[[image:/storage/reader-images/4ad8a5b1a85d94e73ae965dd87e41bde5b59d4dc.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/2fd0e0b289eb27bda9a040a4ecaf94165d40e9fa.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/0943d9dc1829285855269800dead05ec735c2282.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/2f771c8116a3ad44c32d57f3fbf43f1d1b579c48.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/1fd91d9bbe40718ee4e7f6a2be8dda89acd89486.jpg]]

1

Каждый раз, когда я вижу, как кружатся лепестки сакуры, мне хочется исчезнуть. Все вокруг будто по негласному правилу смотрят на сакуру как на что-то безусловно прекрасное. Эта правильность, чистота и хрупкость почему-то давили на меня почти невыносимо.

С того дня я уже не мог искренне думать: «Как красиво». И сейчас спуск под рядами сакур неподалёку от Дзиндайдзи был как раз той длины, которой хватало, чтобы окончательно испортить и без того мрачное настроение.

Церемония поступления… Честно, лучше бы её не было. Новая форма с вышитым именем «Нацумэ Макото» и новый велосипед, который мне купили для дороги в старшую школу, только усиливали это неуютное чувство.

Я ехал в непривычном пиджаке, сшитом на вырост и потому пока слишком большом, сидел на жёстком седле, весь сжавшись от напряжения, и молча крутил педали. Хотя, если честно, это был спуск. Почти не нужно было прикладывать усилий. Ноги только держались на педалях.

И когда я вот так отдавался на волю тяжести, вместе с лёгким чувством парения иногда накатывало странное ощущение: будто я — в каком-то смысле не совсем я. Сейчас было именно так. Как ни посмотри, я совсем не подходил этому миру, где кружились лепестки сакуры. Тот, кто здесь находился, был как будто временной версией меня.

Наверное, следующие три года я и в старшей школе проведу так же: будто меня взяли на время, будто я предмет мебели: непонятно есть он или нет, и ничего не изменится, даже если его не станет. Не то чтобы мне это нравилось или не нравилось. Я просто знал своё место. Только и всего.

Будто соревнуясь с лепестками, которые неотступно гнались за мной, я понёсся на велосипеде вниз по склону. Времени у меня было не так уж много, но я всё равно заехал в святилище Фуда Тэндзин. Возможно, не только потому, что оно стояло по дороге в школу, а ещё и потому, что инстинктивно хотелось попросить помощи у богов.

С детства живя в Тёфу, я каждый год приходил сюда на первое в новом году посещение святилища вместе с родителями и младшей сестрой. Отец работал оператором в дорамах и кино, мама занималась гримом и причёсками, оба были связаны с видеоиндустрией. Может, из-за профессии, где связи и удача много значат, они относились к таким вещам серьёзно.

Из-за работы семейные обряды нередко приходилось сдвигать на месяц вперёд или назад, но и наши детские обряды в три, пять и семь лет, и родительские обряды от несчастливых лет, и вообще все семейные дела Нацумэ проходили при участии Фуда Тэндзин. Раз мне предстояло три года ходить здесь в школу, наверное, в этом тоже была какая-то связь.

Нет. Если отбросить все такие красивые объяснения, на самом деле мне просто хотелось прийти в место, где было ощущение дома, и хоть немного успокоиться перед школой.

Я остановил велосипед, поклонился и вошёл на территорию святилища. Времени нет, значит, быстро помолюсь и дальше… С такими мыслями, непонятно благочестивыми или почти кощунственными, я пошёл вперёд, но почувствовал чьё-то присутствие и рефлекторно спрятался в тени дерева у входа. Затаив дыхание, я осторожно выглянул. Слева от дорожки, у места для омовения, стояла девушка в школьной форме и тихо набирала воду ковшиком.

Ух ты. Она была такой красивой, что я едва не вскрикнул. Длинные прямые волосы, собранные высоко в хвост. Тонкая линия подбородка, то появлявшаяся, то скрывавшаяся за выбившимися прядями. Спина, ровная и прямая даже под пиджаком. А больше всего — её уверенные движения. Она наклонила ковшик в правой руке, омыла левую, затем плавно переложила ковшик в левую руку и омыла правую. В этих движениях, отточенных и лишённых всего лишнего, было что-то похожее на танец, и я не мог оторвать глаз. Она кого-то мне напоминает…

Девушка снова взяла ковшик в правую руку, налила немного воды в левую ладонь и легко коснулась её губами. Не милая и не хорошенькая. Прекрасная. Нет, она, конечно, была и милой, и красивой, но прежде всего — ошеломительно прекрасной. Потом она чуть согнула колени, и с её алых губ тонкой струйкой стекла вода.

— А…

В этот миг я пришёл в себя. Мне показалось, что я смотрю на что-то, на что нельзя смотреть, словно пачкаю что-то невыразимо священное, и я поспешно отвёл глаза. После этого я ещё какое-то время неподвижно стоял в тени дерева. Правда, неподвижной была только внешняя сторона моего тела. Внутри всё — органы, кровь, мозг, каждая клетка — носилось вверх и вниз в полном переполохе. Волоски по всему телу встали дыбом, нервы обострились, ловя каждое движение девушки. Я пытался понять, что она делает, по звуку шагов на гравии.

Звон упавшей монеты. Хлопок ладоней. Тишина. Потом шаги стали постепенно громче, и я понял: закончив молитву, девушка идёт в сторону дерева, за которым я прятался.

Бух, бух… Сердце шумело слишком громко. Шорох, звон… Лёгкие, но уверенные шаги неотвратимо приближались. Волоски на теле вытянулись, как чувствительные антенны, я насторожился во все стороны. И так и не смог сдвинуться с места.

— А?..

— А-а!

Её чистый голос, к которому удивительно подходило выражение «как колокольчик», заставил меня вздрогнуть всем телом. Плохо дело. Ещё немного, и я окончательно буду выглядеть подозрительно. Делать было нечего, я поднял опущенные глаза.

Ух ты, серьёзно? Она смотрела на меня прямо, с куда более близкого расстояния, чем я ожидал. И в тот же миг от неё нахлынул незнакомый сладкий запах.

— Одинаковые.

— Что?

— У нас одинаковые.

Я не понял, говорила она о форме или о том, что мы оба пришли помолиться утром в день церемонии поступления.

— А… да... — это всё, что я смог выдавить осипшим голосом.

То ли заметив моё замешательство, то ли нет, девушка улыбнулась, села на велосипед, стоявший у входа, помахала рукой и уехала. В тот момент, когда она тронулась, хвост волос качнулся у неё на спине, и оставшийся в воздухе аромат стал ещё ярче. Я стоял на месте, часто и поверхностно дыша, и продолжал смотреть ей вслед даже после того, как она совсем скрылась из виду.

Не знаю, сколько прошло времени. Придя в себя, я решил всё-таки помолиться, чтобы не опоздать. Но мысли были не здесь. Голова была забита той девушкой. Я даже расщедрился и бросил в ящик монету в пятьдесят иен, но, когда закончил хлопать в ладони, уже забыл самое главное: зачем вообще пришёл сюда молиться. Так… чего я сейчас хочу… ну…

— Пусть желание той девушки исполнится…! — в панике я склонил голову и, сам того не заметив, помолился за незнакомую девушку, которую только что увидел.

Что я вообще делаю?.. Но благодаря этому неожиданному событию тревога перед церемонией, кажется, немного отступила.

— Спасибо вам, боги… — пробормотав это себе под нос, я поехал в школу со скоростью, которую нельзя было назвать ни быстрой, ни медленной.

Токийская столичная старшая школа Тёфу находится примерно в пятнадцати минутах ходьбы от станции Тёфу. Часть земли, где раньше была киностудия, продали Токио, и на ней построили школу, так что здание стоит прямо рядом со студией. На экзамене мне было не до окрестностей, но когда в прошлом месяце я снова пришёл оформлять поступление, заметил у входа в студию две огромные статуи, похожие на ханива, перешедших на тёмную сторону. Я не удержался и сфотографировал их. Кажется, это были персонажи фильма «Даймадзин». Сегодня несколько учеников в такой же мешковатой форме, как у меня, весело фотографировались с родителями на фоне этих Даймадзинов.

Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, я прошёл мимо, поставил велосипед на стоянку и один поспешил в спортзал, где вот-вот должна была начаться церемония.

«Прости, ни я, ни папа не сможем прийти на церемонию. Будем следить за тобой из соседнего здания, через забор! Может, услышим, так что, когда учитель назовёт твоё имя, отвечай громко».

Во время церемонии, украдкой от окружающих, я проверил сообщение от мамы. Как обычно, оно было слегка назойливым. Отец сегодня уехал на съёмки дорамы в другой регион с ночёвкой, а мама не смогла отказаться от работы. И по совпадению эта работа проходила на той самой соседней студии с Даймадзинами.

«Так не бывает».

«Правда? Тогда, может, я с крыши крикну тебе «ау»?»

«Даже не думай».

«Ну я же так близко».

Перекидываясь с ней пустяковыми сообщениями, я всё понимал. Мама только притворялась беззаботной: по-своему она пыталась снять моё напряжение, поэтому нарочно писала всякую ерунду.

«С поступлением! Наслаждайся старшей школой».

Не могу обещать, что получится наслаждаться. Но, может, благодаря Фуда Тэндзин…

«Спасибо».

Я ответил с небольшой задержкой и даже отправил весёлый стикер — для меня, одиноко проходившего через церемонию, это был почти подвиг.

После церемонии нас развели по классам, и начался классный час. Я оказался в первом классе «С». Классным руководителем был мужчина лет тридцати с небольшим. От учителя на год зависела вполне ощутимая часть школьного счастья. И первое впечатление от Окамуры, который не казался слишком напряжённым, было неплохим.

Я медленно оглядел класс. Нет...

С моего места в последнем ряду, доставшегося мне по алфавиту, я снова и снова смотрел вперёд, но нигде не видел длинных волос, собранных в хвост. Ну конечно. Это же не какая-нибудь судьбоносная встреча. Ждать от моей жизни такой драматичности было ошибкой.

Стараясь сохранять холодный тон, я всё же смутился от того, что сам на себя не похож и втайне надеялся встретить её снова. Вместо этого я стал искать знакомое лицо. Нашёл. У окна, третьим сзади, сидел знакомый затылок и сонно смотрел на школьный двор.

Оконоги Юсукэ. Для меня, человека, уверенно идущего по дороге второстепенного персонажа, он был, наверное, единственным пунктом, которым можно было похвастаться. Мы обычно звали его Ю, быстрый, в учёбе не то чтобы блестящий, зато открытый, весёлый и без двойного дна, поэтому его любили и парни, и девушки. Мой друг детства.

Я уже знал, что ещё до поступления почти весь поток успел связаться в соцсетях и даже разбиться на группы, поэтому то, что в одном классе со мной оказался Юсукэ, заметно успокаивало.

— На этом всё.

Прозвенел звонок, ученики кое-как поклонились. И тут же класс взорвался голосами, как потревоженный улей. Комната наполнилась оживлением, будто это был вовсе не первый день.

Вот такое… я не умею. Может, за весенние каникулы они уже несколько раз встречались? Или раз все заранее связались в соцсетях, ощущения первой встречи уже не осталось? От этой шумной атмосферы я, и без того застенчивый, совсем потерялся.

…На сегодня лучше не геройствовать и поскорее уйти домой. Я втянул плечи, опустил взгляд и быстро начал складывать вещи в сумку. Тогда я заметил, что Юсукэ с некоторого расстояния собирается что-то сказать.

— Вместе пойдём?

Несколько одноклассников посмотрели то на Юсукэ, то на меня с недоумением, будто не могли найти между нами ничего общего. Я правда плохо переношу такие моменты. Оценивающие взгляды заставили меня почувствовать себя ещё более не «в своей тарелке».

— Прости… я пас.

Я уткнулся лицом в сумку, прижатую к животу. На мою почти отталкивающую реакцию Юсукэ на миг растерялся, но тут же расплылся в своей привычной широкой улыбке.

— Окей. Тогда увидимся на районе.

И вернулся к одноклассникам.

Я в одиночку быстро вышел из кабинета. Раздевалка была сразу за лестницей. Я направился к шкафчикам первого класса «С», прижимая сумку к груди и опустив голову так низко, что подбородок почти врезался в неё. В таком положении ко мне никто не подходил. Это была моя базовая стойка, выработанная привычкой избегать лишнего внимания.

Пока я шёл по коридору, на полу мне попался клочок бумаги. Я наклонился и поднял его. Родители всегда так делают, поэтому мы с сестрой тоже естественно начали повторять за ними. На съёмочных площадках, кажется, это обычное дело. Я уже собирался, как всегда, выбросить бумажку, но в первый день ещё не знал, где тут мусорки, поэтому пришлось сунуть её в карман сумки.

И вот тогда я почувствовал: на меня кто-то смотрит…?! Взгляд упирался в затылок. Но моя застенчивость началась не вчера, и я не собирался сразу реагировать на чужой взгляд. Я немного подождал, делая вид, что не замечаю, пока он исчезнет. Но взгляд никак не отлипал. Делать было нечего: осторожно водя глазами по сторонам, я медленно поднял лицо.

— Э… чего?!

Там стояла та самая девушка из святилища Фуда Тэндзин.

— Ой...

Она тоже меня заметила и тихо вскрикнула. В тот же миг, хотя мне нужно было всего лишь спокойно пройти, руки и ноги стали двигаться неестественно. От такого неожиданного поворота сердце, кровь, мозг и все клетки снова подняли шум. Не зная, что делать, я сделал бесстрастное лицо, притворился, будто не заметил её, и молча прошёл мимо. Затем достал кожаные туфли из шкафчика со своим именем.

— Эй?..

На этот раз её голос был явно громче. Сделать вид, что я не услышал, уже не получалось. Что? Неужели ей что-то нужно от меня?

Я робко повернул лицо в сторону. Ближе, чем я ожидал, было маленькое белое лицо на длинной тонкой шее. Кажется, таких длинных и густых ресниц я ещё не видел ни у одного человека.

Нет. Нет-нет! Чтобы такая красивая девушка имела ко мне какое-то дело, должна случиться какая-нибудь природная катастрофа.

Уж простите... Я сам не понял, перед кем извиняюсь, но несколько раз неловко кивнул, затем слегка отвернулся, чтобы переобуться.

— Нацумэ… Макото?

— Что?!

Я обернулся. Девушка скорее не спрашивала, а будто убеждала в этом саму себя.

— Ты… Нацумэ Макото…

Откуда она знает моё имя? Эта мысль на миг мелькнула в голове, но я сразу решил, что всё из-за таблички на шкафчике, и в тот момент даже спокойно это принял. Но следующий вопрос заставил меня вытаращить глаза.

— Может быть… ты Макоцу?

Макоцу. Прозвище, которое когда-то придумал Юсукэ и которое прижилось в начальной школе. В средней им пользовался только Юсукэ, и почти никто другой не должен был его знать. Откуда она знает это имя?..

Не выдержав, я широко раскрытыми глазами посмотрел на девушку. Она задержала дыхание и с серьёзным лицом ждала моего ответа. Моё молчание само сказало ей: да, это правильно.

— Правда? Правда-правда?!

Сама спросила, но будто всё равно не могла поверить. Девушка шагнула ко мне и повторила вопрос.

— У… угу.

По её умоляющему лицу пробежало едва заметное облегчение. Пока я ничего не понимал и только растерянно стоял, она забегала большими глазами и заговорила чуть быстрее, будто проверяя это для самой себя.

— Я увидела твоё имя в списке классов и подумала: а вдруг… вдруг это ты. Поэтому ждала тебя здесь.

То есть она ждала меня? И вообще, почему она стоит так близко? Сладкий аромат, который я узнал только этим утром, стал сильнее и совсем сбивал с толку.

— Но я думала, что такого просто не может быть…

Чего не может быть? Я совсем не понимал, к чему она ведёт.

— Значит… я встретила Макоцу…

Я пытался не пропустить ни слова, но всё равно ничего не понимал. Её тихий шёпот звучал так, будто она смаковала каждое слово; лицо стало хрупким, почти печальным. Я не знал, что делать, мне было беспокойно, хотелось сбежать отсюда, и я продолжал отводить взгляд.

Не зная о моём смятении, девушка пристально смотрела на меня. От этого взгляда я ещё ниже опустил голову. Это было состязание в терпении, которое я не мог выиграть. Через время, показавшееся то ли вечностью, то ли мгновением, я сдался и как можно медленнее встретился с ней глазами.

...!

Её круглые карие глаза сияли так ярко, что это казалось неправдой. Я и не знал… внутри зрачков у девушек кружатся белые лепестки. Я ещё в святилище подумал: эта девушка похожа на лепесток сакуры.

— Макоцу.

— Да!

Она тихо вдохнула и выпалила на одном дыхании:

— Я так давно хотела встретиться с тобой…!

В тот же миг уши вспыхнули жаром. Сердце сжалось так, будто его кто-то крепко сдавил. Девушка сказала мне такое впервые в жизни.

— Э… э-э?!

Я явно растерялся, не понимая, что происходит. И поэтому, когда издалека раздался чей-то голос:

— Аки!

А она ответила: «Сейчас иду!» — я в душе почувствовал облегчение. Если бы она продолжила смотреть на меня такими прямыми глазами, со мной случилось бы что-нибудь непоправимое.

…Её зовут Аки.

— Прости, мне пора.

Девушка чуть подалась ко мне и продолжила тихо, так, чтобы слышал только я.

— До встречи.

— У… угу.

Она уже собиралась пойти на позвавший её голос, но вдруг остановилась и снова наклонилась ближе, будто раскрывала самый сокровенный секрет. От нахлынувшего запаха мысли отключились, и я вообще перестал что-либо соображать.

— Знаешь… тогда, в святилище, я попросила, чтобы мне удалось встретиться с Нацумэ Макото.

Тогда… то есть в Фуда Тэндзин?

— Удивительно. Желание сбылось.

— Я тоже…

— Что?..

— А!

Я только тогда понял, что мои слова можно было понять двояко: то ли «я тоже удивлён», то ли «я тоже хотел встретиться снова». В голове стало пусто.

— Нет, я не это… Я тоже помолился, чтобы твоё желание исполнилось… вот что я имел в виду…

— Э…!

Её голос явно стал на тон выше, и я понял, что в итоге сказал ещё более смущающую правду.

— А-а-а…

Но девушка приняла и моё смятение, улыбнулась.

— …Спасибо.

Помахав рукой, она побежала вглубь школы.

Хаяма Аки. Первый год, класс «B», номер 17 в списке. Староста класса. Узнать это было несложно. Лёжа в ванне, я уже в который раз за день — после возвращения домой я давно сбился со счёта — прокручивал в голове всё случившееся.

Почему она знала моё прозвище? Почему так пристально на меня смотрела? Что значит «хотела встретиться»? После такого же захочется подумать, что это судьба!

Чем больше я пережёвывал эти мысли, тем слаще и мучительнее они становились. Чтобы охладить шумящий мозг, я задержал дыхание и ушёл под воду с головой. Закрыл глаза и оставался так, пока хватало воздуха.

— Х-а-а-а!

Через некоторое время я не выдержал, извернулся в ванне и громко заорал.

— Эй, что это было? Страшно вообще-то.

Из-за приоткрытой двери раздался звонкий голос.

— …Юмэ, не подглядывай в ванную.

— Я не подглядываю. У меня глаза закрыты.

У моей десятилетней сестрёнки Юмэ с детства язык был подвешен куда лучше, чем мне.

— Я просто подумала, что лучше тебе сказать.

— Что сказать?

— Ю пришёл.

— Что?

— Он играет. А ещё знаешь! Если смотреть ток-шоу так, будто сам в нём участвуешь, можно многому научиться. Ю так сказал.

Юмэ мечтала стать айдолом и была полна стремления к росту в такой степени, что трудно было поверить, будто она моя сестра. Каждый день она неустанно набиралась навыков будущей артистки. А я, с какого-то момента начавший бояться такого усилия, невольно желал, чтобы Юмэ навсегда осталась такой.

Когда Юмэ уже собиралась закрыть дверь, я поспешно окликнул её:

— А, Юмэ… спасибо.

Юмэ довольно хихикнула и вернулась в гостиную. Я быстро вылез из ванны и направился туда. Юсукэ сидел перед телевизором и мелко двигал пальцами по контроллеру.

— Йо.

— Угу.

Мы разговаривали через его спину, пока он следил глазами за экраном. Обычные будни нашего дома, совсем как всегда.

— Тирасидзуси есть, будешь?

— Уже съел… Твоя мама, как всегда, готовит круто.

— Они оба сегодня поздно вернутся.

— Понятно.

После этого я какое-то время сидел на диване позади и смотрел, как Юсукэ играет. Дождавшись паузы между игровыми эпизодами, когда разговор сам собой оборвался, я сел слева от Юсукэ и начал таким тоном, будто ничего особенного не случилось:

— Сегодня… ну… извини.

— М-м?

Как я и думал, Юсукэ ответил рассеянно, непонятно то ли понял, то ли нет, и больше ничего не спросил. Вот таким Юсукэ я всегда хотел научиться быть.

Я тоже ничего больше не сказал. В спортивном костюме рядом со мной сидел тот самый Юсукэ, которого я хорошо знал с детства. И после всего одного дня старшей школы я был уже не ребёнком, но ещё и не взрослым, чтобы подробно рассказывать обо всех переменах в своих чувствах.

И всё же день выдался до смешного беспокойным. Нелюбимая церемония поступления, встреча с Хаямой Аки в Фуда Тэндзин, чувство неловкости в классе, её слова: «Я так давно хотела встретиться с тобой».

Не надо торопиться… Казалось, тепло Юсукэ, доносившееся справа, говорило мне именно это. Старшая школа длится три года. Сегодня был всего лишь первый день. Завтра я снова войду в тот класс, Хаяма Аки сказала «до встречи», и всё это можно пока отложить.

Наше с Юсукэ обычное игровое время, ничем не отличавшееся от прежнего, само собой успокоило меня и вернуло в нормальное состояние.

2

Казалось бы, это была судьбоносная встреча, к которой нас, сами того не желая, привели боги святилища Фуда Тэндзин… Но вот в чём дело. С церемонии поступления прошло два месяца и десять дней. А я всё это время жил в каком-то мутном беспокойстве.

Разве она не сказала: «Я так давно хотела встретиться с тобой»? Разве не назвала меня многозначительно «Макоцу»? И всё-таки… разве это не странно?

Июнь уже почти перевалил за середину, но с тех пор Аки ни разу со мной не заговорила. Пусть мы и учились в разных классах, мы всё равно были на одном потоке. Голос из соседнего кабинета: «Встать», «Поклон», её короткие разговоры с одноклассниками в коридоре — пока я находился в школе, я чувствовал присутствие Аки каждый день, каждый час, каждую минуту…

Нет, после такого разговора иначе и быть не могло. Не думать о ней было просто невозможно. Даже когда я не собирался смотреть, взгляд сам искал Аки. Даже когда я не собирался слушать, где бы я ни находился, почему-то только её голос слышался отчётливо.

С каждым днём я, в одностороннем порядке, узнавал об Аки всё больше. Что каждый день она сама готовит себе обед. Что иногда ездит в школу на велосипеде, а иногда возвращается домой на автобусе. Что с виду кажется гуманитарием, но на самом деле сильна в физике и химии. Что пишет ровным, чуть уходящим вверх, удивительно строгим почерком.

Аки, староста класса, была со всеми одинаково добра, всегда мягка и до невозможности чиста и правильна. Но иногда, когда, казалось, никто её не видит, на лице у неё появлялось одинокое выражение, будто она что-то сдерживает. В сочетании с тонкой фигурой это придавало ей хрупкость: словно она в любой миг может тихо исчезнуть.

— Хаяма, ну она реально милая, да?

— Как по мне, она скорее главная школьная красавица из тех, про кого говорят «холодная красота».

С самого начала школы все парни, разумеется, заинтересовались Аки. И каждый раз, невольно подслушивая такие разговоры, я думал: нет, не то. Хаяма Аки не милая. Она прекрасная. Как лепесток сакуры. Поэтому… Наверное, именно потому, что она напоминала лепестки сакуры, с которыми у меня были сложные отношения, с Аки мне было трудно.

Когда Аки шла по коридору, все вокруг провожали её взглядом так, будто перед ними было нечто безусловно прекрасное. И чем больше я узнавал об Аки, тем сильнее её правильность, чистота и хрупкость казались мне чем-то, к чему нельзя подойти.

Что вообще было в день церемонии поступления? Если меня это так волновало, достаточно было просто спросить. Вот только… Хотя я лучше всех чувствовал присутствие Аки, стоило возникнуть ситуации, где мы могли бы остаться вдвоём, я первым незаметно уходил и сбегал.

Сегодня точно. Я сколько угодно твердил себе это, но смелости встретить это самое «сегодня» у меня не находилось.

Если не считать Аки, школьная жизнь в целом шла нормально. Одноклассники, которые в первый день буквально подавили меня своей энергией, с каждым днём всё теснее сближались. Сейчас в них ещё немного оставалась свежесть новых знакомых, но атмосфера уже была такая, будто они учились вместе несколько лет.

Правда, если приглядеться, не все держались на расстоянии «лучших друзей». Были шумные ребята, были и компании, предпочитавшие тишину. Даже если среди них затесался кто-то вроде меня, особого внимания на него не обращали, и от этого мне было не так уж неуютно.

Есть теория, что в старшей школе одиночке легче выжить, чем в начальной или средней. Может, одноклассники постепенно взрослеют. Даже если я проводил перемены в классе один, никто не подходил ко мне с добрыми расспросами, но и никто не дразнил. Меня просто оставляли в покое, и это было по-настоящему удобно.

Классный руководитель Окамура оказался куда более «настоящим учителем», чем выглядел. Раз или два в неделю он как бы случайно проходил мимо меня в глубине нового корпуса, у лестницы в подвал, где я в одиночестве ел свой обед, и неизменно бросал:

— Аппетитно выглядит.

В один июньский день после уроков я, член кружка «идущих домой», как обычно направился к велосипедной стоянке, краем глаза поглядывая на спортивную площадку. На площадке тренировалась секция лёгкой атлетики. Из-за непрерывных дождей земля ещё была размокшей, но возможность впервые за несколько дней как следует побегать, похоже, перевешивала любые неудобства. Голоса ребят звучали ярче обычного.

— Ещё три круга!

— Есть!

Именно в индивидуальном виде спорта что-то особенно хорошо видно. Впереди группы почти из двадцати бегунов на длинные дистанции, весь в поту, но радостнее всех, бежал Юсукэ, уже в первом году привлекавший к себе внимание.

Сегодня я должен был зайти в соседний супермаркет, купить продукты и приготовить ужин. Если задержусь, придётся брать оставшиеся вялые овощи. Мне совсем нельзя было торчать здесь… но ноги сами остановились.

Как же ярко. И солнце, которое в просвет между дождями светило так, будто наверстывало упущенное, и гибкие тела ребят, мокрые от пота, и Юсукэ, морщивший лицо от тяжёлого дыхания. Будто смотря на какое-то драгоценное произведение искусства, я забыл о времени и, не отрываясь, следил за тренировкой, пока Юсукэ первым не добежал до финиша.

— …А-а!

Вдруг поле в моём зрении резко качнулось вверх-вниз, и из меня вырвался глупый звук. Кто-то неожиданно подбил мне колени сзади. От этого совершенно непредвиденного удара мой и без того не слишком заметный центр тяжести поднял белый флаг. Я замахал руками, качнулся вперёд-назад и кое-как восстановил равновесие.

Кто вообще в старшей школе занимается такими детскими штуками? Я обернулся, внутренне уже раздражаясь, но увидел совсем не того, кого ожидал, и снова издал нелепый звук.

— Фуа… Хаяма!

— Чего так громко...

— А, прости.

— Эхе-хе. Испугался?

Её смех, такой чистый, будто звенел маленький колокольчик, я слышал рядом впервые за долгое время. Лицо Аки спустя два месяца и десять дней снова оказалось куда ближе, чем предусматривала моя внутренняя норма, и от смущения я мог только метать взгляд по сторонам.

— Макоцу, у тебя сегодня кружок?

— Что?

Она спросила так естественно, что я растерялся. Я не то чтобы скрывал, что никуда не хожу после уроков, но признаться в этом Аки почему-то казалось ужасно «не крутым».

— Сегодня нет?

— А, ну… э-э…

— …М?

— Кружка… наверное, нет.

— Понятно.

Аки встала рядом, сцепила руки за спиной и стала смотреть на площадку. Пальцы у неё то слегка переплетались, то расходились. Обычный жест, ничего особенного, но стоило мне заметить маленький ноготь на мизинце, окрашенный в бледно-розовый, как стало неловко, и я поспешно отвёл взгляд, чтобы никто не понял, куда я смотрел.

От неё доносился запах слаще, чем я запомнил, и это только усиливало напряжение. Затаив дыхание, я украдкой посмотрел в её сторону. Под чёлкой, легко колыхавшейся на ветру, Аки чуть прищурила карие глаза.

Один заметный второгодка из баскетбольной секции как-то назвал Аки «крутой красавицей». Она могла без страха высказать мнение учителю, могла издалека тихо улыбаться шумящим одноклассникам, и в ней действительно была взрослая атмосфера, совсем не похожая на ту, что бывает в пятнадцать лет. Но я часто видел, как она весело смеётся вместе с ребятами из класса, так что просто тихоней её назвать было нельзя. Наверное, она из тех людей, чьи поступки не слишком зависят от настроения или сиюминутных эмоций. Разговорчивой она тоже не была. Если это называют «крутостью», значит, Аки и правда была крутой.

Но мне казалось, что её живые карие глаза, обведённые тёмными ресницами, говорят куда больше любых слов других девушек. То, что они выражали, менялось не по минутам, а по секундам. Нерешительность, интерес, скуку, удовольствие, а иногда лицо человека, который даже среди всех остаётся один. Если наблюдать за глазами Аки, казалось, можно увидеть всё. Иногда в них появлялась такая глубокая печаль, будто в ней спрессовались десятки лет. Я никогда не проверял свои догадки, поэтому не мог быть уверен, прав ли.

— Тогда…

Через небольшую паузу взгляд Аки поплыл по небу. Наверное, сейчас она прятала и ожидание, и тревогу в чуть озорном взгляде исподлобья.

— Немного… составишь мне компанию?

— А… да.

Аки улыбнулась и, не оборачиваясь, пошла вперёд. Я поспешно последовал за ней. По её подсказке мы на велосипедах приехали туда, где я не был со дня церемонии поступления, — в святилище Фуда Тэндзин.

Я подумал, что она собирается помолиться, но Аки оставила велосипед и сразу пошла вглубь территории, к скамейке. Я долго колебался, потом сел у самого левого края, рядом с ней, но с предельной осторожностью, чтобы случайно её не задеть.

В начальной школе я ничего особенного не чувствовал, даже если оставался с девочкой вдвоём. Но где-то с тех пор, как в средней школе форма чётко разделила мальчиков и девочек, рядом с «девушками» я начал нервничать. Я совершенно не понимал, о чём они думают, боялся, что любое моё слово окажется не к месту, не хотел ошибиться и потому стал избегать таких ситуаций.

Хаа… С Аки вдвоём я нервничал сильнее, чем с кем бы то ни было. Хотелось сбежать. И в то же время было противоположное желание — ещё немного побыть внутри этого напряжения. А если посмотреть на Аки, она была в своём обычном состоянии: будто глядела куда-то далеко и одновременно ни на что не смотрела.

Наконец Аки заговорила:

— Скажи… ты веришь в судьбу?

— В с-судьбу?!

Вопрос был таким внезапным, что голос сорвался.

— Я не верю. Каждый день случается что-то хорошее и плохое, я то расстраиваюсь, то стараюсь снова, и мне не хочется, чтобы всё это закрывали одним словом — «судьба».

Что она хочет сказать? Я незаметно попытался понять по её лицу, но Аки смотрела прямо перед собой и почти не двигалась. Поэтому из её обычно красноречивых глаз я не мог вычитать ни одной подсказки.

— Но… мы ведь правда встретились, да? Мы с тобой.

— …Э-э?

— Я думала, такого не бывает. Поэтому удивилась.

Как и раньше, я плохо понимал, к чему ведёт Аки. Помню, будто когда-то видел по телевизору: если разница в IQ больше десяти, людям трудно нормально разговаривать.

Мы с Хаямой просто слишком разного уровня… Мы сидели рядом, но я всё равно тревожился: отражаюсь ли я вообще в глазах Аки?

— Даже сейчас наполовину кажется, что это сон.

— …Мне тоже.

Я и так не мог поддержать разговор, а тут ещё будто меня поймали на том, что эти два месяца и десять дней я слишком много думал о ней и ходил как во сне. Мне вдруг стало стыдно.

— Макоцу, а тебе что рассказывали?

— М? Рассказывали… о чём?

— Про рисунок, например.

— Рисунок?

— Про меня… например?

— Э-э… про тебя?

Стоп. Мне вообще что-то рассказывали? Я окончательно запутался, и от неуверенности мой голос становился всё тише. Из-за моего совсем не попадающего в цель ответа Аки, кажется, потеряла терпение и повернулась ко мне. Её голос прозвучал чуть ниже обычного, и по нему можно было понять, насколько это для неё важно.

— Тебе ведь… рассказывали?

— Э-э, ну…

Я изо всех сил нажал в голове кнопку поиска, пытаясь найти хоть что-то, пусть даже отдалённо похожее. Но в итоге мог только опустить взгляд и медленно покачать головой.

— Вообще ничего…?

Я ещё крепче зажмурился и кивнул.

— Не может быть…! Но ведь Нацумэ Макото должен был нарисовать для меня рисунок.

— Я? Когда?

Мне нужна была хоть какая-то ниточка, и я, широко раскрыв глаза, отчаянно вцепился в её слова. Аки слегка нахмурилась и прикусила губу.

— Кто тебе это сказал? …Ю, что ли?

Но для Аки мои слова, кажется, лишь подтвердили сомнение.

— Кто такой Ю…

Она начала было спрашивать, но затем посмотрела на меня так, будто это был последний решающий вопрос.

— Макоцу… ты ведь в художественном кружке?

Её взгляд был слишком прямым, чтобы от него отвернуться. Чистый, хрупкий, сильный и прекрасный, как сакура. Я не выдержал, опустил голову, плотно сжал губы и молча чуть покачал головой.

Мой ответ явно потряс Аки. С выражением, которое можно было принять и за печаль, и за одиночество, и за разочарование, она какое-то время сидела ошеломлённая. Зрачки у неё мелко двигались вверх, вниз и в стороны, так что я почти не сомневался: внутри Аки одновременно разворачивалось множество мыслей. Она долго молча думала.

Наконец Аки подняла взгляд и медленно опустила голову.

— Прости… Я, кажется, обозналась.

После этого Аки снова замолчала и опустила лицо с таким мучительным выражением, что смотреть было тяжело. Уголки бровей у неё совсем поползли вниз, она часто моргала, будто изо всех сил пыталась вернуть себе спокойствие.

Такое лицо Аки я несколько раз видел в школе, когда рядом, казалось, никого не было. Лицо человека, который прячет настоящие чувства и терпит в одиночку. Наверное, ей не хотелось показывать его другим. Поэтому я тоже молчал и старался не смотреть на неё.

Обозналась.

Когда мы молчали, в голове всплывали только её последние слова, хотя думать о них не хотелось. Улыбка Аки, впервые за два месяца и десять дней обращённая ко мне, на самом деле была обращена не ко мне. Она просто приняла меня за другого. От мысли, как глупо я радовался, стало невыносимо тоскливо.

«С кем ты меня перепутала?!», «Что значит — нарисовать рисунок?», «Почему ты так расстроилась?» — спросить хотелось очень многое.

Но если я начну лезть с бестактными вопросами, Аки, наверное, разочаруется ещё сильнее. Поэтому я просто сидел рядом на скамейке, сжимаясь всем телом, уже влажным от пота.

— Прости.

Не знаю, сколько прошло времени. Когда уже начинались сумерки, Аки, всё ещё глядя вниз, тихо прошептала хрипловатым голосом:

— Да нет… ничего. Я всё объясню.

Слова очень в духе Аки, у которой было сильное чувство ответственности. И вскоре она начала рассказывать историю, которая ушла куда-то совсем в сторону от всего, что я мог себе представить.

— До школы мне несколько раз приходилось из-за семейных обстоятельств жить без родителей, одной, в Ниигате, в доме отца. Мне было грустно расставаться с ними, но если бы я сказала об этом вслух, они бы только расстроились.

Перед глазами возникла маленькая Аки, которая прячет одиночество и пытается беззаботно улыбаться. Наверное, с самого детства она вот так скрывала настоящие чувства, чтобы никого не заставлять волноваться. И сейчас тоже. Она старалась говорить светло, даже улыбалась, чтобы я не заметил, какой удар получила из-за этой ошибки.

— В доме в Ниигате жили дедушка с бабушкой и ещё моя прабабушка, бабуля Хару. Я очень её любила. Разница в семьдесят лет нам совсем не мешала быть, ну… подругами. И вот бабуля Хару, когда мы оставались вдвоём, повторяла это снова и снова. Что я однажды обязательно встречу Нацумэ Макото. И этот человек нарисует для меня рисунок…

— …Рисунок?

— Непонятно, да? Тогда я тоже совсем не понимала. Просила: «Дай ещё хоть какую-нибудь подсказку», но она только повторяла одно и то же, как заученную фразу, и больше ничего не рассказывала… Сейчас я думаю, может, бабуля Хару и сама ничего больше не знала. Но на следующий день после того, как я тайком плакала под одеялом, она, наверное, замечала. И будто утешая, снова и снова говорила: «Однажды ты обязательно встретишь Нацумэ Макото. Макоцу нарисует для тебя рисунок. Поэтому всё будет хорошо. Всё будет хорошо».

Аки продолжила, будто сама пробовала эти слова на вкус.

— Сначала я и верила, и не верила. Но бабуля Хару повторяла это так серьёзно и так часто, что я постепенно начала думать: кто же такой Нацумэ Макото, где он живёт, какой рисунок он нарисует… И мне стало хотеться когда-нибудь с ним встретиться.

