Муж Мири вопил во сне – не слова, которые она могла бы разобрать, а простые, ревущие фанфары страданий. Когда она, наконец, зажгла лампу, чтобы выяснить, что его мучит, то увидела его черный язык – обгоревший и закоптившийся. Мири почуяла, как на его дыхании жарятся яйца для дьявольского ужина; она услышала треск дьявольской растопки в его кашле. Она положила руку на его грудь: та оказалась мягкой, влажной и горячей, подобно свежему хлебу. Ее муж, Муса, заживо спекался. Хорошие новости.

Мири была настолько предана своему долгу, насколько могла. Она села скрестив ноги посреди шатра, положив шею Мусы покоиться на подушке из ее опухших ног так, что его голова давила на новое растяжение ее живота, и попыталась выманить жар наружу ладаном и песнопением. Он получал то лечение, которое она – на пятом месяце беременности и испытывая некоторый дискомфорт – заслуживала сама. Она чистила лоб мужа смоченной тканью. Она растирала его веки и губы медовой водой. Она не подпускала мух. Она пела литании всю ночь напролет. Но жар был глух. Или, быть может, его слух был настолько остер, что он подслушал сокровенные молитвы Миры и знал, что смерть Мусы не будет такой уж невыносимой. Его смерть может ее спасти.

Утром Муса был таким же окоченевшим и иссушенным, как кожа, но – ругаясь до последнего – едва держался за жизнь. Его семья и другие пожилые мужчины из каравана зашли, чтобы поцеловать его лоб и пробормотать сожаления о том, что они не относились с к нему с бóльшим терпением, когда он был здоров. Когда они учуяли и попробовали на вкус кислоту его кожи, увидев пепельную черноту рта, то покачали головами, утерли слезы и украдкой посчитали дополнительную прибыль, которую они получат с продажи товара Мусы. Муса заплатил тяжелую цену, как сказали его дяди, за то, что спал на спине, не прикрыв тканью лицо. Дурацкий способ умереть. Ночью дьявол проскользнул внутрь через открытый рот и разжег огонь под стропилами из его ребер. Дьяволы ничем не отличались от остальных: им нужно найти любое возможное тепло, иначе они погибнут в пустынном холоде. Сейчас Муса предоставил ночлег дьявольскому жару. Ему вряд ли осталось больше дня или двух – если он протянет, это будет чудом. И не самым желанным.

Это был долг Мири перед Мусой, говорили все, позволить каравану пересечь Иерихон и отправиться в сторону рынков севера без нее. Караван не может путешествовать с жаром среди своего груза. Он не может дожидаться смерти Мусы. И не может выделить сорок дней для траура, что за нею последует. Это было бы безумием. Муса сам бы не предполагал такой растраты. Он тоже был торговцем и согласился бы, если бы только пребывал в сознании – Боже упаси, – что их дело не должно стоять из-за похорон. Или из-за беременностей. Фортуна может отвернуться, если торговцы не поторопятся. По крайней мере, долго не продержатся верблюды. Им нужны пастбища и водопои, а в такой пустоши нет стоячей воды и едва ли можно надеяться на дождь. Нет, для них это тоже было сокрушительной печалью; пусть не поймет превратно, сказали дяди, но Мири должна была остаться позади, продолжить петь до самого конца и самой закопать Мусу.

Она должна будет соорудить надгробие в память о кончине ее мужа и заботиться о его могиле до тех пор, пока караван не вернется за ней. Она будет в безопасности и комфорте, если только позаботится об этом. Воды в бурдюках было достаточно на неделю или около того, а затем она могла отыскать какой-нибудь резервуар; а еще у нее были инжиры, оливки и немного зерна, засоленное мясо и другая еда, вдобавок шатер, имущество семьи, немного различной шерсти, нож, парфюм и слегка золота. И она не останется без компании. Они оставят для нее шесть коз, добавив хромого осла, что для каравана был слишком медленным и бесполезным. Тогда уж два осла. Оба убогие, сказала она, махнув головой в сторону мужа.

