От автора:

Приветствую, уважаемый и добрый читатель. Я хочу заранее предупредить тебя о том, что произведение содержит откровенные сцены, включая (но не ограничиваясь) жестокостью, физическим и психологическим насилием, кровавыми эпизодами и сексуальным содержанием. Все персонажи и события вымышлены, имей это ввиду, ок? А любые совпадения случайны. И к сведению, я не пропагандирую насилие или деструктивное поведение — это художественный вымысел. Если тебе не исполнилось 18 годиков или такой контент может навредить твоему психическому состоянию или противоречит твоим убеждениям — воздержись от чтения, ладно? Лучше иди почитай что-нибудь яркое, а это оставь более «сильным» человечкам.

С уважением, karakurtblack.

Поначалу не было ни тела, ни времени.

Была только тягучая, липкая пустота — не чёрная и не белая, а какая-то серая помеха, бесконечный шум, в котором мысли растворялись, едва успев родиться. Сознание плыло, словно, сорванный с якоря обломок корабля в бесформенном океане.

Оно не помнило, кем было.

Не помнило имени.

Не помнило, что было до попадания сюда.

Только ощущение падения. И одно тупое, назойливое чувство — что чего-то не хватает. Чего-то важного. Будто его вывернули наизнанку, вырвали середину, а оставшуюся оболочку пустили дрейфовать по ничто.

Пустота не была доброй или злой. Она вообще не имела к нему отношения. Но когда что-то двинулось — не снаружи, а внутри, — это оказалось больно.

Сначала возникла точка.

Острая, режущая, словно игла в центре ядовито-глухой тишины. Точка превратилась в раскалённый гвоздь и забивалась всё глубже. Боль прорезала мертвеющее сознание, разорвала его в лоскуты, и в этот миг оно впервые почувствовало.

«…Больно…»

Мысль вспыхнула и тут же потонула. Но за ней пришла другая.

«Я… есть?»

Оно попыталось ухватиться за вопрос, удержать хоть что-то в вязком мраке. Пустота ответила давлением. Не звуком, не словом — давлением со всех сторон разом, будто стены, которых не было, начали сжиматься.

Давление перешло в тяжесть. Тяжесть — в вес. А вес — в чувство падения, уже не абстрактного, а физического. Теперь он понимал, что где-то внизу есть дно.

«Кто я?»

В ответ что-то щёлкнуло — как ломающееся стекло. Воображаемые кости треснули, тело, которого ещё не существовало, разломилось, сплющилось, прогнулось под невозможной силой. Он не имел формы, но его ломало так, будто каждая кость, каждый сустав, каждая связка существовали — и по очереди выворачивались под неправильным углом.

«Кто…»

Вместо ответа — ещё один удар. На этот раз холодный.

Ни один ветер не дул в этой пустоте, ни одна снежинка не существовала рядом, но его словно окунули в жидкий мороз. Холод пробрался под кожу, которой не было, в кровь, которая ещё не текла, и заморозил саму мысль.

Боль и холод смешались.

Он не кричал. У него не было голоса. Но если бы был — крик разорвал бы пустоту до самого основания.

Давление усилилось.

Пульсирующее, навязчивое ощущение — будто кто-то крупный и равнодушный присматривается. Без лица, без имени, без слов. Просто — внимание. Как у человека, поднявшего бездомную собаку за шкирку: не из жалости, не из ненависти, а из мгновенного любопытства — подходит ли она для чего-нибудь?

Сознание содрогнулось. Внутри развернулась кромешная трещина — из неё хлынуло что-то вязкое, чужое. Оно стекало в форму, выстраивало каркас, тянуло жилы, наполняло пустоту собой.

На краю появилось сердце. Оно дёрнулось, ударило один раз, ещё раз — и с каждым ударом он всё яснее осознавал: его втягивают куда-то. Из бесплотной бездны — в плотный, вязкий, вонючий мир.

Самое неприятное было в том, что выбора ему не дали.

«Я не…»

Мысль оборвалась, когда пустота вдруг оборвалась вместе с ним.

Он падал.

Настоящим, физическим телом.

Чёрная плёнка, которой был затянут мир, прорвалась, и в щель ворвался запах. Резкий, тяжёлый, сладко-гнилой. Он ударил, как молот по виску. Желудка почти ещё не было — но его уже мутило. В горло будто поднялась ржавая вода, смешанная с железом и тухлятиной.

Потом пришёл звук.

Тихое, липкое чавканье — словно кто-то голыми руками двигает сырые внутренности. Тихий шелест мух. А вдалеке — крик ночной птицы, сухой скрип… долетающий откуда-то сверху.

И только после этого вернулись ощущения тела.

Он почувствовал кожу — настолько тонкую и чужую, что любая крупица воздуха воспринималась как наждак. Почувствовал, как что-то тёплое и вязкое обволакивает спину, бёдра, ноги. Будто он лежит в тёплом болотном иле. Почувствовал, как с волос — длинных, мокрых — свисают тяжёлые капли, стекают по шее, между лопаток, вниз.

Падение резко закончилось глухим шлепком. Его накрыло чем-то мягким, тёплым и тяжёлым. Под пальцами, сжавшимися рефлекторно, хрустнуло.

Он вдохнул.

И мир взорвался запахами.

Железо. Много железа — столько, что им можно было бы залить реку. Кислый аромат вскрытых кишок. Тяжёлый, тошнотворно-сладкий дух разложения, впившийся в воздух мёртвым туманом. Сырая земля, промокшая насквозь. Собственный запах — новый, чужой, слишком… чистый на фоне всего остального.

Он открыл глаза.

Мир встретил его темнотой. Но не той, что была в пустоте, — не спокойной, а влажной, тяжёлой, затянутой дымкой. Глазам не нужно было время, чтобы привыкнуть. Зрачки, уже открытые, просто… приняли всё. Будто ночь для них не была преградой.

Он увидел лицо.

Прямо перед ним, в каких-то сантиметрах. Мёртвое. Рот странно перекошен, губы обгрызены до мяса. Один глаз раздавлен, второй уставился в пустоту с бессмысленным удивлением. Под подбородком — запёкшийся чёрный налёт, на шее — рваная рана, сквозь которую виднелись белёсые края перерубленных хрящей.

Чужая голова лежала на его плече.

Он моргнул.

«…Мёртвый?»

Слово пришло легко, будто мозг знал, что это значит. Но ни одной эмоции за ним не последовало. Ни отвращения, ни ужаса, ни жалости. Просто факт. Констатация.

Он отстранился, чувствуя, как кожа обнажённых рук и бёдер скользит по чему-то влажному и склизкому. Под пальцами снова хрустнуло — на этот раз он уже понял: это был переломанный человеческий палец.

Он поднялся на локти.

И только тут заметил, что совсем голый.

Бледная кожа, почти светящаяся в ночи. Ни одежды, ни тряпки, ни даже ошейника. Чистое, гладкое тело — слишком чистое для того места, где оно оказалось. Отсутствие одежды не смутило его. Это было так же нейтрально, как и мёртвое лицо у плеча.

Он медленно обвёл взглядом пространство вокруг.

Яма.

Глубокая, грязная, с отвесными земляными стенами, утыканными корнями. Метра три в высоту. Может, чуть больше. Сверху — узкий овал ночного неба, затянутый редкими, быстрыми облаками. Ветви деревьев нависают, словно костлявые пальцы, едва шевелятся от лёгкого ветра.

А внизу… внизу был он. И ещё, десятка два. Может, три.

Трупы.

Сваленные неряшливой кучей, как ненужный мусор. Голые, полуодетые, в доспехах и без. Мужчины, женщины, подростки. Лица разбиты, животы вспороты, конечности вывернуты. Некоторые уже начали разлагаться: кожа покрылась серо-зелёными пятнами, глаза помутнели, из ран сочилась густая чернота. Другие выглядят… почти свежими. Будто их скинули сюда совсем недавно.

Он лежал посреди них, как ещё один мёртвый. Только дышал.

Влажный, тёплый воздух поднимался над кучей тел тяжёлым паром. Соприкосновение со всем этим было физически ощутимым, липким. Но в нём не было брезгливости.

Он внимательно посмотрел на ближайшую руку — тонкую, женскую. На запястье — верёвочная царапина. На пальце — простое медное кольцо, впившееся в распухшую плоть. Его ничуть не заинтересовало, хотя слабое, далёкое ощущение где-то в глубине черепа подсказало: это можно забрать. Продать. Обменять.

«Зачем?»

Ответа не было.

В памяти лишь пустота.

Не просто размытая, а ровная, гладкая, как отполированное стекло. Он попытался зацепиться за что-то: лицо, голос, слово, запах. Ничего. Чем сильнее он давил, тем ощутимее становилась тупая, глухая боль в затылке, словно кто-то изнутри прижимал ладонь к его мозгу, не позволяя шевелиться дальше.

Он оставил попытки.

Память не открывалась. Не сейчас.

Он опустил взгляд на собственные руки.

Длинные пальцы, изящные, почти хрупкие на вид. Кожа — как вываренная в молоке, ни одной царапины, ни одного синяка, ни грязного следа, хотя он только что поднялся из груды мёртвых. На тыльной стороне кисти тонко проступают голубоватые вены.

Он согнул пальцы, затем разжал. Сухожилия под кожей двинулись плавно, без боли. Чужое тело слушалось безупречно.

Он медленно сжал ладонь — на этот раз с силой.

Под пальцами что-то мягко треснуло. Рука чуть утонула в чужой груди. Он поднял ладонь — и увидел на кончиках пальцев алые отпечатки.

Кровь.

Свежая.

Сердце под рёбрами внезапно дёрнулось. Глубоко внутри прокатился сухой, голодный жар, словно кто-то провёл раскалённым ножом по внутренностям. В следующую секунду воздух наполнился для него ещё одним слоем запаха — не гнили, не разложения, а крови самой по себе. Чистой. Отдельной.

«…Хочу».

Мысль возникла слишком легко.

Неосознанная. Бесстыдная. Абсолютно лишённая сомнений или вопросов. Просто констатация телесной потребности — как у голодного, почуявшего еду.

Он провёл языком по сухим губам — и только тут заметил, что язык странно оценивает вкус воздуха. Слишком чётко. Будто он пробует запах.

Внутри что-то шевельнулось.

Медленно. Ленивая, вязкая тень. Она расползлась по сосудам, по мышцам, по пальцам. Казалось, ему всего-то стоит протянуть руку — и он сможет схватить любой из этих безжизненных кусков мяса, разорвать, добраться до того, что ещё не успело остыть.

Он выдохнул.

На холодном ночном воздухе пар не появился.

«Я… не человек?»

Голос в голове прозвучал спокойно. Почти равнодушно. Будто он обсуждает погоду.

Он поднял руку ближе к лицу, рассматривая её уже не с точки зрения формы, а… иначе. Он чувствовал течения чего-то внутри. Не крови, другой, более густой, более плотной субстанции, медленно скользившей под кожей, откликавшейся на мысль. Если он слегка сосредоточивался, тень внутри сгущалась, подступала к поверхности, словно готовясь вырваться.

На кончиках пальцев заболело — не сильно, странно приятно. Он уловил, как ногти чуть удлинились, стали острее. Кожа в местах, где их основание уходило внутрь, слегка натянулась.

«Интересно».

Даже это слово не несло эмоционального оттенка. Скорее — отметка. Будто он смотрел не на себя, а на неизвестный образец.

Он опустил руки, медленно переместил внимание дальше.

Тело.

Грудь небольшая, упругая, слишком аккуратная. Живот плоский, с едва заметным рельефом. Бёдра — уже, чем у большинства трупов-женщин внизу, но при этом в них чувствовалась скрытая сила. Ноги длинные, ровные, на ступнях ни мозолей, ни трещин. Идеально выверенное, неестественно… красивое тело, без единого дефекта.

Он поднял взгляд выше — туда, куда добивались отдельные обрывки волос.

Белые.

Не седые, не пепельные — белые, как свежее полотно. Пряди, перепачканные чужой кровью, падали на плечи, закрывали часть груди, липли к шее и спине. Он провёл рукой по волосам, оттягивая их назад — они оказались густыми, тяжёлыми, мягкими, как шёлк, несмотря на кровь.

Он поймал одну прядь между пальцами и чуть потянул. Никакой боли. Ни одного выпавшего волоска.

«Стабильная структура. Хорошо», — сухо отметила часть сознания.

Откуда в нём такие формулировки — он не знал.

Он поднял голову и посмотрел в небо.

Облака медленно ползли между ветвями. Луна круглая, бледная, почти полная — стояла высоко. Свет от неё казался тусклым, но глаза ловили его достаточно. Каждый зазубренный листок, каждый изломанный корень на стене ямы — всё было резким, чётким.

Он скользнул взглядом по краям ямы.

Выбраться отсюда было несложно. Всего-то подтянуться за корни, упереться ногой в выступ, перелезть. Тело отзывалось готовностью, мускулы будто спрашивали: пора?

Он снова опустил взгляд на трупы.

