всеми мыслимыми способами.

Он прибег к абсолютно запретному методу: убил Моги. Потом убил своих друзей. Убил свою семью. Убил невинных горожан.

Он хочет избавить мир от людей, чтобы в нем не осталось места для счастья.

Убийство ранит Кадзуки гораздо сильнее, чем самоубийство. Если он будет продолжать, то к моменту, когда он сумеет выбраться из «шкатулки», от его рассудка мало что останется. Совесть будет терзать его до конца жизни.

– Прекрати, Кадзуки… прекрати уже…

Я уверена, что Кадзуки отлично сознает последствия своих поступков, и все же убивает – ради того, чтобы встретиться со мной. Его не остановить.

Из-за его убийств по миру начинают расходиться трещины.

Ах… они – воплощение моего колеблющегося сердца. Моей колеблющейся веры в «Ущербное блаженство».

В конце концов Кадзуки удалось избавиться от всех, кто населял этот мир.

Отсутствие жизни вокруг него означает, что лишена смысла и его собственная жизнь. Смысл человека определяется существованием наблюдателей. Оставшись один, Кадзуки постепенно теряет человеческие умения. Он уже не умеет ездить на мотоцикле, он уже не умеет пользоваться лифтом, он уже не умеет писать, он постепенно разучивается говорить.

Кадзуки становится неспособен делать что бы то ни было.

– Господи!.. – вырывается у меня стон. – У него… уже совсем ничего не осталось, да? Он потерял все!

Каким бы фальшивым ни был этот мир, Кадзуки уже никогда не оправиться от столь громадной потери. Ему уже не помочь, даже если я уничтожу «Ущербное блаженство».

– Он потерял даже больше, чем я!

Но и лишившись всех навыков и умений, Кадзуки не останавливается; его все время тянет к одному и тому же месту. Едва в сознании, он все же каждый раз безошибочно приходит в мою старую комнату. А потом начинает звать меня по имени и колотить в стену. Снова и снова. Он продолжает бессмысленно бить по стене в течение чуть ли не бесконечности. Мое имя постепенно стирается из его памяти, но стучать он не прекращает. У Кадзуки уже нет души; он просто исполняет программу, которая была в него заложена.

Бам-бам!

Ах… теперь понимаю…

Стук, который я все время слышала… это Кадзуки меня звал.

Бам-бам!

Он звал меня, стесывая свою душу и становясь пустым. Будучи всего лишь зрителем, я не могу оценить с его точки зрения, сколько времени он молотит по стене, но это наверняка эквивалентно многим человеческим жизням. Он это делает почти вечность.

Ради единственной цели – встретиться со мной.

Ради единственной чертовой цели – встретиться со мной!

– Ууу… аа…

Неужели я не могу ответить на его чувства хоть как-то?

– Кадзуки! – кричу я. – Кадзуки! Я здесь, Кадзуки!

Я знаю, что это тщетно, но все равно кричу во все горло:

– Кадзуки! Кадзуки! Кадзуки! Кадзуки! Кадзуки!

Я стою прямо перед ним и кричу его имя.

Однако он меня не замечает, и я не могу к нему прикоснуться.

Между нами непреодолимая пропасть. Моя «шкатулка» надежно разделяет нас.

Бам-бам!

Кадзуки бессловесно молит о помощи. Спасите меня, мне больно, прекратите. Тени, на которые я натыкалась в море, – это были осязаемые проявления эмоций, которые побуждали его продолжать бить.

Наверняка у него есть свобода остановиться в любой момент.

Но, хотя у него не может быть уверенности, что ему удастся до меня дотянуться, он не останавливается. Нет – он не может остановиться.

– Кадзуки… это ненормально. Ты безумен. Ты безумен, если дошел до такого, только чтобы увидеть меня!

Бам-бам!

– Но…

Я вынуждена признать.

– Но я счастлива, Кадзуки.

Конечно, я не хочу, чтобы он страдал, но не могу отрицать: я счастлива, что его тянет ко мне так сильно. Я прекрасно осознаю, насколько уродливо это чувство, однако подавить его не в силах.

– Скажу честно: хоть я и говорила, что это не так, но мне было одиноко, я не хотела оставаться одна. Я была счастлива, когда ты был рядом со мной. Ты заметил мои истинные чувства, правда? Ты ведь поэтому и бьешь по стене? Ради меня…

Я пытаюсь притронуться к его голове, но моя рука проходит насквозь.

– Но я выбрала не тебя. Я выбрала свое «желание» сделать всех счастливыми и рассталась с тобой. Я должна была оставить тебя, если собиралась сохранить свой смысл жизни.

И вот что получилось в результате моего выбора. У Кадзуки была только я; когда мы расстались, он не выдержал. У него не было иного выхода, кроме как начать бесплодный и мучительный поиск меня.

Я в ответе за это, поскольку не понимала его истинного характера.

– Достаточно. К черту «смысл жизни» – мне плевать, если я потеряю этот смысл и стану совсем пустой… Беспомощно смотреть, как ты теряешь себя, гораздо хуже. Я хочу спасти тебя, Кадзуки! Потому что я… я лю-…

Внезапно я замечаю кое-что и прикасаюсь к своим щекам.

Они мокрые.

…Слезы.

– Не может…

Я все еще способна лить слезы? Я все еще настолько слаба?

Если я это осознала, дальше притворяться бесполезно.

– У… аа… уаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!

Слезы текут и текут по моим щекам.

– Кадзуки… Кадзуки… КАДЗУКИ!!!

Кадзуки вернул мне слабость, от которой я давным-давно избавилась.

Он сумел изменить меня.

Раз так, я –

_Я___б_о_л_ь_ш_е___н_е___«ш_к_а_т_у_л_к_а».

– УАААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!

Я превратилась обратно в человека.

– Если я больше не «шкатулка»… если я больше не обязана посвящать всю себя своему «желанию»…

И я ору:

– Мне уже наплевать на «желание»! Просто спасите Кадзуки! Пожалуйста, спасите его! …Прекратите… Кадзуки, я хочу видеть тебя. Я хочу слышать твой голос. Я хочу ощущать твое тепло. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня хотя бы еще один разочек. Кадзуки… Кадзуки… Кадзуки!..

Бам-бам-бам-бам-бам!

– Вернись ко мне… верни те прекрасные дни! Хватит. Хватит! Я не хочу больше терять тех, кого люблю! Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… Кадзуки… Кадзуки… останься со мной!..

Внезапно в голове у меня возникает мысль. Что было бы, поменяйся мы местами?

Я уверена – я сделала бы то же самое, что сделал он, как бы глупо это ни выглядело.

Я бы отбросила все, только чтобы встретиться с ним, даже если бы мне пришлось отказаться от самой себя, даже если бы он сам был против.

Со слезами на глазах я горько улыбаюсь.

– Мы… мы оба странные, правда? Кадзуки?

Что бы ни случилось, мы будем тянуться друг к другу.

Что бы ни случилось, мы будем пытаться жить вместе.

Почему так? Я не знаю. Я не знаю, но других вариантов просто не существует.

– Ч_т_о_-_т_о___н_а_с___с_о_е_д_и_н_я_е_т.

– Ч_т_о_-_т_о,___ч_т_о___м_ы___з_а_п_о_л_у_ч_и_л_и.

– Ч_т_о_-_т_о___ц_е_н_н_о_е___и___н_а_м_н_о_г_о___б_о_л_е_е___с_и_л_ь_н_о_е,___ч_е_м___«ж_е_л_а_н_и_я».

Бам-бам!

– Неужели ты не можешь слышать меня, Кадзуки?

Бам-бам!

– Неужели ты в самом деле не можешь слышать меня?

Бам-бам!

– Что ж, тогда я сделаю так, что меня будет слышно!

Я утираю слезы и сжимаю губы.

Я приняла решение.

Я уничтожу «Ущербное блаженство» и встречусь с Кадзуки, чтобы остаться с ним навсегда, пусть даже он сейчас лишь тень прежнего себя.

Но возможно ли это?

Ситуация с Кадзуки – не единственная проблема; мое собственное положение не менее затруднительно. Погоня за «желанием» долгое время заставляла меня жить на пределе и даже за ним. Если долго тянуть веревку, она либо порвется, либо растянется, но в начальное состояние не вернется. Если я потеряю «Ущербное блаженство» и всякую надежду когда-нибудь заполучить новую «шкатулку», то, вероятно, потеряю рассудок. И мы не сможем быть вместе.

Что же тогда делать?

(Найди ее.)

Я распахиваю глаза, услышав голос. Ко мне обращается «осадок».

(Найди нулевую Марию, которая плачет.)

– …Кто или что такое эта «нулевая Мария»? Я смогу быть с Кадзуки, если найду ее?

Однако «осадок» больше не отвечает. Я даже не могу сказать с уверенностью, что его слова имеют отношение к моей проблеме. Тем не менее я решила довериться этим словам.

Ведь это слова Кадзуки.

Я возвращаюсь в утратившее прозрачность море и тут же слышу голос.

Почему я до сих пор не обращала на него внимания? Потому что он тонул в смехе? Потому что я не хотела слушать? Так или иначе, я слышу голос, которого не замечала раньше.

По морю разносится плач девочки.

Мне совершенно не хочется этого признавать, но ее голос похож на мой.

Он исходит из самой глубокой части моря, покрытой черным слоем беспокойства. Не знаю, что будет, если я нырну в эту черноту – возможно, я застряну там, как в ловушке, и утону, – но я ныряю без всяких колебаний.

Чернота затвердевает вокруг меня, как вязкий бетон, густая чернота расстилается передо мной. Чернота. Чернота. Я не могу дышать, мне мерзко, мне больно, мне страшно, но я не останавливаюсь. Наощупь я плыву сквозь черноту в ту сторону, откуда доносится плач.

– Уу, ууу!..

Сейчас чернота меня проглотит.

Едва я успеваю так подумать, черная вуаль исчезает, и я прибываю в заброшенное место.

– Это место…

Ах… оно мне знакомо. Ни за что в жизни я его не забуду.

Едко-соленый запах моря. Дорога вдоль берега, неухоженная – потрескавшийся бетон, ржаво-красное ограждение; а за обрывом – захватывающий вид на океан. По другую сторону дороги высится заросший кустами и несколькими чахлыми деревцами холм.

Эта заброшенная дорога отняла у меня всех родных.

Однако это место – не реальность. И не то, что отложилось у меня в памяти. Потому что, когда я была здесь взаправду, непоправимое уже произошло. И кран успел поднять две рухнувшие с обрыва машины.

А значит, машины, которые, проломив ограждение, падают у меня на глазах, не настоящие. Это просто виртуальный образ.

Впрочем, воспроизведение того происшествия выглядит идеальным и до тоски реалистичным. Иллюзия кажется более реальной, чем сама реальность.

Смерть людей, которую я наблюдаю, тоже жутко реалистична.

Даже если я потянусь к ним в надежде спасти, не смогу даже прикоснуться – я ведь всего лишь зритель. Я могу только смотреть, как машина моих родителей пролетает мимо меня вниз. Я не могу изменить прошлое.

Мой отец и второй водитель погибли сразу. Мама умерла, не приходя в сознание. Сестра была в сознании, но умерла от потери крови по дороге в больницу. Таковы непоправимые факты.

Этот кошмар преследовал меня до самой потери памяти – нет, даже после. Однако сейчас на месте происшествия появляется новое действующее лицо.

Это я из среднешкольного времени. «Я» горько плачет возле дыры в ограждении, пробитой столкнувшимися машинами.

– Почему?.. – выдавливает «я», глядя вниз с обрыва. – Почему ты это сделала, сестричка?

«Я» смотрит на окровавленную сестру – Аю Отонаси, – чья нижняя часть тела раздавлена в аварии.

Ая Отонаси пытается взобраться по обрыву. Она умирает, но все равно улыбается; у нее по-прежнему та чарующая улыбка.

– Ты ведь знаешь, почему, Мария, не так ли? Я хотела отомстить семье за то, что они создали внутри меня пустоту!

– Ты мне не это говорила, сестричка! – восклицает «я». – Разве ты не собиралась заполнить эту пустоту, сделав всех людей счастливыми?

– Это была моя цель, да, но не единственная. Месть была не менее важна. Свою цель сделать всех счастливыми я решила оставить тебе, Мария.

– Ты не можешь так сделать!..

– Могу. Как только я лишусь жизни, ты перестанешь быть Марией Отонаси…

Она улыбнулась.

– Ты станешь Аей Отонаси.

Верно, она сделала такое предсказание.

«Сейчас я предскажу твое будущее».

«Ты станешь мной – нет, тебе придется стать мной».

«Я имею в виду, что тебе придется делать других людей счастливыми».

«Мария, когда мне будет четырнадцать, я тебя покину».

«Мария Отонаси станет Аей Отонаси».

Все пошло так, как она планировала. Ей подчинялся весь мир. Ая Отонаси манипулировала людьми и управляла временем. Она была больше чем просто человеком.

Не было ничего, что она не смогла бы сделать.

– Я не умру, даже если умрет мое тело, Мария. Я завладею тобой и буду жить через тебя. Когда я тобой завладею, для тебя места уже не останется. Ты станешь существом, единственная цель которого – исполнить мое «желание». А если ты отбросишь мое «желание», то превратишься в пустую, бездушную оболочку.

Она права.

Я не Мария Отонаси. Я Ая.

Кадзуки показал мне сладкий сон, но я уже не могу снова стать Марией.

Конечно, я уничтожу «Ущербное блаженство» и выпущу его. Это я решила твердо.

Но большего я сделать не смогу. Я не смогу быть рядом с –

(Мария, п_е_р_е_д___т_о_б_о_й___н_е___А_я___О_т_о_н_а_с_и.)

Мои глаза распахиваются от изумления.

Я смотрю на то, что осталось от Кадзуки, на этот «осадок» возле меня.

(Прекрати изобретать удобную ложь об Ае Отонаси. Прекрати сбегать от реальности.)

– …Я сбегаю, говоришь? Это нонсенс, даже если так говоришь ты, Кадзуки. Боже, ведь Ая Отонаси меня посадила в клетку! Что же в этом удобного? Нонсенс, говорю же. Я, знаешь ли, тоже не хотела страдать. Я не просила всего этого!..

(Прекрати обожествлять Аю Отонаси.)

Наш диалог бессвязен. Вполне естественно – «осадок» ведь не может реагировать на мои фразы.

– Ая Отонаси особенная. И всегда была особенной – с самой первой нашей встречи. Думаю, слово «сверхчеловек» к ней вполне подходит, – говорю я с самоуничижительной улыбкой. – Она заранее знала и то, что завладеет мной, и что умрет в свой день рождения. И действовала. Все ее пророчества сбылись, все до единого. Ая Отонаси вышла за пределы человеческих способностей. Она действительно особенная.

Несколько секунд «осадок» молчит.

Тем временем верхняя половина Аи Отонаси схватила «меня» среднешкольного образца. Она вцепилась в «меня» окровавленными руками.

«Осадок» вновь начинает говорить.

(Я ходил туда, где ты жила с семьей, и пытался разузнать как можно больше. Я без проблем выяснил, что у вас были необычные обстоятельства, но конкретно о тебе, Мария, я мало что узнал. Никто мне ничего не рассказывал.)

– Ну да, я была застенчивым ребенком, у меня совсем не было друзей.