Сначала мне показалось неожиданным, что Аки, уже в таком возрасте, всё ещё верит туманным словам своей пожилой прабабушки, которые она слышала в детстве. Но чем дальше я слушал, тем сильнее в голове появлялась мысль: может, Аки не столько верит в эту невероятную историю, сколько хочет в неё верить. У меня нет ни наблюдательности, ни внимательности настоящего детектива, так что я не мог быть уверен, прав ли.

— Я всё время искала. Ждала дня, когда мы встретимся.

Аки продолжала говорить светлым голосом до самого конца.

— В кружках, в средней школе, везде, куда я приходила и где были списки имён, я обязательно проверяла. Иногда искала в соцсетях. Поэтому в день церемонии поступления я посмотрела списки всех классов. И нашла имя в классе «С». Я так удивилась. Подумала: «Неужели? Неужели я наконец встретила его? Я встретила?»

Эта нарочито театральная интонация, наоборот, показывала глубину её падения, и я ненавидел собственную беспомощность: мог только молча слушать.

— В день церемонии я так разволновалась, что смогла поговорить совсем немного. Потом всё искала возможность спокойно поговорить с тобой вдвоём. Несколько раз приходила к твоему классу во время обеда, но никак не могла тебя поймать. …Я и представить не могла, что это может быть человек с тем же именем и фамилией.

Голос Аки постепенно становился всё тише, а последние слова прозвучали почти как шёпот себе под нос. Опущенные ресницы отбрасывали на её щёки мягкую тень. Я и не заметил, когда солнце стало клониться ниже. В просвет между ливнями сезона дождей ненадолго показавшийся вечерний пейзаж был удивительно красив.

В конце концов Аки, словно переключаясь, тихо кивнула, снова «включила обычную школьную Аки» и улыбнулась, будто выпрямившись внутри.

— И тогда, и сегодня я тебя втянула в это… Правда, прости.

От её извинения мне стало откровенно больно. Если она скажет это так, будто ничего особенного не случилось, мне показалось, что всё время от церемонии поступления до этого дня, которое для меня было событием всей жизни, просто исчезнет.

— Н-не извиняйся так.

Я поспешно возразил, хотя сам понимал, что звучит это натянуто.

— Я вообще в порядке. Благодаря ошибке я смог зайти в святилище, ну, то есть… не помолился, наверное. Но зато прогулялся, немного подвигался… закат красивый. Не каждый день такой хороший вечер после уроков!

Аки улыбнулась растерянно. Неловкую паузу, возникшую между нами, заполнила мелодия «Наш город Тёфу», зазвучавшая из городского громкоговорителя и сообщавшая о пяти часах.

— …Тогда я пойду.

Когда мелодия закончилась, я поднялся со скамейки. Я успел отойти на несколько шагов, когда услышал за спиной тихий голос Аки. Она будто уговаривала саму себя.

— Ничего я не могу… Говорю, что не верю в судьбу, а всё равно думала: вдруг…

Да что это. Что это вообще такое. Почему мне нельзя было надеяться, что это и правда «судьбоносная встреча»? От этой фразы Аки у меня в груди заболело так, будто кто-то ударил молотом прямо в сердце. Не выдержав, я обернулся — и увидел её профиль, готовый вот-вот расплакаться. Аки сидела на скамейке одна, и её тонкая фигура казалась ещё более хрупкой, словно могла исчезнуть, напоминая лепесток сакуры перед тем, как он сорвётся с ветки. Мне показалось, что рядом с пятнадцатилетней Аки сидит маленькая Аки, обнимает колени и сдерживает слёзы.

— Слушай!

От моего неожиданно резкого голоса Аки вздрогнула и подняла лицо.

— Прости… я неприятно сказала…

Не слушая, я продолжил.

— Во втором классе средней школы у меня кое-что случилось в кружке, и я ушёл. Поэтому сейчас никуда не хожу. …Но, может, попробую художественный кружок. Рисовать я люблю.

Я сам не понимал, почему вдруг сказал такое.

— …Правда?

Но когда я увидел, как Аки посмотрела на меня почти с мольбой, хотя мои слова были всего лишь внезапной мыслью, отступать стало невозможно.

— Угу. …Если получится хороший рисунок, покажу тебе.

Мне показалось, что напряжённые губы Аки совсем немного смягчились. Сказав только это, я побежал к велосипеду и, оставив Аки одну, на полной скорости помчался домой.

О покупках я начисто забыл, поэтому на ужин мы с Юмэ ели замороженную пиццу.

— Начнём с того, что пиццу я обожаю. Вау, пицца, я так рада! Братик, спасибо!

— Ага…

Почему я вообще это сказал?

— Но знаешь, айдолам, кажется, можно есть пиццу только три раза в год. Что делать, я с сегодняшним днём уже третий раз съела.

— Понятно…

Интересно, сколько человек в художественном кружке нашей школы?.. Хорошо бы не слишком много.

— Но я не откажусь ни от мечты стать айдолом, ни от пиццы!

— Да, думаю, так и надо.

Я слушал Юмэ вполуха, а голова была целиком забита разговором в Фуда Тэндзин. Перед глазами никак не исчезало лицо Аки, с которым она, услышав, что я вступлю в художественный кружок, спросила: «…Правда?» Какими бы ни были обстоятельства Аки, в итоге с самого дня церемонии поступления я думал о ней, думал и никак не мог перестать. Красивая, умная, популярная — человек, явно родившийся под особенной звездой. Она всегда легко улыбалась, была добра ко всем, ответственна и старалась изо всех сил.

— Братик… ты снова будешь рисовать?

— Э-э?! Откуда?

— Ты же только что доставал вещи из шкафа. Там грохотало, я заглянула. Раньше ты часто рисовал, а потом совсем перестал. …Что-то случилось?

Вот поэтому старые дома и неудобны. Стены тонкие, никакой личной жизни. После того как я на велосипеде долетел домой из Фуда Тэндзин, я сразу пошёл в свою комнату. Немного помедлив, я вытащил из шкафа набор художественных принадлежностей, который засунул в самый дальний угол два года назад, когда ушёл из кружка. Мой бывший «напарник», с которым я когда-то проводил почти каждый день, оказался у меня в руках с таким ощущением, будто никакого пробела и не было.

Поняв, что обозналась, Аки получила сильный удар, но думала не о себе, а о моих чувствах, поэтому нарочно говорила бодрым голосом. Я не хотел больше смотреть на расстроенную Аки. И, честно говоря, мне было тяжело, что она снова и снова извиняется за какую-то ошибку.

Но больше всего мне невыносимо не нравилось, что передо мной Аки заставляет себя улыбаться. Когда я думал, что это из-за меня она сделала такое лицо, собственное бессилие становилось жалким. Поэтому я и ляпнул… что вступлю в художественный кружок.

— Юмэ, только не говори Ю, что я снова собираюсь рисовать.

Юмэ не знала, что произошло два года назад, когда я ушёл из художественного кружка.

— Почему? Почему-почему?

— Просто! …Я всё, спасибо за ужин!

Сколько ни крути в голове, сказанных слов уже не заберёшь. Я решился.

3

С каждым новым сезоном воздух становился всё жарче. Но в кабинете рисования на первом этаже старого корпуса, куда почти не заглядывало солнце, всегда держалась прохлада.

После вступления в кружок я стал проводить обеденные перемены в кабинете рисования, который заодно служил нам клубной комнатой. Я пришёл в художественный кружок без всякой предварительной информации и с довольно серьёзной решимостью, но всё оказалось до смешного спокойно. Как выяснилось, несколько лет назад в школе появился кружок манги, и с тех пор, к печали художественного кружка, его состав стабильно держался на нуле. То есть кроме меня участников не было. Кружок из одного человека. А раз не было ни старшеклассников, с которыми пришлось бы как-то общаться, ни совместных работ с другими участниками, почти все мои тревоги тут же исчезли.

К тому же куратором, который в своё время умолял директора не закрывать кружок и добился для него необычного статуса «временно приостановленного», случайно оказался наш классный руководитель Окамура.

— Нацумэ, ты хороший парень. Спасибо тебе, правда, ради меня постарался!

Похоже, он сильно всё перепутал. Но если подумать, что «художественный кружок из одного человека» разрешили существовать только благодаря усилиям Окамуры, хотя по правилам участников должно быть не меньше трёх, благодарить должен был я.

— Это вам спасибо, Окамура-сэнсэй.

Именно я был ему признателен. В отличие от лестницы в подвал, здесь я мог есть обед за нормальным столом и на нормальном стуле, не оглядываясь на чужие взгляды, и сколько угодно рисовать то, что хотел. С тех пор как я вступил в кружок, почти каждый день в обед и после уроков я запирался в кабинете рисования и продолжал работать.

— Если художественный кружок будет жить, большего мне и не надо!

Окамура говорил это совершенно уверенно и как куратор придерживался политики невмешательства: в кабинет рисования он почти не заглядывал.

Юмэ, как и обещала, продолжала хранить молчание перед Юсукэ, но маме, похоже, всё рассказала мгновенно. Я говорю «похоже», потому что сам с мамой об этом ещё ни разу напрямую не разговаривал и на самом деле не знаю, знает она о моём вступлении в кружок или нет. Но если судить по тому, что она иногда готовит мне не просто бэнто с персонажами, а целые «арт-бэнто», скорее всего, знает и просто ничего не спрашивает. «Бэнто Ван Гог» с подсолнухом из омлета и «бэнто Кусама Яёи» из обработанной красно-белой камабоко были стабильно, надёжно, безотказно раздражающими. В такие минуты я от всей души радовался, что ем один и никто этого не видит.

Аки я иногда замечал в школе. Нет. Почти каждый день, в любое время, я сам невольно искал её взглядом. Её красивый кроль на уроке физкультуры. То, как она в учительской принимала у преподавателя целую стопку тетрадей после какой-то просьбы. Звонкий, как колокольчик, смех, который доносился даже тогда, когда её самой не было видно. И печальное выражение, которое она иногда показывала в случайные мгновения.

Раньше я по собственной прихоти считал глаза Аки красноречивыми, но за ними была ещё какая-то глубина, которую я не мог прочитать. Даже страница в соцсети, на которую я подписался, делая вид, будто всё вышло само собой, почти не обновлялась.

О чём она думает? Почему у неё бывает такое лицо? Почему она так хотела встретиться с «Нацумэ Макото»? Я хочу узнать об Аки больше…

Но, конечно, это оставалось только мыслью. У меня не было ни повода заговорить с ней, ни причины написать ей личное сообщение, и дальше этого дело не двигалось.

Летние каникулы закончились, наступил сентябрь, но жара всё ещё не отпускала. Старый кабинет рисования, выходивший окнами на север, был заставлен несколькими гипсовыми фигурами, которые всё ждали своего часа, а ещё оставленными неизвестно кем масляными и акварельными работами. Там царил беспорядок. И всё же даже лёгкий затхлый запах делал это место для меня удивительно уютным.

Сегодня, закончив обедать в одиночестве, я использовал короткое время до начала послеобеденных уроков, чтобы немного поработать над незаконченной картиной. В качестве темы я выбрал тренировку легкоатлетического кружка, которую когда-то видел.

Каждый день я продолжал рисовать не потому, что меня подгонял шумный куратор или доставали старшие. Я просто хотел закончить хотя бы одну картину, которой смог бы быть доволен. То ли из-за двухлетнего перерыва, то ли из-за нехватки таланта, я никак не мог перенести на холст то, что видел в голове, и уже три месяца бился с одной и той же работой.

Решив передохнуть, я отодвинул назад тяжёлый старый деревянный стул, встал, размял затёкшие шею и плечи и открыл окно.

— …А.

За окном кабинета рисования, в заднем дворике школы, окружённом клумбами, Аки одна с таким счастливым видом ела обед, что встретившись с ней глазами, застыл на месте.

— Э…

Она тоже замерла с палочками у губ и уставилась на меня, распахнув свои и без того большие глаза ещё шире.

— …Приятного аппетита.

С трудом выдавив это, я тихо закрыл окно. Но я даже не успел отвернуться, как окно снова открыли снаружи. Аки с неподдельным любопытством заглянула в кабинет рисования.

— …Можно?

Не дожидаясь моего ответа, она, в школьной юбке, перелезла через окно и вошла в кабинет. На миг мелькнула белизна кожи выше колена, и я поспешно отвёл взгляд. Но остаточный образ уже носился в голове, и я заметно потерял спокойствие.

— Здесь прохладно.

— А… угу.

— То место мне нравится: там и тень от дерева, и клумбы рядом. Но в это время года всё-таки жарковато.

— А… угу.

Вблизи, впервые примерно за три месяца, она казалась ещё ослепительнее, чем отпечаталась у меня в памяти. Тонкие руки, чуть влажные от пота и видневшиеся из рукавов летней формы, светились такой прозрачностью, что смотреть прямо было почти нельзя.

Аки с интересом огляделась, подошла к столу, который я занял, села рядом и раскрыла коробку с обедом. По сведениям, которые я когда-то раздобыл, Аки каждый день готовила себе обед сама. Мне стало любопытно, что именно она приносит, и я невольно заглянул. Неожиданно внутри оказался простой обед, плотно набитый коричневатыми гарнирами.

Она и такие вот идеально правильные обеды готовит…! В отличие от моей вечно воодушевлённой мамы, Аки, конечно, понимала, как всё должно быть.

Похоже, она истолковала мой пристальный взгляд на бэнто совсем иначе. Смущённо прикрыла рукой плотно уложенные коричневые квадратики и сказала:

— Такое па… отец любит.

Она готовит не только себе, но и отцу. Слишком уж хорошая дочь. Я не знал, как на это отреагировать, но хотел хоть как-то передать «здорово». Поэтому подошёл к раковине в глубине кабинета, налил воды в лишний стакан, который принёс с собой, и протянул ей.

— Если хочешь. …Правда, вода из-под крана.

— …Спасибо.

Я немного отодвинул мольберт подальше от Аки и снова принялся за работу. Без расстояния рядом с ней было просто невозможно находиться.

Аки некоторое время молча смотрела, но, поняв, что не мешает, между кусочками обеда неторопливо заговорила:

— Ну как, художественный кружок поживает?

— …Понемногу. А, я пока не нарисовал ничего такого, что можно было бы показать тебе. Прости.

— Ты помнишь?

— А, ну… я же обещал. И потом, пусть даже из-за ошибки, всё равно, как говорится, случайная встреча тоже связь из прошлых жизней…

— Что это вообще?

Убирая пустую коробку, Аки тихо и весело рассмеялась.

— Интересно, почему так.

— М-м… что именно?

— Мы давно не разговаривали, а ощущения такого нет.

— А… угу.

Честно говоря, у меня такого ощущения совсем не было. Я был забит напряжением под завязку. Но, чтобы она не заметила, как я радуюсь, изо всех сил притворялся спокойным.

— На летних каникулах куда-нибудь ездил? На фейерверки, например?

— Хм… особо никуда. …Тебе нравятся фейерверки?

— Нравятся? Да… нравятся. В детстве я каждое лето ездила в гости к прабабушке.

Я сразу понял, что она говорит о бабуле Хару, о которой уже рассказывала.

— Я всегда ждала, как мы с бабулей Хару будем смотреть фейерверки у моста Тёсэй. Мой покойный прадедушка был пиротехником.

— Пиротехником?..

— Угу. Мастером, который делает фейерверки и запускает их.

— Понятно…

— Когда начинался фейерверк, бабуля Хару всегда говорила одно и то же: «Свет надежды, сияющий в ночном небе. Твоё имя, Аки, взяли от фейерверков».

Аки, будто говоря сама с собой, подошла к доске и немного уходящими вверх, аккуратными чертами написала иероглиф своего имени: «煌». Свет надежды, сияющий в ночном небе.

Кто-то когда-то сказал: без надежды человек не может жить. Имя определяет суть. Аки, которая и в классе, и на школьном дворе всегда освещала людей вокруг, была именно таким «светом надежды».

— Для меня это слишком хорошее имя…!

— Э?..

— Но бабуля Хару повторяла снова и снова: «Поэтому, как бы тяжело ни было, посмотришь на фейерверк и снова наберёшься сил. Всё будет хорошо, всё обязательно будет хорошо». И в тот день тоже… в день, когда она дала мне рисунок, она крепко-крепко держала меня за руку и повторила это раз десять. Нет, наверное, раз двадцать.

— В тот день?

— В день, когда умерла мама.

Голос у неё не изменился, но мне показалось, что спина чуть напряглась. Так внезапно открылась причина, по которой Аки каждый день готовила обед ещё и для отца. Я мог только молча слушать.

— Я плакала, а она вдруг дала мне старый рисунок и сказала: «Это твой рисунок». Там ночное небо, фейерверк, река и мост. Представляешь, ещё даже поминки не прошли. И она снова и снова, как заклинание, говорила: «Даже если больно и тяжело, давай сиять, как фейерверк, и жить изо всех сил. Всё хорошо. У тебя есть этот рисунок и Макоцу. Однажды ты встретишь Нацумэ Макото. Он нарисует для тебя рисунок. Поэтому не бойся и улыбайся». Странно звучит, да? Но с того дня фейерверки и этот рисунок стали моим оберегом.

Оберег… Значит, вот почему. От слов Аки во мне словно начали сходиться разрозненные части. Я всё время не понимал, почему такая умная Аки верит в ничем не подкреплённые, нелогичные слова прабабушки.

Мне почудилось, будто я вижу маленькую Аки в чёрном платье, сидящую в катафалке. И её прабабушку, которая, пытаясь заглушить её тревогу, снова и снова повторяет: «Всё хорошо», и протягивает ей один рисунок. Моя прежняя догадка, что Аки, возможно, не столько верит рассказу прабабушки, сколько хочет в него верить, похоже, была не так уж далека от истины.

Перед лицом глубокой, огромной печали из-за смерти матери маленькая Аки больше всего хотела поверить, а во встрече с Нацумэ Макото хотела получить подтверждение именно словам прабабушки:

«Даже если случится что-то тяжёлое, всё будет хорошо, поэтому можешь спокойно улыбаться».

Когда я это понял, в груди отозвалась тупая боль. Если бы я был настоящим Нацумэ Макото… смог бы я успокоить Аки? Но, к сожалению, всё оказалось ошибкой, и я ничего не мог сделать. От собственной беспомощности становилось горько.

— Прости. Такой тяжёлый разговор… я тебя загрузила, да?

На лице Аки появилась привычная улыбка, но в ней проступила печаль. Её обычная привычка — не становиться для другого человека обузой.

— А…

Что нужно говорить в такие моменты? На самом деле я хотел сказать ей всё. Как в Фуда Тэндзин, увидев её перед церемонией поступления, я думал, что один такой тревожный пришёл молиться перед школой, и как сильно обрадовался, когда она сказала: «Мы одинаковые». Как, выйдя из класса, где так и не смог ни с кем нормально поговорить, я встретил её у шкафчиков, и слова такой красивой девушки: «Я хотела встретиться с тобой», спасли меня. Как для меня, которого и в старшей школе, казалось, ждут всё те же мрачные дни, само существование Аки стало светом надежды. Я правда хотел сказать всё это, но в самые важные минуты слова у меня никогда не находились.

В этот момент прозвенел предупредительный звонок, и Аки быстро собрала вещи, собираясь идти к двери.

— Нет, совсем не в тягость! …Я просто… просто подумал… что это очень хорошее имя…

Я бросил ей в спину те жалкие слова, которые смог наскрести.

— Ты его вполне заслуживаешь… По-моему, тебе это имя очень подходит.

Опустив взгляд к носкам своих туфель, я выжал из себя только это. По звуку я понял, что Аки, уже положившая руку на дверь, остановилась и обернулась. Мне было страшно увидеть, какое у неё лицо, и я не мог поднять голову.

— …Спасибо.

Через мгновение до меня донёсся тихий голос. Я робко поднял к Аки только глаза и увидел, что она мягко, едва заметно улыбается.

До чего же она красивая. За эти несколько месяцев я всё время искал её в поле зрения, но такое выражение видел впервые.

— …Угу.

Аки слегка помахала рукой и первой вышла из кабинета рисования. Её мягкая, тихая улыбка, которую Аки показала впервые, была словно сакура. И одного этого было более чем достаточно, чтобы завтра я снова взял в руки кисть.

4

Вторая весна с тех пор, как я поступил в старшую школу, наступила удивительно быстро. Форма, которая сначала висела на мне мешком, разве что немного лучше села по фигуре. Никаких больших перемен не произошло. Класс остался «С», классный руководитель тоже перешёл с нами, с Аки я снова не попал в один класс, зато с Юсукэ, как и прежде, оказался вместе. С несколькими одноклассниками я уже мог переброситься парой слов, но между нами сохранялась удобная дистанция: не такая близкая, чтобы специально встречаться после уроков или на выходных.

Если и было что-то достойное упоминания, то разве что я стал неплохо разбираться во всех Нацумэ Макото по стране. После того разговора в кабинете рисования в сентябре прошлого года Аки изредка стала писать мне сообщения. Каждый раз, когда в списках или в интернете ей попадалось имя «Нацумэ Макото», она присылала мне весточку. И каждый раз, видя уведомление, я чувствовал, как сердце сжимается: «Вот он, наконец-то настоящий!»

А потом читал продолжение: «Нашла! Но опять не тот», — и каждый раз с облегчением выдыхал.

«Жаль. Но когда-нибудь ты его обязательно найдёшь», — отвечал я, и при этом ничего не мог поделать со сложным чувством: если настоящий Нацумэ Макото действительно найдётся, эта наша переписка закончится.

Я хотел увидеть улыбку Аки. И в то же время во мне вполне отчётливо жило уродливое желание: только бы он не нашёлся. Мне хотелось увидеть тот самый рисунок фейерверка, который Аки получила от бабули Хару, но первым написать ей я так и не решался. Всё, что я мог, — это рисовать.

После уроков я молча садился перед холстом. Где-то с зимних каникул Юсукэ стал проводить время рядом: переодевался в форму легкоатлетического кружка, делал растяжку. Я так и не рассказал ему сам, что вступил в художественный кружок, но, похоже, он узнал об этом через учителя Окамуру. И однажды вдруг заявил: «До раздевалки легкоатлетов слишком далеко», — а потом, не дожидаясь моего ответа, начал использовать кабинет рисования вместо раздевалки.

Он задерживался меньше чем на десять минут, только чтобы переодеться, но иногда неторопливо заглядывал на мой холст и, набив рот булочкой вместо перекуса, бормотал:

— Хорошо.

По его тону было совершенно непонятно, говорит он о булочке или о картине. Больше он обычно ничего не добавлял. Именно такая доброта Юсукэ — без лишних слов, но всё равно понятная — наверное, и была причиной, почему его любили и парни, и девушки. Я всё чаще думал об этом.

Юсукэ с детства не менялся. Когда я бросил художественный кружок в средней школе, он был таким же. Ничего не спрашивал, просто молча оставался рядом.

Три года назад, едва став учеником средней школы, я без колебаний вступил в художественный кружок. Рисовать я любил с детства, а когда на собрании узнал, что там можно будет писать не на альбомной бумаге, а на настоящем холсте, то места себе не находил от радости.

Занятия начались. Когда мы с одноклассниками впервые попробовали масляные краски и стали показывать друг другу работы, я растерялся от нового, странного чувства, которое вдруг шевельнулось глубоко внутри.

Может быть… среди ребят моего года я рисую лучше многих? Мне было радостно. Физкультура, учёба, видеоигры — за что бы я ни брался, я всегда был неуклюжим и ничем не выделялся. И вдруг нашёл первое место, где мог быть хоть кем-то.

Я с головой ушёл в рисование. Я и раньше был человеком, который плохо говорит и не умеет как следует объяснять то, что думает, поэтому молча стоять у мольберта оказалось куда легче. Я ходил в кабинет рисования каждый день, когда было время, даже если занятий кружка не было. Масло, акварель — неважно. Лишь бы рисовать.

Всё вложенное тепло сразу проступало на картине. Каждый раз, когда я ставил законченную работу на полку, по обрывкам слов ребят я чувствовал: меня признают. Этого было более чем достаточно, чтобы увлечься ещё сильнее. Не прошло и полугода, как в кружке на меня уже стали смотреть с уважением. До тех пор моим местом по умолчанию всегда был самый низ школьной иерархии, так что я, понятное дело, зазнался.

Это случилось в апреле второго года средней школы. В рамках занятий кружка каждый должен был сделать работу на тему сакуры. Я выбрал акварель: хотел нарисовать небо, видимое сквозь цветущие ветви со стороны ствола. С самого начала, по реакции куратора и старших, я понял, что на этот раз картина получается особенно удачной. И потому потерял чувство меры.

В кружке было пятнадцать человек всех трёх годов. Я подумал: если нарисовать на стене ветви сакуры так, чтобы они соединяли наши работы, кабинет рисования можно превратить в школьную аллею сакур. Мне казалось, это невероятно изящная и блестящая идея.

Если попросить Сато, который рисовал сакуру в драматичном, почти манговом стиле, добавить ещё немного ветвей, между работами появится контраст. Тяжёлая масляная картина старшеклассника Такэги тоже станет сильнее, если подчеркнуть впечатление от цветов: тогда аллея сакур получит настоящую мощь. Я хотел улучшить слабые места в работах всех ребят. Я ведь понимал, что и где надо поправить, значит, мог подсказать…

И всё это я сказал вслух. Перед всеми. У меня не было ни капли злого умысла. Я не хотел никого ранить и ни над кем не хотел посмеяться. Я просто хотел, чтобы мы вместе создали самую прекрасную аллею сакур в кабинете рисования. Но каждый раз, когда я вспоминаю ту звенящую тишину в кабинете, мне хочется исчезнуть с лица земли. Все, кто там был, одинаково тонули в горьком чувстве, которому некуда было деться.

— Знай своё место.

Перед тем как уйти из кабинета, где всё стало хуже некуда, старшеклассник Такэги произнёс это дрожащими губами, будто выплюнул. По его голосу и лицу было видно, как сильно я его ранил.

С того дня все в художественном кружке перестали со мной разговаривать. То, что я, как мне казалось, впервые в жизни обрёл, хрупко рассыпалось и исчезло. Позже, оставив заявление о выходе из кружка, я брёл домой с грудой вещей из кабинета рисования. Под осыпающимися лепестками сакуры мне было так стыдно, так больно быть самим собой, что я изо всех сил сдерживал слёзы. Я больше никогда не буду рисовать. Вернувшись домой, я убрал все принадлежности в самый дальний угол шкафа. С того дня сакура стала для меня чем-то тяжёлым.

За окном кабинета рисования, как и три года назад, кружились лепестки сакуры. Сегодня, как обычно, после уроков я проводил время здесь. Уже месяц я работал над одной пейзажной картиной — видом святилища Фуда Тэндзин в вечерних сумерках.

Если бы в тот день Аки не рассказала мне тайну рисунка фейерверка… если бы меня не звали Нацумэ Макото… я бы больше никогда не взял в руки кисть. Но старания не прошли даром: картина была почти закончена. Наконец-то она становилась такой, что её не стыдно показать другому человеку.

Я потерял счёт времени, погрузившись в последние штрихи, и даже не заметил, как солнце село, а за окном начало темнеть. Поэтому, когда я почувствовал чьё-то присутствие, обернулся и увидел Аки, то удивился так, что у меня перехватило дыхание.

— …А! Что?

Я не понял, когда она успела войти. Аки сидела на стуле позади меня, обхватив колени, и неподвижно смотрела в одну точку, словно о чём-то глубоко задумалась.

После прошлого сентября она, кажется, сменила место для обеда, но иногда всё же забегала сюда в большую перемену. Однако после уроков в это время она ни разу не приходила, поэтому я совсем растерялся. Стараясь спрятать мгновенно поднявшееся волнение, я окликнул её:

— …Хаяма?

Но Аки будто не слышала моего голоса. Она ещё сильнее сжалась на стуле, опустила лицо и замолчала. Меня тревожило её выражение — похожее на то, будто она сдерживает слёзы. Но я не понимал, что делать в такой ситуации, и, сидя к ней спиной, молча продолжил рисовать.

Не знаю, сколько прошло времени. За моей спиной прозвучал такой тихий голос, что я едва его расслышал.

— …Интересно, кто всё-таки нарисовал наш фейерверк. Если бы это был ты, Макоцу… было бы хорошо.

Я многое замечаю слишком поздно, но сейчас даже я понял: лучше не оборачиваться. Её тонкий голос напоминал лепесток сакуры, который осыпается в тёмной ночи так, что никто его не видит.

— Такой старый рисунок… конечно, это не мог быть ты, Макоцу.

После этого кабинет рисования снова погрузился в молчание. Старый вентилятор в старом корпусе школы гудел, и от этого тишина казалась ещё глубже. Почти затаив дыхание, я продолжал доводить картину до конца.

Наконец вечернее солнце полностью скрылось, и подступившая ночь медленно заполнила комнату. Я поставил на законченной картине подпись «Нацумэ Макото» и отложил кисть. Это была моя первая подпись со средней школы, но, несмотря на три года перерыва, в правом нижнем углу картины она выглядела на удивление уверенно. Мне даже показалось, что она подталкивает меня в спину.

Собравшись с духом, я развернулся к Аки всем телом, не вставая со стула.

— …Тебе не пора домой?

Голос у меня был немного напряжённый, но вопрос прозвучал спокойно. Свет уличного фонаря за окном мягко освещал опущенную щёку Аки, а на второй щеке лежала тень. Она сидела, вся сжавшись, и, избегая моего взгляда, ответила хрипловатым голосом:

— Каждый год в этот день я возвращаюсь поздно.

— Э…?

— …Потому что отцу, наверное, тяжело видеть моё лицо.

Я не понял, что это значит, и нахмурился, но Аки продолжила ровным голосом, в котором почти не чувствовалось эмоций.

— Сегодня годовщина смерти мамы. …Может быть, из-за того, что она родила меня.

— Да не может такого быть…!

Я невольно вскочил.

— Угу. Ни отец, ни родственники, никто так не думает. Но… только сегодня, даже если никто ничего не говорит, я сама всё равно думаю. После родов маме всё время было плохо. Наверное, она родила меня через силу. И когда я думаю, что заставила её пойти на такое… мне кажется: а имела ли я вообще право родиться?

Она говорила спокойно, но губы у неё кривились, будто она что-то сдерживала. Аки пряталась от света фонаря, сутулила плечи и упрямо не поднимала глаз.

— …А…

В голове заметались десятки мыслей. Я хотел сказать ей хоть одно слово, но у меня не было слов, подходящих для такого момента. Жалко и стыдно, но я мог только стоять как столб, открывать рот и снова закрывать его.

— …Иногда мне хочется просто исчезнуть. Не умереть!! Совсем не это. Вообще другое. Просто… быть собой становится так невыносимо, что ли. Бывают моменты, когда хочется исчезнуть без следа…

Она поднялась со стула, подошла к окну и, глядя в стекло, за которым из-за света фонаря не было видно ни одной звезды, выдавила из себя:

— В такие дни, как сегодня… мне хочется… увидеть фейерверк.

Её маленькие плечи мелко дрожали. Спрятав лицо за эти тонкие плечи, Аки глухо и отчаянно сдерживала плач. Её бледная шея казалась белым светом, который осыпается в темноту и не позволяет ни коснуться себя, ни приблизиться.

Я машинально протянул руку к её спине, но остановил её прежде, чем коснулся. Медленно сжал пальцы, опустил руку вдоль тела и крепко сжал кулак.

Так мы пробыли ещё какое-то время.

— Может, кабинет рисования свободен?

Внезапный голос ученицы из глубины коридора заставил плечи Аки вздрогнуть. Судя по звукам, несколько учеников шли в сторону кабинета. Я не выдержал: стараясь не шуметь, быстро подошёл к двери и тихо повернул замок.

Я не хотел, чтобы кто-нибудь увидел Аки, которая плакала здесь одна.

— А? Заперто.

Ученики ещё немного пытались открыть дверь, но вскоре, видимо, сдались. Их голоса и шаги постепенно удалились. Пока шаги не исчезли совсем, мы с Аки оба затаили дыхание и старались не подать ни малейшего признака присутствия.

Потом кабинет рисования снова погрузился в тишину. Я всё ещё стоял у входа и практически прятался у двери. И почти в тот же миг, когда я посмотрел в сторону окна, Аки, сжавшаяся там у стекла, медленно обернулась и уставилась на меня влажными глазами.

— …Спасибо.

Я не хотел, чтобы она благодарила меня. Я просто хотел убрать из её печали хотя бы крошечную часть. Рот открылся раньше, чем я успел подумать.

— Я… думал, что больше никогда не буду иметь права рисовать. Что у меня нет такого права. Я ранил людей из-за рисунков. Само рисование стало страшным. Тяжёлым. Но благодаря тебе, Хаяма, я снова вот так рисую. Я смог подумать, что, может быть, мне всё-таки можно. У меня появилась надежда…!

Мне было некогда стесняться её взгляда или думать, что я вообще несу и с чего вдруг говорю такие громкие вещи. Слова высыпались одно за другим.

— И я всё время думал… Хаяма, ты всегда среди всех сияешь. Будто избранный человек. Умная, спортивная, красивая, ослепительная, добрая, яркая. Для меня ты всегда была фейерверком, который светится своим единственным, неповторимым цветом…!

Свет надежды, сияющий в ночном небе. Как и говорило её имя, Аки в моих глазах всегда сияла, словно фейерверк. Слова о том, что человек не может жить без надежды, наверняка были самой настоящей правдой.

— Я правда рад, что ты есть, Хаяма. Поэтому… ну… спасибо, что родилась…!

Мне показалось, что её глаза снова увлажнились. И, несмотря на всю тяжесть момента, сердце у меня дрогнуло. Лоб тут же залило жаром, а сердце забилось так быстро, будто колотилось о рёбра.

Запаниковав, я выпалил первое, что пришло в голову:

— В следующий раз… я нарисую фейерверк.

Нацумэ Макото, с которым Аки мечтала встретиться, — не я. Макоцу, которому бабуля Хару доверила правнучку, к сожалению, тоже не я. Рисунок фейерверка, нарисованный мной, человеком, за которого её ошибочно приняли, не будет иметь никакого смысла. Я понимал это лучше всех. Но это не было причиной отказываться от единственного, что я мог сделать для человека передо мной. Для той, кто иногда хочет исчезнуть, я нарисую свет надежды, который не исчезает.

— А потом… когда-нибудь посмотрим фейерверк вместе.

Аки несколько мгновений смотрела растерянно, но потом чуть расслабила губы и едва заметно кивнула. Это была та самая мягкая, тихая улыбка, которую я уже видел однажды. Улыбка, похожая на сакуру.

Как же красиво.

— Обещаешь?

— Угу… обещаю.

Только теперь мне стало невыносимо неловко. Словно сбегая с места, я взял принадлежности и поспешил к раковине. Кисти и палитру я промывал водой дольше обычного, потом поставил их сушиться в хорошо проветриваемом месте. Тюбики с красками тоже тщательно закрыл один за другим, а в конце глубоко вдохнул и вернулся к Аки.

Она молча смотрела на мою только что законченную картину так пристально, будто хотела просверлить в ней дыру. Интересно, поняла ли она, что на картине был тот самый вечерний вид Фуда Тэндзин, который мы однажды разглядывали вместе?

Мне стало неловко. Я нарочно громко взял сумку и встал между Аки и картиной, словно закрывая её собой.

— Уже поздно. Пойдём домой.

— Угу…

— Что-то случилось?

— …Эта подпись.

— Что с подписью?

Аки какое-то время колебалась, будто раздумывала, но потом медленно покачала головой.

— Нет, ничего.

Я взялся за дверь и, закрывая её, заметил, что Аки снова посмотрела на мою картину. Это меня зацепило, но вскоре я забыл об этом из-за волнения: впервые за долгое время мы шли домой рядом.

На стоянке мы забрали велосипеды. Словно сговорившись, ни один из нас не сел в седло. Мы вдвоём катили велосипеды по вечерней дороге от школы.

— Завтра по математике короткая проверочная, да? Не хочу.

— Такэути, третьегодка, говорят, собирается идти на выборы председателя.

Мы говорили о пустяках, и мне хотелось, чтобы это время длилось хоть немного дольше, поэтому я нарочно шёл мелкими шагами. Аки всё это время шла тем же шагом.

Мы расстались неподалёку от Фуда Тэндзин. Под лунным светом я, привстав на педалях, начал подниматься по склону с сакурами возле Дзиндайдзи. Белые лепестки, колышущиеся в ночном ветре, по-прежнему были правильными, чистыми и хрупкими. Они напоминали человека, который только что шёл рядом со мной, и были бесконечно прекрасны. Но почему сегодня мне не было от этого не по себе?

Лепестки падали так мягко, что я почти мог ошибиться и подумать: этот мир, где кружится сакура, позволяет находиться в нём даже такому, как я. Я думал, что снова начал рисовать ради Аки. Но это было не так. Благодаря Аки я снова смог рисовать. Спустя три года я смог подумать: может быть, мне можно рисовать то, что я хочу. Весна, которую я до сих пор не любил, вдруг начала обрастать новым чувством. Сколько бы я ни городил оправданий, в конце концов всё сводилось к одному: меня невыносимо занимала эта прекрасная сакура.

С одним твёрдым решением я поспешил домой, словно соревнуясь с лепестками, которые всё гнались и гнались за мной.

[[image:/storage/reader-images/7977ccaa1452559fae63b040003a590cf8268b7f.jpg]]

1

Стоило мне открыть дверь кабинета профориентации и шагнуть в коридор, как за окнами раскинулось небо — до нелепого, почти чрезмерного синее. Из кабинета меня окликнул учитель Окамура. В последнее время мы с ним почти не общались иначе, чем как единственный участник художественного кружка и его куратор, и сейчас выражение у него было совсем на него не похоже.

— Мама ведь тоже за тебя переживает. Попробуй на летних каникулах, они завтра начинаются, поговорить с родителями. Думаю, в разговоре что-нибудь и прояснится.

— …

— Да не делай такое лицо. Мне же тоже надо хоть иногда вести себя как классный руководитель.