Женщина с перерезанным горлом. Мужчина без руки. Ребёнок — совсем маленький, не старше семи, с пробитой грудной клеткой. Парень с обнажённым животом, из которого вывалились кишки. У старика лицо прикрыто рваным рукавом, но по дряблой коже шеи было понятно: жил достаточно долго.

Все они — уже вещи.

Уже не «кто», а «что».

Он прислушался к себе, ожидая, что хотя бы сейчас почувствует… что-то. Жалость. Отвращение. Злобу на тех, кто их сюда бросил.

Ничего.

Пусто. Ровно.

«Если они уже мертвы, то… какая разница?»

Мысль была настолько естественной, что он даже не задался вопросом, правильно ли это. Никаких устоев, никаких «так нельзя» в голове не всплыло. Пустой лист, на который ещё никто не успел написать правила.

Голод внутри напомнил о себе, ударив чуть сильнее. Он опустил ладонь на грудь ближайшего мертвеца — молодого парня с короткими волосами и разодранным ртом. Мясо на ощупь было ещё тёплым. Кожа — упругая. Кровь под ней уже не двигалась, но оставалась влажной.

«Если я… съем…»

Слово «съем» не вызвало отвращения.

Наоборот: внутри что-то почти радостно дрогнуло, словно именно этого и ждали.

Он слегка надавил.

Кожа под его пальцами сначала едва поддалась, а потом разошлась, как мокрая бумага. Не с тем сопротивлением, которое должен оказывать человеческий торс, — с куда меньшим. Будто под ногтями скрывалось что-то, нарушающее обычные законы плоти.

Он смотрел, как его собственные пальцы медленно входят в чужую грудь, с тем же вниманием, с каким мог бы наблюдать за новым инструментом. Ни тени сомнения. Ни желания остановиться.

На кончиках почувствовалось тёплое, вязкое скольжение. Кровь, ещё не успевшая окончательно остыть, обволакивала руку. Под ней — мягкие ткани, хрящи, сломанные рёбра. Он быстро нашёл то, что искал, сам не зная, откуда знает, — сердце. Хотя оно уже не билось, в нём оставались остатки нужного ему крови.

Он выдернул руку.

В ночи тёмная, почти чёрная жидкость казалась густым маслом. Она стекала по запястью, собиралась в локтевой ямке, капала обратно на груду тел.

Сердце в его руке было мягким, дряблым, но внутри… внутри он чувствовал нечто. Тонкий, еле уловимый след.

Он поднёс его к лицу.

Запах крови ударил ещё ярче. Мир на секунду потемнел по краям, превратился в один расплывшийся красный фон. Желудок, которого не существовало, сжался, рот наполнился вязкой слюной.

«Съесть», — подумал он.

И съел.

Зубы вошли в мягкую ткань так легко, будто он кусал спелый фрукт. Вкус оказался… не тем, чего он, возможно, ждал. Не просто железо. Не просто тепло. Под железом, под солёным соком, под лёгкой тухлостью — что-то ещё. Холодное, скользкое, как глоток ледяной воды в жару. Это «что-то» стекало в горло, ползло по пищеводу, расползалось по груди.

И тьма внутри ответила.

Она всколыхнулась, утолщилась, стала плотнее. Казалось, невидимые нитки протянулись от съеденного сердца к его собственным тканям, вплетаясь в них. На миг он почувствовал, как мир становится чуть… чётче. Слух уловил более дальние звуки — треск ветки за краем ямы, еле слышный свист ночного ветра в щелях между камнями. Запахи стали ещё сложнее, теперь он различал, кто из мёртвых больше пролежал — у кого день, у кого три.

Он медленно дожевал, проглотил.

«Мало».

Он облизал пальцы.

Язык скользнул по кровавой коже, собирая алый сок. На месте укуса на сердце осталось полукруглое, ровное отверстие — зубы были острыми, хотя он и не почувствовал, чтобы они как-то менялись специально.

Он хотел взять ещё — но остановился.

Не потому, что стыдился.

А потому, что его внимание отвлёк звук.

Лёгкий. Чужой.

Сверху.

Он поднял голову.

У кромки ямы едва-едва хрустнула ветка. Следом — шорох ткани. Тихий, но ему хватило. Уши поймали вибрацию, мозг безошибочно указал направление.

Кто-то был там. Живой.

Он замер, не двигаясь.

Кровь на его теле, на его руках, на губах — делала его частью этой кучи. В полутьме отличить его от ещё одного мертвеца было бы трудно. Он чувствовал, как по груди медленно стекает тёмная дорожка, как она остывает на коже.

«Спрятаться? Затаиться?»

Он медленно опустился обратно, частично прижимаясь к лежащим рядом. Пальцами подтянул к себе оторванный кусок ткани — чью-то разорванную куртку — и набросил её на грудь и живот, имитируя хаос мёртвых тел. Волосы распластались по чужим плечам, впитывая их запахи.

Рядом детская рука бессильно свисала через его живот. Он не отодвинул её.

Дыхание он замедлил. Настолько, что оно стало почти незаметным. Лёгкие словно вспомнили иной ритм: не человеческий. Ему не надо было часто вдыхать, чтобы не задохнуться.

Сверху донёсся голос.

— Сюда их и скидывали… — глухо проговорил мужчина. Моложе среднего возраста. С хрипотцой. — Воняет, как в скотобойне.

— А чего ты хотел? — отозвался другой, более высокий, насмешливый. — Чтобы розами пахло?

К краю ямы подошли двое. Он их не видел целиком — только тени, очерченные лунным светом, и край сапога, показавшийся над его головой. Но этого было достаточно. Нюх уловил: живая кровь. Тёплая, бегущая. Запах пота, кожи, дешёвого вина, старого железа.

Живые.

Холод внутри него отозвался странным, ленивым интересом. Голод — нет. Он был слегка притушен только что проглоченным сердцем. Но сама мысль:

«Они ходят. У них наверняка больше».

Тень вдруг на миг стала плотнее.

— Говорили, ночью сюда никто не ходит, — первый сплюнул в сторону. Плевок не долетел до него, упав где-то ближе к краю. — Твари ведь всякие шастают.

— Твари шастают там, где живые, — усмехнулся второй. — А тут что? Мясо, дохлятина. Тьфу. Если кто и припрётся — только дикое зверьё.

Он медленно повёл глазами, не двигая головой.

Второй стоял ровно над ним.

Тень тела, очерченная лунным ореолом, чётко выделялась. Край куртки, отблеск пряжки на поясе, рукоять меча, висящая у бедра. Та самая, к которой сейчас тянулся его внутренний холод.

«Если я дёрнусь…»

Он мысленно просчитал.

Оттолкнуться от трупов, вырваться вверх, вцепиться. Пальцы — в горло, в глаза. Зубы — в шею. Сколько уйдёт времени? Доля секунды, две, три? Сможет ли второй среагировать?

Он почувствовал, как в мышцах тихо нарастает сила. Вены под кожей на миг потемнели. Зрачки сузились, потом снова расширились, пропуская больше света.

Тело готовилось.

Но он… не шевельнулся.

«Зачем?»

Это «зачем» было не моральным.

Не «убивать — плохо».

А чисто практическим. Он не знал, где находится. Не знал, сколько таких, как эти двое, рядом. Не знал, кто их послал и что за мир окружает его яму с трупами. Одно было очевидно: он — без одежды, без оружия, без информации.

Пустой.

«Сначала надо посмотреть».

Внутри не возникло ни протеста, ни страха. Только холодное принятие собственного расчёта. Будто он всегда так думал.

Зверь внутри, ощутив нерешительность, шевельнулся недовольно. Но и он не рвался наружу. Слишком мало стимулов. Слишком неясная выгода.

Сверху снова донёсся голос.

— Помнишь ту девку? — сказал первый, опираясь, судя по звуку, на рукоять копья. — Которую беловолосую… Говорили, на ней печать была.

— Которую выкинули сюда прошлой ночью? — хмыкнул второй. — Что с ней?

— Говорят, она… — голос стал тише. — Не умерла сразу.

В яме повисла тишина.

Сердце в груди незаметно для него самого забилось чуть быстрее.

«Девка. Беловолосая. Печать».

Он аккуратно, незаметно для тех наверху, глянул на собственную прядь волос, прилипшую к чужой груди. Белая струйка в море буро-красного.

Совпадение?

— Ну не знаю, — второй тихо засмеялся. Смех был нервный. — Если бы не умерла… сейчас бы уже здесь по стенам бегала.

— Хватит, — резко отрезал первый. — Нам не за этим сюда сказано приходить. Сказали проверить — проверили. Пошли.

Сапоги развернулись. Скрежет подошвы о камень. Тени сдвинулись.

— Думаешь, эта печать сработала? — голос второго удалялся. — Если воскреснет кто-нибудь из них… нам же первыми головы снесут.

— Если воскреснет, — хмыкнул первый. — Это будет уже не наша проблема.

Их шаги постепенно стихли.

Звук ветра, шелест листвы, далёкие ночные шорохи — снова заняли своё место. Живые ушли.

Он ещё какое-то время лежал неподвижно.

Слова застряли в памяти, как занозы. «Девка». «Беловолосая». «Печать». «Воскреснет».

Он коснулся шеи.

Никаких видимых знаков. Ни ожога, ни татуировки, ни странного символа. Но под кожей… на миг что-то отозвалось. Будто невидимый обруч, давно вросший в плоть, слегка кольнул.

«Я умер?»

Если его «сюда выкинули», как и остальных… если он лежит среди мёртвых, но дышит… значит, до этого было…

«Меня убили?»

Мысль не вызвала ни жалости к себе, ни сочувствия к тому, кем он был. Скорее лёгкое раздражение от отсутствия информации.

«Кто? За что?»

Память ответила привычной глухой болью. Он остановился, не дав ей разрастись.

«Не сейчас».

Ночью, в яме, среди трупов, безоружный, амнезийный, голый — он не мог позволить себе роскошь ломать голову над прошлым. Прошлое подождёт. Если кому-то удалось его убить один раз, не факт, что второй выйдет так же легко.

Он медленно сел.

Тела вокруг тихо зашуршали, сместились, как тряпки. Из одной вспоротой груди лениво выползла толстая личинка, свернулась клубком на холодном воздухе.

Он поднял взгляд к краю ямы.

Выбраться всё ещё было просто.

Он посмотрел на свои пальцы — всё ещё испачканные кровью. На ногти — чуть удлинённые, заострённые. На запястье — ни единого следа от верёвок или цепей. Он — свободен, насколько позволяет яма.

«Сначала надо понять, где я, — медленно сформулировал он. — Кто меня сюда кинул. И что я теперь такое».

Он нащупал тьму внутри. Ту самую, что ответила на кровь.

Она не была врагом. Не была другом. Просто… его часть. Инструмент. Сила.

Он выдохнул, распрямился, встал на ноги, осторожно наступая на чужие тела, как на камни в грязной реке. Каждый шаг сопровождался чавканьем. Какой-то сломанный позвонок у него под пяткой хрустнул особенно громко.

Он поднял руку, ухватился за корень, торчащий из стены.

Пальцы сжались. Дерево под ними пискнуло, кора осыпалась. Ему хватило одной мысли, чтобы тень внутри чуть плотнее обволокла мышцы. Тело послушно поднялось вверх, легко, будто тянуло не его собственный вес, а половину.

Он знал, что может уже вылезти.

Он остановился посередине стены.

Ночь дышала в лицо холодом. Запахи трупной ямы остались внизу, теперь к ним примешались сырость почвы, смола деревьев, далёкий дым от костра. На границе слышимости кричала какая-то ночная тварь.

Он закрыл глаза — и прислушался.

Не к миру.

К себе.

«Имя…»

Ничего.

Абсолютная пустота.

«Принципы…»

Ни одного.

Пустой каркас. Чистое тело. Холодное, острое, любопытное сознание, не скованное ни одним «надо», ни одним «нельзя». Только голод, интерес и кислое, почти незаметное раздражение от того, что его однажды убили.

«Тогда…»

Он открыл глаза.

«…Я сам решу, каким буду».

И не спеша, хладнокровно, он продолжил подниматься к краю ямы.

Край ямы встретила ее мокрым холодом земли и запахом хвои.

Она вылезла без труда — подтянулась на одних руках. Колени на секунду легли на рыхлый край, земля осыпалась вниз, похоронив под собой чью-то мёртвую руку. Она не посмотрела.

Выпрямилась.

Ночь над поверхностью оказалась… иной.

В яме она была тяжёлой, вязкой, как старый жир, пропитанный смертью. Здесь — просторной, холодной, живой. Воздух резал лёгкие сыростью, ветер шевелил белые пряди волос, остывающую кровь на коже быстро слизывал мороз.

Она стояла по щиколотку в сырой траве.

Позади — чёрный провал ямы, откуда тянуло сладко-тошнотворным смрадом. Впереди — стена леса. Высокие, худые деревья поднимались в темноту, ветви переплетались так плотно, что издалека казались сплошным кустом чёрных шипов. А наверху стонал ветер, цепляясь за верхушки.