(Зато про Аю они все могли говорить часами. «Умная» и «красивая» – такими словами они ее описывали. Но еще я узнал, что она была источником множества проблем. Она не создавала их сама, но вокруг нее постоянно что-то случалось, и чем старше она становилась, тем серьезнее были эти происшествия.)

– Да, Ая Отонаси была такой, но что с того? К чему ты клонишь? – спрашиваю я чуть раздраженно, хотя сама не понимаю, что именно меня раздражает.

(Ая постоянно говорила, что хочет сделать всех в мире счастливыми. Даже ее тогдашний учитель об этом знал. Когда он понял, что она абсолютно серьезна и действительно хочет помочь всему миру, он решил не отговаривать ее, а помочь в ее планах.)

Планах?

Искажение пространства продолжает:

(Он поддержал ее решение отправиться в Нью-Йорк, когда ей исполнится четырнадцать, и продолжить обучение там.)

– А? Что?..

(По-видимому, он хотел сформировать у нее более широкие взгляды на жизнь, чтобы она могла действительно сделать мир лучше. После Америки она собиралась посетить и множество других стран. Она даже не знала, когда вернется. Ее учитель рассказал мне, что ей кое-как удалось уговорить родителей, но рассказать все своей привязчивой сестренке она не смогла себя заставить.)

«Мария, когда мне будет четырнадцать, я тебя покину».

– К-кончай… кончай нести чушь! Ая Отонаси убила себя и родителей в свой день рождения! Этим она отомстила за себя и одновременно захватила меня! Уехать за границу? Она никогда –

Не строила такие ординарные планы.

Я хочу так думать?.. Да… Похоже, я и вправду повернута на ее обожествлении…

Почему? Я… я не знаю. И не знаю, почему я сейчас так взволнована.

(Она всегда искренне хотела помочь людям всего мира. Она была очень умна и постоянно изобретала и тестировала методы достижения своей цели. Но, в конце концов, она была всего лишь тринадцатилетней девочкой; ее жизненный опыт был ограничен школой, а моральные принципы – недоразвиты. Однако она знала об этих своих недостатках и решила раздвинуть свой горизонт, отправившись в новые миры.)

Я полностью сбита с толку, но «осадок» продолжает, не давая мне даже дух перевести:

(Ты серьезно считаешь, что такая амбициозная девочка могла убить себя и своих родителей ради мести? Ты серьезно думаешь, что она составляла бы такие безумные и бездумные планы, как «поместить свою душу» в твое тело?)

– Но она так и сделала! Ая Отонаси могла и это, и многое другое!

Она особое создание; обычному человеку вроде меня ее не понять.

– Я четко помню ее пророчества! Она предсказала, что я стану ей! И я стала! Я посвятила всю себя ее «желанию». Твои слова с этим никак не согласуются, Кадзуки!

(Мне рассказали, что Ая очень беспокоилась за свою младшую сестру Марию, потому что Мария, в отличие от Аи, не замечала отсутствия родительской любви и все время пыталась сбежать от правды. Для Аи было невыносимо смотреть, как ее сестра становится безразличной и недоверчивой, как ей не удается заводить друзей и находить для себя жизненные цели. Она не хотела, чтобы ты, Мария, вела пустую жизнь. Она хотела, чтобы ты развивалась. Чтобы ты жила ярко. Да, ярко, к_а_к___ж_и_л_а___о_н_а___с_а_м_а.)

«Мария Отонаси станет Аей Отонаси».

– Ах…

(Вот почему она показала тебе свою жизнь, в том числе ее ошибочные и неприглядные стороны. Она хотела показать всем, какой полной жизнью могут жить она и ее сестра. Вот каковы истинные чувства Аи Отонаси к ее младшей сестре.)

«Давай начнем, Мария! Мы не должны ни к кому испытывать враждебность, однако у нас есть враг. Этот враг не имеет формы, однако он терзает наш разум. Его имя – пустота. Так давай покажем ему…

Нашу месть!»

– …Прекрати.

«Осадок» собирается пошатнуть самые основы моего мировоззрения; от его слов во мне все трясется.

– Прекрати. Это всего лишь твои взгляды на нее! Не трожь мои!

(Ты, конечно же, мне не поверишь и будешь утверждать, что Ая особенная или сверхъестественная, но в глубине своей памяти ты наверняка найдешь воспоминания о ней как о нормальном ребенке. Пусть она и вела себя не на свой возраст, но тем не менее она была всего лишь тринадцатилетней девочкой.)

– Ничего такого я не помню! С_е_с_т_р_и_ч_к_а___А_я всегда была особенной и –

– У… уу… ууу…

Картина передо мной меняется. В любом случае, она иллюзорная, так что удивляться нечему. Однако то, что я вижу теперь, меня потрясает.

Это то место, где мы когда-то жили; точнее – комната сестрички Аи. Я ощущаю смесь запахов: ароматические масла и прочие душистые вещества.

Мы с сестричкой Аей вдвоем; нам обеим лет по десять. Сестричка Ая лежит на кровати, а моя десятилетняя версия смотрит на нее встревоженно.

– Что с тобой, сестричка? – спрашивает младшая «я», тряся Аю. Однако та по-прежнему лежит без движения и отказывается поворачиваться лицом.

Некоторое время спустя она наконец выдавливает:

– Я проиграла…

– А?

– Общие экзамены – у тебя в школе они ведь тоже были, да? Я проиграла кое-кому из моего класса, хотя раньше никогда не проигрывала…

– Что? И все? Ну, такое бывает иногда. Чего из-за этого огорчаться так?

– Ты ничего не понимаешь, Мария, – отвечает она тихим, полным раздражения голосом, который «меня» мгновенно затыкает. – Ты не понимаешь, насколько это тяжело. Тяжесть поражения! Я никому не должна проигрывать. Я должна доказать, что я достойнее всех. Я должна быть всем нужна, иначе…

…Лучше бы я никогда не рождалась.

– Иначе я не отомщу Ринко-сан.

Она вжимается лицом в подушку и кричит:

– Иначе я не могу гордиться тем, что родилась!..

– Сестричка Ая… – срывается у меня с губ, когда я смотрю на эту картину.

Тогда, в прошлом, я понятия не имела, что происходит. Я понятия не имела, из-за чего страдала сестричка Ая. Но теперь я понимаю.

Ая Отонаси вела свою битву.

Битву с фактом, что она – нежданный ребенок.

Ая Отонаси, которая в глазах большинства была «бедным ребенком», на самом деле была – кто бы мог подумать – действительно всего лишь «бедным ребенком». Она не могла сбежать от данности, что ни Ринко-сан, ни ее новым родителям она была не нужна, и потому пыталась продемонстрировать свою нужность, став кем-то особенным. Иногда она переходила грань разумного и вела себя откровенно безрассудно, однако всегда, сдерживая слезы, брала себя в руки и сражалась дальше. Единственным, что заставляло сестричку Аю чувствовать себя живой, была похвала.

Она трудилась усерднее, чем кто бы то ни было, и шла вперед без единой жалобы. За то, что она выросла такой сильной, она заслужила мое колоссальное уважение.

Но в то же время под маской уверенности в себе таилась несомненная слабость и хрупкость.

(А_я___О_т_о_н_а_с_и___б_ы_л_а___в_с_е_г_о___л_и_ш_ь___ч_е_л_о_в_е_к_о_м.)

– Нет… – и я упрямо трясу головой на эти слова «осадка».

Я сознаю, что веду себя по-детски, но сдаться просто не могу.

– Сестричка Ая была особенная. Она была настоящим монстром. Она спланировала собственную смерть. Должна была спланировать! Иначе это значило бы, что ее просто бессмысленно убил тот одержимый психопат! Я так не хочу. Я не хочу, чтобы ее смерть была бессмысленной. Сестричка Ая захватила мое тело. Она смогла это сделать, потому что была монстром. Можно мы это так и оставим? Ведь если не оставим –

– Сестричка Ая умрет окончательно.

Я глазом не успела моргнуть, как вновь очутилась на месте аварии – но она слегка изменилась.

Сестричка Ая не лезет по обрыву, как раньше, – она застряла в машине. Она отчаянно колотит по ветровому стеклу, пытаясь его разбить; двери машины от удара заклинило, и они не открываются. Она уже получила смертельные травмы, и потому в ее кулаках нет силы; они лишь еле слышно стучат по стеклу.

– Я не хочу умирать… спасите… не хочу кончать вот так… – слабым голосом хнычет она. – Мне больно… мне больно! Я не хочу умирать… Мария! Я пока не… хочу умирать!..

Излишне говорить, что она совершенно не улыбается.

Младшая «я» смотрит с обрыва вниз, держа в руках букет цветов. Она не видит свою умоляющую сестру.

В смысле… на самом деле ведь меня там не было, когда все это случилось. Я туда пришла только на следующий день.

Младшая «я» бросает букет с обрыва и с пустыми глазами шепчет:

– Я этого не приму.

– Я не приму смерть сестрички Аи.

– Сестричка Ая не может умереть, ведь она высшее существо. – Никто не может ее убить. – Она мной завладела. – Я не хочу оставаться одна. – Если я стану сестричкой Аей, я не буду одна. – Я не одна.

Я вспоминаю, что говорили мои родственники, для которых я всегда была лишь обузой.

…Если сестрички Аи нет…

_Я___н_и_к_о_м_у___н_е___н_у_ж_н_а.

Для меня это совершенно невыносимо. Я хочу быть нужной ей, пусть даже она всего лишь призрак. Я возьму на себя ее «желание». Я скажу, что она мной завладела. С_е_с_т_р_и_ч_к_е___А_е___б_ы_л_о___н_у_ж_н_о___м_о_е___т_е_л_о, поэтому я должна жить во имя ее цели сделать всех людей счастливыми. И_н_а_ч_е___э_т_о___о_з_н_а_ч_а_л_о___б_ы,___ч_т_о___и___е_й___я___н_а___с_а_м_о_м___д_е_л_е___т_о_ж_е___б_ы_л_а___н_е___н_у_ж_н_а.

Я не одна.

Сестричка Ая живет во мне.

Однако «осадок» – Кадзуки – бросает мне в лицо правду.

«"Желание" Марии Отонаси и ее сестры никогда не заключалось в том, чтобы сделать всех на свете счастливыми».

Верно.

Наше истинное «желание» –

Наши родители не любили нас, мы были одиноки, и потому наше истинное «желание» –

«Быть кому-то нужными».

– Быть кому-то нужными.

Мои слезы текут без остановки. Что мне делать? Я должна убить сестричку Аю, но если я это сделаю, то останусь совсем одна. Я буду никому не нужна. Если я оставлю свою «шкатулку», то потеряю всякую надежду и волю к жизни. Кто-нибудь, помогите мне! Кто-нибудь, спасите меня! Кто меня спасет? Никто. Зачем кому-то существовать только ради меня? С чего мне быть такой везучей, чтобы у меня был собственный ры-…

– …О господи.

– Он есть. Есть тот, кто существует ради меня.

Да.

У меня есть спаситель.

Я такая везучая, что у меня есть спаситель.

«Ты нужна мне, Мария!»

…К_а_д_з_у_к_и___Х_о_с_и_н_о.

Кадзуки сказал то, что я хотела услышать больше всего.

То, что он сказал, было несомненной правдой: если я не отправлюсь к нему, он так и будет колотить по стене, не в силах выбраться из бесконечной петли повторов.

Я единственная, кто может спасти Кадзуки.

Кадзуки единственный, кто может спасти меня.

К_а_д_з_у_к_и___о_т_ч_а_я_н_н_о___н_у_ж_д_а_е_т_с_я___в_о___м_н_е.

_Я___о_т_ч_а_я_н_н_о___н_у_ж_д_а_ю_с_ь___в___К_а_д_з_у_к_и.

Я стираю слезы.

Нам пришлось сделать громадный крюк, чтобы оказаться там, где мы есть, не так ли?

Мне надо было всего лишь быть честной с самой собой и признать, что я не хочу с ним расставаться.

Это все.

Это все, что мне надо было сделать –

– …Чтобы мое «желание» исполнилось.

Теперь я могу спокойно уничтожить «Ущербное блаженство».

Я ведь только что заполучила настоящее.

Чтобы осуществить свое истинное «желание», я должна раздавить фальшивое. Я должна убить монстра, которого сделала из сестрички Аи собственными руками.

Я подхожу к сестричке Ае, до сих пор пытающейся выбраться из разбитой машины.

Она не выживет. Как бы она сейчас ни старалась, какое бы блестящее будущее ей ни светило, она не выживет. Она умрет жуткой и бессмысленной смертью.

– Сестричка Ая.

Я не могу воздействовать на прошлое, и потому мой голос ее не достигает.

Однако она прекращает стучать по стеклу машины. Закрывает глаза и опускается на сиденье.

Она решила принять свою судьбу.

– Прости, что так долго держала тебя взаперти в таком ужасном месте. Прости, что не понимала тебя все это время. Я использовала тебя как повод, чтобы отворачиваться от реальности… но хватит уже. Я отпущу тебя.

Я достаю из кармана бутылочку.

– Вот мой подарок тебе на день рождения.

Я выливаю на землю ароматическое масло, которое собиралась подарить ей. В воздухе начинает расходиться мятный запах.

Наконец мое время снова пойдет.

Сестричка Ая никак не может почувствовать мятный запах, однако на лице ее появляется слабая улыбка; ее глаза по-прежнему закрыты.

Вряд ли она была удовлетворена своей жизнью. Наверняка она много о чем сожалела. Наверняка ее грызли гнев и раскаяние, когда она умирала.

Однако…

Это всего лишь мое ощущение, но, думаю, она была чуть-чуть счастлива, что скрыла от меня свои планы учиться за границей. Потому что благодаря этому –

О_н_а___с_м_о_г_л_а___с_п_а_с_т_и___с_в_о_ю___с_е_с_т_р_е_н_к_у.

– Мария… будь счастлива…

С этими словами она впадает в вечный сон.

– Прощай, «О»сестричка.

Мой давний враг, «О», безмолвно растворяется в воздухе и исчезает.

Монстра внутри меня больше нет.

Я снова ныряю в море. Погружаюсь все глубже, туда, откуда доносится плач. Я уже не боюсь, хоть и не вижу, что впереди. Чем глубже я погружаюсь, тем больше воспоминаний ко мне возвращается.

Ах… все они о вещах, которые мне не хотелось вспоминать, но больше я от них сбегать не буду. Я продолжаю плыть, чтобы встретиться лицом к лицу со своим прошлым.

Когда я начала здесь плакать? Наверное, с самого начала. С того самого момента, когда заполучила «шкатулку», я плакала здесь от одиночества. Изначальная, слабая «я» стояла на пути моего плана стать Аей Отонаси; вот почему я отправила ее сюда, в самую глубь моря.

Однако пока я не заберу отсюда свою вторую половинку, я не смогу разрушить «Ущербное блаженство».

Шаря в темноте в поисках плачущей «меня», я продолжаю блуждать. Плач доносится откуда-то совсем рядом, но я никого не вижу. «Мария», – зову я и вытягиваю руку.

Кончики пальцев чего-то касаются.

– Мария, это ты?

Я хватаю ее за запястье и тяну к себе.

Нас окружают пятнышки света и разгоняют черноту. Плачущая девочка похожа на меня, когда мне было тринадцать.

– Ты нулевая Мария?

Она – прошлое, оставленное мной позади; она – мое прежнее «я». Мое слабое «я». Мое робкое и недоверчивое «я».