Увидев моё выражение, он добавил это вроде бы в шутку. Но, наверное, именно такие разговоры и считались классикой отношений между классным руководителем и полным тревог учеником второго года старшей школы. Такой себе летний обычай, который случался в день окончания первого триместра.

— …Да.

Я слегка поклонился и закрыл дверь. Потом снова потянулся к ручке раздвижной створки. Но учитель Окамура одной рукой придержал почти закрывшуюся дверь, а другой осторожно протянул мне холст, аккуратно обёрнутый крафтовой бумагой и крепко перевязанный бечёвкой.

— И ещё вот. Жаль, конечно… Мне эта картина нравится.

Сколько бы он ни изображал вольного, слегка отстранённого учителя, все всё понимали. Окамура и как классный руководитель, и как куратор кружка был до смешного заботливым. Но когда меня так откровенно пытались подбодрить, людям моего типа становилось только ещё более неловко.

— А… да.

Я принял холст с невнятным выражением лица, так и не сумев ответить на ожидание Окамуры, ещё раз слегка поклонился и тихо закрыл дверь.

Ха-а…

При виде слишком уж жаркого солнца за окном из меня сам собой вырвался вздох. Звенели цикады. Шевелились белые облака. Где-то шумели ученики, с головы до ног мокрые от пота и всё равно увлечённые своими кружками. Весь этот летний круговорот для таких, как я, был слишком ослепительным.

С холстом в руках, который казался куда тяжелее своего настоящего веса, я ушёл оттуда, будто стараясь не встречаться взглядом с этим синим и белым миром.

Когда я открыл дверь кабинета рисования, Юсукэ был как раз в процессе переодевания.

— Йо.

— Ю! Ты что, с сегодняшнего дня уже…?!

— Именно! Едва-едва, но к летним каникулам я успел.

Оставшись в одних трусах, он с преувеличенным размахом повертел только что восстановившейся ногой.

Месяц назад Юсукэ из-за чрезмерных тренировок получил усталостный перелом и был вынужден отдыхать. Он пропустил даже окружные соревнования, где разыгрывалась путёвка на межшкольный чемпионат, и представить, как ему было тяжело, было нетрудно. Но Юсукэ не жаловался, не ныл и после этого каждый день продолжал приходить на тренировку на костылях. Правда, в спортивную форму он, конечно, не переодевался, так что кабинет рисования впервые за месяц снова использовался им как раздевалка.

Есть люди, которые в решающий момент добиваются результата, и есть те, кто не добивается. Впереди у легкоатлетического кружка были совместные летние сборы с сильной школой. Туда должны были приехать и участники межшкольного чемпионата, и студенты из университетов. Юсукэ успел восстановиться именно к этим сборам. В отличие от меня, он всё-таки принадлежал к тем, кому что-то дано.

— Ю, ты правда крутой.

Я пробормотал это почти невольно, и он, смутившись, бросил мне бутылку воды своим привычным странноватым движением.

— В такую жару без сахара и лимонной кислоты не выживешь.

Интересно, он казался мне таким крутым просто потому, что я знал его с детства?

— Спасибо. Тебе уже можно бегать?

— Ну, как-нибудь.

Я положил все вещи на ближайшую полку, подтащил к стулу мольберт, который вчера перед уходом убрал к стене, и сел на своё обычное место.

— Тебя Окамура только что звал?

— А, угу.

— Про будущее?

— …А, да.

Не то чтобы мне хотелось об этом говорить, но и скрывать такое от Юсукэ смысла не было. Я достал из сумки кое-как запихнутый туда лист А4 и положил на стол так, чтобы Юсукэ, уже закончивший переодеваться и начавший растяжку, мог его видеть.

— Анкета с желаемым направлением? Её же вроде в сентябре сдавать.

— Да. Я оставил её пустой, и мама, похоже, решила сыграть на опережение и посоветоваться сама.

— Неожиданно. Твоя мама вроде не из тех, кто говорит: поступай в хороший универ.

— Не в этом дело. Но из-за этого как раз сложнее.

— М?

— «Жизнь одна, и я хочу, чтобы ты занимался тем, чем сам хочешь!»

— А, вот оно.

— Она недавно вообще сказала: «А что, если тебе вместе с Ю попробовать целиться в Хаконэ?» А ничего, что твой сын медленно бегает, между прочим?!

— А-ха! Твоя мама правда могла такое сказать.

— …У нас оба родителя превратили любимое дело в работу. Поэтому они думают, что у всех такое есть. У Юмэ тоже есть, хотя мы брат и сестра, а я совсем другой.

— Опять айдолы!

С каких пор вопрос «кем ты хочешь стать в будущем?» стал таким тяжёлым?

— Я понимаю, мне ещё повезло, что мне не говорят: поступай в хороший университет, иди на такой-то факультет. Но когда говорят «делай то, что хочешь»… я всё равно не понимаю. Иногда тяжело, когда у всех в семье, кроме меня, есть то самое «хочу».

Я вовсе не собирался жаловаться Юсукэ, но настоящие мысли почему-то сами выскользнули наружу. Юсукэ ничего особенного не ответил и молча, сосредоточенно продолжил растяжку. Глядя, как он прямо и упорно движется к понятной цели, я вдруг почувствовал резкую тревогу.

— Интересно, все в классе уже решили, чем хотят заниматься в будущем?

— Хм-м.

— Ю, ты… особенный, конечно.

— Я просто люблю бегать.

Заметил он зависть и нетерпение своего друга детства или нет, Юсукэ ответил легко, а потом внезапно поймал меня в какой-то борцовский приём.

— Э, что, что это?!

— Да ты каждый день рисуешь в своём одиночном художественном кружке, где куратор вообще не лезет. Уж у тебя-то, Макоцу, есть то, что ты любишь!

— У меня? Мне просто больше нечего делать. Обычные каракули от скуки… ай, больно же!

Разница в физической форме была слишком велика, и как бы я ни пытался вывернуться, выбраться не получалось.

— Дело не в этом. Но из-за этого как раз может быть сложнее.

— …Что?

Пока я отвлёкся, пытаясь вырваться из захвата, Юсукэ воспользовался моментом и взял скетчбук, стоявший на мольберте.

— А…!

Он поднял скетчбук над головой и стал быстро перелистывать страницы перед моим лицом. Мне даже смотреть не нужно было, я и так прекрасно знал, что там. На каждой странице, под самыми разными углами, были наброски Аки, которые я тайком делал всё это время. Я ведь так осторожничал, чтобы никто не заметил. Когда он успел понять?

— Если человек от скуки целый скетчбук забивает Хаямой Аки, это уже слишком сильная любовь.

Юсукэ сиял самодовольной улыбкой. Я покраснел от стыда, вспотел, запаниковал и изо всех сил вырвал у него скетчбук.

— Да не то это…

— Ко второму году уже мисс школы Тёфу. Постоянная староста. Пожалуй, размер C… Ну, тут кто угодно влюбится.

— Я же говорю, это просто каракули от скуки… случайно так вышло.

— Макоцу, ты с детства чаще моргаешь, когда врёшь.

Вот за это друзья детства и неудобны. Я окончательно сбился и отвернулся от Юсукэ. Не обращая внимания на моё смятение, он широкими шагами прошёлся по кабинету рисования и громко выкрикнул:

— Классно тебе, Макоцу, весело живёшь! Я тоже хочу влюбиться!

— Да я же говорю… не то это!

Но мои возражения до Юсукэ вообще не доходили.

— Хочу влюбиться! Хочу встречаться с девушкой! Хочу девушку-у-у!

За этот месяц в нём, наверное, накопилось слишком много энергии, которую некуда было девать. С сияющими глазами Юсукэ схватил меня за плечи и горячо предложил:

— Слушай, давай оба постараемся этим летом!

— Постараемся в чём…?

— Лето второго года старшей школы существует для кружков, любви и всей этой юности! Давай рванём оба! Постараемся! Ну! Ну-у! Ну-у-у!

— У-угу… я понял, только отпусти…!

Практически принудительно добившись от меня согласия, Юсукэ довольно кивнул и с размаху выпрыгнул из окна кабинета рисования во внутренний двор. Он уже было понёсся прямо к спортивной площадке… но через несколько шагов вдруг остановился и обернулся ко мне с серьёзным лицом.

— Слушай, а художественный вуз?

— Что вдруг…?

— Ну… мы же про твоё будущее. Ты в художественном кружке реально стараешься.

— Художественный кружок — это не то. Я случайно туда попал. И… художественный вуз не настолько простой, чтобы я мог туда поступить.

— Я в искусстве не шарю, но вот оно как.

Юсукэ какое-то время нерешительно ковырял землю носком кроссовка, потом с шумом выдохнул, смущённо улыбнулся и, глядя на меня чуть исподлобья, сказал:

— А-а, не умею я нормально такое говорить. На самом деле мне всё равно, художественный вуз это будет или что-то ещё. Просто… в средней школе, на втором году, мы с тобой в разных кружках были, и когда тебе было тяжело, я ведь ничего не смог сделать. Может, это совпадение, но когда я услышал, что Макоцу, который говорил, что больше никогда не будет рисовать, вступил в художественный кружок, я обрадовался.

— Угу…

— Поэтому теперь, будь это художественный вуз, колледж, подработка или что угодно, если ты сам этого захочешь, я точно буду за тебя болеть!

Сказав всё на одном дыхании, он поднял руку с бодрым «ладно!» и, до неправдоподобия крутой друг детства, помчался к площадке, наклонившись вперёд.

— …Спасибо.

Мой друг, которым я гордился, был добрым и сильным, как герой сёнэн-манги. Солнце, пот, синее небо, даже само лето будто существовали ради Юсукэ. Человек, родившийся под особой звездой. Совсем как Аки.

Когда я ушёл из кружка, Юсукэ переживал, что не смог протянуть мне руку. Мы не говорили об этом прямо, но я понимал: он до сих пор это помнит. Наверное, поэтому в прошлом году мне почему-то было трудно сказать ему, что я решил вступить в художественный кружок.

Под ослепительным летним солнцем Юсукэ едва добежал до площадки, как товарищи по кружку встретили его радостными криками. А я в это время один сидел на стуле рядом с мольбертом в полутёмном и тихом кабинете рисования. Будто только сюда лето так и не пришло. Стоило Юсукэ уйти, и казалось, что температура в комнате упала на несколько градусов.

Если дать взгляду поплыть по этой тишине, словно время остановилось, хочешь не хочешь, в поле зрения попадали пустая анкета о будущем, скетчбук, забитый Аки, и ещё — холст в крафтовой бумаге, который мне только что вернул Окамура.

Я какое-то время просто сидел. За окном густо разрастались кучевые облака, будто и они меня обвиняли. Ни к синеве неба, ни к белым облакам, ни к солнечному свету, ни к летним каникулам, которые начнутся завтра, я, наверное, никогда не смогу привыкнуть. Вот поэтому я и не люблю лето.

— Сегодня… пойду домой.

Хотя в комнате никого не было, я произнёс это так, будто оправдывался, убрал мольберт обратно к стене и положил в сумку скетчбук с холстом. Прижимая сумку к груди и опустив голову так низко, что подбородок почти врезался в неё, я побрёл к шкафчикам.

Не хочу никого видеть. Не хочу, чтобы меня нашли. Не хочу, чтобы со мной заговорили. Но почему именно присутствие человека, которого я больше всего хотел избежать, я замечал сразу? Всегда и везде я не мог её пропустить.

Почувствовав что-то, я нехотя поднял взгляд. У шкафчиков второго класса «С» стояла чья-то фигура и неподвижно смотрела на спортивную площадку. Маленькая голова на тонкой длинной шее. Силуэт, который я знал так хорошо, что мог нарисовать по одной памяти. Наверное, почувствовав мой взгляд, Аки повернула голову и посмотрела на меня. Только сегодня я не хотел с ней встречаться…

Я нерешительно подошёл к шкафчику, молча достал туфли и переобулся. Аки тоже ничего не сказала. Но потом так естественно пошла за мной, будто мы заранее договорились. Мы двинулись к стоянке велосипедов один за другим и всё так же молча.

По дороге мне на глаза попался мусор на земле. По привычке я поднял его, поискал мусорку, но нигде не увидел. Пришлось сунуть в карман сумки. В тот же миг меня накрыло чувство дежавю. Я вспомнил нашу встречу полтора года назад, которую не смог бы забыть, даже если бы захотел, и невольно остановился.

Обернувшись, я встретился с карими глазами, в которых сегодня было больше тени, чем обычно. Но Аки тут же отвела взгляд, какое-то время поводила им по небу и сказала:

— Не хочешь… немного пройтись со мной?

Она выглядела иначе, чем всегда, и я заволновался: не случилось ли чего.

— А… угу.

Перед Аки у меня не было другого выбора. Она открыла замок велосипеда и, как когда-то, покатила его обеими руками, медленно идя вперёд. Я тоже достал свой велосипед и пошёл за ней в том же темпе.

Мы шли медленно, так что до Фуда Тэндзин, наверное, добрались почти за полчаса. Остановив велосипед, Аки села на скамейку на территории святилища. После прогулки под палящим солнцем я взмок от пота, поэтому сначала купил в ближайшем автомате две разные газировки и только потом подошёл к ней.

— Если хочешь, возьми. …Обе, правда, с газом.

Не выдержав её слегка недоумённого взгляда, я торопливо затараторил:

— Я сам подумал, странно ли брать две газировки, но в такую жару без сахара и лимонной кислоты не выживешь… ну, так он сказал.

— Хм… спасибо.

То ли помогла моя не слишком похожая пародия на Юсукэ, то ли что-то ещё, но Аки, которая весь день вела себя как-то странно, впервые тихо улыбнулась. Я так обрадовался, что попытался бросить ей выбранную бутылку, копируя движение Юсукэ.

Но стоит сделать что-то непривычное, и почти всегда получается плохо. Я не рассчитал момент, и бутылка упала на землю прямо перед Аки.

— Прости! Она, наверное, испачкалась, давай поменяемся. Эта ещё закрытая, всё нормально! Извини, если вкус не нравится. Но главное ведь сахар и лимонная кислота, то есть…!

В панике я обменялся с Аки бутылками и, пытаясь успокоиться, открыл только что упавшую. От тряски газировка тут же выплеснулась наружу, и моя рука мгновенно промокла.

Что я делаю? Правда, какой же я неуклюжий… и вообще никакой. Но Аки, протягивая мне платок, снова тихо улыбнулась. Мне стало легче и одновременно ужасно неловко, так что я поспешил помыть руку.

Когда я вернулся к скамейке с бутылкой, в которой осталось меньше половины, то сел, как и в прошлый раз, на самом краю, стараясь держаться от Аки подальше. И всё равно до меня едва долетал её сладкий запах, а значит, до неё, наоборот, мог доходить мой потный запах. От этой мысли я не находил себе места, сжался и придвинулся к левому краю скамейки настолько, насколько только мог.

Аки чуть наклонила голову, посмотрела мне в глаза, коротко улыбнулась, потом повернулась вперёд всем телом и своим обычным голосом сказала:

— Я хотела кое о чём поговорить.

— Угу.

— Макоцу… эм.

— Угу…?

Для Аки это было редкостью: она несколько раз начинала говорить и замолкала. Я маленькими глотками пил оставшуюся газировку и молча ждал. Через десятки секунд или, может, через несколько минут Аки словно решилась и сжала обе руки перед собой.

— Эм… на летних каникулах… в Нагаоку… не хочешь поехать со мной?

— В-Нагаоку?!

— Угу… в город Нагаока, префектура Ниигата.

— А, в Ниигате… подожди, в Ниигату?!

Она наконец с трудом заговорила, и вдруг из её уст прозвучало приглашение в поездку, которого я совершенно не ожидал. С самого нашего знакомства Аки всегда выходила далеко за пределы моих догадок.

— Я не люблю «судьбу». Я верю, что завтрашний день меняется от того, как я живу сегодня. Мы ещё старшеклассники, поэтому много чего нельзя сделать одними своими силами. Но… когда где-то начинает вращаться шестерёнка, я не хочу просто спокойно ждать. Я хочу оставаться человеком, который делает то, что может. Иначе важная шестерёнка может так и стоять на месте без толчка, который заставил бы её двинуться. Разве такого не бывает?

— У… угу.

Как обычно, смысл я понимал не до конца, но чувствовал в её словах какую-то решимость. Будто она долго-долго думала и наконец пришла к собственному выводу.

— Помнишь, я рассказывала про рисунок фейерверка?

— Помню. Тот, который ты в детстве получила от прабабушки… от бабули Хару, да?

Я слушал, напрягая все чувства, чтобы не пропустить ни единого сигнала в её словах, выражении лица или движениях.

— Угу. Не хочешь вместе поехать в Нагаоку и узнать тайну этого рисунка и «Нацумэ Макото»?

— Тайну?

— Я думаю, у того, что бабуля Хару повторяла как заклинание, и у того, почему она отдала мне рисунок, наверняка есть причина. Макоцу, я хотела попросить тебя… помочь мне разгадать эту загадку.

— Меня?

— В Нагаоке остался дом семьи моего отца… дом, где жили бабушка с дедушкой и прабабушка. Он пустует, но, может быть, там найдутся какие-нибудь зацепки.

— Поэтому Нагаока.

— Угу. Мне кажется, если я поеду в Нагаоку, то смогу что-то узнать о настоящем Нацумэ Макото, о том настоящем Макоцу, которого должна была встретить…!

Моя голова и без того кипела, а беспощадное летнее солнце только сильнее разгоняло жар. Но одно слово Аки окатило мой взлетевший мозг холодной водой.

Настоящем.

Я понимал, что она не вкладывала в это никакого глубокого смысла. И всё же этого слова хватило, чтобы я вспомнил своё место.

— На самом деле на рисунке написано: «1 августа, 14:00»…

— Я не могу.

Я сказал это, одновременно отводя взгляд от Аки.

— Э…

Я перебил её, и на лице Аки появилось растерянное выражение. Не глядя ей в глаза, я продолжил явно быстрее обычного.

— Потому что у нас просто имена совпадают. Я, ну… фальшивый, и вообще… не имею к этому отношения.

— Я не это имела в виду…

— К тому же Ниигата — это не на один день… И вообще, я даже того старого рисунка фейерверка не видел. Какая от меня польза, если я поеду?

— А…

— Мне ещё за сестрой надо присматривать, так что физически будет трудно.

Я никак не мог перестать моргать. Обычно я плохо говорил, но в такие моменты правдоподобные причины почему-то выливались одна за другой, гладко, как по писаному.

— …Понятно.

От моего резкого и поспешного напора Аки, кажется, растерялась и проглотила слова. Она большим и указательным пальцами левой руки будто бы слегка зажала нижнюю губу, несколько раз открыла и закрыла рот, словно хотела что-то сказать. От этой мягкой красноты у меня заболели глаза.

— Прости, что ты позвала, а я…

Будто почувствовав по моим словам, что я хочу как можно скорее закончить эту тему, Аки тихо убрала пальцы от губ и виновато сложила ладони.

— Да, конечно… Прости, Нагаока — это слишком. Я вдруг попросила странную вещь, прости. …Наверное, просто обрадовалась летним каникулам.

Когда Аки скрывала настоящие чувства, она нарочно начинала говорить чуть шутливо. Она выдавливала улыбку, чтобы собеседник не переживал. Именно как сейчас.

— Это шутка. Просто шутка. Я вдруг подумала, что было бы здорово, если бы ты… поехал со мной.

Чем сильнее Аки улыбалась, тем невыносимее мне становилось. Больше находиться здесь было тяжело, и я залпом допил оставшуюся газировку и поднялся.

— Кх… тогда я пойду первым.

Я пошёл, не дожидаясь ответа. Но у тории всё-таки не выдержал и обернулся.

— Почему я?

Вопрос сорвался с губ почти как обвинение. Аки и без того широко раскрыла глаза, а теперь смотрела на меня ещё пристальнее.

— Я медленный… У меня нет ничего, чем я хотел бы заниматься… У меня вообще ничего нет. Я тебе не подхожу, Хаяма. Это же неважно, что имя совпало. Лучше позови не такого, как я, а Оконоги Юсукэ или кого-нибудь другого, кто гораздо круче…

Аки перебила поток моих слов голосом, совсем на неё не похожим.

— Потому что я была рада…!

— Что?

— Когда-нибудь фейерверк… обещание… я была этому рада!

Теперь настала моя очередь широко раскрыть глаза. Аки больше ничего не сказала. С лицом, будто вот-вот заплачет, она быстро прошла мимо меня. Потом села на велосипед и уехала, прежде чем я успел её остановить.

А я остался стоять под небом, до нелепости ярким и голубым, с горькими чувствами, которые бесконечно расползались в груди. Даже вернувшись домой, я не мог выбросить из головы её лицо, готовое расплакаться.

Один в своей комнате, я достал скетчбук, чтобы хоть чем-то отвлечься. Попытался отключить мысли и позволил округлившемуся карандашу 4B быстро скользить по бумаге. Но на белом листе постепенно проступала Аки, которую я только что видел, Аки на грани слёз. Я несколько раз резко тряхнул головой, пытаясь прогнать этот образ, но он выжегся на внутренней стороне век и не уходил.

— …Что я делаю?

Я поднялся со стула, решился и достал из сумки холст, который только что принёс домой. Даже если не хотелось смотреть прямо, взгляд всё равно упирался в аккуратно выведенные красным маркером на крафтовой бумаге слова: «Школьный художественный конкурс: не прошла отбор, возвращается». Сколько ни смотри, буквы не менялись. Более того, от одного вида этих толстых символов в груди возникала боль, будто в меня со всей силы бросили тяжёлый свинцовый груз.

Вздохнув, я развязал бечёвку, отлепил скотч и медленно снял крафтовую бумагу. Изнутри появилась одна картина маслом. Я начал её на третий день после того, как Аки, в пору, когда ещё цвела сакура, рассказала мне, что это день смерти её мамы, и работал над ней почти два месяца.

Около года назад… благодаря встрече с Аки я снова взял в руки кисть. Три месяца назад, в тот день, когда Аки произнесла: «Интересно, хорошо ли, что я родилась», я позволил себе сказать вещь, которая была явно не по моему месту.

«…В следующий раз… я нарисую фейерверк».

Тот самый Нацумэ Макото, которого Аки с детства мечтала встретить. К сожалению, этим человеком был не я. Но если я, которого приняли за другого, всё же мог что-то сделать для Аки, мне хотелось сделать всё что угодно. Я не собирался оставлять это пустым обещанием. Когда-нибудь обязательно, непременно, ради Аки я нарисую фейерверк. Я поклялся себе в этом всерьёз.

Когда мы расстались, я поднимался на велосипеде по склону возле Дзиндайдзи и вдруг решил: прежде чем рисовать фейерверк, я напишу другую картину и отправлю её на конкурс живописи для старшеклассников.

Как раз за несколько дней до этого Окамура рассказал мне об одном конкурсе. Я не был настолько самонадеян, чтобы мечтать о победе. Но пусть даже маленький приз, пусть хоть какая-то отметка — если бы я смог пройти, то, не будучи настоящим Нацумэ Макото, официально получил бы право нарисовать для Аки фейерверк. Так я думал. Мне хотелось получить подтверждение от третьих лиц, чтобы обрести уверенность и стоять перед Аки.

После этого каждый день, ещё больше, чем раньше, я запирался в кабинете рисования и погружался в работу. Я почти не помню, делал ли что-нибудь, кроме рисования. И в прошлом месяце, прямо перед дедлайном, наконец закончил картину маслом: сцену с культурного фестиваля, который проходил прошлой осенью, когда мы были на первом году, с учениками и родителями, заполнившими школу.

В центре картины был силуэт одной ученицы с длинными собранными волосами. Не Делакруа, конечно, а моя собственная «Свобода, ведущая народ». Картина, в которую я вложил всё. После церемонии окончания триместра Окамура сообщил мне, что она не прошла отбор, и я снова столкнулся с суровой реальностью.

Если оценка произведения давалась бы за чувства, я мог бы с уверенностью сказать, что вложил в свою картину больше, чем кто-либо из участников конкурса. Но я слишком хорошо знал и другое: одних чувств недостаточно, чтобы создать хорошую работу. Мне просто не хватило техники.

С почти смирившимся чувством я поставил перед собой возвращённую картину. На ней была живопись, выглядевшая куда более незрелой, чем я помнил. Самому такое говорить странно, но картина и правда передавала, что чувства в неё вложены с избытком. Жар и эмоции переполняли весь холст. Но одновременно она передавала и то, что одной только силой чувств я и дотянул до конца. Картина, в которой, кроме чувств, ничего не было видно. С таким о художественном вузе и говорить смешно.

Юсукэ может вслух говорить, что стремится выйти на эстафету Хаконэ, потому что у него есть не только желание, но и сила, признанная другими. Он избранный. Мы с ним отличаемся во всём.

«…В следующий раз… я нарисую фейерверк».

Эти слова шли из самой глубины сердца, и желание нарисовать фейерверк ради Аки никуда не делось. Но объективный факт оставался фактом: моих сил недостаточно.

В кабинете рисования без Юсукэ я сидел рядом с упакованным холстом и тонул в бессилии. Мне совсем не хотелось в ближайшее время брать в руки кисть, и я побрёл к шкафчикам. И именно потому, что на душе было так жалко и паршиво, встретив там Аки, я не смог прямо посмотреть ей в лицо. А потом, когда в Фуда Тэндзин она пригласила меня в Нагаоку, я тоже не смог принять её слова как есть.

Мне надо было просто обрадоваться тому, что сама Аки, не глядя ни на конкурсы, ни на чужие оценки, выбрала меня своим партнёром в поиске разгадки. Но вперёд вышел страх: вдруг моя нехватка сил быстро станет очевидной, и она разочаруется, поняв, что ошиблась во мне. Поэтому я, как дурак, стал перечислять причины, почему не могу поехать.

«Потому что у нас просто имена совпадают. Я, ну… фальшивый, и вообще… не имею к этому отношения».

«Я даже того старого рисунка фейерверка не видел. Какая от меня польза, если я поеду?»

Это была неправда. Я просто хотел, чтобы Аки сама сказала: «Это не так. Настоящий ты или фальшивый — неважно, мне нужен именно ты». Я хотел, чтобы она сказала: без тебя никак. Поэтому наговорил всё это. В конце концов даже имя Юсукэ приплёл… и пытался восстановить самооценку, разбитую провалом, заставив её отрицать каждую мою фразу.

— …Хуже некуда.

Сожаление от того, что я ранил Аки из-за собственной ничтожной гордости, оказалось во много раз горше и отвратительнее того, что я когда-то пережил в кабинете рисования средней школы. Не выдержав, я опустил взгляд на скетчбук.

На странице была только что нарисованная Аки, готовая расплакаться. Мягкие губы, искривлённые из-за меня. Мне стало так жалко себя, так стыдно, что я невыносимо возненавидел сам факт того, что я — это я.

— Макото! Быстро в ванну!

После очередного маминого крика я обмотал холст крафтовой бумагой так, чтобы ничего не было видно, и убрал его в самый дальний угол шкафа своей комнаты.

2

Будильник есть — значит, человек обязательно проснётся. Наверняка не я один страдаю от этого предрассудка. Как бы оглушительно он ни звонил, если у самого человека нет желания «встать», выбраться из постели не так-то просто. Тем более старшекласснику-парню: если захотеть, можно проспать хоть целый день.

Летние каникулы, дел особенно никаких. И всё равно каждое утро я вставал самое позднее к девяти не потому, что моё желание подниматься с кровати было сильнее, чем у других. Просто голод побеждал сонливость, и спать дальше на пустой желудок уже не получалось.

В футболке, влажной от пота после сна, я потёр сонные глаза и поплёлся в гостиную. На обеденном столе лежали три привычных листка для записок.

«Завтрак, как обычно, в холодильнике. И сними бельё с балкона».

У тех, кто работает с видео, утро начинается рано. Маме приходится выходить из дома ещё в районе четырёх, но она всё равно каждый день вот так всё готовит и оставляет мне. За это я был ей безмерно благодарен. Правда, одной благодарностью у нас дома дело никогда не ограничивалось, и в этом была самая назойливая мамина сторона.

По обе стороны от записки про завтрак лежали ещё две, исписанные толстым маркером.

«Не раскисай только потому, что каникулы! С сегодняшнего дня август. Уже четверть летних каникул позади!»

«Будущее! Будущее! Будущее-е-е! Я правда хочу, чтобы ты занимался тем, чего сам хочешь!»

Я сдвинул обе записки в угол стола. Вот вместе с этим жестом и завершался мой утренний ритуал. С конца июля такие записки появлялись на столе каждое утро, по две-три штуки за раз, и постепенно собрались в довольно приличную горку. Вообще-то надо было не оставлять их, а выбрасывать, но если бы я выбросил, мама сочла бы это за «прочитал» и потребовала бы ответа. А мама, похоже, нарочно не убирала их, чтобы давить на меня. Так что кучка брошенных записок с каждым днём росла всё выше.

— Ха-а…

За большим окном балкона цикады стрекотали так, будто напрочь забыли, что когда-нибудь надо замолчать.

— Вот поэтому я и не люблю лето…

Словно пытаясь отмахнуться от этой мысли, я пошёл на кухню, достал молоко и налил его в стакан. Я глотал молоко и в обычном полусонном режиме машинально опустил взгляд на телефон. В следующую секунду от потрясения едва не выплюнул всё обратно. Пришлось изо всех сил проглотить жидкость, пока я не закашлялся.

— …Э?! Хаяма?!

К моему изумлению, пока я спал, от Аки пришло личное сообщение. Стоило увидеть её имя на экране, как я отчётливо почувствовал: сердце разом подскочило и с тупым упорством заколотилось в груди. Хотелось как можно скорее узнать, что там написано. Но, вопреки нетерпению, указательный палец никак не решался коснуться экрана. Перед глазами всплыло лицо Аки, когда она убежала из Фуда Тэндзин, будто вот-вот расплачется, и по всему телу разлилась горькая тяжесть.

Это было первое сообщение от Аки с того дня. Читать его было немного страшно. Я на секунду отвёл взгляд от телефона, поставил стакан на стол и глубоко вдохнул. А потом задержал дыхание и медленно провёл пальцем по экрану.

Пришли короткое сообщение и одна фотография.

«Прости за тот раз. Я подумала, может, это имеет отношение. Поэтому и позвала тебя в Нагаоку. Потому что в какой-то момент начала думать: а вдруг это и правда ты, Макоцу».

— …Что это значит?

Как обычно, я не очень понимал, о чём говорит Аки. Нахмурившись, я открыл изображение, и на весь экран телефона развернулась фотография старого рисунка в рамке. В тот миг, когда я увидел рисунок, меня ударило так сильно, словно сердце готово было выскочить из груди.

— Что происходит?.. Почему?!

На рисунке, похожем на акварель, был изображён мост, а над ним — фейерверк, раскинувшийся по всему ночному небу. В голове тут же началась пробка из одних вопросительных знаков. Я уставился на рисунок.

— Это тот рисунок, о котором говорила Хаяма… да? Наверняка он… Но…

Странно. Почему? С телефоном в руке я сам не заметил, как обмяк и сел прямо на пол.

— Я дома-а. Кое-что забыла.

Юмэ, которая с утра ушла играть к подруге из нашего жилого комплекса, бодро влетела в прихожую. Не сбавляя скорости, она с вопросом «Что делаешь?» забралась мне на спину, пока я сидел на корточках, и заглянула в телефон.

— А, фейерверк! Братик, а когда ты это нарисовал?

Её бесхитростные слова только подстегнули подозрение, которое уже смутно мелькало у меня в голове.

— Я побежала-а!

Оставив меня в ещё большем замешательстве, Юмэ нашла забытую вещь и весело выскочила за дверь.

— Да… Точно как если бы это нарисовал я.

Как почерк у каждого человека разный, так и в рисунках есть что-то вроде особого отпечатка, присущего именно их автору. У профессионалов это называют «стилем» или «оригинальностью». В моём случае до таких громких слов, конечно, было далеко, но даже с учётом всех слабых мест мои рисунки всё равно чем-то походили друг на друга.

Я вернулся в свою комнату и вытащил из самой глубины шкафа холст, который запихнул туда в день церемонии окончания триместра. Крафтовую бумагу, туго обмотанную вокруг, я срывал, уже не заботясь, порвётся она или нет.

Когда холст открылся, меня накрыло зыбкое чувство — будто я стал подозреваемым в загадочном деле, о котором сам ничего не помню, а против меня одно за другим собираются только косвенные улики.

— Почему…

Даже сравнивать не требовалось. Фейерверк на фотографии из телефона и фейерверк на моей картине были написаны совершенно одинаково. Пусть один был маслом, а другой акварелью, мои глаза видели перед собой две работы, которые иначе как нарисованными одним человеком не выглядели.

— Подожди… Подожди-ка. …Почему?

Перед шкафом меня накрыла лёгкая паника. Я пытался успокоиться, но информации было слишком много, и она никак не раскладывалась по местам. Вскоре тревогу пересилил страх, а загадка окончательно сменила жанр на хоррор. Это случилось, когда я увеличил фотографию и начал рассматривать детали рисунка, надеясь найти хоть какую-нибудь зацепку.

— …Э? Что это?

В правом нижнем углу фотографии, присланной Аки, на старой акварели с фейерверком была подпись. Иероглифы «Нацумэ Макото» были выведены точно таким же почерком, каким я подписывал собственные картины.

— Что это значит? Чтобы кто-то писал точно такую же подпись… Да не бывает. На 99,999 процента не бывает.

Но я никак не мог нарисовать такую старую картину.

— То есть я её не рисовал… Я вообще никогда не рисовал фейерверк…!

От этой непостижимости у меня по спине пробежал холодок, и я вспомнил, как Аки уже много раз говорила: «Ничего не понятно, правда?»

— Это слишком непонятно…

Столкнувшись с ситуацией, которую невозможно было осмыслить, я в самом буквальном смысле схватился за голову посреди комнаты. И тогда сообщение, только что пришедшее от Аки, снова и снова заговорило со мной с экрана.

«Прости за тот раз. Я подумала, может, это имеет отношение. Поэтому и позвала тебя в Нагаоку. Потому что в какой-то момент начала думать: а вдруг это и правда ты, Макоцу».

В тот день, в Фуда Тэндзин, Аки несколько раз пыталась что-то сказать и каждый раз запиналась. Наверное, то «ничего не понятно», от которого меня сейчас мутило, Аки с самого детства несла в себе одна, и в гораздо большей степени. И, наверное, не только в день смерти матери, но всякий раз, когда случалось что-то тяжёлое, она держала у сердца слова прабабушки и находила в этом рисунке утешение и надежду.

Аки из моих воспоминаний, вот-вот готовая расплакаться, одиноко всплывала в темноте. Такая хрупкая, что стоило отвести взгляд — и она словно исчезла бы. От этого невыносимо сжималась грудь.

Что мне ответить? Что вообще делают в такие моменты?

Сжимая телефон в руке, я так и стоял на месте.

3

Летний Токийский вокзал был забит людьми: офисные работники, семьи с детьми и ещё бог знает кто. Перепрыгивая через ступеньку, я взлетел по лестнице к платформе и, весь в поту, в последнюю минуту заскочил в синкансэн. Даже не успев отдышаться, я уже в который, наверное, сотый раз посмотрел на смартфон, хотя проверял его буквально несколько минут назад.

«Что-то случилось?»

На сообщение, которое я кое-как отправил прямо перед тем, как вылететь из дома, ответа всё ещё не было. Я сорвался сюда почти вслепую, но, может, стоило дождаться ответа Аки? Хотя… Мне казалось: если я ничего не сделаю сейчас, мы можем больше никогда не увидеться. Поддавшись этому порыву, я выбежал из дома.

Двери вагона уже закрылись, и синкансэн начал набирать скорость, направляясь к станции Омия. Я убрал телефон и решил пройти вагоны по порядку, от последнего к первому. Пусть даже я ошибся. Увижу я её или нет, но я решил хотя бы на миллиметр подтолкнуть эти самые «шестерёнки судьбы».

До Омии оставалось совсем немного. Стоило мне по какому-то предчувствию повернуть голову вправо, как взгляд сам собой притянулся к белой тонкой шее, мелькнувшей через щель между сиденьями в нескольких рядах впереди.

— А…

Сколько времени я уже смотрел на эту шею? Всего несколько сантиметров кожи, но они врывались в глаза с особым смыслом, не похожим ни на кого другого.

Она здесь.

Сдерживая рвущиеся наружу облегчение и радость, я осторожно, шаг за шагом, приблизился. В вагоне со свободной рассадкой мест в целом ещё хватало. Аки сидела одна у окна и рассеянно смотрела на проплывающий за стеклом пейзаж.

Я без всякой уверенности запрыгнул в этот синкансэн, и вот каким-то чудом нашёл её. Но всё равно какое-то время не мог окликнуть. От её профиля веяло такой грустью и одиночеством, что подойти с обычным «привет» было почти страшно.

Молодая мама с маленьким ребёнком, сидевшая неподалёку, с недоумением смотрела на меня: я застыл в узком проходе и не двигался ни на шаг. Наконец синкансэн начал сбавлять скорость. Аки отвела взгляд от окна и нерешительно взяла в руки телефон. Она мягко защипнула нижнюю губу большим и указательным пальцами левой руки — жест, который я уже видел раньше. Похоже, она всё ещё колебалась, отвечать мне или нет.

В её глазах иногда жила глубокая печаль, будто в них сгустились десятки лет времени. Сейчас ей было так больно на вид, что я уже не смог стоять на месте и почти бросился к ней.

— Что-то случилось?

Наверное, мой голос прозвучал слишком внезапно. Аки подняла глаза, и передо мной оказалось лицо растерянное, беспомощное, почти готовое расплакаться.

— Почему…

Тихий выдох сорвался с её губ почти одновременно с тем, как из обоих глаз покатились слёзы.

— Э… а… ой… прости, что… эм…

— Я должна была ответить, Макоцу… но не могла отправить… а тут ты стоишь передо мной… и я…

Словно не веря, что я правда здесь, Аки робко потянулась левой рукой к моей правой руке, будто хотела проверить моё существование.