Слева, в отдалении, между стволами мелькнуло дрожащее, оранжевое.

Огонь.

Она задержала взгляд.

Пятно света пробивалось сквозь стволы рыжими языками, прыгало по коре, обводя деревья неестественными бликами. Один, второй… Лёгчайший дымок тянулся в небо, смешиваясь с сыростью.

Запах.

Сначала привычный. Опалённое дерево, смола, пепел. Но под этим ещё один. Жареное мясо. Жир, срывающийся в огонь горячими каплями. Приправы. И — самое яркое — свежая кровь, ещё не успевшая остыть, свернувшаяся корочкой где-то рядом с жарящимся.

Живые.

Она сделала шаг… и тут же отступила на полкорпуса назад, приседая.

Справа, почти у самой кромки ямы, торчал крупный валун, поросший мхом. Тёмный, неровный, он сливался с ночью так, что заметить его заранее было трудно. Она переместилась к нему легко, почти бесшумно — словно всегда знала, как распределять вес тела.

Присела за камнем, спиной к шершавой поверхности.

Отсюда костра видно не было, но свет от него рисовал на стволах дальних деревьев неровные полосы.

Она прислушалась.

Сначала к себе.

Сердце билось слишком ровно для только что воскресшего существа. Ни паники, ни дрожи. Мышцы — подчинённые, готовые. Тьма внутри — спокойная, вязкая, но внимательная, как зверь, улёгшийся, но не спящий.

Потом к лесу.

Обычный человек услышал бы ветер, редкий скрип дерева, может быть — далёкий крик ночной птицы. Но она слышала больше.

Мерное капанье воды где-то с ветки. Скрежет под землёй — маленькое существо роет нору. Шорох — совёнок пролетел над головой, задев ветку. Треск — ветка лопнула под чьим-то весом. И поверх всех этих слоёв — голоса.

Четыре.

Разные тембры, дыхание, ритм.

Ближе к костру — смех, с хрипотцой, низкий:

— …Я тебе говорю, она глаза открыла, когда я её скидывал!

Грубый, самодовольный. Рот полон мяса. Слюни вмешиваются в слова.

В ответ ленивый, насмешливый, с тягучей интонацией:

— Ты просто обосрался от вида, Тарн, вот тебе и показалось.

Третий голос — резкий, более высокий, раздражённый:

— Хватит о ней. Жрите да молчите. Если капитан Эйс узнает, что вы языками чешете про печати, с живых шкуру спустит.

Четвёртый пока молчал. Только тяжёлое дыхание, редкое, размеренное. Иногда скрип кожаных ремней при движении.

Она снова выглянула.

Осторожно.

Сместилась боком, припадая к земле, чтобы камень всё ещё прикрывала силуэт. Выбрала щель между стволами, туда, где оранжевые вспышки казались ярче. Глаза чуть сузились, зрачки распахнулись, впуская максимум слабого света.

Мир резко преобразился.

Тьма побледнела. Там, где обычный человек видел бы лишь тёмные пятна, она различала фактуру коры, каждую иглу на ближайшей ветке, рваные края кустов. Свет костра бил в глаза, но не слепил — наоборот, словно давал ещё больше деталей.

На опушке, примерно в тридцати шагах, раскинулся небольшой привал.

Костёр не слишком большой, но достаточный, чтобы греть. Над огнём — вертел. На нём… что-то крупное, ободранное до мышц и плоти, медленно крутили. Отблески огня дрожали на выступающих жилах. Жир капал, шипя, поднимался дымком.

Вокруг костра четверо.

Кожаные доспехи — потёртые, местами залатанные. На коленях, на локтях — металлические накладки. Мечи, ножи, у одного — короткое копьё, прислонённое к бревну. Щиты валялись чуть поодаль, на них набросили перемазанные плащ-палатки.

Тарн — тот, что говорил о глазах, — сидел ближе всех к вертелу. Лет тридцать с хвостом, короткие светлые волосы, слипшиеся от пота, толстая шея, широкий рот. Правый глаз слегка подбит — синяк уже пошёл желтизной. В руках деревянная миска, из которой он жадно загребал мясо.

Напротив него — тот, что смеялся. Худой, с длинным носом, тёмные волосы собраны в грязный хвост. На подбородке неравномерная щетина. Он держал кость, обглоданную почти до белизны, и жевал медленно, со вкусом, иногда облизывая пальцы. На поясе кривой нож с зазубренным лезвием.

Третий — резкий — сидел боком к костру, спиной к лесу. Чёрные, коротко остриженные волосы, узкое лицо, прищуренные глаза. Доспехи поновее, ремни протёрты меньше, под кожанкой — намёк на кольчугу. Меч у него был самый прямой и ухоженный: рукоять обмотана свежей кожей, гарда очищена от ржавчины.

Четвёртый — тот, что молчал, — сидел чуть в тени, дальше от огня. Капюшон накинут, лица почти не видно. Только подбородок с неровным шрамом и тонкие губы, сжимающие трубку. Он редко делал затяжки — трубка тлела, давая слабое красноватое свечение.

«Охотники? Солдаты? Наёмники?» — скользнуло в голове.

Она отметила, что у всех — одинаковые кожаные наплечники с грубо выжженным символом — круг, перечёркнутый вертикальной линией. Знак чего-то. Отряда, города, хозяина.

Она затаилась ещё ниже, сливаясь с тенью камня.

Слух вытянулся вперёд, ловя каждое слово.

— Я говорю тебе, глаза открыла, — упрямо повторил Тарн, роняя жир на грудь, не вытирая. — Я её тащу, она вроде как… как тряпка. А у ямы — бац. Открывает глаза. Красные, как у бешеной собаки.

Внутри у нее что-то едва заметно отозвалось.

«Красные».

Она провела языком по зубам, не двигаясь. Вкус свежей крови ещё держался на нёбе, напоминая.

— Может, твоя рожа в огне отразилась, — лениво хмыкнул длинноносый. — Ты когда в лужу глядишь — сам не пугаешься?

Двое засмеялись. Даже молчаливый едва слышно фыркнул.

— Заткнитесь, — третий, с ухоженным мечом, бросил в огонь щепку. Огонь вспыхнул, выкинув вверх сноп искр. — Когда маги говорят «не смотреть в глаза отмеченному» — я предпочитаю слушаться.

— Да это не отметка была, а какая-то дрянь, — ворчливо отмахнулся длинноносый. — Я в порту видел настоящих отмеченных. Там печать горит, аж на кожу смотреть больно. А на этой… ну, нарисовали что-то, чтоб страшнее казалось. Маги любят драму.

«Печать», — снова отметилось в ее голове.

Она непроизвольно коснулась шеи. Кожа была гладкой. Но под пальцами — тот же едва уловимый зуд, словно под ней проходила невидимая нить.

— Видел он, — скептически протянул молчун, впервые заговорив. Голос оказался низким, хрипловатым, немного глухим — будто человек редко поднимал его выше шёпота. — Ты тогда под столом лежал, когда именного вели.

— А ты где был? На коленях у капитана Эйса? — огрызнулся длинноносый.

— Хватит, — третий, кажется, был у них за старшего. Он говорил без повышенного тона, но в голосе звучало то, что заставляло остальных невольно притихать. — Работа простая. Нам платят — мы делаем. Наше дело — трупы в яму кидать. Всё.

— Всё, всё, — буркнул Тарн, вытирая руки о штаны. — Но ты сам видел, Лорен, как она выглядела. Ни царапины. Ни крови. Как статуя. И волосы эти… Сколько таких ты до этого видел?

Лорен — значит, лидер.

«Надо запомнить», — отметила она. Имена словно цеплялись за невидимые крючки в сознании, не утопая, как воспоминания.

— Сколько? — не унимался Тарн. — Я вот за все рейды по деревням…

— Раз, — сухо отрезал Лорен. — Одну. Четыре года назад. Потом трёх моих людей нашли на воротах без лиц. И то был не отмеченный, а просто выродок из глуши. Ты хочешь повторения?

Тарн замолчал.

Огонь потрескивал.

Они молчали какое-то время, доедая. Только звук жевания, шлепки мяса о дерево, редкий треск углей.

Она чувствовала, как голод понемногу возвращается, подстёгиваемый видом жарящегося куска. Пахло не так, как сырая кровь, — по-другому. Запах зажаренной плоти был менее острым, но… уютным. Приглушённым.

«Я могу есть и это?» — едва заметно шевельнулась мысль.

Тьма внутри не ответила сразу. Она не дёрнулась, как при виде сердца, но и не отвернулась.

Она оставила вопрос. Отложила.

Сейчас не время.

— Сколько там было сегодня? — спросил молчун, выпуская струйку дыма из трубки. Она поплыла кверху, смешиваясь с костровым.

— Двадцать семь, — ответил Лорен без паузы. — Пятеро детей, одна старуха, остальные — в основном мужики. Плюс та, — он кивнул куда-то в сторону ямы, — с печатью.

Двадцать семь.

Она невольно представила сваленные тела, среди которых лежала.

«Если бы я пришёл раньше… ел бы больше».

Мысль всплыла сама.

Не как фантазия. Как холодный вывод.

Собственная беспощадность по отношению к чужим жизням ее не удивляла. Не радовала и не пугала. Она просто… была. Как цвет ее глаз, как длина волос.

— Город снова будет чистый, — лениво заметил длинноносый, бросая кость в сторону. Она свистнула в темноте, упала где-то между кустами. — Никто не скажет, что мы плохо работаем.

— Город, — фыркнул Тарн. — Видел я их город. Стены — дыры на дырах, ворота — гнилые, крыши текут. А нас, бродяг, кидают разгребать за ними дерьмо.

— И платят, — напомнил молчун. — Платят серебром. Лучше, чем в деревне пахать до смерти за миску похлёбки.

— Серебро… — длинноносый хмыкнул. — Если бы не маги и их страхи, сидели бы мы сейчас в кабаке, а не на этой заднице мира.

Слово «маги» вызвало у нее лёгкое внутреннее шевеление.

Внутри, в перекрытом участке памяти, могла быть и ее история. Тень. Миг. Кто-то в мантии, размахивающий руками. Заклинание. Печать на коже.

Она осторожно надавила на эту завесу.

В ответ знакомая тупая боль, расползающаяся от затылка к вискам. Как удар камнем по голове. Тьма внутри чуть напряглась, ощетинилась — ей не нравился этот вектор.

— А я тебе так скажу, — Тарн вытер рот, бросил миску на землю. — Лучше уж дерьмо разгребать, чем в яму лететь. Видел ты сегодня одного? Того, что пытался сбежать?

— Которому стрелой колено перебили? — уточнил длинноносый. — А потом шею перерезали? Да. Хорошо перебили.

— Хорошо, — согласился Тарн, и в голосе его не было ни капли сожаления. Скорее — профессиональное уважение к точному удару. — Один раз вскрикнул — и всё. Я думал, хуже будет.

Лорен равнодушно повернул на вертеле мясо.

— Бунтовщики всегда так, — сказал он. — Сначала орут, что «жить хотят», а как кровь увидят — сразу в штаны. Эти хотя бы драться пытались. В прошлой группе и того не было.

«Бунтовщики», — холодно отметила она. — «Значит, тех, кого выбросили, кто-то назвал бунтовщиками. Или удобнее так называть».

Она подняла взгляд к небу.

Луна чуть сместилась. Время шло.

Костёр разгорался, свет становился ярче. Ее кожа, белая, как кость, уже не так хорошо сливалась бы с тенью, подойди она ближе. Но расстояние в тридцать шагов для нее не было помехой — она видела каждую складку на пальцах Лорена, когда тот брался за рукоять меча, каждый засохший потёк крови на доспехах Тарна.

И слышала.

Сердца.

Сначала она не поняла.

А потом осознала, что под шумом голосов, под треском огня, под шорохами ночи — ещё один ритм. Четыре ритма.

Бу-дук. Бу-дук.

Разные частоты, разные сбои. У Тарна — тяжёлый, чуть ускоренный после еды. У длинноносого — вразнобой, иногда пропускает удар. У молчуна — ровный, редкий. У Лорена — чёткий, упругий.

Она слушала, и голод внутри усмехался.

«Ходячие сердца».

Она могла бы сорваться сейчас. Прыгнуть. Разорвать. Вцепиться каждому по очереди. Напиться до одурения. Проверить, сколько в одном человеке этой ледяной, вкусной силы.

Но она уже просчитала.

Четверо, вооружены, не первый год в поле. А она голая, без доспехов, без оружия, без опыта. Тело сильное — она это чувствовала, — но на сколько? Хватит ли на четверых? А если рядом есть ещё лагерь? Ещё ямы? Ещё патрули?

Смерть ей была не страшна.

Она только что уже умерла.

Но без информации, без плана — это была бы просто глупая трата второй жизни.

— Я вам говорю, — не унимался Тарн, — эта с печатью могла восстать. Маги не просто так суетились. Видел, как тот старый, седой, трясся? Он же обычно как… как столб. А тут прям пот с него ручьями.