Нулевая Мария поднимает голову и смотрит на меня с удивлением.

(Теперь ты можешь меня видеть?)

Ее слова стали для меня неожиданностью. Но она права… все это время я не видела ее.

– Да! Я тебя вижу.

(Теперь ты будешь со мной?)

– Я буду с тобой всегда, – отвечаю я и сжимаю ее ладонь. – Я больше не буду убегать от тебя. Я больше не буду убегать от своего прошлого.

Я смотрю ей в глаза и ласково улыбаюсь.

– Пожалуйста, вернись ко мне.

Нулевая Мария, однако, явно колеблется. Ничего удивительного: это ведь я пытала ее так долго.

(…Ты должна пообещать несколько вещей.)

– Каких именно?

(Плачь, когда тебе грустно. Смейся, когда тебе радостно. Сердись, когда тебе что-то не нравится. Полагайся на кого-то, когда ты в унынии. Заботься о себе, а потом уже о других. Не ненавидь никого. Гордись собой.)

Все то, что она перечисляет, было для меня чем-то невозможным, но, как только она упоминает последнее обещание, у меня появляется странная уверенность, что я без проблем смогу выполнить их все.

(Будь верна, когда влюбишься.)

– Да, я обещаю. Можешь во мне не сомневаться.

(Честно?)

Я киваю. Я абсолютно уверена, что смогу сдержать слово.

(Здорово! Тогда я возвращаюсь!)

Нулевая Мария перестает плакать и улыбается. А потом начинает сливаться со мной.

– Уу, аа…

То, что я узнала и приняла правду, не делает процесс менее неприятным; все мое тело охватывает тошнотворное ощущение, будто кровь вдруг потекла в обратном направлении. Я больше не сильная. Я даже притворяться сильной не могу. Моя слабая половинка, вернувшаяся ко мне, беспомощна, у нее ничего нет.

Все мое прошлое вплывает в меня, атакует меня печальными воспоминаниями. Даже сейчас, прекратив сбегать, я все же не могу заставить себя радоваться этому миру; я потеряла счет, сколько раз он заставлял меня страдать. В этом мире нет ни крупицы ласковости.

Реальность сурова, неблагодарна, зла, капризна, несправедлива, страшна…

…Но.

Но я больше не одна.

– Верно, Кадзуки?

Вот почему я могу снова стать Марией Отонаси.

* * *

Я поднимаюсь с морского дна и прихожу в себя в моей бывшей квартире.

«О» здесь больше нет. Взамен в руках у меня красивый, но хрупкий прозрачный кубик.

И я не одна.

– Ах…

От одного его присутствия у меня на глаза наворачиваются слезы. Я плачу от облегчения. Не хочется признавать, но такова истинная я.

– Ах… Кадзуки.

Он сидит на полу. Я крепко обнимаю его, но он не реагирует. Смотрит в пространство пустым взглядом.

Пройдя через безумное число повторов, Кадзуки потерял все. Абсолютное одиночество отняло у него разум и память, превратило его в безжизненную оболочку. Даже его душу преобразила моя жуткая «шкатулка». Вряд ли он когда-нибудь снова станет прежним.

Реальность сурова, как всегда. Жизнь подкидывает мне все новые испытания.

Однако я не буду больше полагаться на «шкатулки».

Плача, я пытаюсь создать на лице лучшую улыбку, на какую только способна, и обращаюсь к Кадзуки:

– Слушай, Кадзуки… Ты помнишь тот раз в «Комнате отмены», когда я совсем упала духом? Ты тогда протянул мне руку и сказал: «Я пришел, чтобы встретиться с вами, о миледи Мария». И потом ты сказал, что будешь защищать меня, даже если ради этого тебе придется всех предать. С тех самых пор ты всегда делал то, что пообещал тогда. Ты всегда пытался спасти меня, когда я сидела в плену на морском дне и притворялась сильной. И ты сдержал свое слово. Чтобы спасти меня, ты действительно нырнул в морские глубины. Чтобы найти меня, ты действительно предал всех, не считаясь с болью, которую тебе это причиняло.

Я кладу прозрачную «шкатулку» на пол и нежно обхватываю обеими руками ладонь Кадзуки. Его пальцы слегка дергаются, но, похоже, это только рефлекс.

– Пожалуйста, прости меня. Я только одно могу сделать, чтобы как-то искупить свою вину.

Я глажу его руку.

– Я буду с тобой до конца своих дней.

Кадзуки никак не реагирует.

– На этот раз я не сдамся. Я буду ждать твоего возвращения. Это ничто по сравнению с тем, сколько ты ждал моего, верно? Нет… не совсем так. Дело не в том, чтобы ждать или не ждать. Судьба сделала нас неразделимыми. Я всегда буду рядом с тобой – других вариантов просто не существует.

Я улыбаюсь ему.

– Потому что это наша повседневная жизнь.

На его ладонь падает слеза. Не могу отрицать: мне больно, что он смотрит в пространство, а не на меня.

– Тогда все будет хорошо, верно? Ты ведь сам говорил, что нет такого отчаяния, от которого не может исцелить повседневная жизнь, верно? – произношу я дрожащим голосом. – Я верю в тебя. Ведь ты победил Аю Отонаси.

Кадзуки вернется.

Но, честно говоря, этот обратный путь кажется таким бесконечным и трудным, что меня охватывает тоска.

– Ты узнаешь меня?

– Ты понимаешь меня?

– Ты видишь меня?

– Ты ощущаешь меня?

– Ты помнишь меня?

Все мои вопросы остаются без ответа.

Должна признать, я почти упала духом, но все же пытаюсь удержать улыбку. Надежда еще есть.

– Не бойся. Если ты забыл меня, я буду звать тебя по имени, как ты звал меня, пока ты не найдешь меня заново.

– Кадзуки, – произношу я.

– Кадзуки, – произношу я со слезами в голосе.

– Кадзуки, – произношу я ласково.

– Кадзуки, – произношу я бодро.

– Кадзуки.

Я продолжаю звать его по имени.

Солнце село. Все это время Кадзуки вовсе не сидел без движения: он вставал, ходил, даже молча прикасался к моему лицу и телу. Однако за этими движениями не было мысли. Но, как ни странно, он ни разу не ударил кулаком по стене.

– Кадзуки.

Я, наверное, уже тысячи раз сегодня назвала его по имени, но я совершенно не против. От одного произнесения этого слова я счастлива.

Внезапно Кадзуки садится на корточки. Похоже, он заметил прозрачную «шкатулку». Он подбирает ее и пристально смотрит, не двигая ни единым мускулом.

– Кадзуки?.. Что случилось?

Кадзуки сжимает «Ущербное блаженство» раненой правой рукой, которая по-прежнему обладает силой уничтожать «шкатулки» – силой «Пустой шкатулки».

Хрупкий прозрачный кубик разбивается без малейшего сопротивления.

«Ущербное блаженство» уничтожено раз и навсегда, и «Пустая шкатулка» Кадзуки тоже теряет силу.

Все кончено. Я уверена, в наши жизни никогда больше не вмешаются «шкатулки»; Кадзуки продержался до конца и истребил своего врага.

Кадзуки победил «шкатулки».

Он поворачивается ко мне. В его глазах нет разума, и они меня не видят. Думаю, он даже себя не осознает.

Однако Кадзуки не отводит от меня взгляда.

Почему-то мне кажется, что я знаю, чтО он сейчас произнесет. Он сейчас совершит чудо.

– …Мария.

Мое имя, должно быть, прижилось у него во рту, после того как он столько раз его произнес.

Я не должна надеяться на многое, говорю я себе. Я не должна просить большего счастья, чем то, которое имею сейчас.

Однако мое сердце не слушается. Меня охватывает такая радость, что я всхлипываю.

Как можно меня винить?

Я ведь уже не воительница Ая Отонаси. Я Мария Отонаси, плакса.

Эпилог

[[image:/storage/reader-images/4669cc3d9e6042b74e4aabfcc69c0d4809d6d47f.jpg]]

…У тебя есть желание?

+++ Касуми Моги, 19 лет, 10 апреля +++

Моя первая любовь, видимо, закончилась, как только появилась она.

Не раз я думала сдаться, но… а, да понимаю я! Между ней и Хосино-куном есть что-то очень сильное! Я достаточно долго была в него влюблена, чтобы это понять.

Солнце светит ярко, и деревья сакуры прекрасно видны на фоне остальных благодаря ярко-розовым цветкам. Сегодня (и вообще раз в два дня) я упражняюсь с луком на стрельбище, расположенном на территории громадного реабилитационного центра.

Мои руки сейчас заметно сильнее, чем были до аварии, но все равно мне пока трудновато натягивать лук. Мне едва удается просто посылать стрелу по прямой, что уж говорить о прицеливании, так что я, конечно, мажу.

Я тихонько вздыхаю. У меня всегда было неважно со спортом, и сомневаюсь, что я гожусь в лучницы. Вряд ли в обозримом будущем я доберусь до Паралимпийских игр… хотя, если я это скажу моему физиотерапевту Рёко-сэнсэй, она, наверно, рассердится. «Таканаси-сан выиграл золото, а ведь вначале он был еще хуже, чем ты!» или «Гото-сан выиграла теннисный турнир среди колясочников, восстановившись после попытки суицида». Мне так надоели эти ее истории… Вкладывай душу, девочка! Усердный труд поможет тебе исполнить свои мечты! Не сдавайся, старайся больше! Блин, она слишком кипучая. И строгая. Лучше бы ей быть помягче с девушкой-инвалидом, такой как я.

Никакого особого обращения со мной в этой громадной больнице нет. Здесь множество других больных в инвалидных колясках. По правде сказать, больше похоже, что Рёко-сэнсэй не жалеет меня, а завидует моей молодости. По-моему, она немного чокнутая.

– Касуми-тяаан!

Подняв голову, я вижу радостно машущего мне Исидзаки-сана, теннисиста.

Я смущенно улыбаюсь и машу ему в ответ. Обычно я пытаюсь избегать такого рода выражений лица, но пока не очень успешно. Как я должна держаться с человеком, который признался мне в любви?..

Чтобы прекратить думать о всякой ерунде, я снова натягиваю лук.

В первое время после аварии я считала, что шансы найти парня, который примет меня вот такой, очень малы. Рискну предположить, что любой в такой ситуации думал бы примерно так же. Но здесь, в больнице? Не то чтобы я хвасталась, но здешние парни все любят меня. Если бы это были тоже инвалиды, одно дело, но ко мне пытаются подкатывать даже ребята с отличным здоровьем – гораздо чаще, чем в школе, когда я сама была здорова.

Я сначала недоумевала, почему их тянет к (физически) проблемным девушкам вроде меня, но постепенно начала понимать, что ими движет. Многие люди хотят, чтобы на них полагались другие; таким женитьба на мне обеспечит жизнь, стоящую того, чтобы ее прожить. Их интерес ко мне в основном проистекает из того, что мне придется на них полагаться.

Может, мне стоит подпускать к себе людей с такими странными вкусами? Однако, если говорить совсем откровенно, я пока что не могу принимать их отношение за чистую монету; я не могу избавиться от ощущения, что их интересует моя инвалидность, а не я сама. У них, похоже, сложилось (ложное) впечатление, что инвалидность дает мне какую-то особую красоту, недоступную обычным девушкам. Или они просто хотят встречаться с кем-то, кто слаб и будет их во всем слушаться? Наверно, у меня плохой характер, если я позволяю себе такие негативные мысли.

Но есть одна мысль, которую я не могу выкинуть из головы.

Вот Хосино-кун обращался бы со мной одинаково, парализованы мои ноги или нет.

Когда эта мысль снова у меня мелькнула, стрела полетела совсем не туда.

Были какие-то ужасные происшествия с моим и его участием – гораздо хуже, чем моя авария, – но я почему-то не помню их в деталях. Они были загадочные и даже абсурдные.

Я их помню, но очень обрывочно: заточение в каком-то другом мире, где Хосино-кун мне четко отказал; происшествие, вызванное Миядзаки-куном; таинственная смерть Кодая Камиути; феномен «людей-собак», связанный с Омине-куном; и – то, что Хосино-кун потерял себя.

Но самых важных деталей в моей памяти нет. Она как нарезанные кусочки целлулоида. Все эти происшествия, по-видимому, как-то связаны между собой, но не могу вспомнить, как именно. Словно истина за всеми этими случаями скрыта некой высшей силой.

Меня еще кое-что беспокоит. Например, что-то не так с Наной Янаги и Тодзи Кидзимой – друзьями Хосино-куна, поступившими в старшую школу вместе с ним. Мы, в общем, неплохо ладим, но почему-то, непонятно почему, мне кажется странным то, как естественно они вписались в школу. Я помню, как мы подружились. И я помню свою досаду на Нану-сан, которая вечно пыталась подкатывать к Хосино-куну, хотя у нее самой есть парень. Однако почему-то эти воспоминания выделяются, кажутся нереальными – как будто их создали задним числом, чтобы заполнить провалы.

Мне кажется, что я… нет, что мы все забыли что-то очень важное.

Чем бы это ни было, последствие, имеющее значение лично для меня, ясно как день:

Хосино-кун исчез из класса, в который я мечтала когда-нибудь вернуться.

Мой врач всегда горячо рекомендовал мне переехать в реабилитационный центр – более крупный и лучше оснащенный. Я отклонила его предложения и осталась в больнице только потому, что хотела вернуться в школу и увидеться с Хосино-куном. Однако сейчас его там нет, и моя мотивация тоже угасла.

В результате я уехала из родного города.

Впрочем, оставался еще один вопрос, который необходимо было решить.

На следующий день после того, как было решено отправить меня в реабилитационный центр, я попросила Отонаси-сан зайти в больницу. Получив разрешение от медсестры, я встретилась с ней один на один на крыше. Мне не хотелось говорить с ней в палате, потому что я знала, что не смогу сдержаться.

Холодный осенний ветер пробирал меня до костей, а я смотрела на Марию Отонаси. На фоне потрясающего осеннего пейзажа далеких гор она казалась точно картиной на холсте. Впрочем, она и без фона походила бы на потрясающую картину.

Она остригла волосы до плеч, утратила часть своей таинственной ауры, и с ней стало чуть легче заговаривать. Впрочем, я убеждена, что стрижка тут совершенно ни при чем.

Глядя на красивую девушку передо мной, я подумала: «Я ее никогда не полюблю».

Я была вполне уверена, что мы с Хосино-куном стали бы хорошей парой, если бы не она. Ее же следовало винить и в том, что произошло с ним. А вот если бы я смогла вписаться в его повседневную жизнь, то Отонаси-сан осталась бы в стороне и Хосино-кун сейчас был бы таким же, как прежде.

Наверняка тогда у нас было бы будущее, в котором я звала бы его ласково по имени, «Кадзуки-кун».

Это она во всем виновата.

Это Мария Отонаси принесла хаос в нашу жизнь.

– Я перееду в другой город, в большой реабилитационный центр.

Это из-за нее мне приходится покидать Хосино-куна.

Услышав, что я сказала, Отонаси-сан коротко ответила:

– Ясно.

И после небольшой паузы еще добавила:

– Я обязательно скажу Кадзуки.