Никто не посмеялся над несдержанностью Мири. Казалось неподобающим смеяться, когда жар все еще был в шатре, хотя бросить Мусу позади, наполовину мертвого, для всех было удовлетворительной перспективой. Если повезет, сказали они, Мусе осталось выдержать еще день или два. А затем? А затем, когда Мири выполнит свой долг перед мужем, предложили они, в долине могли быть жилища, в которых она, возможно, сыскала бы убежище. Она может наткнуться на скупщика золота; пусть будет осторожна, предостерегли они, потому что золото может принести и неудачу. Или она может устроить коз, чтобы купить место, в котором она могла бы остаться на время родов – до тех пор, пока каравану не получится приехать за ней и за каким угодно ребенком, если тот выживет. В итоге она получит прибыль, которую они от ее имени выручат с продажи товара ее мужа: мешков декорированной медной утвари из Эдома, его излюбленных рулонов тканого полотна, его цветных шерстей. Она улыбнулась на их слова, покачав головой, и спросила, возомнили ли они ее такой же хромой ослицей. Нет-нет, ответили они; почему она не возложит больше веры в их искренность? Конечно, они получат прибыль с продажи. Они не предпочтут озвучить сколько именно. Но она будет достаточно богата, чтобы приобрести нового мужа. Того, кто в любом случае будет лучше Мусы, подумали они. Помельче. Постарше. Кто не стал бы так часто лгать или пускать в ход кулаки, так много орать, ныть или гоготать. Кто, возможно, не напивался бы до такой степени, а затем не сидел бы посреди ночи, пуская гальку в верблюдов и соседские шатры, кидая козлиный помет в луну. Кто не вонял бы так ужасно после смерти.

Они обещали вернуться следующей весной, в крайнем случае через год. Но Мири поняла, что не наступит весна, способная возвратить их, куда бы они ни ушли. Они сделают все возможное, чтобы их зимы никогда не заканчивались. Зачем им ехать так далеко, чтобы заявиться за вдовой и сиротой от мужчины, что при жизни был настолько проблемным и непредсказуемым? Кроме того, они не захотят потерять вырученную прибыль. Не после того, как она пробыла в их руках больше года. Нет, Мири не стоила поездки. Это была простая, коммерческая истина.

Поэтому Мири отпустила их. Она сплюнула в пыль, как только они отправились вдоль осыпающихся вершин утесов к оползню, откуда могли начать спуск. Плевок приносил торговцам удачу. Сделки заключались каплей слюны на монете, или ладони, или иногда даже на товаре, подлежавшем обмену. Плевок ведет торговлю лучше чиха, как говорилось. Поэтому если бы кто-нибудь осмелился взглянуть на Мири, то мог бы принять ее плевок за благословение на путешествие. Но никто не осмелился. Должно быть, они знали, что она не желала им добра. Возможно, они предоставили ей шанс изменить свою жизнь. Но непреднамеренно. Нет, Мири презирала их за спешку и трусость. Ее плевок был мольбой, чтобы они покалечили самих себя либо лишились груза в Иордании, мольбой, чтобы их глотки перерезали грабители, а глаза выклевали птицы. Она обрадовалась, когда дяди и их животные ушли. Затем она была подавлена и напугана. И затем всецело умиротворена, несмотря на изолированность их шатра и близость кончины мужа. Она не станет утруждать себя житейскими вопросами. Не сейчас. Женщины обходились куда меньшим. До тех пор она могла сосредоточиться на свободах вдовьей – и материнской – жизни, что будут ее, как только он умрет.

Стоял полдень, и Мири распахнула наружные навесы шатра, чтобы одновременно и очистить воздуха от зловонного дыхания смерти, и осмотреть местность в поисках признаков жизни. Ожидала ли она, что караван, уже терзаемый угрызениями совести, развернется ради нее? Или просто-напросто испытывала страх перед леопардами, волками и гадами, что чувствовали себя как дома в этих холмах? Она села, скрестив ноги, под полосами солнечного света рядом с закутанным телом мужа, а ее рука почти ласково покоилась на его лодыжках. Его пульс затухал. И сейчас ее муж был почти безмолвен. Только глотка свистела. Он утратил все силы кричать. И он был холоден. Так же холодно было и внутри шатра.