— Старик Фарен всегда потеет, — отмахнулся длинноносый. — Он когда молится своим книгам, тоже потеет. Всё боится, что буквы его сожрут.

— Фарен не дурак, — тихо сказал Лорен. — Если он трясся, значит, было от чего. Нам велели сжечь её тело сразу, но хозяин передумал. Сказал: «В яму». Я не спрашиваю, зачем. Но если она и поднимется… — он перевёл взгляд на темноту, туда, где безмолвно зевала яма, — то выберется сюда первой.

«То есть… меня должны были сжечь, — спокойно сделала она вывод. — Кто-то изменил план».

Старый маг, хозяин, ещё кто-то? Для нее это пока мало что меняло. Но факт: шанс на выживание ей дали не случайно. Или по прихоти. Или по расчёту.

«И кого мне потом благодарить?» — холодная усмешка скользнула в голове.

— Хватит, — молчун стряхнул пепел с трубки. — Если поднимется — узнаем. Пока — мясо остывает.

Они вновь замолчали, занятые едой.

Она откинулась спиной к камню, на секунду прикрывая глаза.

Мозг быстро, чётко раскладывал информацию по полкам.

Город рядом. Есть стены, ворота. Есть «хозяин», есть маги. Есть отряд, занимающийся «очисткой» — то есть свозящие трупы. Есть ямы для массовых захоронений за городом. Есть страх перед «отмеченными» и печатями.

Она — одна из таких. «Беловолосая девка с печатью». Без прошлого, без имени, без морали. С голодом, тьмой и странной, острой ясностью восприятия.

«В этом мире будет трудно жить тем, кто оказался между мной и тем, что я хочу».

Она снова выглянула.

Дрова в костре прогорели наполовину. Мясо на вертеле подрумянилось, сок почти перестал капать. Тарн уже ел вяло, облокотившись на бревно. Длинноносый начал зевать, прикрывая рот грязной ладонью. Молчун докуривал, Лорен проверял заточку ножа, проводя лезвием по ногтю.

«Я вижу дальше. Слышу дальше. Двигаюсь тише. Сильнее, чем человек», — измеряла она себя словно снаружи. — «Но насколько?»

Нужно было узнать пределы. На ком-то.

Было бы удобно — прямо здесь, на этих четверых. Но… слишком много неизвестных. И слишком ценная информация, которую она могла вытянуть из них иначе.

Ночь загустела.

Лес вокруг привала дышал влажным холодом, а костёр, наоборот, раздувался тёплым пятном света, разрывающим тьму. Смола потрескивала в поленьях, искры время от времени выскакивали вверх и гасли в метре над головами.

Она ждала.

Не торопилась. Сидела в тени камня, прижавшись лопатками к холодной скале, поджав ноги, почти не дыша. Для любого другого ожидание затянулось бы в муку. Для неё стало всего лишь промежутком, который нужно заполнить наблюдением.

Сначала голоса стали реже.

Потом смеялись всё меньше.

Мясо на вертеле съели почти до костей, оставив обглоданные суставы. Тарн, утирая рот, пару раз зевнул так широко, что хрустнула челюсть. Длинноносый начал клевать носом, пока жевал. Молчун забил новую трубку, но так её и не раскурил — позволил чёрной крошке высыпаться на землю.

Лорен дольше других держался бодрым.

Он дважды обходил круг вокруг костра, проверяя лес. Останавливался, вглядывался в темноту, задерживал взгляд на чёрном провале ямы. Один раз его глаза скользнули так близко, что ещё шаг — и он мог бы заметить белую прядь волос у камня.

Но он не сделал этот шаг.

Через какое-то время даже его движения стали тяжелее. Плечи опустились, губы сжались плотнее. Он бросил в огонь ещё одно полено, дождался, пока пламя разгорится, и только тогда приказал:

— Меняемся. Я — первый, потом ты, Гейн, — кивок длинноносому. — Последним Тарн, а то уснёт и в караул.

Тарн недовольно выругался, но ничего не ответил.

Они разложились вокруг костра, как куклы, которым ножницы обрезали нити.

Тарн рухнул на спину, раскинув руки, словно невероятно уставший ребёнок. Молчун лёг на бок, лицом к лесу, ладонь положил на рукоять ножа. Длинноносый свернулся клубком, подложив под голову скатанный плащ.

Гейн.

Имя тоже пристало.

Она отметила: *ещё один, чью кровь я могу попробовать*.

На карауле остался длинноносый. Лорен ткнул его ногой:

— Полчаса — и разбудишь меня. Не больше.

— Щас, щас, — пробурчал тот, отмахиваясь. — Я ж не дурак, капитан.

Он встал, потянулся, почесал за ухом. Взял копьё, лениво упёр древко в землю, встал у костра спиной к огню, лицом к лесу.

«Плохо, — заметила она. — Силуэт виден. Глаза слепнут от света. Мягкая шея. Пустая голова».

Гейн постоял так с минуту, потом переступил с ноги на ногу, поёжился.

— Холодно, мать его, — пробормотал себе под нос. — Щас бы потрахаться, а не вот это всё…

Слова, сказанные почти шёпотом, она услышала отчётливо — как если бы те прозвучали у самого уха.

Она чуть наклонила голову.

«Потрахаться?» — слово всплыло без образов. Без связей. Пустой звук. — «Тело помнит? Нет. Ничего не отзывается».

Ни желания, ни отвращения. Пусто.

Гейн поёжился сильнее, почесал живот, оглянулся на спящих.

— Пойду, отолью, — пробормотал он. — Всё равно тут никого…

Он даже не договорил.

От столба света у костра он отошёл в тень — туда, где деревья сходились ближе. Копьё взял с собой, волоча наконечник по земле. Отошёл шагов на десять от лагеря, встал между двух кустов, расстёгивая штаны. Повернулся боком к валуну, за которым сидела та, кто ждала.

Моча зашумела в траве.

Она поднялась.

Движение было одним: из тени — в тень. Ни хруста, ни шороха. Трава под босыми ногами едва примялась, камень за спиной остался — словно никто его не покидал.

Она обошла валун с другой стороны, двигалась низко, почти прижимаясь к земле. Тело само выбирало, куда наступить: между веток, на мягкий мох, на корень, не скрипящий. Слух следил за дыханием Гейна, за его ритмом: выдох… смешок… облегчённый вздох.

Подойти к нему со спины было бы просто.

Поэтому она подошла сбоку.

«С той стороны, откуда он не ждёт», — спокойно отметила она.

У неё не было оружия.

Но у Гейна оно было.

В тот момент, когда тот, чуть расслабившись, уставился в темноту, наслаждаясь мимолётным теплом, она протянула руку и осторожно — будто забирая у друга кружку — взялась за древко копья ниже его ладони.

Гейн не сразу понял.

— Эй… — начал он, поворачивая голову.

Она рванула.

Резко, вниз и на себя.

Копьё, на которое тот опирался, внезапно вылетело из-под руки. Тело, уже поданное вперёд, лишилось опоры, и Гейн в неудобной позе поехал носком по мокрой земле. Он развернулся к невидимой противнице, шатаясь.

— Какого…?!

Она не дала ему договорить.

Копьё — лёгкое, привычно легло в ладонь. Мышцы отозвались так, будто уже когда-то держали нечто подобное. Древко скользнуло, перенеслось в другую руку. Она шагнула в сторону, выходя из траектории возможного удара, и нижним концом копья — тяжёлым, тупым — со всей силы врезала Гейну в горло.

Хруст.

Характерный, влажный.

Гейн захрипел, задрал руки к шее, копьё вывалилось из полуразжатых пальцев. Он попытался вдохнуть — горло схлопнулось, кадык сдвинулся в сторону, воздух вошёл с мерзким свистом. Глаза полезли из орбит.

«Мало», — холодно отметила она.

Она подскочила ближе, ухватила Гейна за волосы, дёрнула вниз — навстречу себе. Коленом ударила в переносицу. Нос разошёлся в стороны, хрящ хрустнул, кости вдавились внутрь. Голова мотнулась, тело обмякло наполовину.

Не давая ему упасть, она развернула его спиной к себе, локтем перехватила шею. Пальцы второй руки упёрлись в затылок. Одним коротким, точным движением провернула голову до хруста.

Тело дёрнулось раз, второй — и обмякло совсем.

Она отпустила.

Гейн рухнул на траву, нелепо подогнув ноги, ширинка так и осталась расстёгнутой. Изо рта потекла слюна вперемешку с кровью. Глаза уставились в небо, в котором, кроме луны, не было ничего.

Сердце билось ещё пару ударов — она слышала их.

Потом замерло.

Она спокойно нагнулась, подняла копьё. Провела пальцем по наконечнику — заточка посредственная, но достаточная. Никакой трепетной радости от первого убитого — если он действительно был первым в её новой жизни — не возникло. Ни удовольствия, ни сожаления.

«Минус один. Осталось трое», — холодный подсчёт.

Она вернулась к валуну той же дорогой — аккуратно, не спеша. Снова прижалась к камню, выглянула.

Костёр всё ещё горел ровно.

Трое у огня спали как убитые. Тарн сопел, рот приоткрыт, из него вытекала струйка слюны. Молчун не шевелился, только иногда дёргался уголок губ — снилось что-то. Лорен лежал на боку, повернувшись спиной к лесу, ладонь — на рукояти меча. Пальцы иногда подрагивали, словно даже во сне он искал сталь.

«Сначала — шумные, — решила она. — Потом — нужные».

Копьё перенесла в левую руку, правую освободила. Тело охотника под кожаной бронёй — её целью будет не грудь. Мягче всего — горло. Бесшумнее всего — если воздух перестанет идти.

Она скользнула по дуге.

Не напрямую к костру, а между деревьев, обходя круг света. Любой, кто смотрел бы со стороны, увидел лишь, как тени шевельнулись — и только. Белая кожа, забрызганная кровью, в темноте не сияла, а наоборот — казалась серой, матовой.

Она вышла к спящим со стороны, где свет углей уже едва доставал до края.

Первым был Тарн.

Широкая шея, голова откинута назад. Даже во сне он выглядел грубым. Рука лежала в полуметре от рукояти меча — до стали он не дотянется.

Она опустилась на колено, нависла над ним.

Запах перегара, пота и дешёвого мяса ударил в нос. Под этим — тело, тёплое, полное крови. Сердце стучало медленно, размеренно — совсем не чувствующее надвигающейся смерти.

Она закрыла Тарну рот ладонью.

Большой, мясистый, тот едва поместился под пальцами. Другой рукой она сжала горло — не чтобы ломать, а чтобы зафиксировать. Тарн охнул во сне, пошевелился, ресницы задрожали.

В этот миг остриё копья вошло ему под нижнюю челюсть.

Она вогнала его резко, вверх, не давая стону вырваться. Кость скрипнула, сопротивляясь, но сталь всё-таки прорвала мягкое нёбо, вошла в полость носа, ушла дальше — в мозг. Глаза Тарна распахнулись широко, бессмысленно. Они посмотрели прямо на неё.

Никакого узнавания.

Только животный ужас, вспыхнувший на долю секунды и тут же угасающий — как гаснет на ветру свеча.

«Красиво вошло», — равнодушно отметила она.

Она подержала копьё ещё миг, чтобы быть уверенной, затем выдернула. Изо рта и носа Тарна хлынула кровь — залила грудь, медленно стекла по щеке. Тот даже не дёрнулся. Сердце замолчало почти сразу.

Костёр потрескивал — будто ничего не произошло.

Она вытерла наконечник о кожаную куртку мертвеца и повернулась к следующей цели.

Молчун.

Тот спал тихо, почти не слышно. Ладонь по-прежнему лежала на рукояти ножа. Лицо — гладкое, лишённое эмоций. Будто даже во сне он сохранял каменную маску.

«С этого — информация», — решила она.

Убить сейчас было бы проще. Но… она нуждалась в словах. В чужих воспоминаниях, раз уж своих не было.

Она посмотрела на Лорена.

Тот спал неподвижно, но хватка на рукояти меча стала чуть сильнее. Будто тело, даже проваливаясь в сон, чувствовало неладное. Лоб неосознанно сморщился, веки чуть дрогнули.

«Если он проснётся первым… будет интересно, — скользнула мысль. — Но сначала — тот, кто будет кричать».

Она вернулась к молчуну.

Копьё аккуратно положила рядом — так, чтобы в любой момент можно было подхватить. Перехватила нож у бедра спящего — так быстро, что тот даже не дёрнулся. Клинок лёг в ладонь, как родной. Простой, прямой, с удобной рукоятью.

Она не стала бить сразу.

Сначала села рядом, в тени, и вытянула руки, положив ладони чуть выше локтей молчуна. Пальцы расположила так, чтобы одним движением сдавить сустав.

Потом — резко.

Щелчок.

Локтевой сустав не предназначен для того, чтобы его выворачивали назад. Кость треснула, связки порвались. Мужчина дёрнулся, воздух с шумом вырвался из лёгких, глаза распахнулись.

Она не дала ему ни секунды.