Как только я услышала его имя, чувства во мне вскипели. «Ты можешь хоть вообразить, что я чувствую, когда мне приходится говорить тебе это?!» – подумала я, отчаянно желая выплеснуть на нее всю свою злость, сожаление и другие негативные эмоции. Я хотела ругать ее словами более грязными, чем самые грязные, какие я применяла в жизни. Я хотела заставить ее извиниться за то, что она влезла в жизнь Хосино-куна и его друзей. Я хотела дать ей хорошую пощечину.

Я сжимала кулаки все сильнее и сильнее, будто переправляя туда весь свой гнев.

И наконец я произнесла слова, которые заготовила заранее.

– Пожалуйста, позаботься о Хосино-куне.

И, кусая губы, поклонилась.

Не хочу я этого делать. Очень не хочу. Однако я уже приняла решение: я отдам Хосино-куна этой девушке, хоть и ненавижу ее.

– Я хочу поддерживать Хосино-куна… хочу быть рядом с ним и поддерживать его! Но мне самой приходится полагаться на других, я это прекрасно понимаю. Сама я ничего не могу. Я слабая… я была бы для него лишь проблемой!..

Я не могла поднять голову. Мне было так страшно, так грустно, так не хотелось признавать поражение; слезы текли без остановки.

– Наверняка я бы завоевала его даже с таким телом! – воскликнула я.

– Мм.

Это была ложь. Я отлично знала, что между этими двумя есть особая связь, которую мне никогда в жизни не порвать. Даже будь я в отличном состоянии, у меня не было бы ни шанса. Отонаси-сан тоже это знала и потому просто молча слушала, как я выплевываю свои глупости.

– Я люблю Хосино-куна и наверняка буду любить, даже если он так и не заговорит!

– Мм.

– Такая любовь бывает раз в жизни. Она столько значит для меня!

– …Мм.

– И у Хосино-куна тоже ко мне есть чувства. Да… я еще не проиграла! Я… не проиграла. Не проиграла! – и я снова закусила губу. – Но… но!..

Хосино-куну я не нужна…

– Но у него не я!

Ему не нужна я, Касуми Моги.

Ему нужна Мария Отонаси.

– Аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!

Я разрыдалась, не в состоянии больше удерживать в себе свою боль.

Отонаси-сан не стала делать ненужных вещей – там, обнимать меня или утирать мне слезы; она просто терпеливо ждала, пока я успокоюсь.

– Моги, – твердо произнесла она, когда я выплакалась. – Я обещаю тебе, что Кадзуки вернется к нормальной повседневной жизни.

Я сквозь слезы посмотрела на Отонаси-сан.

– Твои чувства к нему, несомненно, повлияют на Кадзуки в лучшую сторону. Они помогут ему вернуться. Это будущее обязательно наступит. Поэтому позволь мне сказать тебе заранее.

Мария Отонаси низко поклонилась мне.

– Спасибо тебе за то, что веришь в Кадзуки.

Такое ее поведение совершенно выбило у меня почву из-под ног. У меня даже смешок вырвался.

– Мне до тебя далеко, да…

Да уж. Мне ее не нагнать.

В смысле – Отонаси-сан искренне и твердо верит, что Хосино-кун поправится, несмотря на его нынешнее состояние. А я верю, что буду любить его, даже если он так и не придет в себя. Это мои истинные чувства, и они же – доказательство моей слабости.

Потому что они означают, что я не верю в его возвращение.

А у Марии Отонаси нет ни малейших сомнений. Она твердо верит в то, что он вернется, и ждет этого.

Вот почему именно она должна быть рядом с Хосино-куном.

Тяжелый груз вдруг спал с моей души, дав мне трудноописуемое ощущение свободы. В первый миг это чувство меня удивило, а потом погрузило в уныние; лишь теперь я осознала, что любовь, когда-то спасшая меня, впоследствии превратилась в обузу.

– Ах…

Моя первая любовь закончилась.

Влюблюсь ли я еще когда-нибудь?

Будет ли еще когда-нибудь кто-нибудь на меня опираться?

Найду ли я для себя особое место в мире?

Я продолжаю купаться в меланхолии, когда кто-то вдруг рассыпает у меня над головой горсть лепестков сакуры. Я удивленно оборачиваюсь.

– Привет, звезда!

Я глубоко вздыхаю, услышав глупый титул, и опускаю лук.

Эта загорелая женщина без косметики, ужасно выглядящая в своем белом халате, – мой физиотерапевт.

– …Не зовите меня так, Рёко-сэнсэй.

Глядя на мое недовольное лицо, она ухмыляется и отвечает:

– Прости, но теперь мы тебя по-другому звать не можем!

– Почему?..

– Потому что тебе только что пришло еще одно приглашение на интервью! И на этот раз – от суперизвестного круглосуточного телеканала! Конечно же, ты согласишься, да?

Шумная, как всегда.

– …Я не хочу! Пожалуйста, откажитесь.

– Что, опять? Слушай… не хочешь узнать мое личное мнение на этот счет?

– Давайте…

– Я думаю, тебе надо хвататься за этот шанс! – и она выставила вперед палец. – Если ты появишься на экранах, люди по всей Японии будут тронуты твоей улыбкой! У тебя поразительная способность совершенно не выглядеть жалостливо, несмотря на свое положение. Ты можешь полностью изменить то, как все смотрят на людей с ограниченными возможностями! Если ты продолжишь появляться на телевидении, люди с ограниченными возможностями будут все легче интегрироваться в общество! У журналистов из масс-медиа нюх на такие вещи, и им нужна ты. Ты обязательно должна начать петь, танцевать, участвовать в светской жизни, и ты точно станешь самой популярной среди девушек в твоем положении! Это будет революция! И пациенты, и мы, физиотерапевты – мы все будем в восторге от того, что нас станут лучше принимать, и добиться этого можешь только ты! Это твоя судьба!

– …Я это все уже слышала более чем достаточно, – качаю я головой.

– Мм? Что?

– Я сказала, что слышу все это уже который раз. Ваше личное мнение? Да нет в нем ничего личного.

Однако Рёко-сэнсэй действительно верит в меня.

– Но…

Спасибо.

Я не могу выразить свою благодарность вслух.

Конечно, она преувеличивает; едва ли все пойдет так гладко. Но, к моему удивлению, даже в моем нынешнем положении у меня есть шанс сделать мир немножко лучше. Это дарит мне надежду.

Существует множество того, что я больше не могу делать. Такова данность. Но в то же время, возможно, появилось что-то, что могу делать только я. Не настолько яркое, как превращение в звезду, но что-нибудь маленькое – что-нибудь скромное.

– …Я подумаю об этом, когда у меня будет побольше внутренних резервов.

Сейчас я полностью занята попытками справиться с собственной ситуацией.

– Хмм? Все-таки немножко заинтересовалась? Тогда буду ждать ответа.

– Гх… нет, сейчас мне это совсем неинтересно…

Я знаю Рёко-сэнсэй: если я не дам понять совершенно четко, что отказываюсь, она вытащит меня на сцену – я и глазом не успею моргнуть.

– Правда же, я еще не готова!

– Хм? Не готова к чему именно?

– Ну, в смысле… Если я стану знаменитой, меня еще больше будут доставать поклонники, и всякое такое…

Едва произнеся эти слова, я поняла, что совершила ошибку. Глядя на Рёко-сэнсэй, я вижу, что ее лицо сердито дергается.

– Больше всего меня раздражает то, что ты это говоришь на полном серьезе. Запомни, девочка, когда ты перевалишь за двадцатилетие, то перестанешь быть такой особенной! В Японии все мужчины в душе педофилы!

– Эмм… я уверена, среди мужчин есть и такие, которым нравятся женщины вашего типа…

– Не задирай нос, когда говоришь такие вещи, и постарайся казаться поискреннее!

Вообще-то… я правда сомневаюсь, что женщины ее типа на самом деле…

– Вы только посмотрите на эти глаза! Ты точно сейчас думаешь что-то грубое! Что за нахальство! Да, да, я поняла! Ты хочешь сегодня особенно интенсивную тренировку!

– Прекратите! Не ведите себя как ребенок, Рёко-сэнсэй!

– Звезды не жалуются.

– Еще как жалуются! В их секретных твиттерах просто тонны жалоб на фанатов!

– Ну, это очень специфический пример… Кстати, ты только что признала, что ты звезда.

– Ничего я не признала!

Как-то так. Вот примерно на что сейчас похожа моя жизнь, Хосино-кун. Как видишь, мои дела идут нормально.

Наверняка Отонаси-сан сейчас с тобой. Я слышала, когда ее избрали председателем студсовета, она во время приветственной речи сделала сильное заявление?

С одной стороны, я жду того дня с нетерпением, но с другой – я жутко ревную.

Один год остался до того дня, когда Отонаси-сан должна выполнить свое обещание.

Хочу к тому времени вырасти немного – стать достаточно независимой и сильной, чтобы другие могли на меня опираться. Надеюсь, ты не будешь разочарован моим прогрессом.

Таково мое скромное «желание».

+++ Юри Янаги, 19 лет, 6 июля +++

Мне нужно хобби.

Это первое, о чем я подумала, когда поступила в Токийский университет. «Вступи в какой-нибудь клуб, Юри!» – сказала я себе и отправилась смотреть, какие есть. Больше всего меня заинтересовал клуб фотографии. В его комнате на стене висело очаровательное фото улыбающегося ребенка под синим небом. Оно заставило меня подумать, что в мире есть столько красивого и что я хочу эту красоту открыть. Я захотела фотографировать и сохранять то, что мне покажется красивым.

Я уломала родителей купить мне по случаю поступления не самую дешевую зеркалку и вступила в клуб. Оказалось, что в нем почти одни парни, но ко мне все были добры. Мне достаточно было сказать, какое фото я хочу сделать, и они разъясняли мне все технические детали. Они даже одалживали мне дорогие объективы, когда мне было нужно. Почему-то они всегда пытались показать мне темную комнату, хотя у меня цифровая камера, но, в общем и целом, меня приняли с распростертыми объятиями, несмотря на то, что я полный новичок.

Поступив в университет, я сделала одно несколько смущающее открытие. Похоже, девчоночьи одежды с оборочками – стиль, который мне нравится, – здесь среди девушек непопулярны и заставляют меня выделяться. Но мне кажется, что, когда все ходят в одном и том же, это скучно. И еще я не могу заставить себя полюбить эти коричневые прически с мягким перманентом. Я хочу сохранить длинные черные волосы с прямой челкой и не собираюсь отказываться от юбки. Ленты я тоже люблю, а в последнее время еще стала носить гольфы.

Сейчас я известна под прозвищем

«Принцесса гиков».

– Хочу плакать.

Я сижу в «Старбаксе» возле университета и жалуюсь подруге.

– Ну… «Принцесса гиков» – это же не самый плохой вариант? Я имею в виду, принцесса есть принцесса.

Моя старая подруга Ироха Синдо. Утешить меня ей не удается – она слишком занята посасыванием кубика льда из своего кофе. Она учится в том же университете, что и я.

В ее глазах видна легкая тень, и у нее нет того хищного вида, какой был прежде. Ее душевные раны все еще не залечились полностью. Даже сейчас, через год после того происшествия, она ходит к врачу-психосоматику. Она предпочитает это называть «отпуском от жизни». Кстати, я уверена, что рано или поздно отдых ей понадобился бы в любом случае; ей давно пора было чуть-чуть сбавить темп.

Впрочем, о ней я не очень беспокоюсь. Она же просто монстр, ей удалось во время этого своего отпуска сдать тяжелейшие экзамены и поступить в Токийский университет на медицинский факультет. Остальные абитуриенты с ней и рядом не стояли.

– Кстати, Юри… во время нашей прошлой встречи ты же была с несколькими парнями?

– Меня провожали одноклубники, потому что мне слишком опасно ходить одной.

– Ночью да, но днем?.. Слушай, у тебя нет оснований жаловаться на свое прозвище.

Но я же их не просила… И потом, я уже знаю, что, если откажу им, будет только хуже…

– Не в этом дело. Я жалуюсь не на то, что меня зовут Принцессой гиков. Мне это прозвище не нравилось с самого начала, но я уже привыкла.

– Значит, у тебя какие-то другие проблемы?

– Ага. Знаешь, мне один семпай признался в любви. Его девчонки просто обожают, но я никогда его так не рассматривала…

– Ну надо же. И тебе пришлось ему отказать, да? Что ж, я понимаю, сказать «нет» иногда бывает очень тяжело. Ты поэтому хочешь плакать, да?

– Нет, я согласилась.

– Ты согласилась?! – и Ироха, стукнув кулаком по столу, вскакивает. Ироха, ты в курсе, что привлекаешь внимание? Не слишком ли бурно ты среагировала? Ты меня смущаешь.

– Погоди, Ироха, выслушай сначала. Понимаешь, я… до сих пор не могу забыть, ну, его, хотя и хочу… и я подумала, что смогу двигаться вперед, если начну встречаться с кем-нибудь…

– …Ладно, понятно, – отвечает Ироха с кислой миной. Она до сих пор не простила Кадзуки-сана, который загнал ее в ловушку, но в то же время заставил вернуться на путь истинный.

– Но я его все равно не забыла и влюбиться в семпая тоже не смогла. В общем, мы расстались всего через две недели, и… мне жаль…

– Хм… я тебя понимаю, но мое сочувствие на стороне того парня. Ну, в любом случае, это твоя вина, и я понимаю, почему тебя мучает совесть. Я бы на твоем месте тоже хотела плакать.

– А, но разрыв меня вполне устроил.

– Устроил?!

Бабах! – она снова бьет кулаком по столу.

Ты меня смущаешь… эти типы вокруг смотрят же.

– Это еще не конец истории. У нас в клубе есть еще пара девушек, одна из них влюблена в того парня, и она начала меня избегать… Ну, я ее понимаю. Вряд ли она была в восторге, когда я увела у нее парня, а всего через несколько дней отшила его.

– Нууу… пожалуй.

– Но слушай, она же одна из немногих девушек в нашем клубе, понимаешь? И поэтому я попыталась ей это как-то скомпенсировать.

– И как же?

– Я подумала, что она меня простит, если сама обзаведется парнем, и я знала еще одного парня, которым она интересовалась. Я решила, что все будет хорошо, если я их сведу, и стала пробовать как-то законтачить их друг с другом.

– Ммм… я не поклонница такого рода действий, но, похоже, это было разумное решение.

– Да. В общем, я стала подстраивать им ситуации, где они могут поговорить наедине, подначивать на свидания, все такое. Девушка заметила, что я делаю, и начала потихоньку меня прощать, но тут…

– Проблемы?

– Да. Эмм… тот парень на меня разозлился. Начал на меня орать: «Это что, какая-то дурацкая шутка? Почему ты пытаешься свести меня с ней?» Мне даже страшно стало…

– А почему он на тебя разозлился?

– Похоже, он был влюблен в меня…

– Да ты чудовище! Хотя… ты, наверное, не знала, так что тут твоей вины нет.

– О, я знала.

– Ты ЗНАЛА?!

Бам! – еще один удар по столу.

На нас даже клиенты на террасе уже смотрят!..

– Нет, в смысле… мне жаль. Но слушай, я же сама только что рассталась с парнем. Мне и без него было о чем беспокоиться. Стоп, но ему-то откуда знать о моей ситуации?.. Да, я ужасная…

– Хм… твое поведение нельзя назвать совсем уж неприемлемым, если ты даже не думала сама ему ответить взаимностью, мне так кажется… Нет… все-таки это твоя вина, Юри.