В тот миг, когда мы почувствовали друг друга даже через ткань одежды, Аки, как будто у неё наконец оборвалась последняя ниточка, всхлипнула и разрыдалась. Правой рукой она закрывала лицо, а левой всё крепче сжимала мою руку. Слёзы, ещё тёплые, стекали по моей коже.

Я совершенно не понимал, что делать, и только стоял столбом, беспомощно мечась взглядом. Пока я так растерянно торчал рядом, синкансэн прибыл на станцию Омия, и в вагон разом хлынули новые пассажиры, спешившие занять места. Я без слов спросил у Аки взглядом: «Можно?» — и, пока она всё ещё вытирала глаза, боком протиснулся на сиденье рядом с ней.

После этого мы долго ничего не говорили. Даже без слов мне было достаточно просто сидеть вот так рядом с Аки.

…Как хорошо, что я приехал. Чувствуя справа от себя едва заметное тепло, я тихо пережёвывал радость нашей встречи. Когда синкансэн снова набрал скорость и пейзаж за окном полетел назад, Аки наконец заговорила.

— Прости, что расплакалась. Я вообще не думала, что ты можешь оказаться в синкансэне, вот и испугалась. И ещё… когда увидела твоё лицо, мне стало так спокойно.

— Нет, это я приехал внезапно, даже нормально не предупредив. Так что… ты тоже прости.

— Нет… я рада.

Потом Аки немного подумала, будто выбирая, с чего начать, и стала рассказывать понемногу. По её словам, отец, Коя, был человеком очень серьёзным. Честным, упорным, не жалеющим сил на маленькие шаги. И ровно поэтому — неловким в жизни.

В студенческие годы Коя изучал геологию, после университета поступил в магистратуру и продолжил исследования. Он хотел остаться при университете и дальше заниматься наукой уже после аспирантуры, но, когда женился на матери Аки, Чигусе, ради жизни семьи ушёл из университета и через знакомых устроился в не слишком большую компанию.

— Раз он отец Хаямы, неудивительно, что он умный.

Я смог сказать только такую глупость. Аки чуть смущённо улыбнулась и продолжила.

Чигуса с рождения была слабого здоровья, часто ложилась в больницу и выписывалась снова. Быть рядом с ней и при этом одному воспитывать ребёнка отцу, наверное, было невероятно трудно. Но, по словам Аки, он ни разу не показывал усталого лица и щедро дарил ей любовь.

— Он с самого детства не обращался со мной как с маленькой. Даже когда ругал, говорил: «Расскажи, что ты думаешь». Словно видел во мне отдельного, равного человека. После смерти мамы, когда мы начали жить вдвоём с отцом, это стало проявляться ещё сильнее. Один человек и ещё один человек — и вместе мы были семьёй из двух.

— У тебя замечательный отец…

— В начальной школе мне нравилось по утрам в выходные гулять с ним по незнакомым районам неподалёку от дома. Если мы находили кофейню, которая проходила отцовский отбор, заходили на завтрак. И только тогда мне разрешали пить кофе с большим количеством молока, хотя обычно нельзя было. Иногда мы делаем так и сейчас… даже когда я уже в старшей школе. Это наше с отцом важное время, которое не изменилось.

— Угу…

— Я очень люблю отца, но работа в компании ему не подходит. Странно, наверное, слышать это от дочери… но ему правда лучше быть одному и спокойно заниматься исследованиями. Он совсем не умеет спорить и сталкиваться с людьми.

— Угу…

— Наверное, с прошлой осени я начала замечать, что у него лицо стало мрачным. Смотрю — а он хмурится. Хотя раньше всегда ходил такой спокойный, немного рассеянный. Он не из разговорчивых и мне никогда не жалуется, особенно мне… но я понимала: на работе у него что-то не получается. А я могла только взять на себя все домашние дела и хоть немного уменьшить его нагрузку.

Я вспомнил тот коричневый, но явно питательный бэнто Аки, который видел однажды. Наверное, она каждое утро вставала рано и готовила, чтобы Коя хоть немного взбодрился.

— Я не думаю, что всё это было бессмысленно. Но и в этом году отцу легче не стало… И однажды в мае, когда мы впервые за долгое время пошли гулять, он спросил: «Можно я уйду из нынешней компании и перейду в фирму в Нагаоке?»

— В Нагаоке…

— Я понимала, что отец уже близок к пределу. И ещё понимала: он добрый, поэтому, если я скажу, что не хочу, он не станет менять работу и останется в Токио. Такой он человек. Поэтому я улыбнулась и сказала: «Я хочу поехать в Нагаоку». Думаю, он понял, что это не совсем правда. Он посмотрел так, будто ему одновременно стало легче и больнее, и сказал: «Прости, я всё время перекладываю всё на тебя».

Аки задрожала губами, будто сдерживала слёзы.

— Это не так. Совсем не так… Ведь это я, может быть, отняла у отца маму.

— Хаяма…

— Из-за новой работы отец в конце июня уехал в Нагаоку первым. Я тоже собиралась поехать с ним, но он сказал, что переводиться посреди первого триместра не стоит. Лучше после его окончания. Он добрый.

— Переводиться…

— Я и сама не хотела уезжать из Токио, поэтому позволила себе опереться на его слова. Решили, что я перееду после начала летних каникул. Я много раз думала, что надо сказать друзьям… и Макоцу тоже. Но не знала, как объяснить. В итоге так никому и не сказала, и вот наступило сегодня.

— Угу.

— Макоцу я хотела рассказать. Но тогда… в прошлый раз… у меня совсем не получилось нормально поговорить.

— Угу…

— Благодаря тому, что ты приехал, я наконец смогла сказать.

Я чуть покачал головой.

— Но как ты понял, что я еду в Нагаоку?

Я взял смартфон, открыл аккаунт Аки и показал ей экран.

— Вот.

На экране была фотография чемодана и подпись: «Еду». Аки выложила это меньше двух часов назад.

— Ты почти никогда ничего не выкладываешь в соцсети. И ещё эта фотография рисунка, которую ты вдруг прислала. Я подумал: может, это знак от тебя.

— Невероятно… Ты понял по таким маленьким подсказкам.

— Я знаю, что даже если приеду, ничего толком не смогу сделать. Я не силён ни в детективах, ни в ужастиках. Но если ты едешь… я тоже поеду. И когда я это понял, уже выбежал из дома.

Аки опустила голову и пробормотала, будто сама себе:

— Макоцу у нас настоящий великий сыщик. Ты всегда замечаешь всё, что я не могу сказать словами… или не хочу говорить. Только ты.

Почему Аки всего одной фразой каждый раз меняет мой мир так ослепительно? Когда я рядом с ней, мне кажется, будто весь мир разрешает мне оставаться самим собой. Я лучше всех понимал, что никакой я не великий сыщик. Но если Аки так думает, большего мне уже и желать нечего.

Я выпрямился, повернулся к Аки и, глядя ей в глаза, сказал:

— Хаяма… прости за тот раз.

Аки снова сдерживала подступившие слёзы. На лице у неё было непонятно что — то ли она плакала, то ли улыбалась. Она медленно, снова и снова качала головой.

— Макоцу.

— Угу?

— …Спасибо, что приехал.

Теперь уже я закусил губу и несколько раз кивнул. Некоторое время мы так и сидели. Синкансэн, не обращая на нас внимания, нёсся вперёд на полной скорости. Вскоре Аки посмотрела на меня снизу вверх тем озорным взглядом, который я хорошо знал, и протянула две бутылки чая.

— Я купила лишнюю… В ней нет ни соли, ни лимонной кислоты… но, если хочешь.

Я нарочно сделал серьёзное лицо.

— Угу. Но в вагоне работает кондиционер, так что тут не так жарко. Как-нибудь переживу и без соли с лимонной кислотой.

С важным видом сказав эту очевидную глупость, я взял чай. На мою попытку пошутить Аки, всё ещё со слезами в глазах, улыбнулась так, что глаза стали похожи на тонкие полумесяцы. Мне стало так радостно — и от этой радости так неловко, — что я спрятал лицо за бутылкой и залпом отпил чай.

Мы смеялись, пока синкансэн мчал нас вперёд. Когда поезд миновал Такасаки и тоннелей стало больше, Аки, будто наконец решившись, достала из сумки большой старый конверт. Из пожелтевшего конверта она вынула вещь, завёрнутую в сильно обветшавшую, почти рассыпающуюся ткань. Я подумал: неужели… Но промолчал и только смотрел, как Аки очень медленно и осторожно разворачивает ткань у себя на коленях.

— А…

Когда из ткани появился старый рисунок в рамке, я невольно выдохнул. Вживую он был куда сильнее похож на мои картины, чем на фотографии. И подпись, с какой стороны ни посмотри, была написана мной. Мне стыдно признавать, но я почувствовал что-то почти похожее на страх.

Аки, сидевшая рядом, молча позволила мне рассмотреть его. Я водил пальцем по стеклу, будто прослеживал мазки фейерверка, и на полную мощность прокручивал мозги, перебирая все возможные варианты, хотя заранее знал: такого быть не может.

После долгого молчания я выдавил:

— …Я не рисовал эту картину.

Потом осторожно, почти боясь, провёл пальцем к правому нижнему углу рисунка.

— Но… это моя подпись. Я вообще не понимаю, что происходит.

— Когда я впервые увидела подпись Макоцу в кабинете рисования, у меня чуть дыхание не остановилось… Но эта картина была у нас дома с самого моего рождения. Я столько раз думала, как было бы хорошо, если бы её правда нарисовал Макоцу. Но это же невозможно… правда?

— То есть десятки лет назад был человек с таким же именем и фамилией, который рисовал в таком же стиле и ставил такую же подпись, как я…?

Я сам произнёс это и сам понимал, что звучит невозможно.

— Прости. Похоже, из меня всё-таки никудышный сыщик. Я вообще ничего не понимаю.

Аки медленно покачала головой, будто хотела сказать: «Это не так», — и продолжила:

— На самом деле… это ещё не всё. Есть причина, почему я решила поехать в Нагаоку именно сегодня. Можешь открыть заднюю сторону?

— …Можно?

— Угу.

Перед таким парадом загадок я какое-то время колебался, но после слов Аки нерешительно протянул руки и осторожно принял рамку. Положив старую рамку себе на колени обратной стороной вверх, я глубоко вдохнул, снял крепления и очень бережно убрал заднюю крышку.

— Э…!

Увидев оборот листа под крышкой, я на мгновение забыл, как дышать. Открыв рот, я несколько раз перевёл взгляд с Аки на обратную сторону картины.

На обороте бумаги, на которой был нарисован рисунок, шариковой ручкой или чем-то похожим были написаны адрес в городе Нагаока и слова: «1 августа 2026 года, 14:00».

— Э-э…? Почему… что…

Видя, как явно я растерялся, Аки медленно стала объяснять.

— Я сама заметила это только в средней школе. Во время большой уборки решила: «Раз уж такое дело, очищу пыль, которая набилась в щель под задней крышкой», открыла рамку и тогда впервые нашла. Этот адрес — дом моей прабабушки и бабушки, куда я с детства много раз ездила. После смерти бабули Хару три года назад он стоит пустой. А кто написал эти слова… я спрашивала отца, но он тоже не знает.

От этих слов я вздрогнул всем телом.

— Я всё время думала: может, сегодня в четырнадцать часов по этому адресу, в доме бабули Хару, что-то случится. Может, там будет какая-то подсказка, чтобы разгадать тайну.

— Хаяма…

Я кое-как выдавил охрипший голос.

— Что?

От моих следующих слов уже Аки застыла без речи.

— Это мой почерк…!!

— Что?!

— Мой почерк.

— Почему…?

Аки, показывая, что ничего не понимает, чуть покачала головой. Но одного раза ей не хватило: она снова и снова продолжала качать головой. Рядом с ней я тоже мог только оцепенело сидеть перед происходящим, которое уже давно вышло за пределы моего понимания.

4

Мы приехали на станцию Нагаока около половины второго. Стена у платформы почти целиком была стеклянной, и сквозь неё виднелось такое строгое синее небо, что я невольно собрался внутри.

Когда я сошёл на платформу, я ещё не почувствовал этого так сильно, но в здании станции, за лестницей, были уголки, посвящённые истории Нагаоки, её местным товарам и фейерверкам. По ним легко было догадаться, какое важное место занимают фейерверки для этого города. Там стоял даже макет фейерверочного снаряда диаметром почти метр, и мы с Аки на какое-то время забыли о загадке рисунка и оживлённо обсуждали, как такую огромную штуку вообще запускают в небо.

Когда мы прошли через турникеты, по проходу торопливо сновали сотрудники в форме и мужчины в поло. Среди них попадались люди в фестивальных куртках и кимоно, и было ясно: обычным днём это не назовёшь.

Заметив моё недоумение, Аки указала на плакат на стене и объяснила:

— Подготовка к нему.

— К Большому фестивалю фейерверков в Нагаоке?

— Угу. Это знаменитый фестиваль, ему уже больше ста лет. Один из трёх крупнейших фестивалей фейерверков в Японии, каждый год его приезжают смотреть сотни тысяч людей. Сегодня ещё канун, поэтому всё не настолько серьёзно, но завтра сюда разом съедется народ со всей страны, и тогда на площадке, в магазинах и по всему городу начнётся что-то невероятное. Даже дороги от площадки до станции перекрывают по направлениям. Сегодня все заняты подготовкой.

— Ничего себе популярность! Я… я в фейерверках совсем не разбираюсь, вообще не знал.

— А я с детства много раз сюда приезжала.

— С бабулей Хару?

— Да! В эти два дня фейерверки смотрят не только с площадки. Кто с крыши дома, кто ещё откуда-нибудь в городе, каждый по-своему. Многие каждый год возвращаются домой как раз к фестивалю, так что для взрослых это ещё и что-то вроде встречи выпускников.

— Ух ты… Вот это правда здорово!

Я сам не заметил, как голос подпрыгнул. Загадка была слишком сложной, и я почти не верил, что мы сумеем её разгадать. А если подумать о том, что с сентября я больше не смогу видеть Аки в школе, настроение неизбежно падало. И всё же от радости, что мы с ней вот так вдвоём гуляем по незнакомому городу, я на какое-то время полностью поддался этому восторгу.

— В этом году фестиваль проходит второго и третьего августа…

— Нет, он каждый год в одни и те же дни. Отсюда пешком минут двадцать, наверное. На берегу Синано…

Сегодня первое августа. Завтра второе августа. Глядя на даты на плакате, я вдруг кое-что понял и тут же прижал ладонь к груди, где бешено заколотилось сердце. Сказать? Не сказать? Мысли в голове подняли такой шум, будто каждая рвалась в свою сторону.

Да я не могу такое сказать. Нельзя же настолько зазнаваться…

Но… Хотя… Ведь…

Воодушевление от того, что мы с Аки вдвоём в Нагаоке, подталкивало мою трусливую натуру к безрассудству.

Я хрипло начал: «Завтра…» — и почти одновременно Аки произнесла: «Вместе…»

Мне стало неловко, и я пробормотал: «Я потом скажу», на что Аки, словно повторяя за мной, ответила: «Тогда я тоже потом».

Мы пошли рядом.

— Жарко.

— Угу, жарко.

Пока мы обменивались такими ничего не значащими словами, наши плечи и руки время от времени соприкасались. Даже через одежду чувствовалась такая мягкость, что мне трудно было поверить, будто мы вообще принадлежим к одному виду. Мысли путались. Хотелось коснуться ещё раз, и я невольно чуть сдвигался влево. Уже хорошо знакомый сладкий запах сбивал с толку, и я переставал думать о чём-либо другом.

Не выдержав, я мотнул головой, будто отгоняя ненужные мысли, и остановился.

— Слушай… Если мы разгадаем тайну рисунка… может, завтра сходим вместе посмотреть фейерверк?

— Э…

— Там, где ты смотрела его с прабабушкой… У моста Тёсэй, да? Я подумал… как насчёт того, чтобы посмотреть фейерверк оттуда. Вместе.

Я боялся реакции Аки, и к концу голос сам собой стал совсем тихим. Но до Аки мои слова, кажется, всё-таки дошли. Она тихо вдохнула, а через мгновение слегка кивнула. В тот миг из глубины груди поднялось чувство, будто что-то мягко и мучительно сжало сердце. По всему телу разлилось странное тепло: от него было и неловко, и в то же время хотелось, чтобы всё осталось именно так навсегда. Вот бы это время длилось вечно.

— …Это.

Спустя немного времени Аки достала из сумки цветную бумажку на длинном шнурке, который вешают на шею.

— …Что это?

— Билет на фестиваль фейерверков.

— А?

— Вообще-то я собиралась пойти с папой. Но из-за работы у него не получилось. Благодаря тебе, Макоцу… он не пропадёт зря.

Говоря это, Аки слегка опустила взгляд, и на её губах появилась мягкая, тихая улыбка. Она выглядела радостнее любой улыбки, которую я видел у неё раньше, и всё, что я сдерживал внутри, вдруг хлынуло наружу.

— Хаяма…

— М?

— Хаяма…!

— М...

— Завтра у моста Тёсэй мы обязательно, обязательно посмотрим фейерверк вместе.

— …Угу.

В её голосе стало чуть больше сладости, и от этого у меня будто все поры разом вспыхнули жаром.

— И тогда… я хочу тебе кое-что сказать.

Я посмотрел прямо в её карие глаза и, совсем на себя не похожий, не отвёл взгляд до конца.

— …Обещание.

— Угу… Обещание.

Я снова пошёл вперёд с этим решением в груди, и Аки двинулась рядом. Какое-то время мне хотелось просто оставаться в послевкусии, и даже произнести слово казалось расточительством. Но вскоре Аки, будто что-то заметив, обернулась к зданию станции и остановилась.

— …Что-то случилось?

— Нет, ничего.

Она так сказала, но с места всё равно не двинулась. Это никак не походило на поведение человека, у которого «ничего не случилось».

— Хаяма?

— Прости, пожалуйста. Мне неловко просить, но ты не мог бы пойти вперёд один?

— Э…?!

От внезапно изменившегося поведения Аки я совсем растерялся.

— Я вспомнила, что мне надо оформить документы о переводе в ближайшей старшей школе…!

— Тогда я с тобой.

— Нет, у меня ещё есть дело, связанное с прадедушкой, так что я справлюсь одна.

— Но…

— Правда, прости! Потом встретимся!

— Хаяма…?!

Она быстро выпалила это и, оставив меня стоять в полном недоумении, одна побежала обратно к станции. Знакомая фигура с длинным хвостом волос постепенно становилась всё меньше.

Может, потому что я остался один в незнакомом городе, в груди поднялось тревожное чувство. Даже когда Аки уже скрылась из виду, я ещё какое-то время смотрел ей вслед.

До времени, написанного на обороте рисунка, оставалось меньше получаса. Я подумал, что успеть за такой короткий срок сразу несколько дел будет трудно, но Аки сказала: «Как только закончу, обязательно догоню тебя к 14:00», и я решил ей поверить. Один пошёл к привокзальной площади.

Найдя место, где можно было укрыться от солнца, я остановился, кое-как присел и стал искать в телефоне адрес, указанный на рисунке, чтобы понять, как туда добраться. Я совсем не знал местности и потому тревожился, но, увидев, что идти всего минут десять, с облегчением выдохнул.

Приходить слишком рано тоже не имело смысла, и я решил использовать это время, чтобы разобрать вещи. Вообще-то надо было взять сменную одежду и умывальные принадлежности, но я выскочил из дома в такой спешке, что привёз в основном краски, кисти и всё в этом духе.

Потом мой взгляд остановился на скетчбуке, который я, как само собой разумеющееся, тоже засунул в рюкзак. Я достал его и стал медленно перелистывать страницу за страницей.

Скетчбук был полон самых разных Аки, которых я нарисовал за это время. Аки у места для омовения в Фуда Тэндзин. Аки под сакурой, опершаяся на шкафчики для обуви. Аки на уроке, серьёзно записывающая что-то в тетрадь. Аки, которая во время культурного фестиваля бегала по школе как староста класса. Аки на физкультуре, легко и красиво перепрыгивающая барьеры.

Любая Аки сияла ярче летнего солнца. Когда я был рядом с ней, я невольно опускал глаза перед этим сиянием и пытался идти в её тени. И всё равно я искал этот свет, тянулся к нему, горел им — и вот так догнал её даже в далёкой Нагаоке. На последней странице была Аки в день окончания первого триместра, такая, будто вот-вот расплачется. Может быть, время всегда сдвигает с места именно сожаление.

Я люблю Хаяму Аки. Я не знаю другого живого существа, настолько прекрасного. Как можно не полюбить человека такого сильного, мягкого, хрупкого и чистого? Аки прятала печаль и одиночество под улыбкой, поднимала голову и шла прямо вперёд. Я уже давно любил её так сильно, что больше не мог этого вынести.

Я люблю Хаяму Аки. И дальше хочу рисовать Аки. Её улыбку. Я поднял взгляд к небу и поклялся в этом перед синевой, такой яркой, что она казалась чрезмерной. Потом снова надел рюкзак и пошёл к месту назначения.

Телефон привёл меня к одному пустующему дому. Аки говорила, что там никто не живёт, но на калитке у входа всё ещё висела табличка с фамилией «Хаяма». Судя по оконным рамам и прочим деталям, дом не должен был быть таким уж старым, но, может быть, из-за того, что в нём никто не жил, небольшой двухэтажный деревянный дом казался старше своих лет.

— Дом прабабушки Хаямы…

До двух часов оставалось ещё немного. Я оглянулся на дорогу, по которой пришёл, но Аки пока не было видно. Прижавшись лицом почти к самой калитке, я заглянул во двор пустого дома через щель. Похоже, кто-то время от времени всё же ухаживал за участком: сорняки вокруг дома не успели разрастись слишком сильно. Но доски на стенах местами облупились, а водосточная труба, спускавшаяся с крыши второго этажа, была переломлена посередине.

Кое-где в окнах были разбиты стёкла, так что, если потом заглянуть оттуда, наверное, можно будет понять, что внутри. Я хотел добыть хоть какую-нибудь зацепку до того, как Аки присоединится, и то вставал на цыпочки, то искал другую щель.

И тут я увидел, как в мою сторону идёт пожилая женщина с собакой среднего размера. Плохо дело. Если я буду торчать здесь, меня вполне могут принять за подозрительную личность. Я сильно толкнул калитку, она приоткрылась сантиметров на тридцать, и я, пользуясь этим, протиснулся внутрь. Я сделал это только потому, что не хотел, чтобы меня приняли за подозрительного и вызвали полицию, но теперь это было уже полноценное незаконное проникновение. Пожалуй, стало только хуже.

Затаив дыхание, я дождался, пока женщина с собакой отойдут. Похоже, женщина жила по соседству: пройдя мимо дома прабабушки Аки, она почти сразу остановилась. Раздался скрип, затем лязг открываемого замка. Потом дверь захлопнулась с громким стуком.

Фу-у-у.

Я выдохнул с облегчением и всем сердцем пожелал, чтобы Аки пришла как можно скорее. Буду сидеть здесь тихо, пока Хаяма не придёт. Едва я так решил, как заметил: в почтовом ящике рядом с калиткой скопилось несколько листков. Если это почта, там могла найтись какая-нибудь зацепка.

Я съёжился в тени калитки и, насколько мог, вытянул руку, пытаясь открыть внутреннюю крышку почтового ящика. Кончики пальцев задевали ручку, но схватиться никак не получалось. Наконец, с какой-то попытки я ухватился за неё, но, видимо, приложил слишком много силы: внутренняя крышка с грохотом открылась, и от отдачи лежавшие внутри листовки взлетели в воздух.

— А!

Я невольно крикнул. На мой голос соседская собака громко залаяла.

— Э… а!

Я рефлекторно потянулся к листовкам, но на деле просто потерял равновесие и врезался в столбик у входа. Была ли это случайность или неизбежность, я не знаю. От удара козырёк накренился, задел водосточную трубу, по косо свисавшей трубе съехала черепица, и всё вокруг вдруг превратилось в какой-то игрушечный механизм из детской передачи.

— А-а-а-а-а!!!

Я пошатнулся и покатился к заднему двору. В какой-то безупречно рассчитанный момент черепица, скатившаяся по водосточной трубе, ударила меня в спину, и моё тело, словно я сам стал деталью механизма, внезапно заработавшего в доме Хаяма, подбросило в воздух. После этого я со всего размаха врезался в дверь сарая, стоявшего в углу заднего двора.

— Хаяма-а!! У-у…

В тот миг я увидел вспышку. Был ли это просто рефлекс от летнего солнца, реальность или что-то, мелькнувшее только у меня в голове, я не знаю. Но от сильного удара и ослепительного света я крепко зажмурился. Я почувствовал, что с крыши сарая что-то падает, и инстинктивно, не открывая глаз, вытянул руки, чтобы поймать. Но сила оказалась слишком большой. Я не удержал это и рухнул навзничь посреди заднего двора. А потом потерял сознание.

[[image:/storage/reader-images/b0b60dc452658986e3f0f33b9bdde4690af9b57e.jpg]]

1

Сознание вернулось ко мне вместе с ощущением, будто летнее солнце прожигает тонкую кожу век и жаром добирается до самых глаз. Я поспешно распахнул глаза, но настоящий свет оказался таким ослепительным, что в первое мгновение я вообще не понял, что происходит.

Я несколько раз моргнул и вспомнил, зачем пришёл сюда.

— Хаяма…?!

Я резко сел и огляделся, но на заднем дворе пустующего дома Хаяма, к сожалению, Аки не было. Зато прямо передо мной лежала какая-то девочка примерно моих лет, одетая очень странно.

— Хэллоуин…?

Может, в Нагаоке сейчас модно ходить на фестиваль фейерверков в косплее? Верх у девочки был похож на кимоно или что-то в этом роде, а на ногах — широкие мешковатые штаны. Выглядела она точь-в-точь как «японка военных лет» из учебника истории.

— Персонаж из какого-нибудь аниме…?

Девочка постепенно приходила в себя. Её медленно открывшиеся глаза поймали мой взгляд, и какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Потом она опомнилась, вскочила как подброшенная и закричала:

— А-а-а! Вражеский налёт!

— А-а-а! Что? Враг? Где?!

Она двигалась так быстро и говорила таким отчаянным тоном, что я растерялся и невольно тоже повысил голос.

— Ты кто таков? Это ж чей дом-то? Ох ты ж, с чего это дом Хиираги в такое чудо превратился?!

Девочка то подскакивала ко мне, то пялилась на пустой дом, то носилась по заднему двору, совсем не находя себе места.

— Эм…

Она явно была в панике, и я хотел её успокоить, но она говорила таким бешеным потоком, что вставить слово было невозможно.

— Ага! Шпион, значит? Вчера в соседском комитете Ямада говорил, что надо глаз не спускать. Всем сказать надо. Вражеский налёт! Враги!

— Соседский комитет? Шпион? Ты как-то слишком серьёзно вжилась… И вообще, у тебя голос громкий…

Если соседская собака снова начнёт лаять, будет неприятно. Делать было нечего, я потянулся, чтобы прикрыть девочке рот рукой. Но она легко увернулась и уставилась на меня с таким грозным лицом, будто готова была прожечь насквозь.

— На девку руку поднимаешь? Пускай ты шпион, но где твоя гордость японского мужчины?

Я никак не мог понять, какого ответа от меня ждут в рамках этой постановки.

— Прости… Я просто в современных аниме не очень разбираюсь.

— Сто миллионов — за мечи, Англия и Америка — долой!

— Я вообще не понимаю, о чём ты…

Кажется, слова «полное замешательство» никогда ещё не подходили к ситуации лучше. Я совершенно не понимал, что делать, и просто осел на месте. С Аки, конечно, тоже бывало непросто разобраться, но это уже был совсем другой уровень.

— Хаяма… пожалуйста, приходи скорее. С таким я один не справлюсь.

Мы расстались меньше часа назад, а мне уже до невозможности хотелось увидеть Аки. Но моя сентиментальность девочку не волновала. Она осмотрела задний двор и дом, будто искала что-то, а потом направилась к калитке.

У меня появилось дурное предчувствие. И оно тут же оправдалось: стоило девочке шагнуть за калитку, как её охватила новая паника, и она взвизгнула.

— Да как же это?! Что тут сделалось-то?!

Пока она в ужасе оглядывалась, перед домом, сбавив скорость, проехал большой трейлер.

— А-а-а! Ой мамочки! Уже и танки?!

Девочка схватила старую бамбуковую метлу, которая стояла у стены возле калитки, и с решительным видом выставила её в сторону дороги.

— Говорили же, что положение у нашей страны выгодное… Когда они успели так далеко пройти?! Ну, раз таков долг перед соседским комитетом, ради этого мне и жизни не жаль! Ура-а-а!

Я по-прежнему почти ничего не понимал, но при всей браваде лицо у неё было такое, будто она вот-вот расплачется. Девочка перехватила метлу как копьё и, дрожа в коленях, бросилась на трейлер.

— Опасно же!

Я сзади схватил её за руки и изо всех сил потащил обратно во двор, пока она извивалась всем телом, пытаясь вырваться.

— Отпусти!

— Прости, прости. Но правда опасно, сюда…

— Пусти, говорю!

Кое-как вернувшись на прежнее место, я отпустил её. Девочка тут же отскочила на расстояние и снова наставила на меня метлу. Хоть немного ослабить её страх — вот всё, чего я хотел, и поэтому отчаянно заговорил:

— Слушай, я не то чтобы подозрительный человек. Хотя отрицать, что я подозрительный, трудно, раз уж незаконно залез сюда… Но я не плохой. А, наверное, когда человек сам такое говорит, это тоже звучит сомнительно…

Но мои бормотания до неё явно не доходили. Девочка всё ещё смотрела по сторонам резким настороженным взглядом. Совершенно растерявшись, я отступил ещё на несколько шагов, поднял обе руки и изобразил самую миролюбивую улыбку, на какую был способен.

И всё равно девочка оставалась напряжённой. Она только озиралась на калитку, дом и двор, будто выискивала шанс сбежать.

— Э… ну…

Я уже не знал, как ещё всё объяснить, когда девочка заметила у веранды листовку. Её лицо мгновенно изменилось, и она бросилась к ней.

— Это…!

Она подняла листовку обеими руками так бережно, словно нашла сокровище.

— А? Рекламка, которая лежала в почтовом ящике… С ней что-то не так?

Девочка, вытаращив глаза, впилась взглядом в листок. Мне тоже стало интересно, и я заглянул сбоку, но это оказалась обычная афиша Большого фестиваля фейерверков в Нагаоке, такая же, как на станции. На лицевой стороне была фотография огромного фейерверка, красиво распускающегося в ночном небе.

— Не ошиблась…!

— Большой фестиваль фейерверков в Нагаоке… Подожди, ты про него? Я тоже завтра иду. Может, ты приехала смотреть фейерверки из другой префектуры?

— …Золотой занавес с мелким плавающим узором. Огромный снаряд.

— Эм… Огромный снаряд — это про этот фейерверк?

Девочка не ответила. Она крепко сжала листовку и пробормотала будто сама себе:

— С чего это он на фотографии?.. Ведь и фейерверки, и порох, и пусковые трубы страна забрала, и Минору уже нет…

— …Страна?

В этот миг её слова, совсем не похожие ни на косплей, ни на актёрскую игру, стали последней деталью, и все странности, накопившиеся у меня в голове, начали складываться в невероятную догадку.

Одежда, напоминающая военные годы. Сильный говор. Вражеский налёт, соседский комитет, шпион. Фейерверки и порох, изъятые государством.

Неужели… такое возможно? Нет, быть не может. Это невозможно. Но…

Я осторожно спросил:

— Этот Минору, который живёт в этом доме… он пиротехник?

Услышав мои слова, девочка впервые с момента нашей встречи расслабилась, будто ей полегчало.

— Слава богу. Ты, значит, Минору знаешь!

Я потерял дар речи и снова сел прямо на землю. Перед глазами вспыхивали и исчезали все минуты, проведённые с Аки.

Аки, которая бережно хранила старый рисунок фейерверка, нарисованный Нацумэ Макото. Аки, чьё имя было связано с фейерверками и которая, будто убеждая саму себя, говорила: «Что бы ни случилось, если я посмотрю на фейерверк, мне станет лучше». Аки, которая с радостью рассказывала о фестивале фейерверков с прабабушкой и о том, что её покойный прадедушка был пиротехником.

— Что с тобой?

Девочка заметила, что со мной творится что-то неладное, и окликнула меня. Не поднимаясь, я произнёс продолжение догадки, которая не должна была быть возможной.

— Значит… ты… Хару?

Её и без того круглые глаза стали ещё круглее.

— Откуда ты это имя знаешь?

По её реакции я понял: похоже, мне придётся принять происходящее. Во мне поднялось чувство, очень похожее на капитуляцию.

— Невероятно… Да… Это невозможно. Но… наверное, всё именно так. Эм… Ты правда Хару?

Девочка пошевелила глазами, словно сомневалась, стоит ли раскрывать свою личность подозрительному незнакомцу, но потом робко, едва заметно кивнула.

Ух ты, правда…

Хотя я сам выдвинул эту догадку, принять реальность, которую мне только что предъявили, было совсем не просто. Из горла вырвался беззвучный стон. Сил в теле не осталось, и мне казалось, что бёдра, уже осевшие на землю, проваливаются куда-то ещё глубже.

В моей жизни ведь не должно было быть такой драматичности. Если судить разумно по всем фактам… и если сама она это признала… странно одетая девочка передо мной, вероятно, почти наверняка была прабабушкой Аки, Хару, каким-то образом переместившейся из военных лет во времени.

Мы сели рядом на деревянную веранду. Чтобы Хару снова не запаниковала, я притворился спокойным и нарочно начал объяснять ровным голосом:

— Меня зовут Нацумэ Макото. С твоей правнучкой, Аки…

— Правнучкой?

— А, ну, ты и пиротехник Минору поженитесь…

— А? Что?

— …Неважно.

Её лицо на мгновение показалось мне странным, но я был слишком занят тем, как объяснить эту абсурдную ситуацию так, чтобы она поверила.

— В общем, сначала твои внуки жили в Токио вместе с правнучкой Аки. Аки… то есть Хаяма, учится со мной в одной старшей школе. Потом случилось разное, и Хаяма должна была перевестись в Нагаоку… А я поехал за ней сюда… примерно так.

— И дальше?

— Дальше… понимаю, это сразу не принять, я сам ещё не верю, но… скорее всего, ты, Хару, переместилась во времени примерно на восемьдесят лет — с 1 августа 1945 года. А, эй, ты в порядке?!

Наверное, шок оказался слишком сильным. Хару, которая до этого слушала молча, вдруг завалилась боком прямо на веранду. Я в панике подхватил её.

— Хару?!

— …Голова закружилась.

— Ну, ты же пересекла пространство и время. Конечно, голова закружится.

Я сказал это почти заботливо, но Хару посмотрела на меня и отчаянно замотала головой, будто хотела пожаловаться.

— Не от того! Есть хочу… вот голова и кружится.

Было уже за четырнадцать часов. Аки могла добраться сюда в любую минуту. Разумеется, я не хотел отходить от этого дома ни на шаг, пока она не придёт. Но и оставить Хару мучиться от явного голода я тоже не мог.

Помучившись с выбором, я нашёл в сумке клочок бумаги, быстро написал на нём пару строк, положил на калитку и придавил камнем, чтобы не унесло ветром.

«Хаяма, я скоро вернусь. Обязательно вернусь. Макоцу».

— Записка для правнучки.

— Макоцу… это кто?

— Моё прозвище. Хаяма так меня называет.

Вместе с Хару я поспешил к ближайшему круглосуточному магазину, который заметил раньше. При виде огромного количества товаров на полках у Хару буквально закружилась голова. Её совершенно неуместный вид заставил людей в магазине таращиться на нас. Я быстро выбрал за неё хот-доги, прохладительные напитки и ещё кое-что и поскорее расплатился.

Сначала Хару с любопытством разглядывала хот-дог, но стоило ей вдохнуть запах, как глаза засияли. Едва мы вышли из магазина, она широко раскрыла рот и вгрызлась в него. И вот она, вся измазанная кетчупом вокруг рта… Хару.

Девочка, которая выглядела моей ровесницей или около того, была «прабабушкой Хару, переместившейся во времени» — в это всё ещё с трудом верилось. Но Хару внезапно свалилась именно в то место, где я должен был ждать Аки.

— …Поверить не могу.

— Ага, я тоже…!

— В жизни такой вкуснятины не ела. Можно ещё одну?

Не обращая внимания на моё смятение, Хару с простодушной улыбкой указала на бумажную упаковку.

— …Да, пожалуйста.

И всё же, когда Хару у входа в магазин так счастливо набивала щёки, я сам постепенно начал радоваться, просто глядя на неё. Эта совсем не похожая на Аки девочка, стоявшая передо мной, была одной из её прародительниц по отцовской линии. Если бы не она, Аки бы не родилась.

— Ты чего делаешь?

— А… нет… ничего.

Стоило подумать, что передо мной предок Аки, и я машинально сложил ладони, будто перед семейной могилой.

Дождавшись, пока Хару с довольным лицом прикончит два хот-дога и один онигири, мы с ней, жуя мороженое, пошли обратно к дому Хаяма. По дороге Хару понемногу начала рассказывать.

— Последние дни с неба листовки кидают.

— Листовки?

— Америка всякую ложь пишет и с неба сыплет, чтобы нас одурачить. По приказу властей смотреть нельзя, так что я не знаю, что там написано.

Одних объяснений Хару мне не хватило, и я украдкой поискал в телефоне. Оказалось, такие листовки сбрасывали на территорию противника, чтобы подорвать боевой дух. Во время Второй мировой американские войска тоже не раз сбрасывали их.

— По приказу я не читала, но после таких листовок часто бомбы падали. Потому мы с сестрой и говорили: «Надо беречься». А тут звёзды были такие красивые, я загляделась, и тут прилетел Б-29…

Одежда и поведение у неё были необычные, но если смотреть только на лицо, она легко могла бы оказаться моей одноклассницей. Поэтому я каждый раз внутренне спотыкался, когда в разговоре у неё совершенно естественно появлялись слова вроде «бомбы» и «Б-29».