Второй локоть вышел из сустава со звуком рвущейся кожи. Руки молчуна теперь беспомощно болтались под невозможным углом. Тот попытался вскочить, но не успел — его же собственным ножом она полоснула по сухожилиям под коленями.

Ноги подломились.

Крик застрял в горле.

Она ухватила его за волосы, дёрнула вверх, заставляя встать на колени. Тот рухнул, выронив остаток дыхания:

— А-а… кто…?!

Она пнула его под рёбра, перекатывая ближе к костру. Молчун попытался уползти, упираясь лбом и подбородком, как раненое животное, но сломанные руки и перерезанные ноги не позволяли. Он лишь бессильно извивался, оставляя на земле кровавую дорожку.

Костёр полыхал в полуметре.

Она подняла его за шкирку — с лёгкостью, как тряпичную куклу. Мышцы не протестовали, тьма внутри радостно потянулась к крови, хлещущей из ран.

— Не надо… — прохрипел тот. — Прошу…

Слово «прошу» проскользнуло мимо.

«Просьбы пустой звук», — хладнокровно отметила она.

Она развернула его лицом к огню. На миг прижала к себе — будто собиралась обнять. Потом — метнула вперёд.

Тело влетело в костёр не полностью — только верхняя часть. Лицо, грудь, руки. Огненные языки жадно взвились, облизали кожу, вцепились в волосы.

Крик разорвал ночь.

Это был звук, который нельзя спутать ни с чем. Не удивление, не испуг, не боевой вопль. Чистый, хриплый, полный, первобытный вопль существа, которому боль обожгла до костей. Молчун выгнулся, пытаясь подняться, но сломанные руки и ноги только вывернулись ещё сильнее. Кожа на лице начала пузыриться, глаза закатились.

Она смотрела.

Спокойно, внимательно.

«Горят быстро, — отметила она. — Запах… плотный. Неприятный».

Тонкий, сладковато-жирный дух жареной человеческой кожи вклинился в воздух, смешался с запахом мяса на вертеле. Для кого-то — тошнотворно. Для неё — просто новый оттенок.

Крик разбудил Лорена.

Тот вскочил почти мгновенно. Мышцы сработали раньше сознания. Рука сама дёрнула меч из ножен, тело шагнуло вперёд. Сон улетел — будто его и не было.

Глаза расширились.

Костёр, в котором бьётся его человек. Труп Тарна с размозжённым лицом и окровавленной грудью. Пустое место Гейна у костра.

И… она.

Стоящая между огнём и тьмой. Голая. В крови. Белые волосы блестят в оранжевом свете — как выжатый до сухости снег. Глаза — рубиновый отсвет, отражающий пламя. В руке — чужой нож, по лезвию которого стекает тёмная струйка.

Тени за её спиной казались живыми.

— ЧТО… — Лорен взревел, мгновенно вскидывая меч. — ТЫ… ТАКОЕ?!

Она не ответила.

«Посмотрим, сколько стоит твоя жизнь, Лорен» — спокойно подумала она.

Они двинулись почти одновременно.

Меч блеснул, рассекая пространство между ними дугой стали.

Она шагнула вперёд — навстречу.

Меч взвыл.

Лорен шёл вперёд, не давая ни секунды. Первый рубящий удар разорвал воздух сбоку — чуть не оторвал ей голову. Она успела податься назад: сталь прошла в пальцах от горла, ветер от клинка обжёг кожу.

Взметнулась пыль.

Сухая земля под ногами вспухла полосой — будто её полоснули плугом. В темноте линия смотрелась чёрным шрамом.

Второй удар — сверху.

Она не отскочила. Шагнула внутрь траектории, поднимая руку. Клинок скользнул по предплечью, вскрывая кожу до мышцы. Брызнула тёмная, густая кровь, ударила по лицу. Боль вспыхнула — острая, жгучая, на миг отнимающая дыхание.

Она рефлекторно сжала пальцы на рукояти ножа, но не выронила. Тело приняло удар как факт. Сознание — как информацию.

«Быстро, — отметила она. — Сильный. Не в первый раз убивает».

Лорен не дал отдышаться.

Третий удар — низом, по ногам. Будь она обычной — колени уже не держали бы. Она подскочила, перепрыгивая клинок, почувствовала, как боком задело кожу на голени. Тонкая полоса огня прорезала плоть.

Приземлилась, перекатилась. Свежие раны тут же залило грязью.

— Тварь, — прохрипел Лорен, поворачиваясь за ней. — Ты… нечисть?!

Глаза у него были бешеные, но не пустые. Взгляд цеплялся, просчитывал. Он двигался грубо, мощно, но в этих грубых движениях угадывался опыт.

Она ничего не ответила.

Вынырнула из переката снизу — как зверь — и попыталась зайти Лорену под руку. Нож метнулся к подмышке: туда, где кожа тоньше, а сердце ближе. Лорен успел. Повернул корпус, подставил ребро меча. Клинок ножа ударил по стали — искры брызнули в сторону.

Она использовала этот контакт.

Развернулась, зашла с другой стороны, ударила коленом в бедро. Под кожей — тугая мышца, плотная, тренированная. Удар прошёл, но не так глубоко, как хотелось. Лорен шатнулся, но не упал. Меч ответил — короткий, рубящий, по диагонали.

На этот раз она не успела.

Остриё коснулось ключицы, прорезало по диагонали вверх, к шее. Неглубоко — кожа, мышца, — но кровь хлынула горячая, скользкая. Тело дёрнулось. На миг голову заволокло лёгким туманом.

Она отскочила, оставляя между собой и мечником пару шагов.

Воздух пульсировал.

Костёр позади хрипло потрескивал, обжигая спину жаром. Наёмник дышал тяжело, ноздри раздувались, грудь под кожанкой ходила ходуном. На щеке уже запеклась чужая кровь — не её.

— Что ты… — Лорен не сводил с неё стального взгляда. — Что ты такое?

Она посмотрела на себя.

Предплечье — разорвано. Кожа разошлась, как задранная тряпка. Мышца под ней — тёмная, влажная. Кровь капала на землю, рисуя тяжёлые алые точки.

И… прямо на глазах капли становились мельче.

Края раны стягивались. Медленно — но не как у людей. Не через часы. Через… вдохи. Каждое сердцебиение — и разрез становился уже, глубина — меньше. Сначала затягивалась мышца — словно кто-то ткал новый слой под кожей. Потом по краям начала нарастать бледная плёнка.

Тонкая, как паутина. Но она чувствовала: зарастёт. Совсем.

Лорен увидел то же самое.

На миг его шаг сбился.

— …Чёрт, — выдохнул он. — ЧТО это?

Он поднял меч выше, ставя его в линию с плечом. Носком ноги прочертил в земле черту, стабилизируя стойку. Колени чуть согнуты, центр тяжести — низко. Взгляд — в точку между её глазами.

Боевой опыт вылез на поверхность.

«Так он сражается по-настоящему, — оценила она. — До этого — только ярость».

Воздух между ними натянулся, как струна.

Крики у костра стихли. Молчун уже не шевелился, превращаясь в обгоревший комок. Пахло жареным мясом, кровью, горелой кожей, горячим металлом.

Она двинулась первой.

Сделала ложный шаг вправо, одновременно бросая взгляд туда — заставляя Лорена поверить в намерение. В ту же секунду ушла влево, низко, почти касаясь пальцами земли. Нож метнулся низом, нацеливаясь на ахилл.

Лорен ждал.

Меч опустился, встречая. Лезвие звякнуло о сталь, отбросило нож. В тот же миг свободное колено наёмника ударило ей в плечо, отправляя назад.

Она отлетела на шаг, удержав равновесие только за счёт нечеловеческой координации. В плече хрустнуло — не перелом, смещение. Боль полоснула, но тут же отступила на задний план, растворяясь в общем фоне.

— Тварь, — повторил Лорен — уже не как оскорбление, а как констатацию. — Нечисть, сбежавшая из ямы.

Она выпрямилась.

«Нечисть», — слово прозвучало в голове, как чужое имя. — «Пока точнее, чем всё остальное».

Кровь на ключице уже почти перестала течь. По коже пробегали мелкие судороги. Тело стягивало рану изнутри.

— Как ты двигаешься… — Лорен скривился, видя это. — Такого не бывает.

— Бывает, — ответила она ровно.

Первый раз за всё время сражения её голос коснулся ночи.

Она удивилась, насколько спокойно он прозвучал. Ни срыва, ни хрипа. Холодный, ровный, чуть низкий, без явных интонаций. Услышь её кто — принял бы за голос человека, привыкшего отдавать приказы.

Лорен на миг дёрнул бровью.

Эта короткая пауза стоила ему пореза.

Она рванулась вперёд, оставляя нож внизу. Наёмник ждал удара по животу, по ногам. Она же вскинула невооружённую руку и ладонью ударила по лицу. Не кулаком — открытой, но пальцы при этом сложились когтями.

Подушечки упёрлись в глазницу, на мгновение лишая зрения. Пальцы почувствовали хрящ носа, кожу щеки.

Она сжала.

Ногти на миг удлинились сами собой, впиваясь в плоть, как маленькие шипы. Кожа под ними пошла волнами, лопаясь. Лорен зашипел, резко дёрнул головой. Меч всё равно пошёл — по памяти тела, по привычке.

Сталь полоснула по её боку.

Глубоко.

Тёплая пустота открылась под рёбрами — будто кто-то резким движением вспорол мешок. Кровь хлынула тяжёлым потоком. Тело скрутило. Ноги почти подогнулись.

«Вот оно, — холодно отметила она. — Обычный человек уже не встанет».

Она отскочила в сторону, выпуская наёмника.

Ладонь была в крови. Не только её — чужой. На щеке Лорена остался рваный, кровавый шрам, проходящий от скулы к виску. Глаз не задел — тот по-прежнему был цел, но теперь щурился от боли.

— Тварь… — прошипел тот, переводя дыхание. — Ты не из людей.

— А ты? — спросила она. — Кто ты?

Вопрос прозвучал почти автоматически. Но в нём было больше, чем интерес к врагу.

«Если он скажет — я узнаю что-то и о себе».

— Наёмник, — коротко бросил Лорен. — И мне платят, чтобы таких, как ты, отправлять обратно в яму.

Он снова поднял меч.

Она чувствовала, как её собственное тело работает.

Рана на боку — хуже, чем на руке. Глубже. Там, где кровь, казалось, выливалась вёдрами, тьма внутри оживилась. Она потянулась к разрыву, как густой дым, затягивающий пробоину. Тепло и холод смешались.

Боль была.

Реальная.

Каждое движение отзывалось нехорошей, тянущей, ноющей — как ржавый крюк под кожей. Но с каждым вдохом она становилась… не тише, а менее важной. Словно кто-то внутри спокойно говорил: «Да, это есть. Но у нас дела поважнее».

Лорен не ждал, пока рана затянется.

Он пошёл сам.

В этот раз он атаковал не рубящими, а колющими ударами. Меч стал змейкой — вперёд, назад, чуть в сторону, снова вперёд. Он сокращал расстояние, не давая уйти на дистанцию.

Сталь свистела.

Она уходила.

Клинок полоснул по предплечью другой руки, оставляя зеркальный порез. Пронёсся по бедру, вскрывая кожу. Чиркнул по груди, роняя алые капли на землю.

Каждый удар Лорен вкладывал с силой — как в последний. Пыль под их ногами поднималась, каждый шаг оставлял грязные отметины. Земля вокруг костра быстро превращалась в месиво из пепла, крови и выбитой травы.

Она чувствовала, как слабость медленно подступает изнутри.

Не смертельная. Но непривычная.

«Если продолжу принимать удары — тьма не успеет затянуть всё. Надо…»

Она сменила тактику.

Перестала уходить от каждого клинка. Вместо этого начала сближаться, входя в зону, где меч становится неудобен.

Лорен понял.

Попытался оттолкнуть её ударом плеча и колена одновременно. Меч пошёл по диагонали вниз, нацеливаясь на коленную чашечку.

Она бросила нож.

Буквально. Не метнула, как метатель, а выбросила вперёд, в линию удара. Сталь встретила сталь. Нож отлетел в сторону, меч на долю секунды вышел из равновесия.

Этой секунды хватило.

Она шагнула впритык.

Схватила Лорена за ворот кожанки одной рукой, второй перехватила запястье с мечом. Мышцы натужились, сухожилия натянулись.

У человека и нечеловека была разная сила.

Наёмник впервые по-настоящему ощутил это.

Он попытался вырвать руку — нет. Попробовал развернуть клинок, ткнуть в живот — сталь застыла в полушаге, как прибитая к воздуху.

Она вдохнула.

Внутри чернота сгустилась, обволокла предплечья. Мышцы под кожей вздулись чуть сильнее.

Она выкрутила руку Лорена.

Не так, как делает опытный боец — через рычаги и центры тяжести, — а грубо. Просто начала крутить кисть дальше, чем позволяют суставы. Сухожилия натянулись до предела, запястье скрипнуло, локоть взвыл.