– Да… я знаю. В общем, тот парень сразу попросил меня встречаться с ним. Я пыталась его успокоить и объяснить, что не хочу, но… он относится к упертым, которые всегда получают то, что хотят… Когда я раз за разом его отшивала, он постепенно терял терпение, и однажды –

– Однажды?..

– Он напал на меня.

Ироха от потрясения распахивает глаза.

– Он напал на тебя?.. В буквальном смысле?

– Да… А! Не волнуйся! Я сразу стала звать на помощь и выбралась невредимой! Твоя Юри по-прежнему невинна!

– Ну, оставляя в стороне вопрос, невинна ты или нет…

Это жестоко! Я стопроцентная девственница!

– …Ты пожинаешь то, что посеяла, хотя, конечно, такого никто не заслуживает. Да, я тебе сочувствую. Можешь поплакать.

– Нет, дело не в этом…

– Что, и не в этом тоже?! Да давай, плачь уже! Ты заслужила!

Почему?!

– Пожалуйста, дослушай до конца! Так вот, профессор, который на меня на-…

– ПРОФЕССОР?! – и Ироха, в очередной раз стукнув по столу, вскакивает на ноги. – Профессор! Эй, эту маленькую деталь ты опустила! Профессор! Мать его, профессор!..

Она продолжает молотить кулаком по столу.

– И-Ироха! Перестань так шуметь!

На нас уже все смотрят… мне так стыдно…

– Эмм… слушай, ну ты же наверняка читаешь доску объявлений? – говорю я ей. – Помнишь, там было объявление о дисциплинарном взыскании в отношении одного преподавателя? И в новостях об этом тоже было!

– Так это все из-за тебя?!

– Я, я не виновата! Я жертва!

– Это, конечно, верно, но… – и, вздохнув, Ироха садится снова за стол и начинает потягивать свой кофе – изначально со льдом, теперь уже с водой. – И?

Ох, у нее сейчас такой усталый вид.

– В общем, эта история стала довольно известной, потому что в ней оказался замешан профессор. Поползли всякие слухи, что я шлюха, которая соблазнила препода, или что я пользуюсь парнями из клуба. Ироха, это ужасно! Это всё беспочвенные обвинения!

– Я бы не сказала, что такие уж беспочвенные.

– С-совершенно беспочвенные. Короче… атмосфера в клубе стала очень нехорошая, и та девушка ушла, потому что ненавидит меня… Но даже когда я попыталась взять на себя всю ответственность и уйти из клуба, остальные меня удержали. Я просто не знаю, что делать…

– Ты не Принцесса гиков, ты Разрушительница клубов, – холодно замечает она. – Но теперь я понимаю. На твоем месте кому угодно хотелось бы плакать.

– …

– Юри?..

– …Только не думай обо мне плохо, ладно?

– Прости, но сегодня я услышала достаточно, чтобы думать о тебе очень плохо.

– Нет!

– И абсолютно заслуженно! Эх… ну так что? В конце концов, из-за чего именно тебе хочется плакать?

– Ну… в общем, как видишь, я стала довольно влиятельной. Среди студентов есть несколько человек, которых я могу заставить не только из своих клубов уйти, но и вообще из университета.

– И что?..

Набравшись храбрости, я произношу:

– И это классно.

– А?

– Это чувство, что другие люди полностью в твоей власти, – это классно. Тут немножко вранья, там немножко добрых слов – и я могу с легкостью раздавить крутого парня или девушку, которая пробилась в такой престижный университет. Одна мысль, что будет, если я в самом деле этим займусь, меня уже возбуждает.

Я обхватываю голову руками.

– Из-за этого моего характера мне и хочется плакать!

Ироха швыряет в меня стаканчик. Я это заслужила. Хе-хе!

Попрощавшись с Ирохой, я беру свою зеркалку и отправляюсь в парк поснимать заходящее солнце. Воздух наполнен летним запахом травы и дрожит от пения цикад.

Со школы мои горизонты расширились радикально; я поступила в университет, живу самостоятельно и даже купила мопед.

И саму себя я постепенно начинаю понимать лучше.

В старшей школе я стремилась к вершине, не держа в голове каких-то конкретных целей, но всегда находился кто-то, кто меня опережал. Я чувствовала между нами непрошибаемый барьер, и это погружало меня в отчаяние. Самый очевидный пример ученицы, с которой я никак не могла сравниться, – Ироха; она у меня вызывала страшную зависть и комплекс неполноценности.

Ироха прирожденная революционерка, ее никогда не устраивает статус-кво. Она всегда старается толкать себя и весь мир вперед. На медицинский факультет Токийского университета она пошла по не совсем обычной причине: она решила начать менять мир через медицину. Ей вполне хватает и ума, и навыков, чтобы гнаться за своей целью.

Сейчас я понимаю, что бесцельной учебой никак не могла победить такого заряженного человека, как Ироха. Сейчас она немного застряла из-за своих проблем, но, закончив свой «отпуск», наверняка продолжит упорно работать над тем, чтобы изменить мир.

Между мной и Ирохой есть фундаментальное различие. Я не могу и не хочу стать такой, как она. Мне по большому счету наплевать на мир. Я буду счастлива, если хорошо буду жить я сама и моя семья. Именно поэтому мне до Ирохи никогда не дотянуться.

Впрочем, с этим я уже смирилась.

У нас с ней разные устремления. Сейчас, когда она меня подняла (или опустила?) до уровня «Разрушительницы клубов», я поняла, к чему я стремлюсь на самом деле.

Я хочу манипулировать людьми. Хочу управлять ими, как куклами.

Да, конечно, это извращенное желание. Во всяком случае, назвать его красивым я никак не могу. Но, похоже, управлять другими у меня хорошо получается, и я могу поставить эту способность на службу обществу.

Некое рекламное агентство однажды выдвинуло радикальную стратегию, основанную на десяти принципах:

1. Манипулировать людьми, чтобы они больше потребляли;

2. Манипулировать людьми, чтобы они охотнее выкидывали;

3. Манипулировать людьми, чтобы они тратили деньги;

4. Манипулировать людьми, чтобы они забывали про сезоны;

5. Манипулировать людьми, чтобы они покупали больше подарков;

6. Манипулировать людьми, чтобы они покупали товары упаковками;

7. Манипулировать людьми, чтобы они покупали при любой возможности;

8. Манипулировать людьми, чтобы они гнались за модой;

9. Манипулировать людьми, чтобы они покупали с охотой;

10. Манипулировать людьми, чтобы их все время что-то не устраивало.

Когда я прочла этот список, то подумала: «Это мое».

Я смогу подстегнуть экономику и тем самым послужить обществу, если позволю раскрыться своим способностям, не сдерживая желаний. Эта работа – как раз для таких, как я.

Я агитатор до мозга костей. Я люблю смотреть, как безмозглая толпа пляшет под мою дудку.

После того как я открыла для себя этот путь, моя жизнь стала намного легче. Я знаю, куда должна идти, и мне не нужно впустую тратить время и энергию. Я уже стараюсь найти работу в каком-нибудь рекламном агентстве или в масс-медиа.

Если я преуспею как агитатор, то, возможно, даже смогу присоединиться к революции Ирохи. Если так выйдет, мы с ней наконец-то будем на равных и я поучаствую в преображении мира. Определенно, у меня больше не будет комплекса неполноценности по отношению к ней.

Однако –

– Мне вовсе не обязательно становиться настолько успешной.

Меня вполне устроит, если я заставлю всего одного человека полюбить меня и создать счастливую семью. На большее я не претендую.

– Кадзуки-сан…

Правда, это не будет моя первая любовь.

– Хааа… – вздыхаю я и улыбаюсь.

Кадзуки-сан принадлежит Марии Отонаси и только ей. Но почему-то я чувствую, что это и к лучшему. Такое ощущение, что моей любви к нему предначертано остаться безответной.

Я не удержалась от смеха, когда сразу после нашего с Ирохой выпуска из школы Отонаси-сан сделала то свое заявление. Кадзуки-сан, ты поймал здоровенную рыбину! Мои соболезнования!

Но я убеждена, что сейчас тебе нужна ее сила.

– Эх.

Закатное солнце начинает окрашивать небо в приятный цвет. Его отражение в воде – как раз то, что мне надо. Я решаю сосредоточиться на лодке, где сидит парочка, и начинаю снимать. Несколько снимков с разным приближением и разной выдержкой – и мне удалось наконец получить хорошее фото.

– Годится.

Даже мне удается делать красивые фотографии, а в будущем я их наделаю еще больше.

До дня, когда Отонаси-сан должна исполнить свое обещание, еще два года с небольшим.

К тому времени я хочу стать немного ближе к своей мечте. Хочу обрести уверенность в себе.

…И если возможно, хотелось бы еще найти себе кого-нибудь еще более классного, чем ты, Кадзуки-сан!

Да, таково мое «желание».

+++ Харуаки Усуй, 19 лет, 14 августа +++

До того поворотного момента мое сердце было в полной темноте.

Мое решение отказаться от карьеры профессионального бейсболиста ради того, чтобы пойти в одну старшую школу с Дайей Омине и Коконе Кирино, привело к худшему из возможных исходов. Дайян своими безбашенными поступками добился того, что его пырнули ножом. Кири получила настолько жуткую моральную травму, что вряд ли уже оправится. А Хосии даже говорить не может. Я потерял всех своих друзей.

Моя повседневная жизнь оказалась полностью разрушена.

В те дни я был сам не свой. Я видел все как будто сквозь туман, все казалось бессмысленным. Кое-как мне удавалось заставлять себя ходить на занятия, но и в этом никакого смысла не было; я лишь передвигался взад-вперед, как безмозглое насекомое. Иногда, бывало, я уходил домой, за весь день вообще ни одного слова не произнеся.

Время шло; класс Ирохи Синдо выпустился, Кири бросила школу, родители Хосии зарегистрировали его как отсутствующего на неопределенный срок, Касуми переехала. Когда я стал третьеклассником, я был уже совершенно один. Воспоминания о том времени у меня остались довольно смутные.

Однако окружившая меня чернота начисто рассеялась от слов Марии Отонаси.

С тех пор, как никого не стало, прошло уже девять месяцев. 15 июля, когда я уже стал третьеклассником, Марию Отонаси избрали председателем студсовета.

Вся школа собралась в спортзале на церемонию передачи полномочий от старого студсовета к новому. В отличие от всех других собраний, ученики ждали начала церемонии, затаив дыхание и не отводя взглядов от сцены.

Конечно, ничем не примечательный уходящий председатель интересовал их в последнюю очередь. Все внимание было приковано к его сменщице Марии Отонаси.

Она время от времени заглядывала ко мне в класс поглядеть, как у меня дела, но я всегда ее игнорировал. Я знал, что она не виновата в том, что произошло, но все равно не мог заставить себя снова держаться с ней дружелюбно.

Я, видимо, подсознательно чувствовал, что она, чужачка, и принесла хаос в наши жизни.

Мария Отонаси, появившаяся на трибуне, утратила большую часть своего прежнего мистического ореола. Однако ее харизма осталась прежней: выборы она выиграла в одну калитку (отчасти поэтому к ней сейчас и было столько внимания). Более того, никто не забыл, как во время вступительной церемонии она раздвинула толпу, как Моисей Красное море, и подошла к Хосии.

Сейчас была похожая ситуация, и все втайне ожидали, что опять случится что-то неожиданное.

Мария Отонаси начала свою инаугурационную речь ясно и отчетливо. Ей удалось достучаться до сердец своих слушателей.

Уже довольно давно наша школа была охвачена странной атмосферой тревоги, и все эту атмосферу чувствовали. Конечно, в этом сыграли роль разнообразные загадочные происшествия (скажем, убийство или появление «людей-собак»), но, помимо этого, нам не удавалось стряхнуть ощущение, что с нами происходило нечто гораздо более серьезное, – потому что в нашей памяти чего-то недоставало.

К_т_о_-_т_о___в_з_я_л___н_а_с___в_с_е_х___п_о_д___к_о_н_т_р_о_л_ь,___а___п_о_т_о_м___в_ы_п_у_с_т_и_л.

Это трудно объяснить, ведь конкретных оснований для такого ощущения ни у кого нет, однако оно преследовало нас, как проклятие. Все чувствовали, что сам воздух в школе какой-то давящий. По молчаливому согласию об этом никто не говорил; даже упоминание этой темы было табу, потому что никто не хотел о ней говорить.

Однако в своей речи Мария Отонаси разбила это молчание. Она описала это ощущение вслух, прямо и четко, и даже предложила несколько способов от него избавиться. Она ухитрилась сделать свою речь одновременно теоретической и практичной.

Именно это всем и было нужно. Они слушали, затаив дыхание и не пропуская ни единого слова.

«Вот это девушка», – сказал я себе. И тут же добавил: «Но моих друзей она не вернет». Поэтому ее блестящая речь продержалась у меня в голове недолго.

– …Я сделаю все от меня зависящее, чтобы ученики нашей школы снова могли вести полноценную школьную жизнь. Мария Отонаси, новый председатель студсовета.

Аудитория начала аплодировать, решив, что речь завершена, однако Мария Отонаси подняла руку, давая знак остановиться.

– Под конец я хотела бы сделать еще одно объявление.

И совершенно другим тоном, с совершенно другим выражением лица она заявила:

– Когда Кадзуки Хосино исполнится двадцать, мы с ним поженимся.

– …Что? – вырвалось у меня после этой внезапной и совершенно ни с чем не связанной фразы.

Все в зале, включая учителей, были совершенно сбиты с толку.

– Мы поженимся и будем счастливы. Счастливее, чем кто бы то ни было еще.

Но, в противоречии с этими словами, по щекам ее текли слезы.

Практически все знали, в каком состоянии находится Хосии. Общеизвестно было и то, что Мария Отонаси – его девушка, которая ухаживает за ним каждый день.

– Все это ради моего счастья!

Ее так переполнили эмоции, что она не сдержала слез?

Нет. В ее заявлении не было ни грамма эгоизма, это любому было видно по написанному на ее лице страданию.

Раз так –

Я интуитивно понял, что это было.

Это было – е_е___и_з_в_и_н_е_н_и_е___п_е_р_е_д___н_а_м_и___в_с_е_м_и.

Почему-то Мария Отонаси считала себя в ответе за странную атмосферу, окутавшую школу. И она отчаянно извинялась перед нами. Она отчаянно пыталась замолить свои грехи.

Хосии, думаю, из-за этой атмосферы страдал сильнее всех, и поэтому его повседневную жизнь восстановить было бы особенно трудно. Чтобы он смог жениться и жить счастливо, требованием номер один было, естественно – чтобы он пришел в норму.

Иными словами, М_а_р_и_я___О_т_о_н_а_с_и___т_о_л_ь_к_о___ч_т_о___з_а_я_в_и_л_а,___ч_т_о___б_у_д_е_т___б_и_т_ь_с_я___з_а___в_о_с_с_т_а_н_о_в_л_е_н_и_е___д_а_ж_е___с_а_м_о_й___и_з_р_а_н_е_н_н_о_й___п_о_в_с_е_д_н_е_в_н_о_й___ж_и_з_н_и.

Если она победит, то и нас тоже освободит от этого гнетущего ощущения.

Она решила, что для нее это лучший способ искупить свою вину. А значит, у нее обязательно получится.

Наверняка большинство слушателей не ухватило тонких нюансов ее заявления, но вида ее лица и звуков ее голоса было достаточно, чтобы понять истинное послание – вовсе не эгоистичное.