Она правда пришла из прошлого. Прабабушка Аки.

— Хотела взять с собой кое-что, пока убегала, пошла к сараю, а рядом бомба упала. Меня занесло прямо в сарай. Открыла глаза — и я уже здесь.

Похоже, несмотря на головокружение и то, как она ела в один присест, Хару внимательно поняла мои объяснения.

— Ну надо же… Значит, это будущее.

Она слизала подтаявшее мороженое, проглотила его, неспешно оглядела улицы Нагаоки и тихо пробормотала:

— Вот уж не думала… Какая благодать. Подумать только, после войны нас ждёт такое будущее. Спасибо-то как… И ещё этот огромный снаряд с золотым занавесом! В будущем, значит, фестиваль фейерверков снова проводят!

Заметив, что по городу развешаны афиши с тем же дизайном, что и на листовке, Хару обрадованно повысила голос.

— А, да. Завтра и послезавтра. Он ведь и раньше был?

— Был. Нагаокские фейерверки ещё в эпоху Мэйдзи начались, когда девушки из весёлого квартала попросили своих покровителей дать денег и запустили фейерверки. С тех пор праздник стал гордостью Нагаоки. Только потом война началась. С тех пор запускали разве что «проводы на фронт», когда кого-то отправляли служить… Но потом и этого уже стало не достать. Пиротехники ведь, а даже на проводы не могли запустить фейерверк.

Узнавая историю фестиваля, который я собирался смотреть вместе с Аки, я всё сильнее чувствовал, что нагаокские фейерверки становятся для меня особенными.

Видимо, Хару неправильно поняла моё молчание. Она посмотрела на меня с гордым видом и с явным удовольствием продолжила:

— Про Минору говорят, что он однажды станет редким гением среди пиротехников.

— …Наверное, делать фейерверки очень сложно.

— Само собой. Порох опасный, это понятно. Но без мастерства никуда. У Минору… фейерверки такие, что и не передать. Как бы сказать… в них есть красота, которая берёт за сердце.

— Ого.

— От одного только состава пороха цвет меняется. У господина Хиираги есть цвета, которые только он и может создать.

— Понятно… Значит, от того, как смешать порох, меняется цвет при горении, а потом эти цвета используют и соединяют в фейерверк…!

Я, у которого из школьных предметов разве что химия не вызывала отторжения, неожиданно увлёкся рассказом Хару.

— Только после того, как он собрал тот огромный снаряд «Золотой занавес с мелким плавающим узором», война лишила нас пороха. Его так ни разу и не запустили, а страна всё забрала.

— …Понятно. Поэтому ты так удивилась, когда увидела его на фотографии.

— Минору до самого дня отправки на фронт не мог смириться, что больше не делает фейерверки. Говорил: вернусь с войны — запущу. Даже в день отправки до самого утра не спал, чертил эскиз… Только я об этом знаю.

— Этот… эскиз? Где он?

— Конечно, я храню его до того дня, когда он благополучно вернётся.

— Ничего себе. Вот это хорошая жена.

От моей похвалы Хару смутилась, словно ей стало щекотно, а потом, будто пряча неловкость, сменила тему.

— Кстати, когда война закончится?

— Что?!

В такой ситуации я не знал, сколько можно рассказывать человеку из прошлого о будущем. Я колебался, но серьёзный взгляд Хару, ожидающей ответа, не позволил промолчать.

— …Пятнадцатого августа.

— Какого года?

— Тысяча девятьсот сорок пятого…

— Да что ты! Через полмесяца, что ли!

Едва услышав мой ответ, Хару пришла в восторг. Она запрыгала на месте и радовалась так, будто вот-вот закричит.

— Слава богу. Значит, не зря терпели. «Не будем желать лишнего, пока не победим!» — говорили. Япония… победит, вот счастье-то!

— А…

Хару смотрела на мирные улицы с таким умиротворением, будто её мечта сбылась. Впереди шли семьи с колясками и подростки в летних кимоно, уже гулявшие по городу. Даже я, не самый сильный в учёбе, понимал: для Хару, жившей во время войны, нынешняя Япония была мирной и богатой настолько, что это невозможно было вообразить.

— Что такое?

— Нет, ничего…!

Глядя на Хару, которая ни на секунду не сомневалась в победе Японии и радовалась, что все страдания окупятся, я не смог сказать ей, что война закончится поражением.

— Может, что-то случилось…?

На обратном пути я обшаривал взглядом город, думая, не заблудилась ли Аки, но нигде не увидел никого похожего. Записка, оставленная на калитке, тоже лежала нетронутой. В пустом безлюдном доме по-прежнему не было ни малейшего следа Аки.

С назначенного времени прошло уже двадцать минут. Трудно было представить, что Аки, которая так цеплялась за тайну рисунка, опоздала бы без сообщения и без причины.

— …Она не из тех, кто так делает.

Что-то, из-за чего она даже связаться не может… Может, она попала в неожиданную неприятность, которую сама не предвидела? Тревога становилась всё сильнее.

— А? Почему?

Я попытался открыть её аккаунт в соцсети, но почему-то не смог до него добраться. Утром мы переписывались без проблем, а теперь исчезла даже история сообщений. Поиск тоже ничего не находил.

Она удалила аккаунт? Что? Зачем? Вопросы носились в голове один за другим.

— Что-то случилось?

Сначала я беспокойно ходил туда-сюда, потом замер с телефоном в руках и замолчал, и Хару спросила меня с тревогой. Как бы бодро она ни держалась, она только что переместилась во времени. Представить, какая нагрузка легла на её тело и душу, было нетрудно. Не желая добавлять ей волнений, я часто моргнул и постарался ответить как можно веселее:

— Наверное, оформление документов заняло больше времени. И дороги были забиты. О том, что делать с тобой дальше, поговорим, когда встретимся с Хаямой, так что не волнуйся.

— Да ничего, обо мне не думай. Я сама о себе позабочусь. Раз уж знаю, что победа близко, теперь можно не тревожиться. Раз уж такое дело, повидаюсь с правнучкой, завтра вечером посмотрю фейерверки — и домой.

— Что, домой?

— Домой.

Я удивился такому неожиданному варианту, но Хару с сияющей улыбкой тут же ответила:

— Войне осталось полмесяца. Потом война кончится, и мой дорогой вернётся!

— Но… ты сможешь вернуться?

— Раз пришла, значит, и вернуться смогу.

Её беспечность была почти обезоруживающей. Я уже взял телефон, собираясь для начала поискать хоть что-нибудь о перемещениях во времени. Нельзя же подвергать опасности драгоценную прабабушку Аки. Но тут…

— Макоцу, пойдём искать правнучку.

— Э…?

Я поднял лицо. Хару уже ловко перекинула через плечо ленту, которую до этого прятала за пазухой, сидела на старом велосипеде и стояла за калиткой с видом человека, которого только и ждали.

— Откуда он?

— У хурмы в глубине сада стоял.

Велосипед был ржавый, скрипел, а шины почти совсем спустили, но, похоже, ещё как-то мог ехать. Я сунул голову в сарай, чтобы поискать насос.

— Я повезу, давай садись сзади.

— Хару, ты умеешь ездить на велосипеде?

— Не ездила, зато много раз видела, как Минору ездит. Так что знаю, как надо.

— Понятно… Значит, скорее всего, не умеешь.

Мы были знакомы меньше часа, но мне казалось, что я уже довольно хорошо понял, что за человек Хару. Она совсем не похожа на Аки. И довольно сильно отличается от того впечатления, которое складывалось по рассказам Аки.

— Ну, поехали!

Видя, что она вот-вот тронется на смятых шинах, я вытащил из глубины сарая такой же ржавый старый насос и поспешно снял Хару с велосипеда. Быстро накачав шины, я дописал на прежней записке: «Хаяма, я пойду тебя искать. Если увидишь это, свяжись со мной», снова положил её на калитку и придавил камнем.

Потом я уговорил Хару, которая ни за что не хотела уступать и всё твердила, что поведёт сама, посадил её сзади и выехал на велосипеде на улицы Нагаоки.

2

Чувствуя на педалях тяжесть, которая принадлежала уже не мне одному, я сильнее нажал ногами и погнал велосипед вперёд.

Странно. До встречи с Аки… нет, даже после встречи с Аки я был человеком без каких-либо приметных достоинств, тем, чьё присутствие ничего не меняло. Только Аки сумела меня заметить. Ради неё я и мог что-то сделать. Я должен был искать её, должен был гнаться только за ней и потому приехал сюда. Но наша с Аки история вдруг покатилась в сторону, которой я и представить не мог. Никогда в жизни я не думал, что мне придётся в незнакомом городе везти на велосипеде человека, перенёсшегося во времени.

На светофоре я остановился, и мимо прошли мужчина в смокинге и женщина в свадебном платье. С ними был фотограф, наверное, они снимали памятные фотографии. Хару проводила счастливую пару взглядом и самодовольно спросила у меня из-за спины:

— У меня на такие вещи чутьё доброе… Ты с моей правнучкой, стало быть, в хороших отношениях?

— Э, ну… то есть…

Вопрос прозвучал так внезапно, что я растерялся и не понял, как отвечать. Хару, видимо, истолковала моё молчание по-своему и тут же понеслась дальше в своих догадках.

— Правнучка-то у меня дорогая. Подходишь ли ты ей в женихи, мне, прародительнице, надо как следует приглядеться.

— В женихи?! Я?!

Такой скачок мысли лишил меня слов. Да и объяснить, какие у нас с Аки отношения, за короткое ожидание зелёного сигнала всё равно было невозможно, поэтому я неопределённо протянул что-то вроде «ну-у» и ушёл от ответа. От слабого тепла тела Хару у меня за спиной мысли сами собой возвращались к той, кого сейчас здесь не было.

Где Аки? Что она сейчас делает? Даже пока мы стояли на месте, я искал её в Нагаоке… во всём, что попадало в поле зрения. За семнадцать лет жизни всё время, проведённое рядом с Аки, если сложить его вместе, едва ли набралось бы на половину суток. И всё же от одного только её отсутствия мне было так одиноко.

— А какая она, моя правнучка?

— Похожа на сакуру… наверное.

— М? Это как понимать?

— Светлая, надёжная, красивая, когда улыбается — очень милая. Сильная, но… ранимая.

Свет сменился на зелёный. Обычно я плохо умел говорить, но сколько же я за всё это время смотрел на Хаяму? Если речь шла о ней, слова сыпались без конца, даже пока я крутил педали.

— Хаяма популярная, поэтому вокруг неё всегда девочки из класса, иногда и мальчики. Но она не то чтобы стоит в центре круга и говорит. Скорее все вокруг разговаривают, а она улыбается и слушает: «угу, угу». Когда Хаяма улыбается, всем становится радостнее. Но иногда она сама подходит к девочке, которая всегда читает в углу класса, и спрашивает: «Что читаешь?» Она будто замечает всех вокруг. Умеет нормально разговаривать с кем угодно, и это в ней потрясающе. Ещё она, наверное, очень спортивная. Как это сказать… у неё красивая осанка, движения красивые… и милая она.

Я незаметно для себя увлёкся и говорил почти без остановки. В какой-то момент мне стало интересно, слушает ли Хару, и я украдкой обернулся. Хару сидела боком на багажнике и тихо смотрела на молодожёнов, которые всё больше удалялись от нашего велосипеда. Я снова повернулся вперёд и почему-то задумался, отчего Хару смотрит на жениха и невесту с такой щемящей грустью.

— …Лицом она, наверное, не очень похожа на вас, Хару.

— Значит, я, по-твоему, не милая?

— Я не это имел в виду!

Я поспешно попытался сгладить сказанное, сильнее нажал на педали, и мы поехали к ближайшему магазину. В своём старомодном рабочем наряде Хару слишком бросалась в глаза. Она без раздумий выбрала белое платье, очень похожее на то, что только что было на невесте. Платье было недорогим, таким, какое я мог позволить себе купить, но Хару снова и снова вертелась перед зеркалом и выглядела по-настоящему счастливой.

Префектуральная старшая школа Нагаоки находилась совсем недалеко от станции Нагаока.

— Она сказала: «в старшую школу тут рядом», так что место должно быть правильное.

Когда мы расставались, Аки сказала, что ей нужно оформить документы о переводе. Старшая школа Нагаоки, основанная в 1847 году, обычно называется Тёко и считается одной из сильнейших школ в округе. Главные ворота старого корпуса сохранились с тех времён и, кажется, внесены в реестр материальных культурных ценностей страны; выглядели они действительно внушительно.

— Вот те раз… Эти ворота когда успели такими старыми стать?

Увидев, как знакомые ей ворота вдруг состарились почти на глазах, Хару, похоже, заново ощутила, что и правда перенеслась во времени и оказалась в будущем.

Из-за летних каникул на территории школы было пустынно. Я было двинулся расспрашивать учеников, которые пришли ради занятий в кружках, но чужие, бесцеремонные взгляды скользнули по мне, и неприятные воспоминания тут же поднялись из глубины. Ноги словно приросли к месту.

— Чего такое?

— Прости… Я плохо схожусь с людьми. Такие вещи мне не даются.

Хару хлопнула себя по груди, будто говоря: «Не бери в голову», и, не обращая внимания на восемьдесят лет между собой и этим временем, вместо меня пошла искать общий язык с учениками. Наверное, она расспросила почти десять человек, и девочек, и мальчиков. Мы подробно описывали одежду Аки и её внешность, но, к сожалению, никто её не видел.

Когда мы заглянули в кабинет подготовки к урокам и увидели там иностранца, видимо учителя английского, Хару вдруг изменилась в лице. Она схватила большую линейку, стоявшую у стены, и выставила её перед собой, словно собиралась угрожать учителю.

— Э, почему? Хару, что с вами вдруг?

Хару будто совсем не слышала моего голоса. С лицом, полным ярости и отчаянной решимости, она выкрикнула:

— Ха! Вот он, японский дух, ведущий нас по пути к сокрушению Англии и Америки!

— Простите, простите. Она… немного…

Я торопливо удержал Хару и поклонился учителю, но Хару с рычанием накинулась уже на меня:

— Макоцу! Ты в своём уме? Увидит кто, как ты с американцем болтаешь, так тебя жандармы уволокут!

— …Хару.

От её слишком резкого голоса мне стало ясно, какими днями жила Хару до того, как перенеслась сюда, и я не нашёлся что сказать. Учитель английского оказался очень добрым человеком. Наше поведение было до крайности невежливым, но он не стал упрекать Хару, внимательно выслушал мои неуклюжие объяснения на смеси английского и японского и ответил всё, что знал.

Хару с угрюмым видом неподвижно слушала наш разговор. Потом она начала пристально смотреть учителю в лицо, словно всем существом пыталась разглядеть, что он за человек.

— …Спасибо за вашу доброту.

К сожалению, о местонахождении Аки мы не узнали ничего нового. Учитель выглядел виноватым, будто ему было жаль, что он не смог помочь. Я ещё раз поклонился ему на прощание и вывел из кабинета Хару, которая молча стояла, не двигаясь с места.

— Хару? …Пойдёмте.

Она вроде бы пошла за мной, но перед самым входом развернулась и вдруг побежала обратно в кабинет подготовки.

— Э… что случилось?

Я поспешил следом. Хару прямо направилась к учителю английского, посмотрела снизу вверх в его ясные голубые глаза, полные недоумения, и медленно поклонилась под прямым углом.

— Простите мне невежливость перед вами. …Прошу прощения.

Сказав только это, она выпрямилась и молча пошла к выходу.

Покинув старшую школу Нагаоки, мы решили объехать город на велосипеде и проверить все места, которые могли прийти в голову. Правда, мои зацепки ограничивались словами «документы о переводе» и «дело, связанное с прадедушкой», так что оставалось лишь перебирать все возможные варианты.

От «Аорэ Нагаока» перед станцией до здания администрации на Отэ-дори, потом к городскому центру и дальше в сторону парка у водопроводных сооружений… Сколько мест мы уже обошли?

Куда бы мы ни приходили, Хару первой заговаривала с людьми. А я только плёлся следом. Я был уверен, что переживаю за Аки сильнее всех, и всё равно даже в такой момент оставался беспомощным. От этого становилось до боли стыдно за себя.

Последним местом, куда мы приехали, стала фабрика фейерверков Охаси, расположенная немного в стороне от центра.

— Раз Минору — значит, фейерверки!

От уверенного голоса Хару во мне поднялась надежда. Мы вошли в ворота с вывеской, и на территории увидели несколько сборных строений. По словам Хару, для каждого этапа изготовления здесь обычно отводят отдельное здание. Заглянув в окно ближайшего строения, я увидел на стене что-то вроде большой корзины, а в глубине — предмет, похожий на промышленный вентилятор. Но внутри никого не было.

Тут из старого, но добротного японского дома в конце участка донеслись голоса. Мы поспешили туда. Похоже, это был переделанный под офис жилой дом. Через наполовину открытую дверь виднелись мастера в одинаковых праздничных куртках: они стояли в прихожей с земляным полом перед расписанием на белой доске и о чём-то серьёзно говорили.

— Извините…!

Стоило мне осторожно взяться за дверь и шагнуть внутрь, как нас резко одёрнули:

— Посторонним вход запрещён!

Наверное, накануне завтрашнего фестиваля в Нагаоке у них был самый сложный день в году, и атмосфера среди мастеров была предельно напряжённой. Да и вообще место, где имеют дело с порохом, опасно, и посторонним туда заходить нельзя. В итоге мы даже не успели произнести имя Хиираги: молодой пиротехник лет двадцати с небольшим сурово выставил нас за дверь.

От напора мастеров я спрятался за спиной Хару и уже собирался без единого слова сбежать. Но Хару…

— Простите, что помешали.

Она аккуратно, вежливо поклонилась и твёрдым шагом закрыла раздвижную дверь офиса. В словах и движениях человека проступает его суть. И, остро чувствуя разницу между собой и Хару, я пошёл за ней с таким ощущением, будто вот-вот исчезну от стыда.

Тогда в другом сборном строении неподалёку от офиса я заметил одинокого старого пиротехника, который молча работал. На загорелой коже глубокими тёмными линиями легли морщины; на вид ему было под девяносто. Может быть, старший мастер фабрики Охаси? В поношенной, но красивой праздничной куртке и каске он, наверное, проводил последнюю проверку фейерверка к завтрашнему запуску и острым взглядом всматривался в большой светло-коричневый шар.

Он не вытирал стекающий пот, только смотрел на фейерверк, весь собранный в одном этом взгляде. Его сосредоточенное лицо заворожило меня, и я не мог отвести глаз.

Рядом с мастером были прикреплены два больших листа бумаги. На одном — эскиз фейерверка, раскрывающегося в ночном небе. На другом — чертёж и заметки, похожие на химические формулы пороха. Первый лист, где был набросан предполагаемый вид готового фейерверка, выглядел совсем простым, почти черновым рисунком, и всё же в нём было столько силы и яркости, что они будто заполняли весь лист. В нём была та же благородная красота, что и в самом мастере.

Мастер не замечал моего прикованного взгляда и продолжал молча повторять одно и то же движение. Через какое-то время Хару, которой надоело ждать, потянула меня за руку, и я пришёл в себя. Всё ещё рассеянный, я вместе с ней пошёл к велосипеду, оставленному у входа чуть в стороне от фабрики.

— Что с тобой?

— …Нет, ничего.

Если бы не Аки, я бы мог ещё часами смотреть, как работает мастер.

По дороге я заметил под ногами пустую пластиковую бутылку, рефлекторно поднял её и выбросил в стоявшую неподалёку урну.

3

Когда мы вернулись к дому бабушки и дедушки Аки, уже подступали сумерки, и жара наконец стала хоть немного терпимее. И всё же усталость после целого дня под палящим солнцем, проведённого на велосипеде, была чудовищной. К ней примешивались бессилие от поисков, которые ни к чему не привели, и разочарование от рухнувшей надежды: а вдруг, когда мы вернёмся, Аки окажется здесь? Я, стараясь не привлечь внимания соседской собаки, осторожно обогнул дом и, шатаясь, опустился на мокрую деревянную веранду во дворе.

Хару села рядом и неловко поднесла ко рту пластиковую бутылку. Я купил её по дороге в комбини, решив, что от усталости и жары лучше всего помогут сахар и лимонная кислота.

— Получается пить?

— Знатно кислая газировка. Хотя и правда кажется, будто усталость снимает.

Казалось, с тех пор, как мы с Аки вот так же сидели рядом и пили газировку, прошла целая вечность.

Где сейчас Аки и что она делает? На школьном дворе, в здании школы, в синкансэне — где бы она ни была, я всегда мог найти эту звезду. Только это и служило мне опорой.

— Хаяма сильная, так что, думаю, с ней всё в порядке. Даже если она попала в аварию или в какую-то историю, она наверняка сумеет выбраться. И она такая, что окружающим самим хочется ей помочь. Но то, что она не пишет… что с ней не связаться… вот это правда тревожит. Аккаунт исчез — это ведь странно, да? Даже если телефон утонул, аккаунт же не пропадёт.

Стоило мне замолчать, как в голову лезло только плохое. Поэтому я говорил почти без остановки, будто пытаясь заглушить собственную тревогу.

— А-а, надо было спросить у Хаямы номер телефона. Я думал, что мы и через личные сообщения спокойно спишемся, и так и не сохранил. И номер её отца тоже. Хотя бы адрес спросил — мог бы прийти к нему… Что я вообще делаю?

Я разозлился на самого себя и несколько раз ударил ладонью по веранде.

— Это ненормально. Точно что-то случилось… Но где её искать?

Хару, до этого молча слушавшая меня, легонько похлопала меня по руке, словно успокаивая.

— Макоцу, спешка — враг.

— Но…!

— Всё будет хорошо. Не горячись, успокойся. Сначала найдём зацепку.

— Хару…

Её спокойный голос и выражение лица, полное мягкой доброты, дарили человеку рядом с ней какое-то надёжное чувство безопасности. Я от всего сердца подумал, как хорошо, что Хару сейчас со мной.

— Сегодня…

— А?

— Я во всём положился на тебя… Прости. И спасибо.

Хару медленно покачала головой и, будто тоже благодаря меня, добавила:

— Ничего такого. Не будь Макоцу рядом, я б тогда с американцем невежливо обошлась. Так что и тебе спасибо.

— Хару…

В тот момент, когда Хару низко, почти под прямым углом, поклонилась, я вдруг увидел в ней Аки — ту Аки, которую видел на прошлогоднем культурном фестивале. Человек, который, как мне казалось, совсем на неё не похож, несомненно был связан с Аки. Рядом с Хару я это отчётливо почувствовал.

— Чего такое?

— …Нет, ничего.

Я снова сел на веранду. Хару продолжила осматривать задний двор в поисках хоть какой-нибудь зацепки, а я, рассеянно глядя на неё, мыслями вернулся к событию, которое глубоко врезалось мне в память.

Это было прошлой осенью. Перед первым культурным фестивалем в старшей школе я изо всех сил пытался заполучить как можно менее заметную роль. Для людей вроде меня культурный фестиваль — такое же мучительное событие, как церемония поступления или выпускной вечер. К счастью, в нашем 1-м «С» было много ребят во главе с Юсукэ, которые обожали всякие праздники и шум.

— Только дом с привидениями!

Парни почти единогласно захотели делать дом с привидениями. Благодаря этому мне досталась почётная должность «принимать посетителей», где нужно было просто отработать в сам день фестиваля. Я был освобождён от подготовки после уроков и каждый день быстро уходил из класса, мысленно поддержав Юсукэ, который с полной серьёзностью изучал госпожу Оиву.

С художественным кружком тоже удалось договориться через куратора Окамуру: от меня требовалось нарисовать всего одну карту школы для посетителей. Её я уже закончил и сдал за несколько дней до фестиваля. Сначала я нарисовал на карте девочку в форме, которая будто бы подсказывает дорогу, но длинные волосы, струившиеся по спине, слишком ясно выдавали, с кого я её писал. В итоге я переделал её в мальчика с торчащими во все стороны волосами, похожими на причёску Юсукэ.

К ноябрю гинкго в углу школьного двора начали желтеть, и осень, словно подстраиваясь под моё настроение, повсюду разливала сентиментальность и меланхолию. Как и следовало ожидать, такую осень я тоже не любил.

Хотя к культурному фестивалю мне уже было нечего делать, я каждый день после уроков продолжал сидеть в кабинете рисования. Всё потому, что Аки из соседнего класса каждый день допоздна носилась с подготовкой.

Номер 1-го «B», где Аки была старостой, назывался, кажется, «Косплей-кафе с песнями». Официанты и официантки в костюмах популярных аниме каждые пятнадцать минут пели заказанные аниме-песни и параллельно подавали напитки и хот-доги. Программа была до неприличия насыщенной. Костюмы, караоке-оборудование, подготовка кафе — задач было несравнимо больше обычного, и, естественно, вся нагрузка стекалась к старосте, то есть к Аки. Она бегала туда-сюда так много, что я уже не мог уследить за всем.

Для старшеклассников культурный фестиваль веселее всего в сам день, а подготовка постепенно надоедает и начинает казаться хлопотной. Пока мальчики и девочки вместе ходят за покупками или украшают класс, они легко забывают о деле, увлекаясь разговорами и играми. В итоге работа почти не движется — обычная история.

Аки же то и дело заглядывала к каждой группе, весело заговаривала с ребятами и ненавязчиво подталкивала их вперёд. Мне, наблюдавшему чуть со стороны, было ясно как на ладони: подготовка движется именно вокруг неё.

— Как богиня…

В голове всплыла картина Делакруа «Свобода, ведущая народ», которую я видел в учебнике по искусству. Та картина была написана по мотивам Французской революции, и под ногами богини лежали тела.

Аки была другой. Никого не оставляя позади, ни на кого не наступая, она с улыбкой высоко держала знамя и вела всех вперёд. Прекрасная богиня. А я был безымянным горожанином, который восхищался богиней и тянулся к ней, но мог лишь тайком смотреть издалека. И этого было достаточно. Одного того, что Аки существует в этом мире, хватало, чтобы мир казался достойным жизни. Просто глядя на неё, я уже чувствовал себя наполненным.

Это случилось в пятницу после уроков, накануне культурного фестиваля. Не только первокурсники — вся школа шумно и оживлённо доделывала последние приготовления.

— Староста!

— Сейчас иду!

Аки останавливали буквально через каждые несколько шагов: то классный руководитель, то одноклассники. И всё же, стоило ей заметить, что кто-то в беде, она не проходила мимо. Она тихо подходила, легонько похлопывала человека по руке, словно успокаивая, и говорила:

— Всё хорошо, не волнуйся.

При этом на её лице появлялась мягкая улыбка, от которой становилось спокойнее. Я знал, что Аки умеет скрывать усталость, и не мог избавиться от тревоги: а вдруг она опять берёт на себя слишком много? Поэтому я самовольно придумал себе должность «собирать по школе переполненные мусорные корзины, относить их к мусоросжигателю и возвращать пустыми» и, стараясь не попасться Аки на глаза, тайком продолжал следить за ней.

Не зря говорят, что осеннее солнце садится, будто ведро падает в колодец. Стоило немного отвлечься — и день уже темнел. После пяти вечера сумерки вместе с холодом начали заползать в школьное здание. Я ёжился от зябкости и бродил по коридору, время от времени поглядывая в класс 1-го «B».

Внутри уже вовсю шло оформление. На стенах висели рисунки, стилизованные под персонажей популярных аниме, столы и стулья были сдвинуты в места на четверых, и каждое такое место оформляли под отдельное произведение.

И тут я услышал голос какого-то парня:

— Пожалуйста!

Я посмотрел туда и увидел Аки у чисто вымытой зелёной доски. Перед ней стояли несколько одноклассников, а она, кажется, растерянно склонила голову.

— …Сегодня я тоже не могу задерживаться слишком долго.

— Ну пожалуйста! Мне прям вообще-вообще надо уйти.

Похоже, они отвечали за украшение доски. Хотя работа ещё даже не была начата, по какой-то причине им нужно было уходить домой.

— Попросить кого-нибудь заменить… никак?

Они сложили ладони перед лицом и несколько раз поклонились, всем видом умоляя: «Пожалуйста!» Они, наверное, не заметили. Но я не пропустил, как на лице Аки на мгновение появилось то самое выражение, с которым она прячет настоящие чувства и терпит в одиночку.

Аки некоторое время стояла, приложив к подбородку согнутый палец, колебалась, но потом закрыла глаза, слегка улыбнулась и ответила своим обычным светлым голосом:

— Ну-у… ничего не поделаешь!

— Вот это староста! Спасибо, спасла!

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: уже той осенью она, как сама потом рассказывала, взяла на себя домашние дела, чтобы уменьшить нагрузку на отца. Значит, ей самой наверняка хотелось уйти из школы как можно раньше. Но Аки ничем этого не выдала и взяла на себя украшение доски. Я не знал, какие обстоятельства заставляли тех ребят срочно возвращаться домой. Да и если бы начал расспрашивать и выяснять, чьи причины важнее — Аки или их, — мы бы только потеряли время и всем стало бы неловко. Куда лучше поднять знамя с улыбкой и двинуться вперёд. По-богиньски.

С другой стороны, меня злило: почему эта девушка так равнодушна к собственным перегрузкам? Аки одинаково добра ко всем. Единственное исключение — сама Аки. Мне становилось больно просто смотреть на это. Хотелось, чтобы она была добрее и к себе. Именно поэтому я мечтал хотя бы вместо неё сделать всё, чего она сама не может. До жажды хотел быть с ней предельно добрым. Я не хотел видеть на её лице выражение человека, который терпит в одиночку. Хотел, чтобы моя звезда всегда улыбалась.

С таким решением я дождался момента, когда в классе 1-го «B» не осталось ни Аки, ни других учеников, пробрался внутрь, быстро сделал то, что задумал, и спрятался в тёмной тени лестницы неподалёку.

У старосты бесконечно много обязанностей. Собрание старост всех трёх параллелей, несколько разговоров с учителями и ещё какие-то дела — Аки вернулась в класс уже после того, как солнце совсем село, когда время скорее можно было назвать ночью.

Я дрожал от холода в промёрзшей тени лестницы и наблюдал за происходящим. Почти все ученики уже разошлись, школа опустела. Аки вернулась лёгким бегом и беспокойно посмотрела на часы.

— Теперь только это — и всё…!

Она открыла дверь класса, собираясь заняться оставшимся украшением доски, и я понял, что у неё перехватило дыхание.

— …Почему?!

Хотя я её не видел, мне легко было представить Аки внутри класса. Перед ней была доска, целиком заполненная цветными рисунками мелом. Я плохо разбирался в современных аниме, но, сверяясь со смартфоном, нарисовал на всей доске популярных персонажей, будто они веселятся на культурном фестивале.

Интересно, заметила ли Аки, что среди множества знаменитых персонажей затесался рисунок спины школьницы в форме, с качнувшейся прядью длинных волос?

Вскоре послышались быстрые шаги, и Аки выбежала из класса в коридор. Я очень осторожно сдвинул голову туда, откуда мог видеть её, оставаясь незамеченным. Аки отчаянно оглядывалась в обе стороны коридора. Кажется, она искала того, кто нарисовал эти рисунки, искала, не осталось ли где-нибудь его самого.

Я затаил дыхание ещё сильнее, пытаясь унять сердце, которое колотилось как бешеное. В конце концов она никого не увидела. Тогда Аки неожиданно повернулась к пустому коридору, к невидимому кому-то, и поклонилась почти под прямым углом. В полутёмный коридор из окон едва проникал свет уличных фонарей, вырисовывая её силуэт бледным голубовато-белым сиянием.

— …Красивая.

В этом было что-то чистое, как в религиозной картине. Мне показалось, будто всё окупилось. В тени лестницы я крепко обнял себя руками, дождался, пока Аки уйдёт, и только потом покинул школу.

В день культурного фестиваля, отработав на приёме в доме с привидениями, я заглянул в «Косплей-кафе с песнями» вместе с довольной Юмэ, переодетой в любимого аниме-персонажа. По задумке в костюмах должны были быть только сотрудники, но, как и Юмэ, почему-то многие посетители тоже пришли в косплее. В классе царил хаос, где смешались аниме самых разных жанров. Видя, что дело идёт успешно, я с облегчением выдохнул, хотя сам даже не был учеником «B» класса.

— Пока не спою хоть одну песню, не уйду!

Пока Юмэ твёрдо стояла на своём и пила апельсиновый сок, я как бы невзначай подошёл к доске. И тут с удивлением увидел: в левом нижнем углу мелом были дописаны чуть идущие вверх буквы, которых я не помнил, но которые почему-то казались знакомыми.

«Спасибо, Нацумэ Макото».

— Э… почему моё имя?!

Рисунки не были похожи на мои собственные работы — все они были подражанием аниме. Да и такой ошибки, чтобы кто-то меня увидел, я не допустил. Никаких следов не должно было остаться. Почему Аки поняла, что это нарисовал я?

Я — обычный, незаметный, тусклый человек. Есть я или нет, ничего не меняется; иногда и вовсе непонятно, существую ли я. Почему же Аки всегда меня замечает? Только Аки всегда находит меня. Когда она рядом, я могу нормально дышать. Стоило мне расслабиться, и я бы, наверное, расплакался.

Я провёл пальцами по воздуху, будто обводя буквы, стараясь не стереть их, а потом подбежал к окну и посмотрел со второго этажа во внутренний двор. В это время староста Аки должна была участвовать в общем собрании школьного оргкомитета под тентами во дворе, готовясь к закрытию фестиваля.

За её спиной ярко кружились пожелтевшие листья гинкго. Казалось, осень благословляет богиню. Наверное, почувствовав мой взгляд, Аки вдруг подняла глаза и посмотрела на класс. В тот миг, когда наши взгляды встретились, всё вокруг богини потеряло цвет. Через стекло, с расстояния больше пятидесяти метров, мы какое-то время просто смотрели друг на друга.

Время было то ли мгновением, то ли вечностью. Потом Аки чуть раскрыла алые губы, и её лицо мягко расцвело. Из всех улыбок, что я видел у неё до сих пор, эта была самой божественной, ослепительной и прекрасной.

А-а… этого достаточно. Мне казалось, что всё, что я не мог и не хотел выразить словами, дошло до неё. Через несколько секунд Аки, как вчера в пустом коридоре, поклонилась мне в классе почти под прямым углом. А когда подняла лицо, в её глазах заиграла озорная искорка, и она слегка показала белые зубы.

Я тоже поклонился ей почти под прямым углом и улыбнулся в ответ. В школе, переполненной учениками, родителями и гостями больше обычного, это был тайный обмен, принадлежавший только нам двоим. Только осень видела всё.

— Простите мне мою грубость. …Прошу прощения.

Сегодня, когда в старшей школе Нагаоки Хару вдруг поклонилась почти под прямым углом, я ощутил в ней Аки, хотя раньше думал, что они совсем не похожи, и невольно задержал дыхание.

Сейчас Хару осматривала сарай на заднем дворе. Черты лица, строение тела — ничто в ней по-прежнему не походило на Аки. И всё же почему так? Наверное, из-за прихоти судьбы её забросило в незнакомое настоящее, и наверняка ей было страшно и тяжело. Но она ничем этого не показывала и изо всех сил искала следы своей правнучки. Глядя на Хару, я снова видел за ней Аки. В выражениях лица и жестах Хару, которые она иногда показывала, без сомнения жила Аки.

Я сидел на веранде, опустив взгляд на свои кроссовки, и тихо, почти себе под нос, сказал:

— Хару… я недавно сказал, что ты не очень похожа на Хаяму. Беру свои слова обратно.

— М-м?

— …Вы с Хаямой похожи.

Она ничего не ответила. Услышала она меня или нет, я так и не понял.

— Ува!

Вдруг зазвонил смартфон, и я вздрогнул. Торопливо нажал кнопку, и наружу вырвался такой громкий крик, что, казалось, его услышал весь двор.

«Я же просила снять бельё! Ты где, бестолковый сын?!»

Я молча и рефлекторно нажал кнопку завершения вызова.

Звонок. Сброс. Звонок, сброс, звонок… сброс.

— Чего такое?

— …А, нет, ничего.

В голове на случай чрезвычайной ситуации заметались всевозможные варианты действий. Но даже если бы мне удалось ненадолго выкрутиться, до конца скрывать всё было невозможно. Смирившись, я сам нажал кнопку вызова. После двух гудков на другом конце сняли трубку.

«Чё случилось?»

— А, Ю. Извини, у меня к тебе просьба.

«О, ради Макоцу — да что угодно!»

Вот за что стоит ценить надёжного друга детства. Юсукэ с давних пор был любимчиком моей матери, так что, когда я вернусь в Токио, останется только хорошенько извиниться — и, наверное, как-нибудь обойдётся.

— …Можешь сказать, что я сегодня у тебя с ночёвкой занимаюсь?

Похоже, Юсукэ как раз делал дома свои ежедневные силовые упражнения. Услышав неожиданную просьбу от меня, человека далёкого от ночных вылазок, он так удивился, что я даже через смартфон услышал, как на пол упала гантель.

«Мако… ночёвка? Э, с кем?»

— Да не в этом смыс…

«Серьёзно? Ну да, лето — это любовь! Ладно, положись на меня! В таких делах главное — напор. Давай, Макоцу! Я за тебя рад!»

Оставлять недоразумение не хотелось, но поиски Аки были важнее. Я поспешил перейти к следующему.

— Спасибо. И ещё… ты случайно не знаешь номер Хаямы?

«…Хаямы?»

— Да, Хаямы Аки.

Следующие слова Юсукэ стали причиной того, что вокруг меня исчезли все звуки.

«Хаяма Аки… это кто?»

— Ю… что ты такое говоришь? Ты же шутишь… да?

Охваченный дурным предчувствием, я спросил его дрожащим голосом. Дыхание становилось всё более поверхностным, а сердце с тревогой билось всё быстрее. Неужели такое вообще возможно? Но само существование Хару, переместившейся во времени и оказавшейся здесь, уже было событием, которого в принципе не должно было случиться.