— А-а! — сорвался крик.

У меча был один недостаток: если хозяин теряет контроль над рукой, сталь становится обузой.

Лорен вынужден был отпустить.

Меч выскользнул, он успел только посмотреть, как тот падает в пыль в метре от них. В следующий миг плечи столкнулись с её грудью. Она повалила его назад.

Они рухнули на землю.

Пыль взвилась облаком, искры от костра прошипели, встречаясь с влажными комками грязи. Она оказалась сверху — тело само выбрало позицию, прижав бёдрами его таз, коленями — его руки.

Лорен рванулся, пытаясь вывернуться.

Тщетно.

Она сидела на нём, как на поверженном звере. Спина гудела, рана на боку сочилась, но хватка оставалась железной.

— Кто вы? — спросила она, сжимая его запястья, чувствуя под пальцами биение пульса. — Откуда?

Лорен выплюнул в сторону кровь, попавшую в рот.

— Пошла… к… — попытался выдохнуть Лорен.

Она взяла его правую кисть.

Пальцы — крепкие, натруженные. Мозоли вдоль фаланг. Человек, всю жизнь державший оружие, верёвки, поводья.

Она взяла большой палец.

Не резко.

Медленно.

Сначала просто сжала. Косточки хрустнули тихо. Потом, не разжимая хватки, начала гнуть в сторону. Не туда, куда привык палец, а в противоположную.

Связки вытянулись до предела.

— А-а… ст-стой…

Она не остановилась.

Хруст был мягким — как если бы треснула сухая ветка.

Крик Лорена уже был не боевым. Высокий, срывающийся. Боль прорвалась, потянулась по нервам к голове, врезалась в мозг. Он попытался вырвать руку, но хватка не ослабла.

— Кто вы? — повторила она.

Голос оставался ровным.

Лорен дышал часто, прерывисто. На лбу — пот, на щеках — кровь. Один глаз прищурен от разорванной щеки. Взгляд всё ещё цепкий, даже сквозь боль.

— Наёмники… — выдохнул он, морщась. — Городские. Нас наняли…

— Какой город? — она усилила давление на указательный палец. Тот ещё был цел.

Лорен стиснул зубы.

— Верст… — выдавил он. — Город Верст. Четвёртая застава… северная стена…

Слова давались через боль. Но он говорил. Боевой опыт не помогал здесь — против человека, который не знает, что такое «нельзя».

— Кто я? — спросила она.

Вопрос прозвучал тише.

Лорен вскинул на неё взгляд.

Секунда — он смотрел на неё просто как на врага. Как на нечисть. Потом в глубине глаз что-то дрогнуло.

«Она… не знает?»

— Ты… — он дёрнул уголком рта. — Ты думаешь, я скажу тебе, что ты за тварь?

Она взяла указательный палец.

— Я человек, — спокойно солгала она. — Такой же, как ты.

Она начала гнуть.

На этот раз звук был громче. Кость лопнула, сустав вышел из гнезда, кожа натянулась, пока не треснула. Пальцы Лорена судорожно разжались, ладонь выгнулась. Крик ударил ей в грудь, пробив воздух.

— Скажи, — повторила она, дожидаясь, пока крик Лорена перейдёт в хрип. — Как звали эту девушку. До того, как я занял её тело.

Она произнесла это отдельно — чтобы понять, как звучит.

«Занял её тело».

Фраза легла естественно. Без сожаления.

Лорен захрипел, пытаясь поймать дыхание.

— Дев… девка с печатью… — слова рвались, спотыкались. — Я не знаю… имени…

Он был не из тех, кто много внимания уделяет телам, которые кидает в яму. Он видел её как груз. Ноша. Ещё одна единица. Не личность.

— Кто-то должен был назвать, — спокойно ответила она. — Ты — нет. Кто?

— Маг… — выдох. — Старик… Фарен. Он с ней говорил… он её забрал из казематов…

«Фарен», — имя врезалось острым гвоздём. — «Маг. Казематы. Значит, до ямы была тюрьма».

— Где она жила? — продолжила она. — До казематов. До печати. До ямы.

Лорен замолчал. На этот раз — не от боли.

Он искал ответ.

И… не нашёл.

Плечи дёрнулись.

— Откуда мне знать, где жила какая-то беловолосая сука, — прошипел он. — Я не её нянька.

Она взяла третий палец.

Лорен это понял.

— Погоди! — сорвался он. — Я… знаю только, что её привезли из верхнего города. Сказали — из дома купца. Имя… не называли. Для нас она была просто… грузом. Поняла?! Грузом.

«Верхний город. Дом купца», — цепляла она каждое слово.

— Почему её выбросили в яму? — спросила она. — За что?

— За печать, — Лорен захрипел. — За отметку. Чародеи сказали — проклятая. Опасная. Хозяин не хотел держать её в стенах. Велел сжечь. Потом… — он скривился, вспоминая, — …потом передумал. Приказал — в яму.

— Почему передумал? — давление на палец стало ощутимым.

Лорен прикусил губу, кровь пошла по подбородку.

— Не знаю… — выдох. — Я не слушаю разговоры хозяина с магами. Я… просто… делаю свою работу.

В глазах — на секунду мелькнуло что-то вроде мольбы.

«Хочешь, чтобы я поверила?»

Она смотрела в эти глаза, прислушивалась к сердцу. Оно билось часто, но без явных провалов. Ложь звучала бы иначе. Это была правда — частичная. Всё, что он действительно знал.

«Мало», — холодно решила она.

Она отпустила руку на миг. Лорен чуть расслабился, думая, что пытка закончилась.

Она схватила его за ногу.

Не за стопу — за голень, чуть выше лодыжки. Другой рукой — за бедро. Прижала коленом его таз.

— Подожди… — выдох Лорена стал рваным. — Мы… мы можем договориться. Хочешь серебра? Я проведу тебя в город. Я…

Она дёрнула.

Косточка над лодыжкой треснула первой. Сустав вышел из гнезда, связки, не выдержав, порвались, как мокрые нити. Нога пошла под углом, которого у людей быть не должно.

Крик был уже неотделим от хрипа.

На этот раз он долго не стихал. Лорен выгнулся, пытаясь вырваться, но каждое движение только усугубляло. Он задыхался, слова бились о горло, не вылетая.

Она смотрела ему в лицо.

«Наёмник, — думала она. — Лоялен до цены. За боль продаст всё, что знает. Но не то, чего не знает».

Она отпустила ногу.

Та осталась лежать, странно вывернутая, дёргаясь в судорогах.

— Кто хозяин? — спросила она, когда крик перешёл в кашель. — Имя.

— Господин… — Лорен захрипел. — Господин Хадрет. Старший над Верстом… он же нанимает нас… он же говорит с магами… он…

Речь распадалась. Боль съедала слова изнутри.

В глубине леса — далеко, но уже слышимо — протянулся звук.

Вой.

Протяжный, хриплый, низкий. Не волчий. Слишком густой, слишком дрожащий — будто его тянули через ржавое железо. Он вспорол тишину, разбил остатки ночного спокойствия.

Она подняла голову.

Слух натянулся, как струна.

Тот же вой, что она слышала, когда выбралась из ямы. Тогда это было просто фоном. Далёкой отметкой. Теперь… ближе.

Гораздо.

В лесу что-то сломалось. Треск — не ветки, а целого молодого дерева, которое кто-то отогнул, а потом отпустил. Земля под ними дрогнула — будто по ней прошёлся тяжёлый молот.

Лорен тоже услышал.

Взгляд, ещё секунду назад прикованный к её лицу, дёрнулся в сторону деревьев. В глазах — страх, настоящий, не от боли.

— Ты… — прохрипел он. — Ты нас всех… подписала…

Он не договорил.

Между стволами показалась тень.

Сначала — просто слишком широкая, слишком высокая. Потом — детали. Плечи, достигающие нижних веток. Спина, покрытая чем-то, что в полумраке казалось смесью шкуры и костяных пластин. Лапа размером с человеческую грудь ставит на землю когти — длинные, искривлённые, как ножи.

Глаза.

Два угольных чёрных озера, в глубине которых тлел тусклый, болотный-желтоватый свет.

Тварь вышла на опушку, втянула воздух.

Язык, похожий на сероватый хлыст, лизнул воздух в её сторону. Ноздри — тяжёлые, мясистые — раздулись, ловя запах крови, горелого мяса, страха.

Она сделала шаг к костру.

Их взгляды встретились.

— …Только этого не хватало, — почти с насмешкой отметила она.

Зверь двинулся первым.

Не было ни рёва, ни предупреждения. Лишь короткое, тяжёлое втягивание воздуха — и массивное тело сорвалось с места, ломая землю под лапами.

Она отпустила ногу Лорена мгновенно.

Мясо, кости, крики — всё перестало существовать. Мир сжался до трёх вещей: тварь, оружие, расстояние.

Она перекатилась в сторону, чувствуя, как влажная грязь забивается в раны на боку и ногах. Рядом, в пыли, лежал меч Лорена. Чуть дальше — копьё, брошенное ранее.

Она ухватила первое, до чего дотянулась.

Пальцы сомкнулись на рукояти. Кожа скользнула по запёкшейся крови, сталь отозвалась холодом — как старый знакомый. Вес клинка тянул вниз, но рука держала уверенно, будто в этом теле привыкли к железу.

«Сейчас я ранена, истекаю… голодна…» — пронеслось в голове.

Тварь не дала договорить.

Она влетела в костровой круг, как живой таран. Бревно, на котором находился Тарн, разлетелось детской игрушкой. Пепел и угли взметнулись в воздух, осыпали её бок, обожгли кожу.

Она рванулась в сторону.

Лапа прошла там, где секунду назад было горло. Когти вспахали землю до камня — толстые, как ножи. Куски дёрна взлетели, запах сырой земли и гнили ударил в нос.

«Лбом лезть — идиотизм, — холодно решила она. — Я не знаю, что это. Насколько оно быстрое. Насколько крепкая шкура».

Она рискнула.

Когда зверь пролетел мимо, промахнувшись, она подала вперёд — подставила левое плечо под касание лапы, а правую руку с мечом пустила снизу.

Клинок с хриплым звоном вошёл в бок твари.

Но не так, как она ожидала.

Не мягко, не глубоко. Сопротивление — как от плотной кожи, почти кости. Лезвие прорезало слой чего-то твёрдого, костяного, и только потом — мясо. Раздался рваный, мерзкий звук — будто порвали сырую кожу барабана.

Зверь взвыл.

Но не от боли — от ярости.

Голова, широкая, с костяным гребнем, развернулась к ней неестественно быстро. Пасть щёлкнула — и она не успела увести руку.

Зубы сомкнулись на предплечье.

Сила удара была такой, что кости внутри хрустнули, как сухие ветки. Меч выскользнул из пальцев. Мир на миг вспыхнул белым — от боли. Воздух вырвался из лёгких.

Тварь дёрнула головой в сторону.

Тело не послушалось. Её, как тряпичную куклу, сорвало с ног и швырнуло прочь. Она перелетела через костёр, задела спиной обугленное бревно, прокатилась по земле, оставляя в траве кровавую полосу.

Рука повисла.

От локтя вниз — почти ничего. Мясо разорвано, кость треснула, кисть болталась, держась на лоскутах. Зубы твари вырвали кусок плоти вместе с мышцами. Боль была вязкой, оглушающей.

Она не закричала.

Воздуха не хватило.

Только судорожно втянула его, чувствуя вкус пепла и крови.

Зверь, вытряхнув из пасти кусок её мяса, перевёл взгляд. Слюна стекала из пасти густыми, тягучими нитями, падала на землю, прожигая траву липкими каплями. Между чёрных дёсен торчали зубы — не ровные, как у волка, а ломаные, рваные, разной длины — каждый как самостоятельный клинок.

«Кость… выделена для прочности, — отстранённо скользнуло в голове. — Если ещё раз поймает… регенерация не успеет».

Она попыталась подняться.

Ноги слушались, хоть и дрожали. Бок пульсировал тупой болью. Кровь текла из ран, тьма внутри металась, рвалась латать всё сразу — и не успевала.

Зверь снова пошёл в атаку.

На этот раз — ещё быстрее. Словно первый заход был пробой, а теперь он решил добить. Лапы вонзились в землю, спина выгнулась, пасть широко раскрылась.

Она не стала встречать в лоб.

Рванула вперёд — не навстречу, под углом. Когда тварь прыгнула, она шагнула к ней, а потом, напрягая ноги до хруста, оттолкнулась и перепрыгнула через неё, царапнув босой ступнёй жёсткую спину.

Мир перевернулся.

На миг она увидела внизу костяной гребень, спутанную шерсть, шрамы, искривлённую шкуру на холке. Почувствовала смрадное дыхание в лицо.

Приземлилась тяжело — почти упала на колено.

Прямо рядом с Лореном.

Тот пытался ползти к мечу.

Одна рука — искорёжена, пальцы сломаны под неестественными углами. Другая — цепляется за землю, оставляя борозды. Нога — вывернута, болтается. Лицо — в грязи и крови. Глаза — ненависть и животный ужас вперемешку.