Мири уставилась в загорелые и серые дали Иудеи, пытаясь вспомнить, что от нее требовалось сделать для мужа: какие молитвы, какие целебные травы, какое расположение конечностей. Она выполнила свой долг перед мужем ночью, пытаясь выманить дьявола наружу. Но все обернулось провалом. Тело ее мужа было изощренным укрытием, полным пещер и палат, в которых немало дьяволов могли обустроить свои покои. Каков ее долг перед ним сейчас? Поименно воззвать ко всем богам и снискать у них милосердия к этому мужчине? Дать бой его хвори, как безупречная и терпеливая жена, маслами, мазями и поцелуями? Найти и уронить камень на его череп? Нет, что бы она ни сделала, ничего не поменяется. Такова была истина, невзрачная и успокаивающая. Ее муж лежал без сознания, на грани жизни смерти, и ей следовало оставить его в покое. Позволить дьяволу завершить дело за ее спиной.

Так или иначе бодрствование опустошало ее. Она больше не могла сидеть. Ее дитя было полно сил и энергии; оно так безустанно давило ручками и ножками на ее бедра, что за прошедшие несколько месяцев ее тазовые кости расширились, а нервы оказались защемлены. Ягодицы и бедра были сущей пыткой. Она испытывала острую необходимость выйти из шатра или обернуться камнем. Единственное средство. Она могла бы просто прогуляться – если для начала бросит вызов боли и поднимется – и вечером вернуться к трупу. Возможно, было трусливо бросать мужчину умирать в одиночестве, но никто не мог преградить ей путь. Никто в сознании, по крайней мере. В таком состоянии Муса не мог применить против нее свои кулаки, или пальцы, или пятки. Он не мог дернуть ее за волосы, чтобы принудить остаться. Она положила смоченную ткань на его рот – быть может, чтобы не выпустить дьяволов? – ослабила привязь хворого осла и оставила у кола единственного в козьем стаде самца. Затем, повернувшись спиной к осыпающейся короне утесов и пересекая ровный кустарник, отправилась в сторону долин и приземистых холмов, чтобы отыскать иссушенную землю – еще не вырытую могилу ее мужа.

Она знала, что будет тяжело закопать Мусу. Тяжело сердцу, но еще тяжелее пальцам. Потому что он был значительных размеров. Ей придется проявлять предельную осторожность во время поднятия тяжелых камней или разрывания земли. Вдоль ложбин долины разместились плотные слои мягкой глины, в которой любой – даже ребенок; ребенок не удержался бы перед возможностью оставить свой след в глине – мог проделать дыру в земле, слегка надавив. Однако более высокая поверхность, которая уберегла бы тело Мусы от потоков, была жестким, как обожженный в золе горшок, бисквитом. Снизу этот бисквит был обложен камнями.

Мири выслеживала место для погребения с видом на соленую долину. Прошло совсем немного времени, прежде чем она обнаружила идеальное место: открытый утес, подпираемый низкими, с медным отливом скалами, отмеченными россыпью пещер и – дело было весной – тускнеющими на фоне кустарников алого мака. Мир, откуда, как ей казалось, все было необъятным и безграничным, и это соответствовало такому путешественнику, как Муса, чьи странствия не знали конца и края и кто вот-вот встретит смерть – такую же необъятную и безграничную.

Это был ласковый день для вдовьей жизни – теплый, ясный и безветренный. В утопающей дали – самое большее, в двух днях ходьбы отсюда – раскинулось густое море под Иерихоном, а за ним скалы из натрия и соленой воды, постаревшие от тревог холмы, синеющие высоты Моава и наконец (поскольку она и подумать не могла, что в этом месте существовал хоть какой-нибудь рай) разверзшиеся суровые небеса. Они были заволочены только лентами-стрелами весенних птиц, направлявшихся с Нила на Дунай.

Где еще, если не здесь, скоротать вечность?

Но в этом месте Мири будет трудно жить. Она казалась самой себе необъятной и безграничной. До сих пор ее замужество – длительностью в несколько месяцев; с более молодым, грубым мужчиной – было жестким и пустым: обожженный горшок, бисквит, обложенный снизу камнями. По крайней мере, подумала Мири, она может проявить больший пыл и долг в обращении с мертвым телом мужа, нежели с живым. Она заботливо закопает его – настолько глубоко, насколько возможно. Она не позволит ему смотреть на раскинувшийся вид – на протяжении всей вечности – через Моав и за его пределы. Она закопает его лицом вниз, как было заведено для мужчины, не имевшего наследников (не на данный момент, по крайней мере), чтобы он мог вечно совокупляться с землей, а его сыновьями и дочерьми была бы почва.