Когда я в последний раз мог подтвердить существование Аки? События всего сегодняшнего дня закружились у меня в голове. Станция Нагаока? Или уже после того, как я пришёл к этому дому? Не дожидаясь ответа Юсукэ, я сжал смартфон в руке и бросился к входу.

— …Нет!

Рядом с входной дверью, на калитке, исчезла табличка с фамилией «Хаяма», которая должна была там висеть.

«…Макоцу? Что-то случилось?»

Не обращая внимания на Юсукэ, я бросил смартфон и вцепился в сумку, судорожно вытаскивая скетчбук.

— Макоцу, что стряслось?

Хару, наблюдавшая за мной издалека, подошла с тревогой и положила руку мне на плечо. Я не ответил и, с налившимися кровью глазами, продолжал перелистывать страницы.

— …Нет. Рисунков Хаямы… нет.

Проверив все страницы, я упал на колени прямо на землю.

— А-а? Тут ничего не нарисовано?

Хару заглянула в скетчбук, словно не понимая, что происходит, и озадаченно обратилась ко мне.

— Днём, когда я смотрел его перед станцией, они были… А теперь…

Множество Аки, которые должны были быть разбросаны по всем страницам, — те, на кого я смотрел и кого всё это время рисовал… Скетчбук, целиком состоявший из Хаямы Аки, как и табличка с фамилией, превратился в пустые листы без единого рисунка.

Силы ушли из всего тела, и я больше не мог думать. Не мог, но дурное предчувствие, мелькнувшее в голове, постепенно становилось всё отчётливее, и пустота подступала всё ближе.

— Хаяма… исчезла из этого мира? …Поэтому… в школе не было никаких зацепок? И в соцсетях тоже, нигде…

— Макоцу!

Хару, встревоженная моим состоянием, крепко схватила меня за плечо и окликнула резким голосом. От невыносимой тревоги и страха мои губы задрожали, и я никак не мог остановить эту дрожь. Мне было страшно произнести это вслух, будто так плохая догадка превратится в уверенность.

Я нахмурился, стиснул зубы и, какое-то время задыхаясь, выдавил почти беззвучно:

— Что мне делать, Хару… Хаяма исчезла.

[[image:/storage/reader-images/24d96ebd396de54f4573f6109bbf3a676b4a56d8.jpg]]

1

Хотя сам фестиваль фейерверков должен был начаться только завтра, у моста Тёсэй всё уже выглядело полностью готовым. Даже после восьми вечера у палаток толпились люди. Молодёжь в юкатах и лёгких летних костюмах наслаждалась предпраздничным вечером кто как хотел.

В ближайшей лавке мы взяли тако-райс навынос и съели его рядом, сидя на скамейке. Стоило хоть немного расслабиться, и я, кажется, тут же разрыдался бы. Поэтому я нарочно ни о чём не думал и просто, размеренно отправлял тако-райс в рот. Хару молча пробовала незнакомый вкус, но, похоже, ей понравилось: она до последней крупинки ела всё в том же ровном темпе.

— Благодарю за угощение.

Она аккуратно сложила ладони перед грудью и убрала пустой контейнер. Потом Хару пошла к мосту Тёсэй и, почти перегнувшись через перила, стала смотреть вниз, на широкую реку Синано. Я попробовал повторить за ней, но в темноте водную гладь почти не было видно. Зато шум течения мягко звучал в темноте и будто гладил моё сердце, измученное тревогой и страхом.

Когда Хару наконец заговорила, голос у неё был низкий, и в нём слышалась какая-то невыразимая решимость.

— Это ведь из-за меня, да?

— Что?

— Правнучка исчезла потому, что я переместилась во времени, так ведь?

— Нет, Хару, это не твоя вина!

Я сразу, почти резко, возразил. Но её прямой взгляд говорил: что бы я ни объяснял, она всё равно не собирается отказываться от мысли, что виновата сама. Хару слабо улыбнулась, отвела от меня глаза и снова посмотрела на реку.

— Люди будущего все добрые. Особенно ты, Макоцу. Ты и правда добрый человек.

Правда ли? Мне казалось, что Хару намного добрее меня.

— В моё время прежде тоже добрых людей хватало. Но началась война, еды стало мало, всем пришлось изо всех сил думать только о себе, и всё очень быстро изменилось.

Наверное, вспомнив это, Хару болезненно скривилась, продолжая говорить.

— Страшнее всего на войне не налёты. Война, знаешь, может сделать из человека и зверя, и демона. Я многое видела… такое, чего видеть не хотела.

— Хару…

— Когда ничего не случилось, быть добрым человеком не так уж трудно. Когда что-то происходит, вот тогда и проступает, какой человек на самом деле. У тебя дорогой человек из-за меня исчез, а ты всё равно обо мне заботишься. Макоцу, ты и правда добрый.

Мне стало стыдно, и я опустил голову.

— Значит, правнучка хорошего человека себе в мужья выберет.

— Я вовсе не добрый.

Я больше не смог сдерживаться и выплеснул то, что держал в себе с того момента, как понял, что Аки исчезла. Нет, даже намного раньше.

— Надо было сразу нарисовать ей фейерверк и отдать, плевать на всякие конкурсы. Если бы получилось плохо, я мог бы перерисовать хоть сколько угодно раз… И в Нагаоку я хотел поехать вместе с ней. Правда хотел. Но начал думать, что такой, как я, не подхожу… что Хаяма слишком яркая для меня.

Я вовсе не добрый. Я просто трусливый и слабый.

— Я так и не сказал Хаяме, что люблю её. Ведь у нас были телефоны, я думал, что мы всегда сможем встретиться. Я даже представить не мог, что она вот так вдруг исчезнет… Я всегда такой. Всегда ошибаюсь в самый важный момент. У меня нет смелости. Если бы у меня было хоть немного больше смелости, может, Хаяма не исчезла бы. Может, и тебе не пришлось бы попадать в будущее и проходить через всё это.

Признать собственную слабость было больно. Но когда я, почти выдавливая из себя слова, произнёс всё это вслух и Хару приняла мои сожаления, в этом почему-то было и спасение.

— Хару… Я вовсе не тот хороший человек, который подходит Хаяме. Я всё время молчал… Прости.

— Вот как…

Хару молча слушала. Потом снова перевела взгляд на Синано и какое-то время совершенно не двигалась. С непроницаемым лицом она смотрела на воду, даже не моргая.

Наконец Хару глубоко вдохнула и заговорила.

— И во время войны, и в будущем боль от того, что ты так и не сказал любимому человеку «люблю» и больше не можешь с ним встретиться, не меняется.

— …А?

— У меня есть милая младшая сестра-близнец, моя гордость. Неудивительно, что он выбрал её.

— Близнец?

— Хару — моя сестра-близнец.

И после этого Хару начала рассказывать историю, которая оказалась куда дальше от всего, что я мог вообразить.

Её семья и семья Минору жили по соседству, дом к дому. Кровного родства между ними не было, но из поколения в поколение они общались почти как родственники. Когда Минору было шесть лет, в соседнем доме родились девочки-близнецы. Это случилось в день, когда долгая суровая зима Нагаоки наконец заканчивалась и чувствовался долгожданный приход весны. Для Минору, у которого были только братья, эти сёстры, наверное, стали почти настоящими младшими сестрёнками. При каждом удобном случае он возился с ними.

Сёстры тоже очень привязались к Минору и, несмотря на разницу в возрасте, всё время хотели играть вместе с ним. Как и положено близняшкам, они были очень похожи лицом. В одинаковых кимоно и с одинаковыми причёсками они дружно бегали за Минору.

Трое росли как брат с сёстрами, друзья детства. Но Минору был ловок во всём — бейсбол, камешки, карточки, что угодно, — и постепенно сёстры начали смотреть на него с тихим восхищением.

Каждое лето они втроём смотрели фейерверки у подножия моста Тёсэй. Только в этот день им разрешали выходить вечером, потому что с ними был Минору, и, едва приближалось лето, сёстры начинали загибать пальцы, дожидаясь фестиваля.

А Минору смотрел на фейерверки и негромко бормотал: «В прошлом году он раскрывался иначе» или «Такой я вижу впервые». Маленькие сёстры не очень понимали, о чём он говорит, но он казался им взрослым, и они старались не пропустить ни слова.

Когда четырнадцатилетний Минору исполнил давнюю мечту и начал работать пиротехником на ближайшей фабрике, они стали встречаться втроём гораздо реже. Чтобы стать настоящим мастером фейерверков, ему нужно было слишком многому научиться, да и сами сёстры уже выросли и больше не могли по-детски бегать за ним следом.

На следующий год сёстры снова вдвоём смотрели фейерверки с привычного места у моста Тёсэй. Может быть, один из них запустил Минору… От одной этой мысли фейерверки казались ещё прекраснее, чем прежде.

Но это продолжалось всего два года. В 1938 году, когда сёстрам исполнилось десять, из-за войны фестиваль фейерверков пришлось отменить. Фабрика, где работал Минору, тоже сократила производство. И всё же его чувство к фейерверкам, видимо, оставалось сильным. Сёстры заметили, что в маленьком сарае, построенном во дворе дома, Минору тайком продолжает делать фейерверки.

Тем летом, когда сёстрам было пятнадцать, война постепенно становилась всё ожесточённее, и по всей Японии расползалось тревожное настроение. Мать, жалея юных дочерей, от которых постоянно требовали скромности и лишений, сшила им новые юкаты. Наверное, трудно было достать одну ткань сразу на две: одна юката была тёмно-синей, как ночное небо, с узором, где фейерверки распускались словно мелкие цветы; другая — из красноватой, немного более простой ткани.

Старшая сестра заметила, как взгляд младшей притянуло к тёмно-синей юкате. А ещё старшая лучше младшей умела прятать собственные чувства.

— Я эту красную хочу.

Она первой сказала это почти капризным тоном, и никто не усомнился в её словах.

— Тогда я вот эту возьму.

Младшая мягко произнесла это и взяла тёмно-синюю юкату. Надев новые юкаты, сёстры решили насладиться последним за долгое время вечерним выходом. Они обошли город и остановились передохнуть в своём обычном месте у моста Тёсэй. И тут перед ними прошёл Минору в праздничной куртке вместе с мастером и другими учениками.

Они иногда видели его издалека, но как следует встретиться лицом к лицу не получалось уже несколько лет. Минору стал выше и мужественнее, чем в её памяти, и сердце старшей сестры само собой забилось быстрее.

Минору тоже заметил сестёр и на миг застыл. Но при мастере юноше и девушке нельзя было вот так запросто заговорить друг с другом. Они прошли мимо без слов, и всё же Минору всё это время смотрел в их сторону.

Нет, не так. Он смотрел не на них. На младшую сестру, мягко улыбающуюся в тёмно-синей юкате, где распускались фейерверки. Словно притянутый к ней, он смотрел только на неё и так прошёл мимо. Для старшей, стоявшей рядом и ни на мгновение не встретившейся с Минору взглядом, это было очень жестоко.

Вернувшись домой и распустив волосы, старшая сестра тихо посмотрела в зеркало. Там было только лицо, которое она знала лучше всех на свете. Даже родители иногда путали их одинаковые лица. Но, наверное, что-то всё-таки отличалось. Минору ведь замечал даже тончайшую разницу в цветах фейерверка. Значит, в младшей было что-то, чего не было в старшей.

Лёжа рядом, старшая украдкой наблюдала за младшей. После того как они разминулись с Минору, младшая почти перестала говорить, но глаза у неё сияли. И сейчас щёки её были слегка разрумянены, и старшая подумала, что при том же самом лице сестра выглядит красивой.

Ничего страшного. Прятать такие вещи я умею. Оставался только один путь. Старшая поклялась навсегда запечатать свои чувства.

Вскоре после этого, уже без ведома старшей сестры, обе семьи обо всём договорились. Минору в любой момент могли прислать повестку. Когда младшей исполнится шестнадцать, они с Минору должны были сыграть свадьбу. Перед младшей сестрой, которая смущённо сообщила ей об этом, старшая улыбнулась от всего сердца.

— Радость-то какая. Хорошо. Правда хорошо.

Никто не знал, что творилось у неё внутри. Старшая умела прятать чувства, а радость за младшую и Минору была настоящей. Ни разу не выдав тайной любви, она незаметно помогала младшей, которая в соседнем доме неловко училась хозяйству.

Связь близнецов делала боль ещё острее. И всё же старшая ясно понимала и другое: пусть она не жена, но она сестра, а значит, может открыто быть рядом и заботиться о Минору.

Однажды вечером старшая пришла в дом младшей, и они вместе сидели за починкой одежды. Минору, что случалось редко, выпил и задумчиво смотрел на них обеих. Старшей было не по себе от его непривычно пристального взгляда, но тут он словно ни к кому конкретно не обращаясь произнёс:

— Когда война закончится, я хочу сделать фейерверк, похожий на вас, близняшек.

От этих слов у неё перехватило грудь. Довольно. Больше мне желать нечего.

Повестка пришла всего через два месяца.

— Хорошо, что не будет фейерверков на проводы. Фейерверки не для таких моментов.

Минору тихо сказал это и спокойно начал собираться на фронт. Младшая закрыла двери, чтобы её не увидели соседи, заперлась одна в дальней кладовой и плакала, подавляя голос. Ни одного всхлипа наружу не вырвалось, но Минору и старшая сестра, жившая по соседству, всю ночь слышали этот беззвучный плач.

Старшая, не дрогнув лицом, вместо младшей готовила вещи для Минору. Изо всех сил искала хорошую ткань, которую в последнее время стало трудно достать, шила бельё и верхнюю одежду, передавала всё младшей. Из драгоценного белого риса делала онигири. Не жалея времени, ходила по соседям ради пояса-оберега в тысячу стежков для уходящего на фронт солдата: на нём тысяча узелков завязаны красной нитью, в знак молитвы о его безопасности.

Как Минору и младшая провели последнюю ночь перед его отправкой, старшая не знала: она ведь не спала с ними под одной крышей. Хрупкая, слабая младшая, возможно, наплакалась в постели и уснула от усталости. А старшая, не сомкнув глаз, всю ночь смотрела на соседний дом.

На рассвете, пока вокруг ещё никого не было, старшая заметила, как Минору быстро вышел во двор. Она выскользнула через чёрный ход и, спрятавшись за сараем, проследила за ним. Минору держал что-то тяжёлое, завёрнутое в газету. Убедившись, что поблизости никого нет, он открыл сарай во дворе Хаяма и осторожно положил свёрток вместе с газетой в жестяную банку.

Когда взошло солнце и настал час отправки, обе семьи вместе пошли провожать Минору на станцию. В военной форме, отдавая мужественную честь, он выглядел храбрым и достойным. Младшая трогательно сдерживала слёзы и изо всех сил пыталась улыбаться ему, уходящему на войну.

Провожая тронувшийся поезд японским флажком, старшая удивилась, когда встретилась с Минору взглядом. Она была уверена, что кроме младшей он никого не видит. Но Минору, точно зная, что перед ним старшая, крепко посмотрел ей в глаза и едва заметно, беззвучно одними губами сказал:

«Прошу».

Не успела она убедиться, что поняла правильно, как поезд с Минору ускорился и стал удаляться. Старшая ещё долго смотрела туда, где он исчез, а потом обняла младшую, которая стояла рядом, опустив голову и не в силах двинуться, и тихо кивнула.

Всё, что было дальше, осталось в памяти как череда отчаянных, изматывающих дней. Налётов становилось больше, война с каждым днём ожесточалась, еды не хватало. Не зная, сколько это ещё продлится, сёстры держались друг за друга и всеми силами старались пережить очередной день.

Старшая сама ни разу не заговаривала о Минору. За его жизнь вслух тревожилась только младшая. Из-за этого люди вокруг шептались, что старшая на удивление холодна.

В ночь на первое августа старшая, как всегда, одна стояла во дворе своего дома и смотрела на небо. Раз в день она обращалась к ночному небу и молилась, чтобы Минору был жив. С той ночи, когда он ушёл на фронт, она делала это каждый день. Тайный обряд, о котором никто не знал.

В ту ночь на небе не было ни облачка, и бесчисленные звёзды сияли над головой. Как фейерверки. Мириады звёздных искр наложились в её памяти на свет бесчисленных огоньков, которые фейерверк рассыпает после цветения, и от внезапно нахлынувшей тоски грудь сжало.

Интересно, Минору сейчас тоже смотрит на это звёздное небо? Где он сейчас и что делает?

— …Пожалуйста, пусть он будет жив.

Стоило ей произнести это как молитву, снаружи завыла воздушная тревога. Старшая бросилась к веранде дома Хаяма и крикнула внутрь:

— Хару!

— Сейчас иду!

Гул летящих B-29 становился всё громче. Старшая, не колеблясь, направилась к сараю во дворе Хаяма и быстро открыла дверь. Из жестяной банки, спрятанной так, чтобы не бросалась в глаза, она достала эскиз и спрятала у груди. И почти в тот самый миг, когда она поднялась, где-то совсем рядом прогремел особенно мощный взрыв.

— Ах!

То ли от спешки, то ли от удара старшая споткнулась и упала в сторону сарая. В тот же миг всё перед глазами залило вспышкой.

Синано текла всё так же неторопливо, как и тогда. Перед неожиданным признанием Хару я потерял дар речи.

— Открыла глаза, а вокруг, хоть до того была ночь, солнце светит вовсю. Я удивилась. Потом увидела Макоцу… и узнала, что попала в будущее.

Хару говорила мучительно, одиноко.

— Прости меня за глупую ложь. Когда Макоцу спросил: «Ты Хару?» — я… невольно. Хоть в будущем, хоть ненадолго, мне захотелось побыть невестой Минору. А ты купил мне такое белое платье, будто свадебное, и я была счастлива.

— …Угу.

— Когда в небе B-29 и не знаешь, что будет завтра, я думала: что толку болтать о чае или о том, кто кого любит. Но, попав в будущее, поняла. Не из-за войны мы не знаем, что будет завтра. Никто никогда не знает, каким будет завтра.

— …Угу.

— Я больше не хочу жалеть вот так.

— Угу.

Мы медленно пошли рядом, катя велосипед. Оба молчали. В ночном городе раздавался только скрип ржавого велосипеда. Я шёл слева от Хару, а мою голову, сердце, поле зрения — всё до последнего — занимала мягкая, тихая улыбка Аки. Её образ всплывал и исчезал, как лепесток, и где-то глубоко в груди тупо, больно сжималось.

Я хочу её увидеть. Я не мог думать ни о чём другом. Только приехав в Нагаоку, я впервые понял, что значит слово «тоска».

Когда-то Аки сказала, что не верит в судьбу. Она верит, что завтрашний день меняется от того, как ты живёшь сегодня. Не в то, что нужно просто ждать, пока шестерёнки времени сами провернутся. Если шестерёнки остановились, их надо толкнуть самому.

Я всем сердцем считаю прекрасной Аки, которая вот так изо всех сил живёт свою жизнь. Она кажется мне драгоценной. Я хочу быть человеком, которого не стыдно поставить рядом с Аки. То, что я встретил Аки и приехал в Нагаоку, то, что потерял её из виду, встретил Хару и теперь иду по улицам Нагаоки, катя рядом велосипед, я не хочу списывать на такое простое слово, как «судьба». Я ни за что не приму судьбу, в которой больше никогда не увижу Аки. Я больше не хочу жалеть вот так.

— …Обещаю.

Я произнёс это, словно убеждая самого себя, и крепко держал решение в груди.

— Да… обещание.

Хару ответила почти как будто самой себе. Я хотел сорваться с места прямо сейчас, но сдержался: было видно, что усталость Хару дошла до предела. От спешки ничего хорошего не выйдет. Мы решили пока вернуться к пустующему дому. На самом деле я хотел хотя бы Хару поселить в гостиницу. Но вечером накануне фестиваля в Нагаоке найти свободный номер было невозможно.

По дороге мы, будто по молчаливому согласию, свернули в святилище. Это было святилище Хираката. Хару сказала, что со времён её детства главное здание и прочие постройки перестроили, но в детстве она часто приходила сюда с семьёй.

Поклонившись, мы пошли по дорожке внутрь. У места для омовения Хару выпрямила спину и очистила руки и рот уверенными, ничем не сбившимися движениями. Они напомнили мне Аки. Хотя рядом нас было двое, у меня возникло чувство, будто Аки тоже здесь и мы втроём идём вместе. Я следовал за Хару, то проваливаясь в реальность, то возвращаясь в воспоминания.

Потом Хару чуть согнула колени, и с её губ тонкой струйкой стекла вода.

— А…

Отведя взгляд и так же выплёвывая воду рядом, я почувствовал к Хару нежность, совсем другую, не похожую на чувство к Аки.

Перед залом поклонения мы снова поклонились и позвонили в колокольчик. Из двух монет по пятьсот иен, которые едва оставались в кошельке, одну я передал Хару. Мы бросили по монете, дважды поклонились, дважды хлопнули в ладони и в конце ещё раз сложили руки.

Я украдкой посмотрел на Хару. Она закрыла глаза и с серьёзным лицом держала ладони вместе. Интересно, о чём она молится? Я тихо отвернулся вперёд, закрыл глаза и крепко, всем сердцем пожелал: пусть Аки вернётся в этот мир. Больше мне было нечего просить.

Мы вышли из святилища и снова пошли, катя велосипед. До дома бабушки Аки оставалось совсем немного, когда мы обернулись на звук, похожий на звон колокола, и сильный свет за спиной.

— Э…?!

В тёмном ночном небе распустился большой белый цветок. Пока величественные, ослепительные лепестки текли по небу, за ними догнал гул фейерверка. Белый цветок в ночи был сильным, тёплым и благородным, и я, будто заворожённый, широко раскрыл глаза.

Следом поднялся ещё один. По бездонно-чёрному, словно глубокая трясина, ночному небу от центра снова ровным кругом потёк строгий белый свет.

— Почему у меня слёзы текут?

Я посмотрел на Хару. Она плакала и неотрывно, жадно смотрела на свет. Не могла отвести глаз от фейерверка. Я тоже сразу снова поднял лицо. Когда взлетел третий фейерверк, сердце почему-то заполнилось чувством, похожим на молитву.

До-о-он.

Больше не было слышно ничего. Вокруг разлилось торжественное время. Всего поднялось три залпа, потом свет исчез, и вернулась тихая ночь. Какой невероятный фейерверк. Даже на взгляд непосвящённого было ясно: это не обычные фейерверки. Они сжимали сердце зрителя и обращались к нему с огромной силой.

Придавленный тремя белыми цветами, я какое-то время не мог ни пошевелиться, ни сказать ни слова. Только когда город снова погрузился в тишину, я достал телефон и стал искать, что это были за фейерверки. На экране появились невыносимо горькие факты.

1 августа 1945 года в 22:30, ровно в это время, Нагаока пережила большой авианалёт. Налёт был настолько страшным, что выгорело около восьмидесяти процентов города, а погибло почти полторы тысячи человек. Даже после окончания войны и многих прошедших лет этот налёт долго оставался для жителей Нагаоки глубокой раной и скорбью. Нельзя допустить, чтобы война повторилась.

С этим чувством, в память о погибших и с молитвой об упокоении жертв войны, с 2003 года каждый год 1 августа в 22:30 здесь запускают три чисто-белых фейерверка.

— Белые хризантемы…

— …Понятно… Значит, Япония проиграла.

— А…

Даже после того как фейерверки погасли, Хару всё смотрела в небо и тихо плакала. Я поспешно попытался спрятать от неё телефон. Но три фейерверка были куда красноречивее любого экрана.

— И без этой штуки понятно. По нынешним фейерверкам всё ясно… Значит… Япония проиграет.

Когда я подумал, чем Хару и люди её времени пожертвовали ради страны и победы, я ничего не смог ответить. Только моргал ненормально часто. И это молчание само рассказало жестокую правду. Всё поняв, Хару заговорила таким же ровным голосом, как всегда.

— Макоцу, ты молчал, потому что думал, будто мне будет больно?

— …Прости.

— Всё-таки ты добрый человек, Макоцу…

Хару долго, глубоко дышала. Потом, мягко качая головой, сказала так спокойно, будто хотела меня успокоить:

— Может, мы и проиграем, но через две недели, 15 августа, война закончится, да? И потом придёт вот такое светлое будущее? Тогда этого достаточно. Главное только это. Если война закончится, значит, достаточно.

2

Вернувшись к пустующему дому, я расстелил на деревянной веранде взятые с собой полотенца и устроил простую постель.

— Хару.

Даже теперь, когда я знал, что прабабушкой Аки, бабулей Хару, была не девушка передо мной, а её младшая сестра, я на мгновение задумался, можно ли и дальше звать её этим именем. Но сама Хару ничего не сказала, и я решил пока оставить всё как есть.

— Нужно было заранее подумать о ночлеге. Прости, я совсем не сообразил… тебе из-за меня придётся спать почти под открытым небом.

— Да что ты.

Хару беззаботно улыбнулась и, проверяя, удобно ли лежать на веранде, сказала:

— Значит… сегодня ночью налёта не будет. Вот оно как. Давненько я не засыпала с таким спокойным сердцем.

Я отошёл немного от веранды, сел у корней старой хурмы в глубине двора, возле сарая, и лёг, подложив под голову рюкзак.

В ночном небе мерцали звёзды. Столько я в Токио никогда не видел. Эти бесчисленные крошечные огоньки почему-то давили на грудь. Тело вымоталось до предела, но мысли о завтрашнем дне не давали уснуть.

Похоже, Хару чувствовала то же самое. Через какое-то время её тихий, почти обращённый к самой себе голос пролился в безмолвный задний двор.

— Тот учитель… хороший человек оказался. А я думала, все американцы — бездушные чудовища. Но… выходит, не так оно.

Я понимал, что ответа от меня не ждут, и всё равно не смог промолчать.

— Тебя ведь так учили в твоей стране. Это не твоя вина, Хару.

— А только ли страна виновата?.. Разве на мне самой вины нет?

Я не знал, что на это ответить.

— Макоцу, ты войны не знаешь?

— Знаю… и не знаю. Сейчас в мире тоже есть страны, где идёт война. Но сам я её не переживал. Я знаю о ней только из телевизора и интернета.

— Вот уж счастье так счастье. И пусть бы ты всю жизнь войны так и не узнал, Макоцу.

Я приподнялся и показал Хару на телефоне одну картинку, которую нашёл, когда искал сведения о Большом фестивале фейерверков в Нагаоке.

— Это фейерверки Нагаоки, их нарисовал человек по имени Киёси Ямасита. Точнее, не совсем нарисовал… это аппликация.

— Ах ты ж…

Как и я, когда впервые увидел эту работу, Хару, кажется, от переполнения чувств не сразу смогла сказать что-то ещё. В ночном небе один за другим расцветали разноцветные фейерверки. Их свет отражался в воде Синано, будто в зеркале. Берега были заполнены людьми, любующимися праздником, а над всем этим, словно завершая картину, сиял целый слой звёзд. С первого взгляда трудно было поверить, что это аппликация: настолько живо и тонко были переданы детали. И всё же в картине была мягкость, от которой становилось тепло.

— Человек, который её создал… кажется, говорил: «Вот бы все бомбы были фейерверками».

Хару не отрывала глаз от экрана и несколько раз сильно кивнула.

— И правда. Правда ведь…!

Потом она неуверенно достала из-за пазухи лист бумаги.

— Это моё сокровище.

Она робко протянула мне эскиз фейерверка, нарисованный Минору. Тот самый, который, по её словам, она каждый раз во время налётов доставала из сарая, прятала у груди и берегла как самое дорогое.

— Сам снаряд я, конечно, с собой не утащу. Но думала: если сохранить хотя бы этот эскиз, когда Минору вернётся живым и невредимым, он сможет снова сделать этот фейерверк.

— Можно посмотреть?

Сложенный вчетверо лист уже заметно обветшал, и я раскрыл его очень осторожно, чтобы не порвать.

— Невероятно…

По стилю он отличался от того, что я видел недавно на фабрике фейерверков, но это был красивый, тщательно прорисованный эскиз. В каждом штрихе чувствовались бесконечная любовь Минору к фейерверкам и его прямой, честный характер.

— Правда… близнецы.

На эскизе были расположены два шара — красный и синий.

— Вот этот… ты, Хару?

— С чего понял?

— Любой бы понял. Это цвет твоей доброты.

С разрешения Хару я сфотографировал эскиз, а потом вернул ей лист.

— Значит, не только о младшей он думал. Минору и обо мне тоже думал, когда рисовал.

Глядя на эскиз, Хару словно забыла спрятать лицо и тихо пробормотала себе под нос:

— Если бы вместо бомб я увидела, как в небо поднимается этот фейерверк… Мне бы, знаешь, больше ничего и не надо было.

Это было её желание — такое скромное, почти до боли маленькое, и всё же, наверное, до сих пор она не могла произнести его вслух.

Я вернулся под хурму и снова лёг у её корней. Хару, похоже, тоже не спала: она тихо лежала на веранде и смотрела в небо.

— Нельзя так… Когда вот так лежишь, так хочется увидеть Минору, что сил нет.

Свидетелями этих тоскливых чувств, которые она всё это время прятала, сейчас были только я и бесчисленные звёзды. Лёжа на земле, я всем телом принимал бескрайнее ночное небо без единого облака.

— Я тоже… так хочу увидеть Хаяму, что сил нет.

Не знаю, сколько прошло времени. Убедившись, что Хару крепко уснула, я тихо поднялся. Стараясь не шуметь, достал из рюкзака скетчбук, краски и кисти. Небо было безоблачным, и одного лунного света, похоже, должно было хватить.

— Пусть она будет цела…

Прошептав это, я окунул кисть в воду, оставшуюся в бутылке. Я взял кисть в руки впервые с церемонии окончания триместра, когда узнал, что моя работа не прошла конкурс.

Все часы, проведённые вместе с Аки в кабинете рисования, окружили меня и закружились спиралью. Я кое-как набросал карандашом основу и сразу начал рисовать, почти не помня себя.

Честно говоря, я всё ещё понятия не имел, как вернуть Аки. Но после признания Хару, на обратном пути от Синано, когда я решил, что больше никогда не хочу жалеть вот так, первое, что пришло мне в голову, — нарисовать эту картину. Поэтому стоило Хару уснуть, как я тут же поднялся и достал скетчбук.

Я вложил в кисть все чувства, какие только были, и повёл ею по белой бумаге. Сколько бы чувств я ни вложил, я, к сожалению, не смогу нарисовать работу, с которой поступают в художественный вуз, или картину, которая получает приз на конкурсе. Но сейчас я хотел нарисовать — нет, должен был нарисовать — совсем не такую картину.

Я рисовал не потому, что хотел поступить в художественный вуз. И не потому, что хотел награду. Может быть, из-за нехватки техники через неё не передастся ничего, кроме чувств. Но зато эти сильные чувства обязательно дойдут. Это будет картина для одного-единственного, особенного человека. Картина, написанная всеми моими чувствами к Аки без остатка. Моя картина, которую мог нарисовать только я.

На листе скетчбука постепенно проступали белые лучи света. Странно. Даже терзаясь пустотой от потери Аки, я рисовал, окружённый спиралью воспоминаний о ней, и мне казалось, будто она совсем рядом. Я был один, но будто мы всё равно были вместе.

Пока я рисовал, я сам уже не понимал, делаю это по собственной воле или какая-то другая сила заставляет меня водить кистью. Обычно, когда я рисую, в голове есть образ: вот такую картину я хочу создать. Но образ остаётся всего лишь образом, и потом я мучаюсь, пытаясь понять, как перенести его на бумагу так, чтобы он стал настоящей картиной. Но сейчас… я знал, что именно рисую. Это был не образ, всплывший у меня в голове. Я знал эту картину.

Под утро я закончил рисунок фейерверка: на фоне непроглядной ночи расцветала ослепительная, почти божественная огромная белая хризантема, похожая на молитву. Он до мельчайшей детали совпадал с тем рисунком, который мы с Аки видели в синкансэне. Но, в отличие от того старого листа, этот был только что закончен, совсем новый, и тихо цвёл в ночном саду Нагаоки.

— Хаяма… я нарисовал рисунок фейерверка.

Охваченный удовлетворением и приятной усталостью, я кое-как убрал за собой и уснул.

3

На следующий день я проснулся, не выдержав ослепительного солнца. Хару уже давно встала и успела привести себя в порядок. Она сидела на открытой веранде, где сохла нарисованная ночью картина с фейерверком, и задумчиво смотрела на неё.

Похоже, дело близилось к полудню. Пока сон окончательно отпускал меня, я молча смотрел, как Хару не отрывает глаз от рисунка. Наконец она будто что-то для себя решила и тихо, словно уговаривая саму себя, прошептала:

— Как бы тяжело ни было, стоит увидеть фейерверк — и силы возвращаются. Даже если больно, даже если трудно, надо жить изо всех сил и сиять, как фейерверк.

Я уже слышал эти слова.

— Это сейчас… твой девиз, Хару?

— А…

Наверное, она думала, что её никто не слышит. Услышав мой голос, Хару вздрогнула и резко обернулась.

— Угу. То есть… нет. Это Минору как-то давно тихонько мне сказал.

— Понятно…

Слушая её, я вдруг понял: чувства Минору прошли сквозь время и дошли до Аки. И точно так же не только Аки, но и само моё присутствие здесь сложилось из бесконечных переплетений тысяч жизней.

Хару бережно взяла уже высохший рисунок и, не глядя на меня, сказала:

— Это… вчерашний фейерверк, да?

— Да.

— Хорошо нарисовано… правда хорошо.

— Спасибо.

Самый обычный разговор. Но от того, что мы вот так спокойно встретили утро, без страха и тревоги, у меня защемило в груди, будто это было чем-то невообразимо драгоценным.

— Ну что, начнём.

Хару вдруг хитро усмехнулась и, не обращая внимания на моё замешательство, бодро оседлала велосипед. Я едва успел остановить её, когда она уже собиралась тронуться, и снова повторил:

— Нельзя!

— Почему? Я хорошее придумала. Раз из-за меня правнучка исчезла, значит, если я вернусь, она тоже вернётся.

— Я не хочу возвращать Хаяму таким способом! Мне нужно, чтобы и Хаяма, и ты были счастливы! Если уж тебе и возвращаться, то хотя бы во время после войны… Я обязательно найду способ. Обязательно. Просто подожди ещё немного! Пожалуйста!

Но сколько бы я ни говорил, Хару не желала слушать. Она упрямо твердила, что ещё сегодня вернётся в ту ночь 1 августа 1945 года, когда начался авианалёт.

— Но ведь бомбёжка!

— Ничего. Это будущее, тут должны быть вещи, которым налёт нипочём. Перед тем как вернуться, я всё куплю и заберу с собой!

— Если верить тому, что я нашёл в сети, это был не такой налёт, от которого можно защититься такими вещами…

— Не знаю я никакой сети. Ко мне это отношения не имеет.

— Но там написано про авианалёт.

— Всё равно вернусь!

— Я не могу отпустить тебя, зная, что там будет бомбёжка!

Кажется, я ещё ни разу в жизни не спорил с кем-то таким громким голосом. Я всегда считал себя человеком, у которого и радость, и злость, и печаль выражаются слабо, и впервые узнал, что во мне есть такая сторона.

— Если принесу с собой вещи из будущего, хоть одну жизнь, хоть две, да можно будет спасти. Я покажу тебе, Макоцу, что даже такая, как я, может изменить будущее.

Как мне её переубедить? Я лихорадочно искал хоть какой-нибудь довод.

— Менять прошлое из-за путешествий во времени запрещено.

— А кто такое правило установил?

— Что?..

— Государство? Закон? Я, моя сестра и Минору верили: раз важные люди в стране так решили, значит, ошибки быть не может, значит, это безусловно правильно. Мы становились и зверями, и демонами, сражались ради страны… И в итоге проиграли, верно?

Я слишком хорошо понимал, что она чувствует.

— Я решила. Отныне буду думать своей головой и своим сердцем.

— Но…!

— Макоцу, прости, что тревожишься обо мне. Но никто ведь не знает, что будет завтра. Я же не обязательно умру, правда?

— Не говори так…

Мне было страшно даже представить это. Страшно до дрожи. И оттого, что я не мог остановить Хару, становилось так досадно, что я опустил голову и крепко прикусил губу. Хару заговорила мягче, будто утешая меня.

— Макоцу, пойми. Я должна вернуться.

— …Почему?

— Когда война закончится, Минору вернётся. Я должна отдать ему этот эскиз. А потом попрошу его делать фейерверки вместо бомб. Ты же вчера сам мне показал. Когда вернусь, я заставлю Минору превратить все бомбы на свете в фейерверки…!

Перед такой решимостью у меня не было слов, которые что-то значили бы. Хару медленно повернулась ко мне и поклонилась под прямым углом.

— Купи мне, пожалуйста, вещи, которым авианалёт не страшен…!

Я нахмурился, изо всех сил сдерживая подступавшие чувства, и какое-то время просто стоял на месте. А потом наконец сдался и так еле заметно кивнул, что это почти невозможно было разглядеть.

Большой строительный магазин находился недалеко от дома Хаямы. Сначала мы быстро перекусили в фуд-корте, а потом обошли все ряды: с товарами для кемпинга, кухонными принадлежностями, наборами для чрезвычайных ситуаций. Всё, что могло пригодиться, я без разбора складывал в корзину. Я замечал, как продавцы и другие покупатели цепенеют от нашего почти безумного шопинга, но у меня не было сил обращать на это внимание.

И всё же, как ни жалко это признавать, когда мы с полной тележкой встали у кассы, я застыл, увидев итоговую сумму. Конечно, если набрать столько вещей, сумма получится именно такой. Но она явно не сходилась с остатком на моём электронном кошельке.

Убрать что-то было нельзя. Это же не бессмысленная импульсивная покупка. Я никогда не переживал авианалёт и не мог даже представить, что именно пригодится. Хотелось купить ей всё, в чём мог быть хоть какой-то смысл.

Кассир бросал на меня короткие взгляды, всем видом говоря: «Ну давай уже быстрее». Хару, не понимая ситуации, тревожно смотрела на меня снизу вверх. Я покачал головой, будто говоря «ничего страшного», слегка поклонился кассиру и пока отодвинул тележку в сторону от кассы.