Она мельком встретилась с ним взглядом.

— Ты… — Лорен попытался оттолкнуться. — Ты сука, ты…

— Ты будешь приманкой, — спокойно сказала она.

Слова прозвучали тихо, без пафоса.

В них не было жестокого наслаждения. Только расчёт.

— Сдохни… — прохрипел Лорен, захлёбываясь. — С… сдохни, нечисть… не… бросай…

За их спинами что-то с громким треском рухнуло. Зверь, промахнувшись, врезался в дерево, сломал его, как сухую палку. Ствол упал, поднимая тучу иголок и коры.

Тварь встряхнулась, мгновенно разворачиваясь к новому источнику запаха.

К ним.

Время снова сжалось.

Она даже не пыталась искать другой вариант.

Схватила Лорена за ворот и за ремень доспеха.

Тело наёмника было тяжёлым, но мышцы, наполненные тьмой, взяли нагрузку. Позвонки коротко хрустнули от усилия. Она подняла его, как мешок мяса.

— Не… — Лорен захрипел, выгибаясь. — Не… прошу… не…

Она не слушала.

Зверь прыгнул.

В одно и то же мгновение тварь рванулась вперёд, а она, собрав в ногах остаток силы, провернула корпус и бросила.

Не в сторону леса.

Прямо навстречу скачущей твари.

Лорен взлетел по дуге.

На долю секунды его искажённое лицо, вывернутая нога и сломанные пальцы были отчётливо видны в свете костра. Крик, вырвавшийся из горла, — не слово, не звук, а просто рваный, разорванный вопль.

Тварь среагировала мгновенно.

Большая пасть сместилась чуть в сторону, захватывая новый, более крупный, более «шумный» кусок добычи.

Она в тот же миг рванула в сторону, уходя с линии прыжка. Влетела в тень, скользнула за толстый ствол дерева, который ещё стоял. Прижалась к шершавой коре спиной, чувствуя, как она скребёт по ранам. Затаилась.

Из-под прикрытия она видела всё.

Лорен ударился о землю, неудачно — плечом и головой. Кости хрустнули. Он всё же попытался дотянуться до меча, лежащего всего в двух шагах.

Два шага.

Но эти два шага превратились в невозможность.

Зверь рухнул на него сверху.

Массивное тело накрыло его, как обвал. Когти впились в землю по обе стороны. Пасть сомкнулась на бедре.

Крик.

Живой, чистый, пронзительный.

Лапы, как пресс, прижали Лорена к земле. Кости в ноге треснули ещё раз — выше прежнего перелома. Кожа лопнула. Кровь брызнула фонтаном. Тварь рванула голову в сторону — кусок мяса, костей и металла (обломки накладки) вылетел в сторону.

Она смотрела.

Спокойно.

Не отводя глаз.

Лапа твари ударила по груди Лорена.

Рёбра треснули, грудная клетка провалилась внутрь. Воздух вылетел из лёгких с влажным хрипом. Наёмник забился — как насаженная на крюк рыба. Вторая лапа полоснула по животу: кожа, ткань, мышцы расползлись. Кишки вывалились наружу, блестя в отблесках огня.

Пасть вернулась.

Теперь — к груди.

Зубы вонзились между рёбрами, раздвигая их, ломая. Она услышала, как что-то внутри лопнуло, как оболочка сердца расползается, как кровь хлюпает. Лорен завизжал так, что лес на мгновение затих.

Крик резко оборвался.

Тварь рванула очередной кусок вверх. Кровь, жилы, обрывки ткани повисли на зубах.

Она сжала зубы — не от жалости. От… голода.

Запах свежевывернутых внутренностей ударил в нос так сильно, что на секунду весь мир снова сузился до этой крови. До тёплой, парящей, живой.

Тварь жадно откусила, перемалывая. Хруст костей оказался болезненно приятным звуком для её слуха. Тьма внутри зашевелилась — яростно, требовательно.

«Сейчас, — пронеслось у неё в голове. — Пока он занят. Сзади. В область шеи. Или в глазницу. Пока глотает…»

Она даже чуть напрягла мышцы, готовясь рвануться.

Но… не двинулась.

Сила, оставшаяся в теле после укуса, была не той для фронтальной битвы. Раны ещё не затянулись — она чувствовала, как под кожей пульсирует пустота, которую тьма пытается заполнить. Руки дрожали. Ноги, хоть и держали, но в любой момент могли не выдержать нового удара.

«Если промахнусь — он не отвлечётся второй раз, — холодно оценила она. — Он уже знает мой запах».

Она заставила голод замолчать.

Не навсегда — на мгновение. Как хозяйка, дёргающая поводок у бешеной собаки.

Она отступила.

Тихо, медленно, пятясь, не отрывая взгляда от твари, спрятавшись за стволом. Та была полностью занята трапезой. Лапы рвали, зубы грызли. Кровь брызгала на траву, на пепел, на её собственные следы.

Она развернулась и побежала.

Не спринтом — не с истерикой в голове — а ровно, экономя силы, выбирая путь между деревьями. Лес принял её тенью, запах хвои и сырости перебивал кровавый шлейф, но не до конца.

Каждый шаг отзывался в ранах.

Бок — тянущей, рвущей болью. Рука — тупой пустотой. Кожа на плече — жёстким зудом, будто кто-то под ней двигал иглы.

Она чувствовала, как тело меняется.

Не воображением — на ощупь, изнутри.

Места, где когти и клыки прошли по плоти, горели жаром. Кровь текла не так обильно, как должна была. С каждой каплей, проливающейся на землю, тьма внутри словно сжималась. Как бы… высасывала обратно хоть что-то, что можно переработать.

Между рёбер — под кожей — что-то шевелилось. Мельчайшие движения, как кишащие под повязкой черви, — только не снаружи, а внутри. Раны изнутри затягивались, будто кто-то ломал и заново собирал из стекла разбитый кувшин.

Она пошла медленнее.

Сначала — от усталости. Потом — от осознания.

Рана на боку… уже не зияла. Хоть и была, хоть и болела, но края стянулись. Кровь, ещё недавно лившаяся свободно, теперь проступала мелкими каплями. На её месте нарастал новый слой — бледный, полупрозрачный, будто промёрзшее стекло.

Рука, разорванная клыками, дрожала.

Кость внутри хрустела в такт шагам нарастающим зудом. Пальцы — ещё недавно висевшие мёртвыми — дёрнулись. Сначала один, потом второй. Мясо вокруг медленно… заполнялось. Словно невидимый плотник выкладывал новый каркас.

Она остановилась, прислонилась к дереву.

Вдох.

Выдох.

Сердце билось не часто, но тяжело. Каждый удар отдавался в ранах. Голова чуть кружилась. И вместе с этим… просыпалось другое.

Голод.

Если до этого он был просто фоном — тихим ворчанием, — то теперь стал настоящим голосом. Грубым, требовательным.

«Еда, — шептало что-то изнутри. — Кровь. Мясо. Любое. Скорее».

Она провела языком по клыкам.

Почувствовала, как они чуть выдвинулись. Незначительно — но достаточно, чтобы с внутренней стороны слизистой возникли маленькие, острые уколы.

Она осознала.

«Каждый раз, когда я рвусь в бой, моё тело… жрёт себя, — мысли пошли ровно, отчётливо, как по нотам. — Кровь уходит, тьма латает. За это… она требует вернуть. Больше. С запасом».

Она посмотрела на пятна, оставленные на земле.

Там, где капала её кровь, земля выглядела… иначе. Темнее. Трава рядом будто подгнила, кончики листьев скрутились. Даже насекомых рядом было меньше — или они приползут позже.

«Если я голодна, значит, я слабее. И медленнее. Регенерация сжирает то, что ей не хватает. Моё тело — инструмент, который точит себя за чужой счёт» — она сжала и разжала пальцы. Теперь — уже обеих рук

Голод ответил ударом.

Резким — как хлыстом по животу. Желудок сжался, несмотря на то, что она не чувствовала там привычной человеческой пустоты. Горло перехватило, слюна стала густой.

«Кровь…»

Перед глазами на миг встала картина.

Лорен — орущий, захлёбывающийся, и фонтан алого. Сердце, разорванное, ещё содрогающееся. Кусок мяса, застрявший между зубов твари. Мозг, брызнувший, когда клык вошёл в череп.

Слюна потекла чуть сильнее.

Она провела тыльной стороной ладони по губам, стирая.

«Если я сейчас кого-то не сожру…» — честно признала она. — «Стану медленнее. Слабее. А это значит — сдохну от первого попавшегося».

Вокруг было пусто.

Зверь — там, позади, у костра. Люди — мертвы в яме и разорваны рядом с огнём. Птиц и мелких зверей она слышала — но этот голод не удовлетворится мышью. Ему нужно больше. Гораздо.

Она пошла дальше.

Лес постепенно редел. Деревья становились ниже, кусты — гуще. Корни выбивались из земли, заставляя перешагивать. Она начала спотыкаться. Не потому, что не видела, — видела она в темноте почти так же ясно, как днём, — а потому, что тело, растратившее слишком много сил на регенерацию, уступало.

Через какое-то время — она не знала, сколько прошло: минуты или час, — шум леса стал другим.

Менее глухим. Больше камня.

Впереди, между деревьями, показалось что-то тёмное, неправильной формы. Не ствол, не куст.

Скала.

Невысокий, выветренный выход камня, обломанный, как зуб. У подножия зиял низкий, тёмный проём. Не широкий — человеку пришлось бы пригнуться, чтобы войти.

Пещера.

Она остановилась.

Прислушалась.

Изнутри ни звука. Ни шороха, ни дыхания. Только сырой, тяжёлый запах камня и затхлости. Укрытие. Дыра, в которую можно затащить себя, зализать раны, обдумать.

Голод ударил снова.

Уже не терпеливо — требовательно.

Кожа по всему телу покрылась мурашками, но не от холода. Внутри будто расползалась жаркая плесень, жрущая изнутри. Колени дрогнули.

«Мне нужно…» — начала она.

И замерла.

Сзади, далеко — но не настолько, как хотелось бы, — протянулся вой.

Тот же, что у костра. Но теперь — громче. Чётче. С оттенком… разочарования и ярости. Как у зверя, которого оторвали от еды раньше времени. Или как у хищника, почувствовавшего, что его добыча ушла.

Она медленно обернулась.

Сквозь толщу деревьев она не могла видеть зверя. Но она чувствовала.

Запах.

Лёгкий, но узнаваемый. Смесь свежей крови, её собственной, Лорена, трупной вони ямы и чего-то болотного, чужого. Этот запах полз по лесу, цепляясь за ветки, за мох, за землю.

Она не знала, насколько быстро и долго тварь будет преследовать её. Не знала, насколько она умна. Но знала одно, что она уже идёт.

Она стояла между тёмной пастью пещеры и приближающимся, невидимым пока зверем, чувствуя, как внутри поднимается волна:

Голод. Боль. Ярость.

И понимание, что следующая ошибка может стать последней.

— Чёрт… — тихо сказала она в пустоту ночи.

Она стояла между двумя угрозами.

Позади из леса шла та, что состояла из мяса, костей и голода.

Спереди темнел низкий вход в пещеру. Оттуда пахло сыростью и чем‑то старым и мёртвым.

«Если останусь здесь — она догонит меня на открытом месте. В лесу нет стен. В пещере они хотя бы есть» — холодно подумала она.

Она шагнула в темноту.

Камень сразу отрезал лес. Вой зверя стал глуше, словно его завернули в мокрую ткань. Запах хвои остался снаружи. Внутри воздух был тяжёлый и влажный — пахло водой, мхом и чем‑то гнилым.

Она шла, сгибаясь.

Потолок в проходах был низким. Местами приходилось почти ползти. Стены торчали острыми выступами — о них легко было порезаться, если зазеваться. Пол был неровный, в ямах и лужах. Под босыми ногами то шершавый камень, то скользкая слизь.

Глаза быстро привыкли к темноте.

Обычный человек ничего бы не увидел. А её зрачки расширились до предела, впитывая любой свет. Тьма распалась на оттенки: где‑то гуще, где‑то серее. Стены сложились в грубые очертания, пол — в пятна.

Каждое движение отдавалось болью в ранах.

Из разодранного бока сочилась кровь. С предплечья всё ещё падали тёмные капли — каждый удар о камень она слышала слишком хорошо.

Но одновременно внутри происходило другое.

Под рёбрами, в той чёрной массе, которую она уже успела узнать, поднималась волна.

Тьма.

Это была не просто метафора. Она отзывалась на внимание, как живая. Стоило заглянуть внутрь — не глазами, а ощущением, — и она чувствовала, как та меняет форму: сгущается, перетекает, словно густая смола.

Сейчас тьма шевелилась нервно.

Каждая новая капля крови, падающая на камень, отзывалась внутри болезненным сжатием. Как будто из этого внутреннего озера вычерпывали воду, а никто не наливал новой.