Она положила свои пальцы на поверхность, вытащила первый из многих сотен камней и попыталась вскрыть могилу.

Соленая пустошь, поросшая кустарником, была ленивым и злонамеренным хозяином. Даже ящерицы одергивали свои лапы, опасаясь коснуться ее слишком сильно. Оттого зачем пустоши тревожить себя человеческими путниками – беременной женщиной и практически безжизненным телом мужчины, – и пускай они были брошены в самых дальних холмах всего Иерусалима и им было не к кому обратиться за помощью и приветствием, кроме как к самой земле? И пустошь не будет – при обычных условиях – растрачивать на них гостеприимство. Она была беспристрастна в своей жестокости. Пустошь в лучшем случае разрешала кратковременным и случайным гостям споткнуться о камни или расцарапать руки и ноги колючками. Она отправляла этих странников в Иерихон в лохмотьях. Или калечила их животных. Или, стоило путникам провести ночь на жесткой поросли, найдя у пустоши приют, она тут же пускала гадов и скорпионов устраивать убежища прямо под покровом их постелей.

И все же пустошь поприветствовала Мири здесь, среди своих мертвых холмов. Она оказала ей свое гостеприимство. И, если Мири останется одна, у нее не будет причин страшиться ночи, или голода, или зверей. Пустошь применит те немногие способности, которыми обладала, чтобы сделать жизнь Мири удобнее: чтобы держать ее спальное место не тронутым скорпионами, кожу – не раненой колючками, сон – нерушимым. И, если бы пустошь могла, она направила бы ливень на шатер Мири, или спасла бы ее козла от падения, или погнала бы газелей в сторону ее ловушек. Она, укрытая в коричневой мантии, была бы той, чье дыхание вторит дыханию Мири. Той, кто, ошибочно принимаясь за колючий куст или легкий ветерок, шелестит рядом с Мири. Она была бы ее лопатками, а затем той, кто отгоняет песчаных мух от ее губ и глаз. Пустошь уже была околдована Мири – если только так можно выразиться; если только пустоши дозволено иметь сердце. Камни сами цеплялись за кончики пальцев. Земля проявляла доброту к плоти. С позволения земли камни довольно охотно вытаскивались из недр, так что могила мужа Мири выросла, став глубиной по пояс, без ее измождения и обременения. Мири только сломала ногти, хотя на ее коленях уже появились синяки и порезы. Мучительная боль в ее ягодицах и бедрах даже стала полегче после упражнений.

Так вот каково счастье, подумала Мири. Или, по крайней мере, то, что составляет счастье. Это было то сочетание, о котором Мири молилась. Безусловно, в счастье есть невзгоды и невезенье. Есть сломанные ногти. Есть кровь. Есть одиночество. Но была и надежда, что после смерти Мусы она может мирно спать без его ранящих пальцев на ее плоти, никогда больше не гнаться за мужчинами и их верблюдами, быть Мири без стыда или колебаний, сбросить для разнообразия головной платок и распустить волосы от тугих узлов, чтобы ничто не разделяло ее с небом.

И действительно: головной платок был откинут прочь. Локоны ее волос были предоставлены самим себе, свободно распускаясь. Мири легла на спину рядом с могилой мужа, положила непокрытую голову на камни и – раскрыв глаза, сделав небо утешительной простыней – почти погрузилась в сон. Она была измотана и непобедима. Таковой ее сделала беременность: измотана копанием и смертью; непобедима, потому что та пульсация в ее утробе была отважной и безудержной. Что могло заставить больше ликовать, чем это – взращивание второго, крохотного сердца?

Когда Мири была маленькой, ей рассказывали, что небо было твердой тарелкой. Она могла бы поранить свои кулачки, если бы только умела летать. Это была аккуратно скругленная тарелка: синяя, когда не затемнена облаками, или темная ночью, или содрогающаяся в розовые, серые, белые по капризу солнца. Но сейчас она возвела руки к безотказному воздуху над открытой могилой и задалась вопросом, если бы тарелка была мягкой. И если бы Мири могла пролететь сквозь нее, только замедленная и изнеженная ее мягкостью, – словно проходя через тяжелые, из козьего меха навесы шатра, словно протискиваясь через крепкие и податливые улочки плоти, – чтобы занять свое место в раю, если она того желала, или отыскать место на земле, в котором ее никто бы не потревожил.