— Что случилось?

— Хару, подожди немного.

Я улыбнулся, чтобы её успокоить, взял телефон и отошёл один в тихое место. На аварийной лестнице не было кондиционера, жара стояла невыносимая, зато там почти никого не было. Как только на другом конце ответили, я заговорил первым и почти не дал вставить ни слова.

— Прости, что отвлекаю на работе. Это я. Слушай… Очень внезапно, но у меня появилось дело, которое я должен сделать во что бы то ни стало. Я правда хочу это сделать… нет, обязан. Когда вернусь, всё нормально объясню, потом подработаю и обязательно верну. Поэтому, пожалуйста, ничего не спрашивай и прямо сейчас переведи мне все деньги, которые можешь.

Даже самому было противно: звучало как типичный мошеннический звонок. Но как ещё это объяснить? Я-то лучше всех знал, что мама не настолько мягкая, чтобы согласиться на такое. Сам не заметив, я вздохнул.

Как и ожидалось, из трубки донёсся демонстративный, до невозможности длинный раздражённый вздох.

«Хааааа…! Сидит в комнате, на вопросы не отвечает. От разговоров о будущем только бегает. Потом вдруг ночует неизвестно где без разрешения. Ю-кун говорит: „Макоцу пошёл становиться мужчиной, поддержите его, пожалуйста“…»

— А, это недоразумение…

«Почему я должна узнавать о собственном сыне от других людей? Ты издеваешься?»

— Эм…

«И в довершение — „ничего не спрашивай, срочно переведи денег“? Честно, у меня ощущение, что ты мать вообще ни во что не ставишь».

— …Прости.

Даже на слух всё это было полной бессмыслицей. Нужно было срочно придумать другой способ. Но к отцу, который сам живёт на карманные деньги, с таким не пойдёшь. Юмэ вообще отпадала, Юсукэ тоже не тот человек, у которого можно попросить подобное. Я не видел ни одного выхода и схватился за голову.

«Ладно».

— Что?

Мама без паузы продолжила всё тем же недовольным голосом, и я невольно переспросил.

«Говорю, ладно. Как повесишь трубку, переведу. Подожди три минуты».

— …Правда можно?

«У тебя ведь есть дело, которое ты должен сделать. Так?»

— Это то, что могу сделать только я.

Я не был уверен, что с такими обрывочными словами до неё что-то дойдёт. Но это была моя настоящая, ничем не прикрытая правда.

— Я хочу это сделать…!

Мама тихо вдохнула и ответила так, будто речь шла о чём-то совершенно обычном.

«Мы с отцом не богачи. Но сын, который всё никак не мог найти, чего хочет, вдруг говорит: есть дело, которое он обязан сделать, и сделать его может только он. В такой момент я хотя бы могу выглядеть круто».

Мама, которая обычно казалась жутко назойливой, сейчас выглядела невероятно круто.

Теперь я смогу отправить Хару назад не с пустыми руками. Натянутая до предела нить внутри ослабла, и, чтобы скрыть, что мне почти хочется плакать, я нарочно буркнул:

— …Спасибо.

Я повесил трубку и уже собрался поспешно вернуться к Хару, но вдруг остановился. Перехватив телефон удобнее, я написал сообщение маме, с которой только что закончил разговор.

[Когда вернусь, дай мне время поговорить о будущем]

Ответ пришёл мгновенно: стикеры [Естественно!] и [Ты за кого меня принимаешь?].

От её неизменной манеры у меня сама собой появилась кривая улыбка.

— Когда-нибудь хочу показать Юмэ и вам с папой фейерверк вживую…

Я пробормотал это, глядя в телефон, но тут одна мысль мелькнула в голове, и я невольно поднял глаза к небу.

— Вживую?..

Солнце ещё стояло высоко. Если поторопиться, мы могли успеть в последний момент.

— Но… разве такое правда возможно?..

Колеблясь из-за своей безумной идеи, я вернулся к Хару и почти молча расплатился.

— Что-то случилось?

— Да…

Сейчас не было времени думать, насколько это разумно. На обратной стороне чека я записал дорогу к пустующему дому и протянул Хару.

— Прости, но можешь вернуться домой первой по этой схеме? Я возьму велосипед. Отсюда до дома Хаямы недалеко, дойдёшь пешком.

— Макоцу?

— Всё хорошо. Я скоро вернусь…!

Расставшись с Хару, которая выглядела одинокой и тревожной, я в одиночку нажал на педали.

Город Нагаока был забит людьми куда сильнее, чем вчера. Повсюду стояли конусы и указатели к станции, и весь город становился всё оживлённее перед скорым началом фестиваля фейерверков. А я, не глядя по сторонам, продолжал крутить педали.

Для велосипедной поездки условия были ужасные. И корзина, и багажник были забиты покупками, сам велосипед скрипел так, будто давно исчерпал предел прочности. Люди в лёгких дзимбэях, весело шедшие группами, бросали на меня, явно выбивавшегося из праздничной картины, откровенно недовольные взгляды. Педали были тяжёлыми, пот не останавливался.

И всё равно я ни за что не прекращал крутить. Только вперёд, вперёд. В голове не осталось ничего, кроме этого. Так, едва переводя дыхание, я добрался до фабрики фейерверков Охаси, откуда нас вчера без разговоров прогнали.

Я поставил велосипед и, набравшись решимости, вошёл внутрь. Но, наверное, из-за того, что сегодня был день фестиваля и до запуска оставалось всего несколько часов, мастеров нигде не было. На фабрике стояла звенящая тишина.

— …Извините.

Я примчался сюда, шумно дыша от спешки, но голос у меня сразу стал тонким. С последней надеждой я потянулся к раздвижной двери рабочей постройки — и в тот же миг на меня внезапно рявкнули с такой силой, что я вздрогнул.

— Посторонним вход запрещён!

Я обернулся. Прямо за моей спиной, расставив ноги, стоял пожилой пиротехник, тот самый мастер, который вчера в праздничной куртке и каске молча работал над фейерверком.

— Вор, что ли? Сейчас полицию вызову.

Мастер Охаси сверкнул острым взглядом и шагнул ближе. Я заставил подкашивающиеся ноги двинуться вперёд и протянул ему телефон.

— М-можете… сделать из этого фейерверк?

На экране была фотография эскиза фейерверка Минору, которую я снял прошлой ночью. Но мастер Охаси даже не взглянул на телефон. Он только ещё громче, почти угрожающе, рявкнул своим низким, раскатистым голосом:

— Убирайся отсюда!

От такой силы у меня невольно задрожало всё тело. И всё же я продолжал протягивать к нему телефон дрожащими руками.

— Вот… это…

То ли ему стало противно, то ли он просто устал, но мастер теперь осмотрел меня с головы до ног.

— Ты… тот пацан, что вчера мусор подбирал.

— А…

Я и не думал, что он видел. Мастер Охаси нехотя бросил взгляд на экран, но в следующее мгновение лицо у него изменилось, и он почти вырвал телефон из моей руки.

— Где ты это взял?

От его грозного тона я сжался и с трудом выдавил голос.

— …У знакомой.

— Эта знакомая знала Минору?

— Что?.. Вы знаете господина Хиираги?!

От внезапно прозвучавшего имени Минору у меня в голове всё стало пустым, и голос вышел глупым. Мастер Охаси не обратил на моё смятение внимания и прищурился, будто перебирая старые воспоминания.

— Я знаю только одного пиротехника, который мог снова и снова рисовать эскизы такого уровня. Господин Хиираги был моим старшим товарищем у мастера.

— Тогда…!

Я забыл и про свою застенчивость, и про страх. Повернулся к нему и поклонился под прямым углом.

— Пожалуйста, сделайте этот фейерверк! У меня есть человек, которому я во что бы то ни стало хочу показать его сегодня! Хару… она сказала, что если увидит, как этот фейерверк поднимается в небо, ей больше ничего не нужно. Я хочу хоть как-то показать его ей перед тем, как она уйдёт! Прошу вас… пожалуйста… прошу!

Я умолял так отчаянно, будто само слово «отчаяние» нарисовали с меня, и мне показалось, что голос мастера чуть смягчился.

— Значит, есть причины… Тот, кому хочешь показать, это девчонка, что вчера была с тобой?

Похоже, он видел и Хару.

— …Да.

Я продолжал держать голову склонённой.

— Однажды я приходил с посылкой и видел жену Минору. Хорошая была женщина. Вчерашняя девчонка… чем-то на неё похожа.

Узнав, что человек передо мной был знаком с Минору и младшей сестрой Хару, я вдруг с новой силой ощутил реальность всего, что услышал от Хару вчера. Пока это была только её история, она где-то казалась рассказом из далёкого прошлого. Но не одна Хару — и Минору, и её сестра — около восьмидесяти лет назад действительно жили здесь, в Нагаоке.

— Пожалуйста… прошу вас…

Я не мог сказать ничего другого и, как дурак, повторял одно и то же. Мастер не стал тянуть время. Спокойным голосом, обращённым к моему затылку, он тихо сказал:

— Я бы хотел помочь. Но это невозможно.

— Что…

Я поднял побледневшее от потрясения лицо, и мастер терпеливо объяснил, словно растолковывая ребёнку.

— Фейерверк надо сушить. На его изготовление уходят месяцы. Сделать сегодня и сегодня же запустить… кто бы ни взялся, это невозможно.

— Не может быть…

Силы ушли из тела, и я прямо там опустился на колени.

— Когда фейерверки закончатся, приводи эту знакомую снова. Прости, но мне скоро пора на площадку.

Добрые слова мастера не доходили до моих ушей. Мастер Охаси молча указал на выход и ушёл вглубь рабочей постройки. Я, раздавленный собственной никчёмностью и бессилием, опустил голову и побрёл к выходу.

И тут на стене конторы фабрики мне попался на глаза самый современный защитный костюм. Толстый серебристый костюм, закрывающий всё тело, похожий на скафандр.

— Это…!

Я сорвал его со стены почти рывком и бросился обратно к мастеру.

— Продайте мне это!

Я и не думал, что способен кричать таким голосом. Когда я распахнул дверь рабочей постройки и почти вцепился в него этим криком, мастер только вытаращил глаза.

— …Она мне не просто знакомая. Хару — дорогой мне человек!!

4

Обвешанный покупками из строительного магазина, с пакетами в обеих руках и за спиной, я кое-как добрался до калитки дома Хаяма.

— Макоцу?

Услышав шум, Хару выбежала из заднего двора. Увидев, что я вот-вот расплачусь, она тревожно нахмурилась.

— Прости, что так долго. Велосипед сломался… пришлось часть пути идти пешком.

— По такой жаре, да ещё из-за меня с такой поклажей… Намучился, небось.

— Я сам хотел это купить, так что не переживай.

Чтобы соседи не заметили нашего незаконного вторжения, мы говорили шёпотом. На заднем дворе я по очереди снял с себя покупки. Хару заботливо помогала мне, а когда в самом конце я достал из рюкзака бумажный конверт с логотипом фабрики фейерверков Охаси и контейнер размером со среднее ведро, то робко протянул их ей.

Хару с растерянным видом взяла конверт и вытащила оттуда не «новейший серебристый защитный костюм на всё тело, похожий на скафандр», а тонкое противопожарное полотно.

— …Это что?

Она посмотрела на меня с недоверием. Я не смог взглянуть ей прямо в глаза.

— Противопожарное полотно. Мне смогли дать только маленькое. …Прости.

Я умолял мастера Охаси чуть ли не в земном поклоне, но он так и не согласился продать костюм. Вместо этого, кое-как, он всё же уступил мне это противопожарное полотно размером с большой платок, тонкое до смешного по сравнению с новейшим защитным костюмом. И ещё контейнер в форме ведра для хранения фейерверков. На боку у него крупно и торжественно было написано: «100 лет гарантии. Полная водонепроницаемость».

Я смог подготовить только вещи, которыми непонятно как пользоваться.

— Тут крышка есть… положи туда что-нибудь важное.

— Спасибо… Приму с благодарностью. Макоцу, ты правда добрый человек.

Раздавленный собственной беспомощностью, я сделал вид, что вытираю пот, и заодно спрятал слёзы, выступившие в уголках глаз.

— Ты ради меня столько всего накупил, и на фабрику фейерверков съездил… Правда, спасибо тебе.

Она снова и снова благодарила меня, хотя толку от меня было совсем немного, и от этой доброты становилось только больнее.

— …После всего, что ты для меня сделал, неловко такое говорить, но можно мне попросить ещё кое-что?

Похоже, Хару решила поговорить об этом, когда я вернусь. Она начала робко, но без запинки.

— Что? Проси что угодно.

Немного помедлив, Хару взяла рисунок фейерверка, который всё это время лежал на веранде.

— Этот рисунок… можно мне его забрать? Он ведь для твоей правнучки, так что мне совестно.

Я, почти перебивая её, торопливо сказал:

— Конечно. Конечно можно!

— …Спасибо.

Хару облегчённо улыбнулась. И Аки, и Хару почему-то так радовались моим рисункам. Когда я был рядом с ними, меня переполняло почти ошеломляющее чувство принятия: будто я могу оставаться собой, будто мне можно и дальше существовать в этом мире.

Я взял рисунок, собираясь чем-нибудь обернуть его, чтобы он не порвался от удара при возвращении, и именно тогда всё случилось. Несколько обрывков воспоминаний промелькнули у меня в голове, и загадка, связанная с этим рисунком, разом сложилась.

— А… вот оно как.

Я пробормотал это даже без удивления.

— Чего?

— Нет… ничего. Хару, этот рисунок точно мой. Я нарисовал его для Хаямы. Нарисовал, чтобы выполнить обещание, данное ей, и чтобы ты забрала его с собой. Так что бери и ни о чём не переживай…!

— Вот как…?

Хару, кажется, не до конца поняла, но я не стал объяснять. Я перевернул рисунок фейерверка и шариковой ручкой написал адрес этого дома, который уже успел выучить наизусть.

Хару с любопытством заглядывала мне через плечо.

— …Чтобы мы когда-нибудь снова встретились.

Словно вкладывая в эти слова молитву, я рядом с адресом вывел: «1 августа 2026 года, 14:00».

— Чтобы когда-нибудь снова… встретиться…?

Будто эта фраза стала для неё подсказкой, Хару по очереди посмотрела на рисунок фейерверка, противопожарное полотно и контейнер в форме ведра. Потом коснулась пальцем подбородка и на какое-то время задумалась.

Спрятавшись возле калитки, откуда её не было видно с заднего двора, Хару начала переодеваться из белого платья. Когда почтовый ящик с грохотом дрогнул, я окликнул её: «Всё нормально?» Но в ответ услышал: «Не подходи», и остался сидеть на веранде.

— Вот бы время остановилось... — я пробормотал это неосознанно.

Поймав себя на том, что перед исчезновением Аки думал почти так же, я поспешно помотал головой, будто отгоняя эту мысль. Чтобы не дать мыслям забежать вперёд, я сосредоточился только на одном: аккуратно вложить рисунок фейерверка в конверт фабрики Охаси, где лежало противопожарное полотно, так, чтобы он не погнулся.

— Заждался?

Хару вернулась в том же кимоно и рабочих штанах, в которых я встретил её день назад. Как бы я ни пытался не признавать очевидного, это безжалостно давало понять: тот самый момент уже близко. Я не выдержал и отвёл глаза.

— Днём ты сказал, что моя правнучка на меня похожа.

Хару заговорила вдруг, без всякой связи с предыдущим.

— Да… Она светлая, надёжная, красивая, когда улыбается — очень милая. Сильная, но… ранимая. Думаю, вы похожи.

Хару тихо взяла мою руку и накрыла её своими ладонями, крепко сжав. Тепло её рук отчётливо говорило: Хару несомненно здесь, сейчас, рядом.

— Макоцу, правнучку мою тебе поручаю.

Её ладони сжались ещё сильнее.

— Обязательно посмотришь с ней фейерверк. Вы же обещали.

Под её руками я тоже крепко сжал свою ладонь.

— Да… обещаю.

— Точно? Не забудь. Ты обязательно посмотришь фейерверк с моей правнучкой.

— Да.

Хару успокоенно улыбнулась, взяла конверт с рисунком и, сказав: «Это самый важный сувенир, который я заберу из будущего», крепко спрятала его за поясом рабочих штанов.

Я по одному вернул на место накренившийся карниз, сорванный водосточный жёлоб и черепицу. То беспокойное шевеление глубоко в груди, которое я уже однажды испытал, самовольно подсказывало: время приближается.

Стараясь хоть немного его оттянуть, я работал молча, медленно и до глупости тщательно, словно сопротивлялся неизбежному. Хару ничего не говорила и только смотрела на меня.

Но как ни упирайся, больше делать было нечего. Поникший, я посмотрел на часы. Было уже за пять вечера. Жара тоже немного спала.

— Ну что, пора идти.

Хару накинула на голову противопожарное полотно, завернула все вещи из строительного магазина в огромный узел и взвалила его на спину.

— …Да.

Я надел рюкзак и встал перед столбом у входа, где всё началось. Теперь оставалось только с силой врезаться в этот столб и запустить нужное действие. У сарая Хару ждала, когда это произойдёт.

Я поднял правую ногу и даже наклонился корпусом к столбу, но всё-таки снова опустил ногу на землю. Мы стояли в разных местах: я у входа, она на заднем дворе, и лиц друг друга не видели. Сдерживая слёзы, я заговорил с ней одним только голосом, стараясь, чтобы он звучал как обычно.

— Не могу…

— Макоцу?

— Всё-таки нельзя… Это правда ужасный авианалёт.

— И всё равно я вернусь. …Мне уже достаточно.

Голос Хару тоже звучал как обычно, и я совсем не понимал, какое у неё сейчас лицо.

— Но… Хару, если что-то пойдёт не так, ты ведь можешь погибнуть…!

После короткой паузы до меня донёсся её насмешливый голос.

— Макоцу, теперь-то уж скажешь ей, что любишь, да?

— Хару… ты что, возвращаешься ради меня?

Мне было страшно произнести это вслух, и голос дрогнул. Хару всегда ставила сестру и Аки выше себя. Очень похоже на неё.

— Что за глупости говоришь! Не ради Макоцу, не ради правнучки, а ради себя я возвращаюсь. Минору попросил меня о сестре. Я обещала.

— Но…

— А ты сделаешь мою правнучку счастливой!

Её голос прозвучал резко, словно ударил меня в грудь.

— Макоцу… Позволь мне вернуться. Ты ведь понимаешь? Ни тебе, ни мне больше нельзя жалеть вот так.

За эти два дня я понял: у сожаления есть сила двигать будущее. Слёзы сами покатились по щекам.

— Я рада, что пришла в будущее. Потому что мы прожили те тяжёлые дни, ты и моя правнучка можете жить, не зная войны. …Вот оно как. Значит, такое будущее нас ждало. Значит, я могу быть ему полезна.

Её решимость чувствовалась тем сильнее, чем спокойнее она говорила. Я не мог остановить слёзы, капавшие одна за другой.

Прощания всегда приходят внезапно. Стоило мне потянуться, чтобы вытереть глаза, как будто по чьему-то расчёту залаяла соседская собака. Я запаниковал и вместе с рюкзаком врезался в столб. Это стало толчком, и уже знакомая цепочка событий началась.

— Нет… подожди!

Но время двигалось вперёд без малейшей жалости.

— А… точно!

В этот миг мне пришла в голову одна мысль. Теряя равновесие, я изо всех сил вытащил смартфон и вбил в поиске: «Нагаока авианалёт район».

— …А.

Карниз накренился, надавил на водосточный жёлоб, тот косо провис, по нему заскользила черепица — и всё повторилось так же, как вчера, будто передо мной заработала заводная игрушка.

— …Макоцу?

— …Ещё чуть-чуть!

Я бросился вперёд и попытался выиграть время, зажавшись телом в створках дождевых ставней, одновременно листая экран смартфона.

— Ува-а-а!

За спиной с грохотом раздался пробный запуск фейерверка, и черепица, скатившаяся по жёлобу, со всей силы ударила меня.

— Макоцу!

Я не верю в судьбу.

Меня отбросило от ставней. Летя по воздуху так, будто я сам стал частью заводного механизма, я, ведомый смартфоном, закричал во весь голос:

— Хару, беги к станции! В бомбоубежище нельзя, беги за станцию!

Я не верю в судьбу! Я сам изменю будущее!!

В тот миг сверкнула вспышка, и вместе с ударной волной меня с силой швырнуло в дверь сарая. Всё вокруг залило ярким светом, и я не мог даже открыть глаза, чтобы увидеть Хару.

— У-у…!

И я потерял сознание.

[[image:/storage/reader-images/81d1d5e8b05b47df319b492f8f72568ac87c7824.jpg]]

1

Придя в себя, я медленно открыл глаза. Меня окружала вечерняя тишина, и даже не оглядываясь, я понял: на этом заднем дворе я один. Некоторое время я так и лежал, не в силах пошевелиться.

Наконец я собрал остатки сил и поднялся. Дверь сарая осталась распахнутой. Видимо, от удара наружу вывалились старые вёдра, деревянные ящики и всякая рухлядь. Я подобрал всё по одному, вернул в сарай и закрыл дверь.

За вчера и сегодняшний день на меня обрушилось слишком много невероятного. Стоило остаться одному на пустом дворе, и всё уже начинало казаться сном. Но…

— Хару…

Смогла ли она благополучно вернуться в 1945 год? Тело было вымотано, а сердце вопреки усталости не переставало метаться. Глухая боль в груди будто твердила: «Это реальность». Неужели мы больше никогда не встретимся?

Она вернулась в прошлое по собственной твёрдой воле. И всё равно одиночество и вина за то, что я не остановил её, медленно подтачивали сердце. Но больше всего мне было стыдно за другое: я искренне тревожился за Хару и в то же время…

— Может, вместо неё уже вернулась Хаяма…!

Эта уродливая мысль всё настойчивее поднимала голову. Проверять сразу было неловко, но я достал телефон и стал искать аккаунт Аки.

— А?.. Почему?

Надежда, уже успевшая едва заметно шевельнуться внутри, тут же рухнула. Ни аккаунта Аки в соцсети, ни нашей переписки, как и прежде, нигде не было. Охваченный тревогой, я вытащил из рюкзака, лежавшего на веранде, скетчбук.

— …Почему?

Сколько бы я ни перелистывал страницы, всё оставалось как до возвращения Хару в прошлое: множество нарисованных мной работ по-прежнему исчезло.

«…Макоцу, посмотри с моей правнучкой фейерверк. Мы же обещали».

«Обязательно. Не забудь. Ты непременно посмотришь фейерверк с моей правнучкой».

Слова Хару бесконечно крутились в голове.

— Но, Хару… если Хаяма не вернётся, я не смогу сдержать обещание…

Единственная надежда оборвалась. Я изо всех сил удерживал себя, хотя хотелось закричать во весь голос.

Где сейчас Хаяма? Что, если она так и не вернётся? Вот поэтому я и не люблю фантастику. В голову лезли только самые страшные варианты. Ещё недавно рядом была Хару. А теперь я остался один на пустом заднем дворе и, не зная, что делать, ходил кругами по одному и тому же месту.

«Хаяма… Завтра у моста Тёсэй мы обязательно, обязательно посмотрим фейерверк вместе».

«…Обещание».

Именно это обещание я обязан исполнить, что бы ни случилось.

Что делать? Что мне делать?

— …Пойду.

Ничего другого, кроме как отправиться к месту фестиваля, я придумать не мог. Я закинул рюкзак на плечо и пошёл к калитке.

— А?..

Я машинально посмотрел на почтовый ящик, но тут же остановился, поражённый странным чувством дежавю. Внутри белел лист бумаги. Позавчера, когда я забрал оттуда листовку Большого фестиваля фейерверков в Нагаоке, ящик должен был остаться пустым. И всё же теперь там лежал один лист, словно время откатилось на сутки назад.

В груди тревожно защипало. Я осторожно открыл щель и вынул бумагу.

— Э?.. Это же…!

В почтовом ящике оказалось сокровище Хару — лист с эскизом фейерверка с двумя шарами-близнецами, который нарисовал Минору. Он был сложен вчетверо так, чтобы сторона с эскизом оказалась снаружи.

— Что это значит? Без него Хару, даже вернувшись в 1945 год, не сможет попросить Минору сделать фейерверк…!

Мысли в голове заметались. Если бы лист выпал от удара при возвращении в прошлое, он должен был остаться во дворе. В почтовый ящик он мог попасть только в одном случае: Хару сама его туда положила.

— …Такая важная вещь. Зачем?

Я говорил это вслух, но какое-то предчувствие уже было. Дрожащими руками я медленно развернул сложенный лист. На обороте эскиза, на стороне, которая должна была быть чистой, как я и предчувствовал, было письмо. Письмо, которое Хару оставила мне.

Едва дочитав его до конца, я сбросил с плеч рюкзак и бросился к сараю. Рывком распахнул дверь, почти всем телом нырнул внутрь и вытащил старую лопату, всю в пыли. Я заметил её, когда недавно убирал в сарай вёдра и ящики. Она заржавела, края кое-где обломались, но пользоваться ею ещё было можно.

Не теряя ни секунды, я обогнул сарай и воткнул лопату в землю в углу заднего двора.

— О-о-о!

Я навалился на неё всем весом. Но земля за долгие годы утрамбовалась, и лопата почти не входила. Я пробовал снова и снова, наконец сумел вогнать её в почву, но теперь она не сдвигалась ни на миллиметр.

— Ха… Чёрт…!

Земля никак не хотела поддаваться, но я не останавливался и понемногу продвигался дальше. Верхний слой постепенно крошился, лопата стала входить легче. Улучив момент, я снова навалился всем телом и выворотил ком земли.

— А-а-а-а-а!

Я почти никогда не занимался тяжёлой физической работой, и даже этого хватило, чтобы руки и спина уже начали ныть. Но я продолжал копать. Только копал, не думая ни о чём.

— Ха… ха…!

За день я, казалось, уже выпотел всё, что можно, но пот снова мгновенно выступил по всему телу, смешался с землёй и пачкал одежду грязью. Кожа на пальцах стиралась, вздувалась волдырями, но мне было всё равно. Я сосредоточился только на том, чтобы как можно быстрее выгребать землю перед собой.

— А-а… а-а!

Сколько я так копал? Солнце опустилось заметно ниже. У моих ног и вокруг ямы выросли кучки вырытой земли. Но того, что я искал, всё ещё не было.

Наконец, когда пальцы уже почти не слушались и руки, сжимавшие лопату, начали дрожать, лезвие со звоном ударилось обо что-то твёрдое.

— Ха… ха…

Я дважды шумно вдохнул и, всё ещё не отдышавшись, осторожно стал разгребать землю руками. После мучительной возни на дне ямы показался старый контейнер для хранения фейерверков, облепленный грязью. Я с силой провёл по нему пальцами, и из-под слоя земли слабо проступили слова: «100 лет гарантии. Полная водонепроницаемость».

— Это…?!

Я не просто узнал его. Я ведь совсем недавно сам передал его Хару.

— Ну же…

Вытянув руки до предела, я кое-как вытащил контейнер из земли. Несмотря на диаметр всего около тридцати сантиметров, он оказался довольно тяжёлым. Крышка была закручена очень плотно.

— Хару…

Если бы меня спросили «почему?», никаких логических доказательств у меня не было бы. Но в тот миг, когда я принял эту тяжёлую эстафету, прошедшую через восемьдесят лет, я был уверен. Чтобы вернуть Аки и исполнить желание Хару, есть дело, которое должен сделать именно я.

— Хаяма…!

Я снова закинул рюкзак на плечи и, держа перепачканный грязью контейнер, бросился бежать. Часы вот-вот должны были перевалить за семь вечера. До начала фестиваля фейерверков оставалось всё меньше времени, и людей в городе стало ещё больше, чем прежде. За два дня сюда приезжали сотни тысяч человек. Значит, сегодня вечером примерно половина из них как раз сейчас собиралась на берегу Синано. Такие толпы, каких я никогда раньше не видел, выстраивались и на широких проспектах, и в узких улицах.

Среди них я бежал, весь в грязи и поту, не думая о том, насколько нелепо выгляжу. Но стоило попытаться пробиться сквозь толпу, за первыми людьми сразу оказывались следующие, и я никак не мог продвинуться вперёд. От нетерпения и злости я уже почти готов был расплакаться. Усталость, накопившаяся за вчера и сегодня, тяжестью налегала на всё тело, а рука, в которой я держал контейнер, нестерпимо болела.

— Да чтоб тебя!

И всё равно я выжимал из себя последние силы. Ради встречи с Аки. Ради желания Хару. Я просто продолжал бежать. Не глядя по сторонам, я изо всех сил переставлял ноги, а в голове голосом Хару всплывало письмо, которое я только что прочитал.

«Сейчас 2 августа 2026 года. Пишу это, пока Макоцу куда-то ушёл. Макоцу, спасибо тебе за вкусную еду, за все эти будущие штуки и вообще за всё. Два дня, которые я провела с Макоцу, стали сокровищем всей моей жизни. Если честно, слабая часть меня хочет остаться здесь ещё на день… хотя бы на один. Но я хочу вернуться так, чтобы Макоцу ни за что не заметил этих чувств».

«Я возвращаюсь… Мне уже достаточно».

Когда я отчаянно пытался её остановить, Хару сказала это своим обычным голосом. Она не хотела показывать страх и испуг, которые прятала за этими словами. Но держать всё в себе одной было слишком тяжело, и пока я ездил на фабрику фейерверков Охаси, она тихо оставила это письмо. Только теперь я понял, с какими чувствами Хару вернулась в прошлое, и не смог сдержать подкативший всхлип.

Чем ближе я подбирался к мосту Тёсэй, тем плотнее становилась толпа. Перед самым мостом я свернул и, двигаясь против людского потока, продолжил пробиваться через живую стену к нужному месту. Дыхание давно сбилось, руки я уже почти не чувствовал. И всё равно ноги, будто одержимые, продолжали выбрасываться вперёд одна за другой.

Пока я, ничего вокруг не видя, рвался дальше, где-то слева раздалось объявление о начале фестиваля.

— На… ча… лось…

Я стиснул зубы и побежал ещё сильнее.

— Ха… ха… ха…!

Дыхание рвалось, мысли распадались на обрывки. Спустя какое-то время ночное небо прорезал грохот, и вслед за ним один за другим начали распускаться огромные, яркие, плавно растекающиеся цветы фейерверков.

— А-а…

Мне казалось, каждый из этих прекрасных фейерверков был свидетельством не только Хару, но и множества людей, родившихся и живших в Нагаоке. Мимо людей, увлечённо поднимавших телефоны, я продолжал спешить вперёд, словно сами фейерверки толкали меня в спину.

— Ха… ха… ха…!

Я знал только одно: я должен бежать. Даже до меня отчётливо доносились радостные крики со стороны берега.

— Ха… ха…

С дорог и с балконов домов, где люди смотрели фейерверки, тоже взлетали высокие голоса: «Вау-у!» Эти крики чем-то напоминали вопли. В моих ушах они звучали как пронзительные крики людей, мечущихся в попытке спастись.

— Ха… ха… ха…!

Слёзы сами катились по лицу, но я, прижимая груз, поднимал тяжёлые, словно свинцовые, ноги и бежал.

И не только крики. Свет, расползавшийся по ночному небу, расплывался в слезах и вместе с грохотом казался множеством бомб, падающих со всего неба.

— Ха… ха… ха!.. А…

Всё это было лишь моим воображением, рождённым после письма. Но пока я бежал, мне казалось, что я ясно, почти как наяву, понимаю, что сделала Хару, вернувшись в 1945 год.

2

1 августа 1945 года, 22:30.

От удара её тело швырнуло на землю. Оглушительно завыла знакомая сирена, а со всех сторон поднялись крики, перекрывающие даже её. Ночное небо, которому полагалось быть тёмным, алело от пламени и летящих искр.

Даже проверять не требовалось: она поняла, что это ночь 1 августа 1945 года. По улице, забыв обо всём, метались люди. Ругань, вопли, плач… Перед ней раскинулась картина ада, хуже любого налёта, пережитого за последние годы.

Предаваться чувствам было некогда. Схватив принесённые из будущего вещи, она бросилась к дому Минору и распахнула дверь.

— Хару! Скорее!

Хару тут же вышла к ней в защитном капюшоне и с испуганным лицом.

— Сестра! Где ты была?

За спиной у неё был крепко привязан сын, которому едва исполнился год. Старшая сестра не ответила и осторожно положила ладонь на маленькую мягкую головку.

— …Хикару.

Минору и Хару разлучили всего через два месяца после свадьбы, но вскоре после его отправки на фронт выяснилось, что Хару беременна. Она отправила на фронт письмо, чтобы сообщить Минору, но ответа так и не получила.

Хару прятала тревогу и родила ребёнка одна. Раньше она чуть что плакала, а теперь без единой слезы, изо всех сил растила и оберегала драгоценного, самого дорогого сына Минору.

— Спит крепко.

Не разбирая толком вещи, она вытащила из узла всё, что дал Макото, и стала одно за другим надевать на Хару, начиная с самого прочного на вид.

— Что это? Тяжёлое какое…

— Ничего не спрашивай.

В конце она сняла с себя серебристое полотно, которое Макото с отчаянным лицом где-то раздобыл, и плотно завернула в него младенца.

— Наверное, это самое крепкое.

— Что это значит?

Как ни объясняй, всё равно объяснить такое невозможно.

— Верь Макоцу. Если наденешь это, всё должно быть хорошо.

— Макоцу? Это кто?

— Человек по имени Нацумэ Макото.

— Кто такой Нацумэ?

— Просто надень!

Сбитая с толку её резким тоном, Хару всё же заново укутала сына в серебристое полотно и прижала к животу, защищая от искр.

— Быстрее, беги.

Хару тут же собиралась броситься к бомбоубежищу, но старшая сестра поспешно остановила её.

— Нельзя! В бомбоубежище нельзя!

«Когда падают бомбы, нужно спешить в бомбоубежище». Так их учили важные, умные люди из правительства. Она всегда следовала этому, ни разу не усомнившись.

— …Иди за станцию.

— Почему?

— Потому.

— Сестра…

— Верь Макоцу!

От такого неистового напора Хару больше ничего не сказала и только кивнула.

— Иди первой. Мне ещё надо кое-что сделать.

— Тогда я тоже останусь.

— …Хару, что бы ни случилось, ты должна пережить этот налёт. Слышишь? Как бы тяжело тебе ни было, живи изо всех сил. Живи и как следует подними на ноги драгоценного сына Минору. Это станет «надеждой», которая передаст в будущее чувства всех, кто пережил эту жестокую войну. Поняла?

Почувствовав что-то в её исступлённом лице, Хару молча кивнула.

— …Беги!

За семнадцать лет, что они прожили близнецами, Хару, хоть и была младшей, всегда оставалась хорошей девочкой. Она всегда честно прислушивалась к словам старшей сестры. Обвешанная с головы до ног защитными вещами из неизвестного материала, какого она никогда прежде ни видела и не касалась, Хару крепко прижала младенца к груди и побежала в сторону станции Нагаока. Не дожидаясь, пока Хару скроется из виду, старшая сестра вернулась на задний двор.

— …Ну-ка!

Она принялась рыть яму валявшейся деревянной палкой. Будь у неё лопата, дело пошло бы быстрее, но все металлические вещи несколько лет назад сдали армии. Оставалось обходиться этой палкой. Кимоно пачкалось грязью, пот капал на землю. Но она всё равно отчаянно продолжала копать.

— Ха-а… ха…!

Рядом раздался взрыв, а следом — громкий мужской крик. После предсмертного вопля голос мгновенно оборвался. Возможно, человек умер на месте.

— Ха-а… ха…!

Не то чтобы ей не было страшно. Ноги давно подкашивались от ужаса. Следующая бомба могла упасть прямо в этот двор. Сейчас совсем не время заниматься таким. И всё же она продолжала рыть яму.

— Ха-а… ха-а… ха…

Убедившись, что яма стала достаточно глубокой, она достала из сарая то самое. В жестяной канистре, завёрнутый в газету, лежал пробный фейерверочный снаряд, который спрятал Минору. Снаряд был тяжёлым для женских рук, но она крепко прижала его к себе и, следя за искрами, кружившими в воздухе, уложила в контейнер, полученный от Макото. Металлический контейнер подходил так точно, будто его и сделали для хранения этого пробного снаряда. Плотно закрутив крышку, она невольно обняла тяжёлый контейнер.

— …Макоцу…

Она прошептала это как молитву и положила контейнер на дно ямы. Времени не было. Она торопливо засыпала контейнер землёй, которую только что вырыла. Закончив, начала изо всех сил утрамбовывать размягчённую землю ногами. Тело выбилось из сил, всё болело. И всё равно она поднимала тяжёлые ноги и отчаянно опускала их на землю.

— Ха-а… ха…!

Чтобы его не уничтожило налётом. Чтобы никто его не нашёл. Чтобы когда-нибудь… его нашли. Она так самозабвенно топтала землю, что перестала слышать сирену, крики и грохот бомб.

— Ты что делаешь? Бежать надо!

Она обернулась. Мать, с волосами и лицом, перепачканными потом и пеплом, стояла рядом с суровым лицом. Похоже, она пришла искать их, забеспокоившись, что сестёр нет в бомбоубежище.

Из «вещей, которые не проиграют налёту» она выбрала то, что ещё выглядело надёжным, и помогла матери это надеть. Перед тем как броситься бежать, она незаметно положила руку на ткань у живота. Сквозь ткань чувствовался картон. Всё хорошо. Рисунок фейерверка, который нарисовал Макоцу, здесь.

— Бежим за станцию.

И они вдвоём с матерью побежали.

3

В воображении Хару бежала к станции. И спустя восемьдесят один год я бежал почти той же дорогой, только к реке. Сейчас это место было полно улыбок и радостных голосов, но восемьдесят один год назад здесь лился дождь зажигательных бомб, и всё вокруг заполняли окровавленные люди, обезумевшие от страха.

Сколько ужаса пришлось пережить Хару, когда она бежала с искажённым от страха лицом, среди стольких смертей? Прошёл всего восемьдесят один год, а я бежал, не чувствуя и доли того страха. Потому что такого ужаса я никогда не знал.