«Жрёшь, латаешь. А потом требуешь плату» — сухо подумала она.

Тьма рванулась к ранам.

Она ясно почувствовала, как по венам к боку и руке двинулась волна чужого, нечеловеческого холода. Не ледяного — скорее, как когда прохладную воду выливают на живой нерв. Мышцы на миг свело.

Кровь в ране перестала вытекать так свободно.

Не потому, что её стало мало — она бы почувствовала пустоту сильнее. А потому, что тьма перехватывала её, словно чёрные пальцы вцеплялись в края сосудов и стягивали их.

Там, где кожа была разорвана, изнутри полезло… нечто.

Не новая розовая ткань, как при обычном заживлении, а тонкие сероватые нити, похожие на корни странного растения. Они тянулись друг к другу, переплетались, создавали каркас. Сверху нарастало ещё что‑то — будто кто‑то заливал трещину медленно застывающим воском.

Рана на боку стянулась на пару пальцев.

Место укуса на руке перестало быть кровавой дырой. Белые края кости снова были прикрыты слоем чего‑то тёмного и плотного.

Она шла, а тело собирало себя заново на ходу.

И за каждую такую «заплатку» приходилось платить.

Сердце билось тяжело, с перебоями. Мышцы в бёдрах и плечах стали ватными — будто она несколько дней таскала мешки с камнями. В голове было удивительно ясно — но это была та ясность, которая приходит перед обмороком: когда мозг вдруг понимает, что тело скоро выключится.

Но самым громким внутри было не сердце.

А голод.

Раньше он был как тихое ворчание пса за закрытой дверью. Сейчас как рык, раздирающий горло.

«Еда. Еда. Еда», — толкалось в груди с каждым ударом сердца. — «Кровь. Живая. Сейчас».

У этого «голоса» не было звука. Но тело отвечало.

Рот наполнился слюной — вязкой, тяжёлой. Клыки — те самые, что она уже нащупывала языком, — выдвинулись ещё немного, царапнув губы изнутри. Желудок не урчал, он сжимался, как кулак. Грудная клетка казалась тесной, будто внутри рос ещё один зверь, упирающийся в рёбра.

Она хорошо понимала, почему это происходит.

Регенерация не работала из воздуха.

У обычных существ всё просто: ты ешь — тело разносит питательные вещества по клеткам и тратит их на починку. Порезался — организм неделю подтаскивает стройматериал со всех сторон. Экономно. Медленно.

А у неё не так.

У неё внутри было отдельное «озеро». Тьма. Она глотала кровь сразу. Не давала ей растекаться равномерно. Собирала, как чернота в колодце, которая забирает упавшую туда воду и не возвращает.

Если крови много, то озеро полное, тяжёлое, вязкое. Тогда оно может позволить себе тратить массу на латки, на ускорение, на выплеск силы в мышцы — чтобы прыгнуть дальше человека, ударить сильнее.

Если крови мало…

…Сейчас её особенно было мало.

То её «человеческая» часть начинает понимать, что крови она потеряла много. Слишком много. Будь тело обычным, оно уже валялось бы где‑нибудь у костра с пустыми глазами, а зверь дорывал бы остатки.

Но тьма не давала этому случиться.

Она вгрызалась в каждую ускользающую каплю, оттягивая смерть. В обмен требовала плату.

Сначала из того, что есть: из крови в сосудах, из плазмы, из костного мозга. Пока всё это можно было обмануть, переработать, выжать.

А потом начинала жрать глубже.

Если бы она продолжила идти и не нашла еды, то, тьма, чтобы залатать разорванную плоть, начала бы вытаскивать вещество из органов. Из мышц. Из самого мозга.

Её собственное тело стало бы… едой для регенерации.

И вот тогда голод переставал быть чем-то далёким. Он становился бешенством.

Она уже чувствовала первые признаки этого состояния.

Мысли всё чаще спотыкались на одном и том же образе: кровь, льющаяся из рассечённой шеи. Зубы, впивающиеся в мягкое место под ухом. Тёплая, густая, солоноватая жидкость, наполняющая рот.

Каждый раз она отбрасывала эту мысль.

И каждый раз она возвращалась чуть ярче.

Она понимала, что если не накормить тьму чужой кровью — в какой‑то момент та начнёт кормиться ею так сильно, что «она» — как личность — может не выдержать.

Не потому, что тьма злая или разумная.

А потому, что так она работает.

Инстинкт выживания обратится внутрь.

«Мне нужно жрать, чтобы жить, — честно признала она. — И чем сильнее я ломаю себя в бою — тем сильнее этот голод. Если позволить ему дойти до края… я перестану выбирать, кого есть».

Она, шатаясь, дошла до скалы.

Пещера зияла перед ней тёмной щелью. Каменный «зуб» над входом нависал, как готовый сломаться хребет. Внутри пахло тем, чем пахнут места, где долго никто не живёт, но много кто умирает: сыростью, затхлой водой, старой, въевшейся в камень кровью.

Она сделала вдох.

Голод ударил сильнее.

Запах пещеры не давал насыщения, но обманывал. Нос улавливал слабые, давно мёртвые ноты: когда‑то здесь что‑то рвали, кто‑то истекал кровью на камне, кто‑то гнил.

Тьма внутри отреагировала.

«Там ели. Там кровь. Иди туда», — будто толкнула она.

И почти сразу сзади донёсся вой.

Он был ближе, чем хотелось.

Сначала просто звук. Потом вибрация. Земля под босыми ступнями чуть дрогнула, когда по лесу, ломая ветки, прошли тяжёлые лапы. Воздух изменился — стал гуще, будто в нём появилась маслянистая примесь.

Она медленно повернула голову.

Леса за спиной было ещё достаточно, чтобы не видеть зверя глазами. Но она чувствовала всё.

Запах её собственной крови, размазанная по траве и коре, резкий, ржавый дух растерзанного Лорена, приторная сладость кишок, выпавших на землю, и поверх всего — болотная, тухлая вонь самой твари, как гнилой ил со дна.

Шаги были тяжёлые, не одинаковые — где‑то зверь хромает, видимо, от её удара, где‑то цепляется когтями за корни. Но скорость… всё равно достаточная, чтобы через пару минут догнать медленного, голодного человека.

Его дыхание иногда доносилось до неё, когда зверь останавливался и втягивал воздух, проверяя след. Она слышала эти вдохи, короткие, хриплые, как удары кузнечных мехов.

«Он не бросит. Я дала ему свой запах. Отняла еду. Он пойдёт, пока не нажрётся или не сдохнет» — поняла она.

Тьма внутри шевельнулась — но в этот раз… не только от голода.

Что‑то ещё.

Близость другого хищника.

Не равного, но похожего.

Мысль вспыхнула сама собой: Сожри его — и твой голод на время замолчит.

Сильная, грубая мысль. Не прикрытая моралью, не завёрнутая в красивые слова. Простая, как инстинкт.

Она смотрела на чёрный вход пещеры и слушала, как зверь медленно, неумолимо сокращает расстояние.

Голод давил изнутри.

Боль — из ран.

А страх смерти — тихий, холодный, словно где‑то на дне, как лёд под слоем слизи.

И среди всего этого — странное, растущее ощущение направленности.

Ранее она просто выживала. Убивала людей у костра, чтобы не стать трупом в придорожной яме. Сейчас… что‑то сдвинулось.

Теперь у неё появилась конкретная цель.

Существо, чью кровь она хотела — не просто чтобы выжить, а чтобы узнать пределы.

Пределы своей регенерации. Голода. Тьмы.

Она шагнула в пещеру.

Ход принял её так же, как принимал всех, кого сюда когда‑то затаскивал зверь: сырой, узкий, с шершавыми стенами. Каждый шаг отзывался глухим эхом. Сзади вой стал ещё глуше — но не исчез. Он всё равно шёл за ней.

Она двигалась быстрее, чем позволяли раны.

Тело протестовало, лёгкие жгло, в боку кололо, рука ныла. Но в каждой такой вспышке боли она чувствовала, как тьма внутри чуть сильнее сжимается, чуть глубже вгрызается в собственную кровь.

«Время, — трезво подумала она. — У меня мало крови. Мало сил. Если я дам ему догнать себя на открытом месте — сдохну. В узком проходе шансов больше. Но если бой затянется… регенерация сожрёт остатки. И тогда…»

Картина сложилась чётко.

Когда «озеро» внутри высохнет, голод станет невыносимым. Она сорвётся. Потеряет способность считать, выбирать, думать. Останется только одна мысль: вцепиться зубами во всё, что шевелится.

Может, она даже победит зверя — на безумном рывке. Но после…

Она не будет различать границ.

Не поймёт, что вот — её собственная рука, а вот — не её. Что вот — дерево, а вот — человек. Захотелось — укусила. Проглотила. Без разницы.

«Если позволю голоду взять вверх — превращусь в то, что кинули в яму не зря. Не в оружие, не в зверя, а в тупое, слепое чудовище» — трезво оценила она.

Этот вариант её не устраивал.

Она хотела помнить.

Тех, кого будет есть. Тех, кого будет убивать. Тех, к кому пойдёт в Верст — к магу, к хозяину, к тому, кто решал её судьбу.

Для этого нужно контролировать голод. Не душить его — кормить вовремя.

И сейчас перед ней был идеальный «корм».

Сильный.

Плотный.

Опасный.

Она вышла в камеру с ямой костей — уже зная, что сделает.

Не потому, что внутри проснулся стратег, а потому что всё её тело подсказывало единственный правильный путь: загнать зверя туда, где он не сможет использовать силу полностью, где его массу можно обратить против него.

Она встала спиной к дальней стене.

Села на секунду, чтобы дать тьме ещё раз пройтись по ранам. Пальцы на повреждённой руке уже могли сжаться в кулак — нехотя, с треском внутри, но могли. Нога не подгибалась при каждом шаге, как раньше.

«Я зашиваю себя на бегу, — подумала она. — Но нитки становятся тоньше с каждой минутой. Кровь кончается. Ещё немного — и тьма начнёт грызть то, что я не хочу терять».

Мозг.

Сознание.

Она закрыла глаза, на секунду сосредоточилась.

Представила свою грудь, рёбра, сердце — а под ними чёрное озеро. Сгусток. Оно уже не было размытым, как в первые мгновения после пробуждения в яме. Сейчас оно казалось плотнее, чётче — будто чужая кровь Лорена и других трупов придала ему массу.

Но эта масса быстро расходовалась.

Она ясно почувствовала, как тьма отпускает один из залатанных участков, чуть ослабляя там давление. Бок снова заболел сильнее, кровь пошла быстрее.

«Экономишь... Знаешь, что впереди ещё драться» — усмехнулась она.

Тьма вспыхнула ответным раздражённым рыком.

Она не думала. Но реагировала.

«Ладно, — сказала она ей мысленно. — Сделка. Я кормлю тебя этим зверем. Ты даёшь мне шанс дожить до завтра. Не рвёшь меня изнутри раньше времени. Поняла?»

Ответа в виде слов не последовало.

Но голод… отступил на полшага.

Не исчез.

Притих.

Она поднялась.

Посмотрела на вход в камеру — тёмный, низкий, ведущий к узкому ходу. Оттуда уже тянуло плесенью и звериным смрадом — всё сильнее.

Она нагнулась, подняла с края ямы тяжёлую кость.

Бедренную. Толстую, гладкую. Человеческую? Звериную? Сейчас это было неважно. Важно то, что она прочная. Можно ломать. Можно убивать.

Пальцы крепко обхватили гладкую поверхность.

Она сделала несколько пробных взмахов костью, прислушиваясь к руке. Боль терпимая. Суставы скрипят, мышца под кожей тянется грубым, новым жгутом. Движение не идеальное, но достаточно быстрое, чтобы, если попасть туда, куда нужно, что‑то сломать.

Снаружи, в глубине тоннеля, раздался первый глухой скрежет когтей по камню.

Она подняла голову.

Зверь полез внутрь.

Каждый его шаг в узком ходе отзывался по стенам, как удар по барабану. Камень вибрировал под босыми ступнями. Вонь стала такой густой, что казалось — её можно ножом резать.

Она стояла посреди камеры, с костью в руках, и слушала.

Считала шаги.

«Четыре… пять… шесть…» — отсчитывала она.

«Сейчас морда. Потом плечи. Если пролезет глубже третьего шага — застрянет. В этот миг…»

В этот миг нужно будет ударить. Не один раз. Столько, сколько позволит тело. Ломать лапы, выбивать глаза, рвать череп. И главное — не дать себе сорваться раньше времени, не вцепиться зубами в первую же открытую рану, не позволить голоду взять управление.

Она чуть улыбнулась — тонко, почти незаметно.

Когти заскребли уже почти у входа.

Она подняла кость, чуть согнула колени, перенеся вес на носки. В голове больше не было ни Лорена, ни города Верста, ни мага Фарена, ни ямы с трупами.

Было только это: камень, узкий проход, тяжёлое дыхание чудовища — и чёрное озеро голода в груди, которое она собиралась наполнить любыми способами.

Она приготовилась убивать.