Н_а_ш_а___п_о_в_с_е_д_н_е_в_н_а_я___ж_и_з_н_ь___в_е_р_н_е_т_с_я.

Со сжатыми кулаками и слезами на глазах Мария Отонаси низко поклонилась, и тогда мы все бурно зааплодировали.

Для меня это стало поворотным моментом.

Аплодисменты продолжались, и окутывавшая меня чернота вдруг рассеялась. Я ощутил тепло в груди, и это тепло вновь привело в движение сердце.

Бу-бум. Бу-бум. Давно я не слышал свое сердцебиение так отчетливо.

Аа, ну конечно…

Я тоже хотел быть прощенным. Все это время я не мог простить себя за то, что не поддержал друзей, когда был нужен им. Это основная причина той черноты вокруг моего сердца.

Я понял, что мне тоже необходимо найти способ искупить свою вину – и что я не смогу идти вперед, пока не прощу себя.

Я твердо решился искать и найти настоящее искупление.

С давящей атмосферой в школе Мария Отонаси, может, и разобралась, но до самого моего выпуска никто из моих друзей так и не вернулся. Однако я, хоть и был по-прежнему один, но по крайней мере перестал жить как зомби.

Ища способ искупить грехи, я по полной вкладывался во все, что делал. Я хотел извлечь максимум из оставшегося у меня времени, даже если это не очень много. В качестве побочного эффекта своей решимости я, капитан нашей второсортной бейсбольной команды, тем же летом дотянул ее до второго места в региональном турнире.

Закончив старшую школу, я поступил в университет. Я выбрал университет Васэда*; конечно, по оценкам я и близко не дотягивал до проходного балла, но каким-то чудом получил рекомендацию от тамошней бейсбольной команды – скорей всего, как раз благодаря выступлению в летнем турнире.

Но, хоть меня и приняли в команду, я в ней явно один из слабейших. Другие, тренировавшиеся в лучших частных школах, заметно превосходят меня в физике. Так что я даже с обычными тренировками как следует не справляюсь. По правде сказать, я настолько плох, что наш супервайзер уже аккуратно намекнул, чтобы я стал менеджером команды. Если судить чисто по мастерству, вполне возможно, что за четыре года здесь я так и не поучаствую ни в одной официальной игре.

Но меня это не смущает. Я собираюсь посвятить четыре университетских года бейсболу, пусть успехов и не добьюсь.

– Усуй! Работай, черт подери, прессом, когда бросаешь! – вдруг орет тренер Миясиро, когда я отрабатываю броски в отведенном для этого закутке. Таких типов обычно встречаешь на скачках, а не на спортплощадке, так что, если бы не униформа, и не догадаешься, что он тренер. Он тут единственный, кто хоть чего-то от меня ожидает.

– Можно вас кое о чем спросить?

– Да? О чем же?

– Почему вы дали мне рекомендацию? В смысле, есть полно игроков лучше меня.

– Кто тебе сказал, что это я тебя рекомендовал? Хотя это неважно. Спрашиваешь, почему я выбрал тебя? Я не собираюсь рассказывать, если ты просто хочешь комплиментов после своей дерьмовой игры.

– Нет, я только хочу понять, в чем вы видите мои сильные стороны. Мне хотелось бы поработать над тем, чтобы в этом стать еще лучше.

– Хмм… ну ладно, тогда можно, – отвечает он, скребя в затылке. – Ну, броски у тебя неплохие для парня с таким хлипким телосложением. Я бы сказал, тут у тебя есть потенциал.

– Но из-за этого хлипкого телосложения у меня и не получается на тренировках.

– Не стесняешься с самокритикой, а? Но непохоже, чтобы ты унывал по этому поводу. Пфф... есть еще одно. Твои глаза.

– Мои глаза? Потому что они горят от энтузиазма?

– Мимо. И даже если бы так, игроков с энтузиазмом можно под любым камнем найти. По правде, в глазах у тебя я не вижу и следа амбиций, хотя у любого профи они обязаны быть. Черт, да по тебе не скажешь даже, что ты повернут на бейсболе. Ты просто дерьмо.

– Дерьмо?..

– Но, – добавляет он, скребя бороденку, – у тебя глаза человека, который знает, что такое отчаяние.

Я затыкаюсь.

– Это помогает тебе не опускать руки при каждой неудаче и не дергаться во время соревнований. Вообще-то это проявилось при отборе, помнишь? Вокруг была куча игроков сильней тебя, но тебе было накласть.

Это верно, я сейчас не обращаю внимания на крутизну других людей. В конце концов, каждый может сделать лишь то, что может.

– Я знаю одного парня с такими же глазами. Он был питчером, но перестал играть, после того как травмировал плечо в игре на Косиэне*. Он был в таком ужасном состоянии, что я боялся, что он покончит с собой, и тогда я уговорил его вступить в нашу бейсбольную команду. Он тренировался каждый день чуть ли не до обморока; но когда на игре брал в руки биту, то лупил по мячу как сумасшедший. Он бил с такой жуткой силой, что один раз я спросил про его секрет. Как думаешь, что он мне ответил?

Тут тренер Миясиро ухмыляется.

– «Потому что я не умру, если промажу».

Он глубоко вздыхает.

– Что ты думаешь насчет этого? Я это не понимаю, но нутром чую, что ты догадываешься, а?

– …Что этот человек делает сейчас?

– Дай-ка вспомнить, сколько там было сотен миллионов иен в год?

Теперь понятно. Он обо мне высокого мнения, потому что видит во мне того игрока, а не из-за моего умения. Но из-за этого я унывать не стану.

Я опускаюсь на корточки и подбираю мяч.

– У него просто был талант, – говорю я.

– Наверно. Я решил, что, может, из тебя тоже выйдет толк, вот и все. Не знаю, есть ли у тебя талант или нет. Что, разочарован?

Я провожу пальцами в перчатке по швам мяча.

– Знаете… есть один парень, за которым я не мог угнаться всю жизнь.

– Хм? Если так, то он, наверно, просто монстр. Ты ведь даже ниже Ёсино себя не считаешь, а?

Ёсино – это питчер, который отказался пойти в профи и поступил в наш клуб, чтобы играть в университетский бейсбол.

– Он профессионал? Как его зовут?

– Дайя Омине.

– …Никогда о нем не слышал.

– Ничего удивительного. Но для меня он всегда был образцом.

Успокоив дыхание, я замахиваюсь и резко опускаю левую ногу. Мощный импульс проходит сквозь все мое тело, заканчиваясь в пальцах правой руки. Мышцы вибрируют, тело выполняет остальную работу; рука резко опускается.

Мяч рассекает воздух с мягким свистом.

– О, закрутил неплохо! Давай, продолжай!

С того самого дня, когда Мария Отонаси сделала свое заявление, я тружусь изо всех сил. Я бегу вперед, даже не зная, куда именно бегу.

Я начинаю видеть результаты. Я начинаю понимать, чего мне не хватало.

Почему я не мог никому помочь?

…Потому что мне не хватало «решимости».

Я всегда наблюдал со стороны и избегал прямого вмешательства. Я избегал чересчур вмешиваться в отношения Дайяна и Кири. Я верил, что такая дистанция необходима, чтобы никого не ранить. Я думал, что если не буду выдерживать эту дистанцию, то могу разрушить все.

Ну, вполне возможно, что те опасения были вполне обоснованы, но это не имело значения! Я с таким же успехом мог и разрушить все!

Я с таким же успехом мог забрать Коконе Кирино у Дайи Омине.

Нельзя что-то изменить, если у тебя нет смелости и решимости. Я этого не осознал, когда должен был, – именно поэтому у меня ничего и не вышло.

Дайя Омине – у него решимость была всегда. Не могу сказать, что он был прав, отбросив собственное счастье, но ему хватало решимости твердо следовать своим решениям. Мне есть чему у него поучиться.

С первой нашей встречи я не мог его превзойти.

«Потому что я не умру, если промажу».

Я отлично понимаю того типа. Мы не умрем всего лишь из-за того, что наши мечты и усилия пропали даром, и впадать в отчаяние из-за этого тоже не нужно. Мы оба пережили куда большее отчаяние и потому не боимся препятствий, ожидающих нас впереди. Мы можем с легкостью сделать ставку на подброшенную монетку там, где другие слишком боятся выбрать между орлом и решкой.

Дайян. Я наконец понял, как смогу стать равным тебе. Но, в отличие от тебя, я не буду жертвовать собой. Я найду свою собственную решимость.

Лишь найдя ответ, я смогу простить себя за прошлое бездействие.

Чуть больше года осталось до дня обещания Марии Отонаси.

К тому времени я непременно найду свою собственную решимость. И тогда мое «желание» наконец сбудется.

+++ Коконе Кирино, 16 лет, 23 сентября +++

Когда Дайя наконец появился в больнице, где я поправлялась от раны, которую сама себе нанесла, он уже бросил школу. Серьги он убрал, а волосам вернул нормальный черный цвет. Увидев меня на больничной койке, он ласково улыбнулся и погладил меня по щеке.

Однако я больше не видела любящего, беззаботного мальчика, каким он был когда-то. Дайя утратил свою невинность.

Я осторожно обхватила его ладонь обеими своими. Мм… никогда не забуду это прикосновение.

Когда я отпустила его руку, Дайя тут же ее отвел. Мне этого было достаточно, чтобы понять, что он собирается сделать.

– Ты опять оставишь меня одну.

Глаза Дайи округлились, и он, криво улыбаясь, ответил:

– От тебя ничего не скроешь, да, Коконе?

– Куда ты собираешься на этот раз?

Дайя улыбнулся неопределенно.

– Я не знаю.

– Ты не знаешь?..

– Я знаю, что сейчас для меня важнее всего: быть рядом с тобой. Кадзу вдолбил мне это очень болезненным способом.

– Тогда оставайся со мной, глупый…

Он мягко покачал головой.

– …Я уверен, что ты понимаешь, Коконе. На моей совести слишком много грехов. Я играл с судьбами и рушил судьбы множества людей. Пока я не искуплю эти грехи, я не могу быть с тобой. Но я не знаю, как их искупить. Вот почему я должен уйти, чтобы поискать способ, – объяснил он и опустил глаза. – Я буду искать. Может, на это у меня уйдет год, может, десять лет, а может, я вообще не найду. И в любом случае этот груз я буду нести до конца своих дней.

– Дайя…

– Но одно я тебе точно обещаю.

Он поцеловал меня.

– Я вернусь к тебе, Коконе.

Когда наши губы разомкнулись, у меня на глазах выступили слезы.

– Обещаешь?

– Да.

– Ты обязан вернуться!

– Да.

Дайя вытер мои слезы пальцами.

– Я тебя больше не подведу.

Он сказал, что не повторит ту же ошибку.

Он обещал, что вернется ко мне.

Однако в следующий раз, когда я увидела Дайю, он лежал на больничной койке, подключенный к уйме всяких медицинских штук.

Его ударила ножом в спину фанатичка – какая-то девчонка из средней школы. Ее тут же арестовали, а он угодил в реанимацию. Смерти он избежал, но из-за большой кровопотери у него оказался поврежден мозг и отключилось сознание.

Дайя был в коме. Аппарат искусственной вентиляции накачивал воздух ему в легкие через трахею, две трубки были воткнуты в ноздри. Я слышала шум насоса и биканье ЭКГ.

Едва я увидела его таким, как тут же разрыдалась. Хотя его грудь поднималась и опускалась, а глаза время от времени моргали, мне он уже не казался человеком. Это было живое существо в оболочке Дайи.

Прошел месяц. Дайя так и оставался в коме.

Родители навещали его почти каждый день, Хотя и перестали с ним разговаривать после того происшествия со мной и Миюки Карино. Появлялись и еще люди: Хару, Касуми, другие одноклассники, Мария Отонаси, Юри Янаги, Ироха Синдо, Миюки Карино, даже Рико Асами, которая работала на ферме на Хоккайдо. Приходили и некоторые из его бывших почитателей, но, в отличие от девчонки, которая его пырнула, они снова стали нормальными. Однако кто бы к нему ни приходил, состояние Дайи не менялось. Он не реагировал никак.

Обе наши семьи были против, но я все равно бросила школу, чтобы проводить больше времени с Дайей. Я была убеждена, что, если он будет все время слышать мой голос, это лучше всего поможет ему вернуться.

Но сколько бы я ним ни говорила, Дайя все равно не приходил в себя. Наблюдая за ним целыми днями, я замечала, что иногда он проявляет какие-то признаки жизни, но это было нечто слабое и непонятное. Не менялось главное: он по-прежнему оставался лишь оболочкой.

Время шло, шансы на то, что он поправится, постепенно таяли, а мой страх, что Дайя никогда не очнется, с каждым днем рос. Тревога грызла мои надежды, как голодный зверь.

Я постепенно перестала чувствовать.

И незаметно для самой себя утратила все эмоции.

Прошел еще месяц; настал ноябрь. Я настолько изнурила себя, что сама это заметила. Врач Дайи даже предложил мне обратиться к психиатру.

Я вытирала слезы Дайи полоской марли. Конечно, эти слезы время от времени текут по его щекам чисто рефлекторно, к эмоциям они отношения не имеют. И вдруг, когда я вытирала ему лицо, мне пришла в голову мысль.

Может, он вот так и планировал искупить свою вину? Может, он наложил на себя это наказание, чтобы покаяться за грехи?

Если так, то он эгоист. Он совершенно не подумал обо мне.

Я притронулась к животу – точнее, к шраму на животе, который, видимо, останется со мной навсегда. В это место я ударила себя ножом, потому что верила: так я смогу спасти Дайю.

«Даже если мне придется умереть, пусть Дайя обретет истинное счастье».

Тогда я считала так совершенно искренне. И по-прежнему считаю. Я готова пожертвовать собой ради Дайи в любой момент.

Пусть он нагрешил. Пусть он должен принять груз своей вины. Но обязательно ли ему нести этот груз в одиночку? Разве не мог он передать часть его другим людям, например мне? Неужели он ничего не мог сделать, чтобы быть прощенным?

Все вот так? Вот поэтому он теперь такой?

Да… мир всегда был жесток, и я это знала. Его жестокость отпечатана у меня на спине.

А если так…

– Достаточно.

Мы видели достаточно этого мира.

Стоит мне отсоединить все, что прицеплено к Дайе, и жизненные функции его тела прекратятся. Сделаю это. Сделаю и отправлюсь вместе с ним на следующий уровень. Может, его душа уже ждет мою на небесах.

Если так, то надо просто сделать это!

Я схватила трубки, идущие ему в нос.

Вытащить их – и дело с концом. Никто не будет меня винить. Да если и будут – я же все равно отправлюсь за Дайей.

Тебе было одиноко, Дайя, правда же? Прости меня, но я уже совсем скоро буду с тобой!

– У… уу…

Однако я не смогла заставить себя выдернуть трубки и в конце концов просто отпустила их.

Какой бы нечеловеческой ни казалась мне эта оболочка, она все равно была похожа на Дайю. Я никак не могла прервать его жизнь, пока оставался хоть мизерный шанс на его возвращение. Неважно, насколько этот шанс крохотный.

Я такая слабая.

Я ничего не могу сделать.

Рухнув на исхудавшее тело Дайи, я рыдала, пока не вымоталась сама.

Пролетело еще два месяца. Пришел и ушел Новый год, а Дайя все не подавал признаков выздоровления. Иногда он вдруг принимался дышать самостоятельно, но мне сказали, что с возвращением сознания это никак не связано. Врач Дайи с самого начала пессимистично оценивал его шансы, но в последнее время он выражал это особенно откровенно. Родители Дайи все еще верили, что он вернется, но и они начали сомневаться. Они даже спросили меня, не лучше ли подарить ему безболезненную смерть.

Ну не странно ли? У них это так прозвучало, как будто тело Дайи все еще жило исключительно из-за моего эгоизма. Хотя именно я сильнее всех хотела его освободить!

«Я все сделаю для тебя».

Это не была ложь; однако моя попытка убить его и себя провалилась. Не знаю, правильно ли было бы прервать его жизнь своими собственными руками. Нет – даже если бы это было правильно, я не смогла бы.

Но я кое-что заметила.

Я не могла заставить себя прервать жизнь Дайи, но с легкостью могла бы прервать свою.

Наверняка Дайя уже ждет меня на небесах. А если его там не окажется, значит, он остался жив – так еще даже лучше.

Шикарная идея! И почему она не пришла мне в голову раньше?

На следующий день я принесла с собой нож.

На этот раз я не буду бить себя в живот; я перережу себе горло и отправлюсь к Дайе.

Из-за моих суицидальных планов у меня из головы полностью вылетело одно. Мария Отонаси говорила, что собирается навестить Дайю именно сегодня.

Именно она сохранила жизнь телу Дайи, оказав ему первую помощь и вызвав «скорую», когда его пырнули. Сама она, похоже, об этом забыла, но записи не врут.

Я была благодарна ей. Но почему-то мы с ней перестали ладить так хорошо, как когда-то.

Мария Отонаси принесла музыкальную шкатулку и держала ее возле уха Дайи. Судя по всему, был какой-то случай, когда музыкальная шкатулка привела пациента в сознание. Но я-то была уверена, что это бесполезно; если он даже на мой голос не реагировал, то на эту штуку тем более.

Свали уже побыстрее, чтобы я могла умереть.

– …Кирино.

Внезапно Мария Отонаси крепко обняла меня.

– …Что?

У меня что, такой депрессивный вид?

…Нет, она меня не обнимала – она проверяла мои карманы.

– Ах…

Она достала нож в кожаном футляре и вздохнула, глядя на него.

– Я удивлялась, почему ты сегодня такая нервная, но этого я точно не ожидала… Что ты собиралась… нет, можешь не говорить. И так понятно.

От такого всепонимающего отношения я тут же вскипела.

Как будто ты можешь понять, что я чувствую!

– Отдай! – истерично заорала я. – Отдай, отдай, отдай!

Я знала, что на вопли тут же сбегутся медсестры, но ничего не могла с собой поделать. Я набросилась на Марию.

Но это ни к чему не привело. Она проворно уклонилась и заломила мне руку.

– Отвали! Пусти меня! Отдай нож! – продолжала орать я, не в силах подавить бушующие эмоции. Слезы брызнули из глаз, а я все кричала: – Только так! Чтобы увидеться с Дайей – только умереть!

– Вот дерьмо… ну почему вы оба такие!

– Что сказала?! – проорала я в ответ.

– Я уважаю и твою решимость, и решимость Омине, но жертвовать собой ради друг друга – это просто неправильно. Это совершенно бессмысленно и только сделает несчастными вас обоих, потому что Омине заботится о твоем счастье так же сильно, как ты о его. Ты что, уже забыла, как сильно ты страдала, когда вы были в противоположном положении?! Ну почему ты не можешь хоть чуть-чуть приложить голову, черт тебя побери?!

Ее обвиняющий тон заставил меня вздрогнуть, но я все равно продолжила:

– Чья бы корова мычала! А кто прямо сейчас жертвует собой ради Кадзу-куна, а?

– Я раньше была, можно сказать, воплощением самопожертвования, но это осталось в прошлом. Сейчас я с Кадзуки ради самой себя. Кадзуки тоже нуждается во мне и не может быть счастлив без меня. Я больше не жертвую собой, я просто не могу, – ответила она.

Я по-прежнему сверлила ее сердитым взглядом.

– Знаешь, почему ты совершаешь эту ошибку, жертвуешь собой? – спросила она. – Я раньше была такой же, поэтому вижу.

И затем она холодно заявила:

– Потому что ты слабая. Потому что ты не можешь смотреть в лицо реальности.

– К-конечно, я не могу смотреть на реальность! Как я могу жить, когда Дайя, которого я люблю, – чертов овощ?! Он для меня все! Этот мир забрал у меня все! Что еще мне остается делать?! – проорала я. – Что, блин, я вообще должна делать?!

Я думала, что она не сможет ответить на этот вопрос. Я думала, на него просто не существует ответа.

Но Отонаси ответила без колебаний.

– Верить в то, что Омине поправится.

Я закусила губу.

У тебя это так легко звучит!

– Во что тут верить?! – завопила я. – Я знаю, какой ужасный этот мир, очень хорошо знаю. Сколько я уже потеряла? Как, нафиг, я должна теперь верить в чудо?!

– Я не говорила, чтобы ты верила в мир. Я знаю, что мир не прислушивается к молитвам, так же хорошо, как и ты.

– Вот! Тогда не парь мне мозг своими –

– Н_о___я___в_е_р_ю___в___К_а_д_з_у_к_и.

– Что? О чем ты…

– Я знаю, что Кадзуки никогда не оставил бы меня, и я верю всем сердцем, что он вернется в мою жизнь.

– …П-почему… ты так уверена?..

Точно. Мария Отонаси была в таком же положении, что и я. Ей должно было владеть такое же отчаяние, как и мной, однако же она была полна надежды.

Почему? В чем отличие между нами двумя?

– А ты не веришь?

Ах. Отличие очевидно.

– Ты не веришь, что Омине никогда бы не оставил тебя?

Она верит в своего любимого.

«Я вернусь к тебе, Коконе».

Дайя пообещал.

Однако я в его слова не поверила. Хуже того, я собралась убить себя, – человека, который ему дороже всех на свете.

Как же я предала Дайю!

– Я… я…

Но если говорить начистоту, быть оптимисткой я просто не могла. Я не верила, что одних лишь его чувств ко мне хватит, чтобы вернуть его.

– …Дайя… что же мне – а?

Дайя плакал. Беззвучно плакал.

Еще один рефлекс? …Нет, не может быть. Слишком большое совпадение, чтобы он сработал в такой подходящий момент.

– Ах…

Мой голос достигал его. Однако он мог только смотреть и винить себя за мои суицидальные мысли. Как же ужасно, как кошмарно было для него это?

Я ничего не замечала и чуть не отняла у него то, чем он дорожит больше всего. И даже не осознавала, как это жестоко.

Без меня последняя тонкая ниточка, связывающая его с миром живых, порвалась бы. И он уже точно никогда бы не очнулся.

Наконец-то я это поняла.

– Я нужна Дайе.

Так же сильно, как Дайя нужен мне.

– Прости меня… – за то, что не понимала таких простых вещей. – Прости меня!..

Я прижалась к Дайе и разревелась в голос.

Мария Отонаси молча ждала, пока я успокоюсь. И завела принесенную с собой музыкальную шкатулку, чтобы окружить меня нежной мелодией.

С тех пор прошло полгода. Сейчас июль.

Я слышала, что Марию Отонаси избрали председателем студсовета и что она объявила о будущей свадьбе с Кадзу-куном.

Возможно, остальные этого не осознают, но я чувствую, что она невероятно сильна, раз сумела не потерять веру в Кадзу-куна. Ведь ухаживать за ним каждый день и не получать ни малейшей реакции – такое не может не вгонять в тоску и уныние.

Именно поэтому ее заявление меня особенно воодушевляет.

– Дайя, – говорю я и глажу его по спине. Он, конечно, не отвечает.

Самоубийство больше не вариант – потому что я верю в Дайю. Бывают дни, когда я все равно падаю духом, но это и неудивительно – ведь даже Мария Отонаси устает.

Я завожу музыкальную шкатулку, которую она когда-то принесла, и слушаю музыку.

В последнее время именно меня эта музыка утешает в первую очередь.

Я вздыхаю.

Даже сейчас, когда Мария Отонаси помогла мне увидеть свет, я не могу вытряхнуть из головы тревогу за нашу судьбу. Мир все равно остается жестоким.

Однако я меняюсь – медленно, но верно.

Я меняюсь благодаря тому, что верю в людей.

Чуть больше двух лет остается до дня, когда должно исполниться обещание Марии Отонаси.

К тому времени я хочу снова стать той веселой девушкой, которой когда-то была.

Это мое «желание».

– Твое «желание» ведь такое же, правда, Дайя? – произношу я с улыбкой, которая, думаю, начисто лишена негативных эмоций.

Внезапно я замечаю, что глаза Дайи смотрят на мою улыбку. И впервые за бог знает сколько времени в его взгляде светится разум.

– Что?..

+++ Кадзуки Хосино, 19 лет, 3 октября +++

………...………………………………………………………………..мысли вернулись. Внезапно. До сих пор в голове был хаос, куча информации, которую не мог разложить. Я был здесь, а сознание где-то далеко. Хотел двигаться, а тело не слушалось. Тело двигалось само по себе, не слушалось головы.

Теперь могу управлять телом. Но не свободно. Как с пульта управления. Иногда нажимаю не те кнопки.

Даже несмотря на хаос, я снова стал понимать язык. Потому что кто-то со мной говорил. Общие знания тоже вернулись. Но память обрывочная и как будто не моя. Раскидана, как пазл, и я не могу собрать. Не знаю, смогу ли.

Пытаюсь ходить по дому. Здесь никого. Рю-тян, сестры, тоже нет. Кстати, она часто плачет и говорит, что я – это не я. Поэтому я думал, что это тело не мое. Я думал, что смотрю странное видео. Неправильно. Я – это я. Наконец это понял.

Иду на кухню. Открываю буфет и ем покупное печенье. Я мог есть и раньше, когда был не я. Кажется, мама всегда спрашивала, вкусно или нет, но я не знал. Я только знал, что острое делало мне больно. Я ненавидел рис, который мне давали каждый день. Он был мокрый и безвкусный. Ел только сладкое. Потому что понимал только «сладкий» вкус. Однажды мама посыпала рис приправой. У него вдруг появился вкус, и я стал любить рис. Приправа как магия.

Я стою у входа, и тут дверь открывается. Там человек. Он смотрит на меня удивленно, наверно, потому что я почти не выхожу из своей комнаты, а потом улыбается.

Это женщина, которая живет со мной в одной комнате. Она приятно пахнет, и когда я вижу ее, то радуюсь. «Я вернулась, Кадзуки. Я ходила навестить Усуя. Ты не поверишь, какой он стал накачанный!» Не знаю, что такое «Усуя», но несколько раз киваю. Вдруг женщина прищуривается. «…У тебя что-то новое в глазах. Ты понимаешь, что я говорю?» Я снова киваю. У женщины лицо сразу становится совсем красное, и она зовет мою семью. Но их нет. Я должен ей сказать? Я пытаюсь, но не могу, потому что мысли не хотят превращаться в слова. Получаются только бессмысленные звуки.

В голове гудит, как будто там все побросали в миксер. Вернуть все на место очень трудно.

Но я помню самое важное слово.

Мария.

Так зовут эту женщину.

Моя семья была рада, что ко мне вернулись мысли. И Мария была рада. Но говорить я все еще не могу.

Они стали со мной больше разговаривать. Раньше всем, кроме Марии, было как будто больно говорить со мной, но в последнее время они, похоже, больше рады. И я рад.

Почти все время я провожу в комнате. Пока меня кто-нибудь не позовет, я не выхожу. Мария живет в этой же комнате, но я не помню, когда это началось. По-моему, это ненормально, когда человек, который не член семьи, живет вместе со мной, но семья ничего не говорит, значит, наверно, все в порядке. Но каждый раз, когда я слышу ее дыхание в кровати надо мной, мое сердце колотится сильней и я думаю, что все-таки мы не должны спать в одной комнате.

Мария и семья часто пытаются вытащить меня из дома, особенно теперь, когда я снова могу думать.

Но я ненавижу выходить наружу. Слишком много света. Слишком яркие цвета. Куча информации входит в глаза и забивает всю голову. Скоро голова начинает болеть. Когда Мария заставляет меня выходить, я потом начинаю громко плакать, и она разрешает мне вернуться в комнату. Но каждый раз у нее очень грустный вид. Она не должна пытаться вытащить меня наружу, если ей от этого грустно.

Каждый день Мария говорит мне одну и ту же фразу.

– Мы с тобой поженимся.

Поженимся. Я знаю это слово. Оно значит, что мы станем семьей. Так делают люди, которые любят друг друга. Но я не понимаю. Мы все равно живем вместе, тогда зачем жениться?

– Но я не буду тебя заставлять. Мы не поженимся, если ты сам не захочешь.

Это она тоже говорит каждый день.

– Мы не поженимся, пока к тебе не вернется твоя повседневная жизнь.

И это тоже. Я уже устал это слушать.

Я не понимаю, о чем она, но сержусь. Она приказывает мне непонятно почему, заставляет делать очень трудные вещи.

Когда я обижаюсь на нее, Мария становится очень грустной. Грустней, чем раньше.

И до конца дня у меня почему-то болит в груди. Так сильно, что я не могу спать, и у меня текут слезы. Мария замечает, что я плачу, слезает с верхней койки и обнимает меня. «Что с тобой»? И я успокаиваюсь. Она теплая. Я хочу так и оставаться.

Наконец я понимаю, что мне так грустно из-за грустного лица Марии сегодня днем. Я не хочу, чтобы она была такой. Когда Марии грустно, мне тоже грустно.

Что мне делать, чтобы ей не было грустно?

Наверно, я должен слушаться ее во всем. Если я буду ее слушаться, мы когда-нибудь поженимся, как она хочет. Если мы поженимся, Мария всегда будет мне улыбаться.

Когда я это представляю, мне вдруг становится радостно.

Тогда я готов делать такие вещи, от которых немножко больно.

Я начал помногу бывать на улице. Потому что Мария хотела, чтобы я выходил из дома.

Когда мы с Марией вдвоем выходим, к нам часто подходят соседи. По-моему, я их знаю, но почти не помню, как мы с ними говорили. Они говорят, что беспокоятся за меня и что желают мне самого лучшего, но их слова не такие, как у Марии и у моей семьи. Они неискренние. И они смотрят на меня неприятно. Думаю, так же они смотрели бы, если бы я стал танцевать перед ними голышом. От этого я всегда сержусь, и когда я не могу больше сдерживаться, Мария смотрит мне в глаза и говорит: «На сегодня достаточно, хорошо?»

Я боюсь не только знакомых – незнакомые люди меня тоже пугают. Большинство либо не обращают на нас внимания, либо отворачиваются, но некоторые смотрят на нас странно. Когда такое происходит, мне неприятно. Когда Мария и семья на меня смотрят, я понимаю, что они думают, а когда эти – нет. Может, они сейчас попытаются убить меня или Марию. Всякий раз, когда я так думаю, ноги перестают двигаться. Тогда Мария ласково говорит: «Все хорошо».

Снаружи мешают не только люди. Я боюсь больших штук, которые очень быстро носятся мимо меня, потому что, если одна такая меня стукнет, я точно умру. Я не понимаю, почему это только меня тревожит. По правде сказать, память подсказывает мне, что кто-то по имени «Моги-сан» попал в большую беду, когда одна из этих штук его ударила. И еще я знаю факт, что каждый год от них умирает несколько тысяч человек. Почему никто не тревожится? Каждый раз, когда рядом проезжает машина или мотоцикл, я сжимаю руку Марии. Она обычно сжимает мою и улыбается мне.

Но еще страшнее поезда. Громадные коробки, а внутри очень много людей. Так много, что они даже касаются друг друга телами. Меня раздавливает поток информации. Мысли за ним не успевают. Я не могу думать о десятках людей одновременно. Знаю ли я этого человека, может, я просто его забыл? Этот смартфон правда такой интересный? Они все наверняка думают о самых разных вещах, как я сейчас. У них у всех своя собственная жизнь. Когда я начинаю так думать, мне кажется, что у меня сейчас голова взорвется. «Не забивай себе голову другими людьми», – говорит Мария, но это невозможно. Я не знаю, как отличать важную информацию от неважной. Я все время стараюсь подавить желание закричать, но у меня есть свой предел. Каждый раз, когда я подхожу к этому пределу, Мария сходит вместе со мной на ближайшей станции и гладит меня по спине, пока я не успокоюсь.

Мария всегда знает, чего я хочу, хоть я и не умею говорить. Она потрясающая. Я иногда думаю, что она умеет читать мои мысли.

День за днем мы упражнялись в выходах на улицу. Мария говорила, что это для меня хороший стимул. Да, я стал лучше контролировать себя. И мои мысли стали немного организованней. Кусочки воспоминаний тоже чаще возвращаются и подсоединяются друг к другу.

Однако регулярно гулять со мной – не единственная цель Марии. Она пытается куда-то меня отвезти, но пока нам каждый раз приходилось поворачивать обратно на полпути, потому что дальше ехать я не мог.

Наконец однажды Мария сказала:

– Мы приехали!

Это больница. Я регулярно посещаю больницу, но эта намного больше, чем та. Мария достает смартфон и куда-то звонит. Вскоре появляется женщина с длинными волосами.

– Кадзу-кун! – произносит она и улыбается мне.

Видимо, мы знакомы… Хм? По-моему, я ее очень хорошо знаю. Она сейчас более худая, чем я помню, но по красивым глазам я ее узнал.

Это Коконе Кирино.

Я вспоминаю ее имя, и тут же меня пронзает острая боль. Видимо, я сделал ей что-то очень плохое.

– Похоже, он тебя узнал, Кирино. И он чувствует вину.

– Правда? Поразительно, что ты это поняла, ведь его выражение лица почти не изменилось.

– Я вижу почти все его мысли, – отвечает Мария и похлопывает меня по спине. – Не нужно бояться, Кадзуки. Ты уже виделся с ней дома несколько раз – она приходила навестить тебя. Кстати говоря, Кирино, ты к нам уже давно не заглядывала?

Теперь, когда Мария это сказала, я вспомнил – женщина, похожая на Коконе, и правда приходила ко мне, когда я еще не вернулся в сознание. И, возможно, пару раз я ее видел уже после того, как вернулся. Да, моя память еще не пришла в норму.

Коконе чуть приседает и заглядывает мне в лицо снизу вверх.

– Эй. Не надо чувствовать себя виноватым, Кадзу-кун. Я на самом деле тебе благодарна.

Благодарна? Несмотря на то, что я сделал что-то очень плохое?

Я в полном замешательстве. Коконе хватает меня за запястье и идет прочь. Несколько раз она оборачивается на меня, но у нее всегда радостная улыбка.

– Она очень рада, что ты смог сюда добраться. Она болеет за тебя, Кадзуки. Потому что, – Мария задирает голову и смотрит на окно какой-то из палат, – кое с кем ты можешь встретиться только здесь.

И тут Коконе говорит:

– Кадзу-кун, мы идем к Дайе!

Я не знаю человека, который сидит на койке, но Коконе представила его как «Дайю Омине».

Я помню человека с этим именем. Он умный, беловолосый и с серьгами. Но этот человек другой. У него черные волосы и нет серег. Но различие гораздо глубже.

На миг я даже засомневался, «человек» ли это. Я не знаю ни одного «человека», который был бы таким тихим. Но, хотя он молчит, как растение, в нем чувствуется бОльшая воля к жизни, чем в ком угодно, кого я знаю. Не помню, чтобы хоть когда-то в жизни я дружил с кем-то подобным.

Он медленно поворачивает голову.

– …

Его голос звучит так слабо, что я ничего не могу разобрать. Я все еще боюсь этого незнакомца. Мария ласково подталкивает меня в спину и заставляет наклониться ухом к его рту.

– …Сколько лет, сколько зим, Кадзу, – произносит он голосом дряхлого старика.

Во мне шевельнулись какие-то чувства, но я по-прежнему не могу связать вместе «Дайю Омине» и вот этого человека.

– Прости, но он не узнает тебя, Омине.

– Ясно. Нам обоим нелегко, да, Кадзу? Честно говоря, хоть ты меня и предупредила, я все равно потрясен тем, что с ним стало. Он как будто переродился в совершенно другого человека.

– Это неточное сравнение, – возражает Мария. – Кадзуки вернется к своей нормальной повседневной жизни.

– Понятно… ты права…

Выражение лица незнакомца почти не меняется. Возможно, ему по-прежнему трудно двигать мышцами.

– Раз так, я ему не уступлю. К вашей свадебной церемонии я уже буду ходить на своих ногах.

С этими словами он протягивает мне тощую, трясущуюся, очень нездоровую на вид руку. Я машинально протягиваю свою.

И внезапно вижу шрам на правой ладони.

Ах.

Внезапно на меня накатывает буря эмоций. Мне в голову врывается образ: я вижу себя, глядящего на Дайю сверху вниз и неустанно пинающего его ногами, пока тот не прекращает попытки встать. Мне даже не нужно полностью вспоминать произошедшее, чтобы понять, что я сделал.

_Я___т_о_т,___и_з_-_з_а___к_о_г_о___о_н___с_т_а_л___т_а_к_и_м.

– А… АААААААААА!.. – ору я. Ору и не могу остановиться, хоть и понимаю, что в этом нет смысла. Не переставая рыдать, я падаю на колени и упираюсь лбом в пол.

– …Отонаси. Это с ним часто происходит? – спрашивает он, сконфуженно глядя на меня.

– Нет… такую реакцию я у него вижу впервые.

Мне нет прощения. Я угробил жизнь этого человека из-за своих эгоистических желаний. Нет, не только его. Я пожертвовал огромным количеством людей. Вот доказательство – я помню, как убивал и убивал. И помню, как в результате этого остался совершенно один.

Все это я сделал из желания быть с той, кого люблю.

Аах… я худший грешник на всем белом свете.

– Похоже, Кадзуки так себя ведет, потому что винит себя.

– Ясно… – бормочет незнакомец и хватается за поручни своей койки. Стиснув зубы, он изо всех сил напрягает руки. – У тебя были собственные твердые убеждения. Эгоистичные убеждения, наверняка, и поэтому я понимаю, что ты винишь себя за то, что их придерживался. Но задним числом я вижу, что твои убеждения помогли нам всем. Не думаю, что это случайность. По сути своей твои убеждения правильные, хорошие.

И, произнеся эти слова, он встает. Хоть его и шатает, но все же он стоит на собственных ногах.

– Д-Дайя… встал?.. – ошарашенно произносит Коконе, и на глазах у нее выступают слезы.

Дайя коротко улыбается ей и кладет руку мне на голову.

– Как видишь, я могу встать. Я буду вставать снова и снова. Все благодаря тебе, Кадзу. Я давно уже тебя простил.

– И я, – добавляет Коконе, утирая слезы.

Простили?

Они меня простили?

Мне правда можно в это поверить? Меня правда можно так баловать?

Когда я поднимаю голову, он снова протягивает мне руку.

Его рука такая же тощая, как в прошлый раз, и так же дрожит, но я отчетливо вижу силу воли в его глазах.

Я нерешительно беру его ладонь в свою. Это ладонь Дайи Омине, которого я знаю.

Наконец я смог совместить этого человека и Дайю Омине.

Ах…

Он Дайя.

Дайя простил меня.

После того дня мои мысли стали гораздо организованнее – почти весь туман из моей головы исчез. Я начинаю учиться фильтровать внешнюю информацию и привыкаю к жуткому многообразию цветов в мире. Я даже могу в одиночку выйти из дома, если наберусь храбрости.

И я встречаюсь с множеством людей. Один раз я навестил Касуми Моги в большом учреждении под названием «реабилитационный центр», где было очень много людей в инвалидных колясках. Она с радостью рассказывала мне о своей теперешней жизни, хотя все, что я про нее помню, – это что она раньше была моей одноклассницей. Но когда я покраснел из-за ее милой улыбки, Мария стукнула меня по голове, а ведь обычно она со мной ласковая. Еще мы ездили в один знаменитый университет повидаться с Харуаки Усуем. Он выглядел гораздо целеустремленнее, чем я помнил, и это меня немного сбило с толку. Он с возбуждением готовился к своему первому официальному бейсбольному матчу. Еще я встретился с Юри Янаги в кафе недалеко от Токийского университета. Она испускала больше феромонов, чем когда-либо прежде, и за ней ходило несколько незнакомых мне парней. К раздражению Марии, Юри-сан настояла, что сделает множество ее фотографий; она заявила, что Мария – идеальный объект для фотографа. В парке недалеко от дома я повстречался с Наной Янаги и Тодзи Кидзимой, которых знал еще со средней школы. Янаги-сан была очень рада, что я поправляюсь, и поцеловала меня в щеку. Мария опять стукнула меня по голове, хотя я не сделал ничего плохого.

Они все приняли меня очень тепло. Почему? Я ведь сделал им что-то ужасное? Как они могут быть добры ко мне? К человеку, который даже говорить не умеет?

Но кое-что я понял после встреч с ними: эти люди очень важны для меня, если я собираюсь вернуться к нормальной жизни. Они ключи к фрагментам моей спутанной памяти. Говоря с ними, я медленно, но верно складываю эти фрагменты вместе и вспоминаю повседневную жизнь, которая у меня была.

Всякий раз, когда моя память подпитывается очередным кусочком, я возвращаю часть прежнего себя.

Однако, хоть я сейчас уже не в таком замешательстве, как раньше, говорить по-прежнему не могу. Видимо, что-то еще удерживает меня от человеческой речи.

Возможно, я просто боюсь. Боюсь активно участвовать в общении с другими. Однажды я отделил себя от всех, потому что думал, что это единственное, что я могу сделать. И до сих пор не могу стряхнуть подсознательное убеждение, что заслуживаю лишь одиночества.

Пусть Дайя и простил меня, но мои грехи тяжелы. И невольно я думаю, что должен запереть себя в свою тесную клетку.

Единственное, чего я не смогу вынести, – это расставание с Марией. Уверен, она чувствует то же самое.

Сегодня у Марии выпускная церемония.

Я готовлю для нее обед. Я остановил выбор на жареной курице, одном из ее любимых блюд, и салате с авокадо. Не забыл, конечно, и купить клубничный торт – он ей никогда не надоедает. Когда я только пришел в себя, я страшно боялся ножей и огня, но те страхи уже в прошлом. Мне по-прежнему больше всего нравится сладкий вкус, но, поскольку остальные члены семьи не любят, когда все сладкое, я стал блюда приправлять как следует. В последнее время мою готовку хвалят.

Мария планировала после школы найти работу, но мои родители горячо уговаривали ее поступить в университет, и в конце концов она передумала. Обычно Мария не меняет принятых решений, значит, либо изначально сомневалась в своем решении, либо просто не хотела отбрасывать мнение людей, которые давали ей крышу над головой. А может, и то, и другое? Так или иначе, она сдала вступительные экзамены и весной начнет учиться на том же факультете, что Ироха-сан.

Я уже вполне пришел в себя. Возможно, моя жизнь теперь так и пойдет.

Однако –

Это случилось, когда я окунал в масло куриные бедрышки.

– …А.

Внезапно весь мир заволакивает туманом.

Я резко теряю связь с окружающим и оказываюсь в полной изоляции. Все становится несущественным. Все теряет смысл. Все теряет важность. Воспоминания рассыпаются во все стороны, мысли теряют фокус. Я исчезаю исчезаю исчезаю исчезаю исчезаю…

(Ах, я снова стал бессознательным «мной».)

Нет цвета, нет слов, нет фона. Мир более неопределенный, чем сон. Я как будто связан и погружаюсь в бездонную трясину. Не могу дышать. Аах… я и не должен был выбраться из этой трясины; я должен был в ней утонуть. Я отчаянно пытаюсь вернуться на поверхность, но тело не слушается. Я даже не знаю, где верх, а где низ. Продолжаю погружаться в ничто, где даже слова «отчаяние» не существует.

Но в тот раз она не сдавалась и продолжала говорить со мной. Раз за разом она звала меня по имени. «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», всякий раз с другим выражением лица. «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», всякий раз с другой интонацией. «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», но всякий раз с любовью и надеждой.

Поэтому я могу вернуться.

– Кадзуки!

Внезапно туман рассеивается, и я вновь оказываюсь на кухне. Прямо передо мной встревоженное лицо Марии. Она бросила свой розовый букет на стол, в руке по-прежнему держит тубус с дипломом.

Едва придя в себя, я тут же выключаю плиту, на которую поставил сковородку.

– Т-ты в порядке, Кадзуки?

Я смотрю ей в глаза и кивком отвечаю: «В порядке».

Похоже, «пустота» до сих пор сидит глубоко во мне. Она может наброситься на меня в любой момент, когда почти бесконечное время овеществится и попытается раздавить меня под своим весом – весом, который я не могу выдержать. Безумие под названием «пустота» всегда подстерегает меня, выжидает момента, чтобы уволочь меня в ничто.

Но я не боюсь.

Я знаю, что, когда бы это ни произошло, Мария позовет меня и вернет обратно.

Мария, я хочу лишь одного – быть с тобой всю вечность.

Что я могу сделать, чтобы достичь этого? Как я могу передать тебе всю бездну своих чувств?

Думаю, я знаю, как передать ее одним-единственным словом. Мне надо просто сделать то же самое, что ты сделала, когда призвала меня обратно.

Я размыкаю губы, чтобы произнести самое дорогое для меня слово.

– .

Прошло столько времени – я даже не уверен, что произнес его правильно. Но я знаю, что она поняла.

Ведь Мария плачет так счастливо.

+++ Мария Хосино, 18 лет, 8 сентября +++

К этому дню я отрастила волосы до прежней длины. Они собраны вместе и спрятаны под фатой.

Раньше я с длинными волосами напоминала ее, но сейчас мне уже восемнадцать, и сходство полностью исчезло.

Честно говоря, я немного нервничаю. Но всегда, когда я не в своей тарелке, он говорит мне самые нужные слова.

– Идем, Мария.

Двери часовни на крыше открываются, и мы видим улыбки наших дорогих друзей посреди яркого сияния на синем фоне.

Я стою рядом с ним в белоснежном платье. Он берет меня за руку и смотрит вперед.

Наше «желание» – вечность.

А клятва перед богом – лишь маленький шаг к этому желанию.

↑Васэда – один из самых престижных частных университетов Японии.

↑ Косиэн – бейсбольный стадион, на котором проводятся чемпионаты Японии среди учеников старших школ.