— Ха… ха-а… ха…!

Дышать было больно. Горло пересохло, всё тело промокло от пота, меня мутило. Тело налилось свинцом, бёдра, спина, всё разом кричало от боли. Кажется, предел я уже давно перешагнул. Но ради Аки, ради Хару я, не глядя по сторонам, продолжал бежать.

— Ха-а-а…!

Едва держась на ногах, я наконец добрался до насыпи у реки, в стороне от зрительских мест. Это была одна из площадок запуска. Её окружал забор, рядом стояла табличка: посторонним вход запрещён. Запах горящего пороха стал сильнее, и глухие раскаты, похожие на дрожь земли, били уже совсем близко.

Улучив момент, когда охранник отвлёкся, я перелез через забор. Первым, что бросилось в глаза, были десятки серебристых труб, выстроенных у берега. Вокруг них люди, обливаясь потом, переносили что-то, явно похожее на фейерверки.

— Начинаем!

— Держи с той стороны!

— Следующий, готовь!

Команды звучали коротко. В воздухе висело напряжение, от которого холодело внутри. Совершенно очевидно, такому дилетанту, как я, здесь быть нельзя. Я пошёл дальше, стараясь не попасться на глаза работникам и мастерам.

— Эй! Ты откуда взялся? Опасно, убирайся отсюда!

Но меня безжалостно заметили почти сразу. Здоровенный мастер с таким грозным видом рявкнул на меня, что к нам тут же бросился охранник. Я в последний момент увернулся от него и, продолжая искать нужного человека, побежал ещё дальше по насыпи.

— Эй, стой!

— Вышвырните его!

Я сам не мог поверить, что делаю такое. На физкультуре я всегда старался стать как можно незаметнее, лишь бы мне не передали мяч. И вот этот я, окружённый несколькими взрослыми, всё ещё бежал с тяжёлым контейнером в руках.

— Ха… ха…!

Я мчался дальше по насыпи. Видел, как люди пытаются меня поймать, но взгляд всё равно не отрывался от мастеров, сосредоточенных на фейерверках вокруг труб.

— Фабрика Охаси… здесь есть кто-нибудь?..

Я хотел крикнуть громко, но горло пересохло настолько, что голос почти не выходил. Нет, так меня никто не услышит. Как-нибудь, хоть как-нибудь, но нужно выдавить голос!

— Есть кто-нибудь с фабрики Охаси?!

На этот крик, больше похожий на вопль, несколько мастеров обернулись с недоумением. Собрав последние силы, я поднял тяжёлый контейнер. Боль уже была не просто болью — казалось, руки вот-вот оторвутся под его весом.

— Пожалуйста! Кто-нибудь, запустите этот фейерверк! Люди с фабрики Охаси, здесь есть кто-нибудь?! Прошу, запустите этот фейерверк! Кто-нибудь! Пожалуйста, кто-нибудь, запустите его!

Оставалась только сила воли. Сознание мутнело, я уворачивался от преследователей и во весь дух бежал по неровному берегу. Но все усилия оказались напрасны: как только я докричал, ноги поехали, я потерял равновесие и всем телом ударился о насыпь.

Боли я совсем не почувствовал. До самого себя мне уже не было дела. Но контейнер я решил не выпускать ни за что. Когда-то я, опустив голову, прижимал к животу школьную сумку; теперь я изо всех сил прижал к себе фейерверк и принял удар на себя.

— Ха-а-а…!

Жертва оказалась не напрасной: фейерверк уцелел. Но уже в следующий миг меня окружили несколько пар ног, и охранники без труда скрутили меня. Меня крепко схватили за руки, не давая пошевелиться. Я всё равно продолжал кричать.

— Кто-нибудь, этот фейерверк…!

— Да угомонись ты уже!

— Прошу вас! Минору, запустите этот фейерверк! Пожалуйста!

Бах.

Будто пытаясь заглушить мой отчаянный крик, за спиной раздался чудовищный взрыв пороха.

«Три фейерверка, которые я видела вчера, никак не давали слезам остановиться. Я всё думала, почему же от них так плакалось. И только что поняла. После покупок в магазине Макоцу куда-то ушёл. Я решила, что и одна смогу вернуться, и направилась к выходу. Только заблудилась. Вышла совсем не туда, откуда пришла. И там, перед самым выходом наружу, на небольшом открытом месте висела табличка „Сезонная выставка“, а рядом крупными толстыми буквами было написано: „Специальная выставка к Большому фестивалю фейерверков в Нагаоке. Памяти погибших в сибирском плену“.

„Погибшие в сибирском плену“ — такие слова я прочла впервые.

Но странное дело: дурное чувство от них я поняла сразу. За табличкой была маленькая комнатка. Там стояли щиты с фотографиями и текстами. Мне было страшно подходить. Но ноги сами понесли меня к этим щитам.

Фотографии были такие, что хотелось закрыть глаза. Я не знала. Думала, если война закончится, дальше уже не будет ничего страшного. Но война закончилась, а потом в Сибири умерло шестьдесят тысяч солдат.

Ради страны, ради того, чтобы защитить нас, солдаты уходили на фронт. Они сражались не ради себя. Они сражались ради всех. Так почему же им пришлось пережить такое? Не они начали эту войну. Так почему именно им достались такие муки? Вот что значит проиграть войну. Вот что такое война.

Я не могла перестать плакать. Было так горько, что не вынести. Я плакала так сильно, что маленький ребёнок дал мне конфету.

Макоцу, мир — это хорошо. Лучше, когда мир.

На последнем щите были по алфавиту записаны имена шестисот двадцати тысяч человек. Я стала вести взглядом по каждому имени, по порядку. Потом дошла до ряда на „ха“, и дурное предчувствие, которое было во мне с самого начала, стало ещё сильнее. Потому что я всегда нахожу именно то, чего меньше всего хочу видеть.

И всё-таки нашла имя Хаяма Минору. Макоцу, Минору так и не вернулся в Японию. Он умер в Сибири.

Там было написано. Те белые фейерверки, которые мы видели вчера, называются „Белые хризантемы“. Их создал пиротехник из Нагаоки, который, как и Минору, был в сибирском плену. Он чудом вернулся в Японию, но всё равно до конца думал о своих товарищах. И ради упокоения шестидесяти тысяч человек, погибших в Сибири и не сумевших вернуться домой, он создал эти фейерверки.

Те белые фейерверки были хризантемами, поднесёнными Минору. Вот почему слёзы не останавливались. Макоцу, я ведь больше никогда не увижу Минору. Даже если верну этот эскиз, Минору уже не сможет превратить его в фейерверк. Я думала попросить Минору сделать так, чтобы все бомбы в мире стали фейерверками. Но этому желанию уже не сбыться.

Фейерверк Минору с близнецами. Наш с Хару фейерверк. Как же я хотела его увидеть. Больше мне правда ничего не нужно. Честно.

Вот бы все бомбы стали фейерверками…»

Пока охранники почти волоком тащили меня прочь, в голове всё звучал и никак не стихал горький голос Хару. Чем дальше меня оттаскивали от площадки запуска, тем сильнее отдалялись серебристые трубы у реки.

Я продолжал кричать изо всех сил.

— Пожалуйста! Ха… Кто-нибудь, запустите этот фейерверк. Прошу вас! Ха… Пожалуйста!

Крича, я отчаянно извивался, пытаясь как-нибудь вырваться. Но охранники были слишком сильны, я им не мог противостоять.

— Упрямый какой!

Будто говоря: «Да сколько можно», охранник сжал меня ещё крепче и попытался отобрать контейнер для хранения фейерверков. Только его я не мог отдать. Я сопротивлялся всем телом, всем, что у меня было.

— Парень, это тебе не игра.

Мастера и работники вокруг держались на расстоянии и смотрели на меня как на помеху. Сейчас мне было всё равно, как я выгляжу в чужих глазах. Ради Аки и Хару я продолжал кричать.

— Фабрика Охаси! Ха… ха… Мастер! Вы здесь?! Этот фейерверк, этот фейерверк…!

— Он что, фейерверки за игрушки держит?!

Сказать, что мне не было страшно среди крепких взрослых мужчин, которые окружили меня и кричали, было бы ложью. Но всё равно…

— Мне плевать, что на меня орут! Я обещал Хару! Ха… Я обещал, что обязательно, ха… посмотрю фейерверк с Хаямой!

Это обещание я должен выполнить. Ни о чём другом я уже не мог думать.

— Вы не знаете, с какими чувствами Хару оставила мне этот эскиз. Ха… Как ей было страшно в огненном небе, когда она доверила мне фейерверк Минору. Ха… Поэтому я не могу сдаться из-за такой ерунды! Ха… Я обязательно посмотрю этот фейерверк вместе с Хаямой!

— Что ты вообще несёшь?

— Мастер Охаси! Ха… Вы здесь?! Прошу вас, мастер, ха… прошу!

— Замолчи!

— Мастер Охаси, последний фейерверк Минору… ха… фейерверк обещания, ха… прошу вас!

Но перед взрослыми мужчинами, которые работали на площадке, токийский старшеклассник оказался до боли беспомощным. Я бился, как раненый зверь, но все старания были напрасны: меня всё-таки поволокли к выходу.

— Мастер!

И ровно в тот миг, когда меня уже собирались окончательно вытолкнуть наружу, за спиной раздался низкий, густой голос.

— Погодите.

Я кое-как повернул шею назад и увидел перед собой того самого мастера, с которым разговаривал на фабрике фейерверков Охаси.

— А…

Не глядя на меня, мастер опустил голову перед охранником.

— Простите за беспокойство. Ради меня отпустите его.

— Он ваш знакомый, Охаси?

— Ну, вроде того.

Охранники и работники о чём-то переглянулись и посовещались, но в конце концов неохотно отпустили меня: раз уж сам Охаси просит.

— Мастер… спасибо…

Оказавшись на свободе, я почти бросился к мастеру Охаси, как к последней надежде. Но стоило мне подойти, как он ударил меня кулаком.

— Ува!..

Удар был таким сильным, что я пошатнулся и упал на колени. Лицо мастера Охаси совсем не изменилось. Он заговорил всё тем же низким, спокойным голосом.

— Я понимаю, у тебя есть свои причины. Но это не значит, что здесь можно носиться как вздумается. Работать с порохом — значит держать в руках жизни всех дорогих товарищей, которые здесь стоят. Понимаешь?

Я сейчас слишком хорошо знал, что порох иногда забирает человеческие жизни.

— Да… Простите меня.

Стоя на коленях, я склонил голову. А потом молча протянул мастеру Охаси грязный контейнер для хранения фейерверков. Он так же молча взял его и стряхнул налипшую грязь. Увидев проявившиеся под ней слова «100 лет гарантии. Полная водонепроницаемость», мастер нахмурился.

— Такой же контейнер, как я тебе сегодня дал.

— Да… это он и есть.

— Почему он такой старый? Он же был новым.

— Потому что… восемьдесят один год пролежал в земле.

Конечно, таким объяснением мастера Охаси не убедишь. Было бы странно ждать, что он поверит. Но у меня не было другого выхода, кроме как говорить своими словами. Цепляясь за последнюю надежду, я продолжал умолять.

— Внутри пробный снаряд, который оставил Минору. Настоящий фейерверк, который Минору сделал перед отправкой на фронт…!

Я развернул перед мастером оборот эскиза, сделанного Минору. Наверное, Хару дописала это второпях, перед тем как вернуться в прошлое. На обороте, на пустом месте, резкими, будто выцарапанными буквами осталось: «За сараем. Копай!» Именно поэтому я смог найти его во дворе.

— Я обещал Хару, что посмотрю фейерверк с Хаямой! И Хаяме тоже обещал. Сегодня, у моста Тёсэй, мы обязательно, обязательно посмотрим фейерверк вместе…! Сначала я думал, что это значит — вместе посмотреть Большой фестиваль фейерверков в Нагаоке. Но ошибался. Хару вернулась в прошлое, всё должно было вернуться на свои места, а Хаяма так и не появилась. Потом я нашёл это письмо… и понял. Этот фейерверк. Именно этот фейерверк я должен увидеть вместе с Хаямой…! Потому что это доказательство, что Минору жил. И не только. Это надежда, которую Хару, рискуя жизнью, передала будущему, неся в себе чувства людей, погибших в Нагаокском авианалёте… людей, которые, как Минору, погибли в Сибири… нет, всех людей, ставших жертвами войны. Это наш с ними фейерверк обещания, который дошёл до нас с молитвой, чтобы все бомбы в мире стали фейерверками…! Будущее, которое нарисовала Хару, сбудется только если этот фейерверк взлетит. Поэтому, мастер, прошу вас всем, что у меня есть! Запустите его! Нужно спешить, иначе фестиваль закончится. Хаяма не сможет вернуться. Прошу вас! Прошу! Прошу вас!

Мастер Охаси бросил на меня тяжёлый взгляд, а потом начал внимательно осматривать крышку и ручку контейнера.

— Здесь же написано: сто лет гарантии!

Я пытался зацепиться хоть за что-то. Но лицо мастера было пугающе серьёзным, и, похоже, мой голос до него уже не доходил. Закончив осмотр, осторожный до мельчайших деталей, мастер Охаси один отошёл подальше от площадки запуска.

Я хотел пойти за ним, но он рявкнул:

— Не подходи!

С суровым лицом он повернулся спиной к месту, где был огонь. Потом осторожно открыл крышку и достал из контейнера круглый свёрток, завёрнутый в газету.

— А…

Поставив контейнер, похожий на ведро, на землю, он обеими руками бережно развернул газету. Издалека и в темноте было плохо видно, но внутри показался бежевый шар, похожий на фейерверочный снаряд.

— Прошу вас…

Я склонился перед спиной мастера под прямым углом.

— Пожалуйста…!

Не поворачиваясь, мастер пробормотал будто самому себе:

— Контейнер современный, надёжного производителя. Если этот снаряд правда пробный фейерверк Минору, за качество изготовления можно не бояться.

— Тогда…!

— Но вещь, которая восемьдесят один год пролежала в земле, нельзя просто взять и запустить там, где полно людей. Понимаешь?

Для мастера, отвечающего за площадку, это было совершенно естественное решение. Последняя надежда оборвалась, и я, всё ещё стоя на коленях, осел к земле.

— Поэтому запущу его там, где, кроме меня, никого не будет.

— Мастер!

Я не сразу понял смысл его слов. Мастер посмотрел на часы.

— Через тридцать минут.

Сказав только это, он, даже не обернувшись, пошёл прочь от площадки запуска.

— Спасибо… спасибо вам!

Я оставался согнутым в поклоне под прямым углом и снова, снова повторял эти слова в спину мастеру голосом, который уже почти не звучал.

4

Время уже перевалило за восемь вечера. Если я не доберусь до моста Тёсэй к половине девятого, не успею. Не давая себе передышки, я снова сорвался с места. Поскольку зрители уже вошли на площадку, дорога была свободнее, чем раньше. И всё равно, лавируя между местными и туристами, которые смотрели фейерверки прямо с улицы, я никак не мог набрать нужную скорость.

От тревоги я снова и снова смотрел на часы. Казалось, время бежит быстрее обычного. В какой-то момент при каждом шаге левую ступню начало пронзать резкой болью.

Больно. Тяжело. Но вперёд. Ещё хоть на шаг вперёд.

«Я знаю. Макоцу, ты добрый. А тот, кто добр к людям, на самом деле сильный. Не сравнивай себя ни с кем. Ты живёшь во времени, где вместо бомб можно делать фейерверки. Тебе не нужно становиться чудовищем. Ты можешь жить и оставаться добрым. Обещай. Живи без сожалений».

Я хочу стать сильнее. Хочу силы бежать ради обещания, которое должен защитить, даже если боль невыносима, даже если тело давно перешло предел, даже если эта нога сломается.

Я больше не хочу сожалеть. Не хочу думать, что, будь я не таким, как я, всё было бы иначе. Я встречу Хаяму и скажу ей. Скажу всё, что чувствую!

Поэтому вперёд. Ещё хоть на шаг вперёд. Под музыку «Jupiter», доносившуюся с площадки, я бежал, перепачканный грязью и потом, похожий на выжатую тряпку, и откуда-то снова звучал последний голос Хару.

«Эти два дня были безумно весёлыми. Я всем сердцем поняла, что счастье — вот оно какое. И когда я попала в будущее, встретила тебя, Макоцу, я подумала: может, я родилась именно ради этого. Я возвращаюсь ради этого мирного будущего. Значит, мне не о чем жалеть!»

Из пересохшего горла вырвался стон, похожий на хриплый крик.

— А-а… А-а-а…

Каждый раз, когда ступня касалась земли, боль доходила до кости. И всё равно я не сбавлял скорость и продолжал бежать. Ради людей, которые восемьдесят один год назад бежали здесь, спасаясь от огня, я не имел права остановиться. Последние слова человека, который поверил мне и доверил свою надежду, становились силой, превышавшей предел, и гнали меня вперёд.

«Макоцу, прошу тебя. Пожалуйста, живи изо всех сил в будущем, которое будет по ту сторону всего, что мы выдержим».

Наконец добравшись до площадки, я показал входной билет, полученный днём, и вошёл туда, где теснились сотни тысяч людей. Сотрудник подозрительно посмотрел на меня, измазанного потом и грязью.

Мост Тёсэй находился у самого левого края площадки. Проход был узким, под ногами темно. Уворачиваясь от встречного потока людей, я всё шёл и шёл налево. К мосту Тёсэй я добрался, когда до половины девятого оставалось совсем немного.

— Успел…!

Я во все глаза огляделся вокруг. Но людей было столько, что даже повернуть голову как следует не получалось. И всё же я отчаянно искал её. Но Аки нигде не было видно.

А если моя догадка ошибочна? От тревоги грудь будто сдавило.

— А…!

Я загляделся на толпу у подножия моста, и кто-то толкнул меня сзади. Я споткнулся и едва успел упереться в землю коленом и ладонью.

— Опасно же стоять на таком месте!

— …Простите.

Не поднимая глаз от земли, я крепко сжал в правой руке оставленное письмо.

«Спасибо. Фую».

Так заканчивалось письмо. Там было написано настоящее имя девушки, которую я встретил как «Хару». Всё остальное я узнал уже потом.

Следуя словам Фую, Хару взяла сына Хикару на руки и поспешила к станции Нагаока. Город Нагаока, как она рассказывала, уже не был тем городом, который она знала. Небо, улицы, всё вокруг полыхало красным. Вздымались огненные столбы, жар обжигал тело, а при каждом вдохе будто прожигал лёгкие, так что дышать было почти невозможно. Со всех сторон доносились пронзительные крики и плач.

— Бегите! Скорее бегите!

Кричал, может быть, кто-то знакомый. Но ни у кого не было сил окликать друг друга. Каждый сражался только за свою жизнь, в полном отчаянии метался, пытаясь спастись.

Кошмарные картины тянулись без конца. Издали казалось странным, что высоко на телеграфном столбе зацепилась какая-то чёрная палка, а подойдя ближе, люди понимали: это обугленное тело. Кто-то бежал, охваченный огнём. Кто-то сидел на земле, весь в ожогах, истекая кровью. И даже у таких людей другие отнимали еду.

Когда Хару стояла ошеломлённая, к ней подошла Фую, ведя за собой мать.

— …Во всём война виновата.

Она произнесла это дрожащим голосом. Фую торопила её, и Хару бежала по дороге к станции Нагаока. Над головой стоял бесчисленный гул самолётов.

Когда до станции оставалось совсем немного, с самолёта упала бомба. Хару накрыла собой Хикару и прыгнула в придорожную канаву. Она успела понять, что Фую без колебаний бросилась сверху на неё.

Раздался оглушительный взрыв, загрохотали рушащиеся здания. Горячий ветер швырял в тело щепки и камни. Сколько продолжалось это жаркое, мучительное, полное боли время? Как потом говорили, авианалёт был долгим, бесконечно долгим, и в нём чувствовалось такое отчаяние, будто никто не мог пережить это пекло войны.

Наконец наступила тишина, такая глубокая, что от неё становилось страшно, и Хару услышала шёпот Фую.

— Хикару… жив?

Защищённый Фую, Хару и серебристым полотном, Хикару плакал, но на нём не было ни царапины.

— А ты?

Ожоги были, но защитные вещи, надетые на неё, и Фую, прикрывшая её своим телом, спасли Хару жизнь. Она уже хотела ответить, что всё в порядке, и тогда почувствовала, как по ней течёт тёплая жидкость.

— Сестрица…?

— Противно, да? Прости…

Фую удержала Хару, когда та попыталась вскочить, и, всё так же накрывая её собой, прошептала прямо у уха:

— Хару, у меня к тебе важная просьба.

— …Сначала надо остановить кровь!

— Прошу, выслушай меня!

Хару совсем не понимала, о чём говорит Фую. Но понимала одно: для Фую это очень важно. Поэтому старалась не пропустить ни единого слова.

Закончив говорить, Фую словно собрала последние силы и сунула руку за кимоно. Дрожащими пальцами она достала рисунок, спрятанный у живота, и протянула его Хару.

— Моей правнучке…! Аки… обязательно…

Это были последние слова Фую.

Ровно в тот миг, когда часы показали 20:30:

— Пора… юнец!

Мне показалось, что откуда-то донёсся голос мастера с фабрики Охаси. В следующую секунду все звуки вокруг исчезли. И взрыв фейерверков, и свист взлетающих снарядов, и возгласы, и гомон толпы — всё разом исчезло из мира вокруг меня.

А потом на другом берегу реки я увидел белый свет, пробежавший словно в замедленной съёмке. Будто потянувшись за ним, я поднял лицо вправо — и как раз в этот миг в ночном небе расцветали красный и синий фейерверки. Два высоко поднявшихся снаряда раскрылись слева и справа каждый своим цветком.

От этого божественного и вместе с тем мягкого света затаил дыхание не только я. Сотни тысяч людей, сидевших на берегу Синано, тоже замерли.

Как же красиво.

Когда искры начали осыпаться с неба, я снова, будто ведомый чем-то, повернул лицо к подножию моста. На противоположной стороне светофора я увидел маленькую фигуру, которая отчаянно пробивалась сквозь толпу и кого-то искала.

— А…!

Она смотрела вправо, смотрела влево, проходила несколько шагов и снова изо всех сил оглядывалась по сторонам. В наступившей тишине только сердце билось ненормально быстро и громко. В тот миг, когда этот человек заметил меня, мир остановился. Словно в нём не осталось никого, кроме нас двоих.

Прошла секунда или вечность, я уже не знаю. А потом я разорвал безмолвие криком во весь голос:

— Хаяма!

— Макоцу…

По ту сторону дороги Аки в юкате смотрела на меня так, будто вот-вот заплачет.

5

В моих воспоминаниях бабуля Хару всегда была человеком, который тихо и мягко улыбался. Она встретила конец войны в Нагаоке, превращённой в выжженную пустошь, и одна, без мужа, изо всех сил вырастила единственного сына. Наверное, это было страшно тяжело. Но о тех временах она почти не хотела говорить.

Имя «Аки» мне дала бабуля Хару.

Когда бабуля Хару одна приехала из Нагаоки в Тёфу, она целый день смотрела на меня, спящую в детской кроватке, и, будто с облегчением, пробормотала:

— Теперь я смогу сдержать обещание.

Но когда папа с мамой спрашивали: «Что это значит?», она, говорят, только мягко улыбалась и больше ничего не объясняла.

Когда мне исполнилось четыре, я пошла с бабулей Хару на фестиваль фейерверков. Возможно, до этого мы тоже ходили каждый год, но первое воспоминание, которое у меня осталось, было именно с четырёх лет. Мы сидели рядом в месте, откуда над мостом Тёсэй были видны фейерверки.

Пока я увлечённо хлопала в ладоши, бабуля Хару рядом со мной вдруг тихо сказала:

— Пока ты не родилась, я не любила фейерверки. Сирены, огонь, звук пороха — всё это напоминало мне тот день.

Она говорила так, будто забыла, что я сижу рядом.

— То, что мне поручили, было таким тяжёлым… Я всё думала: почему в живых оставили именно меня. Но когда ты родилась, я поняла. Меня оставили жить, чтобы я сдержала обещание. Не только ради того дня. Я должна жить изо всех сил и обязательно сдержать это обещание ещё и за всех тех, кто погиб на войне.

— Обещание?

— Фейерверки… это надежда всех этих людей.

— Бабуля Хару…?!

Я почувствовала, что в бабуле Хару есть какое-то сильное чувство, которого я не понимаю. Она обхватила моё лицо обеими ладонями, пристально посмотрела мне в глаза и сказала:

— Аки… твоё имя я взяла от фейерверков. Поэтому, как бы тяжело тебе ни было, стоит увидеть фейерверк — и силы вернутся.

— Угу!

— …Давай жить изо всех сил.

— Угу!!

Бабуля Хару обняла меня крепко-крепко, и в её глазах стояли слёзы. Даже детским сердцем я поняла: она думает не обо мне, а о ком-то другом.

— Бабуля Хару, смотри, смотри!

Я хотела её рассмешить и скорчила смешную рожицу, которую только недавно выучила.

Кажется, к тому времени, как я начала себя помнить, я уже понимала, что у мамы слабое здоровье. Каждый раз, когда болезненную маму клали в больницу, меня одну оставляли у бабушки с дедушкой в Нагаоке. Мне было одиноко, и я каждый раз ужасно боялась: а вдруг я больше никогда не увижу маму. Но всё равно улыбалась и говорила:

— Ура, я так рада увидеть бабулю Хару.

Когда мама чувствовала себя хорошо, я так радовалась, что с утра до вечера ходила за ней хвостом. Она была бледная, тонкая и очень красивая.

Мама умерла, когда мне было шесть. Меня одели в чёрное платье, и я сидела рядом с бабулей Хару на заднем сиденье машины. Я не помню, насколько тогда понимала, что такое смерть. Но мама, которая всегда улыбалась мне с добротой, лежала с закрытыми глазами, и мне было страшно, грустно; кажется, я всё время плакала.

— Всё хорошо… Аки… вот, возьми. Всё будет хорошо. Не плачь больше.

Бабуля Хару, обнимавшая меня за плечи и успокаивавшая, достала из большой сумки, привезённой из Нагаоки, один рисунок и протянула мне.

— Что… это?

Это был очень старый рисунок: река, мост, а над ними — фейерверк, распустившийся на всё ночное небо.

— Это твой рисунок…

— Мой?

— Твоё имя взяли от фейерверков. …Помнишь?

— Угу.

— Свет надежды, сияющий в ночном небе. …Ты незаменимая надежда всех, кто доверил свои чувства будущему.

— …Я не очень понимаю.

— Сложновато, да. Но знаешь, как бы тяжело ни было, стоит увидеть фейерверк — и силы возвращаются. Аки… даже если темно и больно, живи изо всех сил и сияй, как фейерверк. Всё хорошо, с тобой этот рисунок и Макоцу. Если будешь стараться, когда-нибудь встретишь Нацумэ Макото. Макоцу нарисует для тебя рисунок. Так что улыбайся спокойно. Всё будет хорошо.

— …Угу.

Я была маленькой и совсем не понимала смысла. Не понимала, но, когда слушала голос бабули Хару и смотрела на тот рисунок, страх немного отступал, и мне становилось спокойнее. С тех пор этот рисунок всегда был для меня чем-то вроде оберега. И потом, каждый раз, когда что-то случалось, бабуля Хару повторяла те же слова.

Позже, на одной из поминальных служб, по обронённым родственниками словам я узнала, что мама родила меня, несмотря на возражения окружающих. Мне стало страшно. Страшно от мысли, что моё рождение могло как-то повлиять на её слишком раннюю смерть. Я не могла сказать об этом ни папе, ни бабушке с дедушкой, ни бабуле Хару. Даже когда папа спрашивал: «Что-то случилось?», я надевала привычную улыбку и отвечала: «Да ничего».

Ночью, когда мы с бабулей Хару лежали рядом на разложенных футонах, я впервые сама попросила:

— Расскажи про Макоцу.

Бабуля Хару ничего не спросила и снова и снова рассказывала мне о нём.

— Всё хорошо, можешь спокойно улыбаться.

Она мягко гладила меня по голове, и только тогда я наконец смогла уснуть.

Бабуля Хару умерла, когда я была во втором классе средней школы.

— …Давай жить изо всех сил.

Когда я плакала, бабуля Хару всегда гладила меня по голове и нежно говорила эти слова. В детстве я думала, что она произносит их, чтобы подбодрить меня. Но, может быть, на самом деле она говорила это самой себе? Я поняла это на её похоронах.

Из разговоров соседей, которые давно знали бабулю Хару, я впервые узнала о прадедушке-пиротехнике; о том, что у бабули была старшая сестра-близнец; о том, что прадедушка погиб в Сибири, а её сестра-близнец погибла во время большого авианалёта на Нагаоку, прикрывая бабулю Хару и моего дедушку, который тогда был ещё младенцем.

Бабуля Хару, как и я, тоже потеряла дорогих людей. Глядя на бабулю Хару, тихо спящую в гробу, я почувствовала, как к горлу подступают слёзы. До тех пор я воспринимала как само собой разумеющееся, что я существую сейчас потому, что когда-то жили люди прошлого. Но для меня это были скорее персонажи из учебника истории, и в них почти не было реальности.

А когда вот так сталкиваешься с тем, что твоя маленькая, хрупкая жизнь существует здесь и сейчас благодаря людям, которые когда-то изо всех сил жили в прошлом, эта хрупкость становится очень тяжёлой и страшной.

Прадедушка ушёл на войну ради семьи, а Фую прикрыла их собой, поэтому бабуля Хару и дедушка пережили авианалёт. Через жертвы этих двоих я появилась на свет. Всё это накладывалось на образ мамы, умершей так рано, и я никак не могла остановить слёзы.

Вернувшись в Токио, я одна сидела в комнате и смотрела на старый рисунок фейерверка, который подарила мне бабуля Хару. С какими чувствами она смотрела на этот рисунок все годы, пока не передала его мне?

Не знаю, сколько времени я так просидела. Встревоженный папа постучал в дверь и молча встал рядом со мной. Я хриплым голосом, будто разговаривая сама с собой, прошептала:

— …Знаешь, когда я была маленькая, бабуля Хару однажды сказала, глядя на фейерверки, что до моего рождения она их не любила.

— Наверное, они напоминали ей… авианалёт.

— …Тогда почему она дала мне имя, связанное с фейерверками?

Разве ей не было больно каждый раз, когда она смотрела на меня и вспоминала прадедушку или свою сестру?

— Может, именно поэтому и дала.

Папа тихо сказал это и будто осторожно провёл рукой над рисунком фейерверка.

— Свет надежды, сияющий в ночном небе. Бабуля Хару часто так говорила… что Аки — незаменимая надежда всех, кто доверил свои чувства будущему.

Я… надежда. Слова, которые я слышала десятки раз, вдруг вернулись ко мне с совсем другим весом.

— Ещё бабуля Хару говорила: «То, что мне поручили, было таким тяжёлым… Я всё думала: почему в живых оставили именно меня».

Когда я думала о слишком ранней смерти мамы, я чувствовала то же самое.

— «Но когда ты родилась, я поняла. Меня оставили жить, чтобы я сдержала обещание. Не только ради того дня. Я должна жить изо всех сил и обязательно сдержать это обещание ещё и за всех тех, кто погиб на войне».

Белые цветы фейерверка перед глазами расплывались от слёз. Папа молча притянул меня к себе за плечо. Я положила свою руку поверх папиной, и мы вместе, медленно, один за другим, провели пальцами по огням фейерверка, рассыпавшимся по полотну.

Я смотрела на этот рисунок много лет, но белая вспышка фейерверка, расходившаяся из центра внутри рамы, теперь будто светила иначе. Этот фейерверк казался мне самой надеждой.

— …И за маму, и за бабулю Хару, даже если будет тяжело и больно, живи изо всех сил и сияй, как фейерверк.

Слёзы катились сами, а я снова и снова глубоко кивала словам отца. В тот день я поклялась рисунку фейерверка, что буду жить изо всех сил.

Со временем я стала с нетерпением ждать дня, когда встречу Нацумэ Макото. Это была ещё одна «надежда», доверенная мне бабулей Хару. На церемонии поступления в старшую школу я смотрела список класса и вдруг увидела имя, которого ждала столько лет. Сердце забилось быстрее, и, едва закончился классный час, я направилась к шкафчикам у входа.

Вскоре пришёл один мальчик. Я увидела, как он поднял лежавший в коридоре мусор, не нашёл, куда его выбросить, и положил в карман формы. Движение было таким естественным, что я подумала: «Мне нравятся такие люди». Когда я узнала, что этот человек и есть Нацумэ Макото, я была в таком волнении, что Макоцу, кажется, немного растерялся.

В следующий раз мы смогли поговорить только через два месяца. К сожалению, выяснилось, что Макоцу — не тот Нацумэ Макото, о котором говорила бабуля Хару. Но я не провалилась в отчаяние только потому, что он сказал: «Я попробую рисовать».

Потом у нас несколько раз появлялась возможность поговорить. Обычно я не очень умею рассказывать о себе. Но почему-то именно Макоцу я смогла рассказать и о рисунке, который дала мне бабуля Хару, и о дне, когда умерла мама, и о чувстве вины перед папой.

Думаю, потому что Макоцу — добрый человек. Он не из тех, кто заметно ведёт всех за собой. Наверное, он не скажет: «Я тебя защищу!» — громко и уверенно. Но зато, когда тебе тяжело или грустно, он молча подойдёт ближе и останется рядом. Я не очень умею справляться с трудностями: часто прячу настоящие чувства и делаю вид, что всё в порядке. Но рядом с Макоцу я почему-то могла улыбаться по-настоящему.

Я никогда не забуду день перед культурным фестивалем. Когда я, вымотанная, вернулась в класс, меня ждала меловая картина, которую кто-то нарисовал на всю доску. Имени автора нигде не было, но я с первого взгляда поняла, кто это сделал. Потому что такую доброту я уже не раз получала от него. И потому что именно благодаря этой доброте я могла продолжать стараться изо всех сил.

Среди известных персонажей на рисунке была только одна школьница в форме, нарисованная со спины. У неё были длинные собранные волосы, и, когда я увидела её, сердце дрогнуло.

«Может… это я? Если это я… мне было бы так радостно».

Стараясь не стереть меловой рисунок, я поднесла к нему руку, оставив несколько сантиметров, и снова подумала: «Всё-таки мне нравятся такие люди».

Но написать я смогла только: «Спасибо, Нацумэ Макото».

Когда решилось, что я переведусь в Нагаоку, мне стало горько от мысли, что я уже не смогу видеться с Макоцу как раньше. Я хотела хотя бы нормально сказать ему о своих чувствах перед прощанием.

Наверное, это желание было слишком сильным. В день церемонии окончания триместра я совсем не смогла поговорить как следует, и наше расставание вышло странным.

«Может быть, мы больше не увидимся…»

Когда я подумала об этом, мне стало невыносимо грустно, и перед выходом из дома я отправила ему сообщение, похожее на оправдание, и фотографию рисунка фейерверка.

В синкансэне я обернулась и увидела, что там стоит Макоцу. Я правда очень удивилась. Удивилась так сильно, что расплакалась до неловкости. Я была потрясена, была рада, и, когда увидела его лицо, вдруг почувствовала такое облегчение, что всё, что держалось внутри в напряжении, хлынуло наружу. Чувствуя ладонью и пальцами тепло его руки, к которой я невольно прикоснулась, я была переполнена одной мыслью: «Всё-таки я люблю Макоцу».

Когда на станции Нагаока Макоцу пригласил меня посмотреть фейерверк, я была ужасно счастлива. И тогда за турникетами станции Нагаока я заметила несколько магазинов, где висели разноцветные юкаты. Мы прошли мимо, спустились по лестнице, но тонкая розовая юката всё никак не выходила у меня из головы.

— Прости, ты не мог бы пойти вперёд?

Я сказала это раньше, чем успела подумать. Из-за моей внезапной просьбы Макоцу выглядел озадаченным.

— Я… я вспомнила, что мне нужно оформить документы о переводе в школе совсем рядом… и ещё есть дело насчёт прадедушки.

Кажется, он понял, что это отговорка. Может быть, добрый Макоцу заметил, что я задумала, и поэтому молча отпустил меня. Я развернулась, вернулась к магазинам у турникетов и купила ту тонкую розовую юкату… цвета почти как сакура, которая цвела в день нашей с Макоцу встречи.

Сколько прошло времени? Когда я пришла в себя, я стояла одна, уже в юкате. Где это? Я не успела даже осмотреться, как раздался гулкий удар, и в поле зрения ворвался фейерверк, с ошеломляющим размахом распустившийся на всё ночное небо.

— Э…?

Прямо передо мной в небе расцвели два цветка — красный и синий. Слёзы сами покатились по щекам. С детства я почти каждый год приходила на Большой фестиваль фейерверков в Нагаоке. Одного взгляда хватило, чтобы понять: я где-то рядом с Синано. Но этот фейерверк я видела впервые. Впервые — и всё же он будто был знаком мне давным-давно… от него сжималась грудь… и в глубине сердца становилось тепло. Такой это был фейерверк.

Зрители вокруг тоже смотрели на два рассеивающихся цветка влажными глазами. Почему фейерверки уже начались? Почему я вообще на фестивале?.. Этот фейерверк… какой же он красивый.

Я не понимала, что происходит. В руке у меня была тяжёлая сумка, совсем не подходящая к юкате. Внутри лежал тот самый старый рисунок фейерверка, который дала мне бабуля Хару. И в тот миг, когда я его заметила…

— Мне нужно идти…!!

Я сорвалась с места. Я ничего не понимала, кроме одного: мне нужно пойти к мосту Тёсэй и посмотреть фейерверк вместе с Макоцу. Но сейчас мне казалось, что важнее этого ничего нет. Ведь всё, что я могу, — это жить изо всех сил.

Пытаясь понять, где я, я повернула голову вправо, потом влево, прошла несколько шагов и снова огляделась по сторонам. А когда посмотрела прямо перед собой, на другой стороне дороги стоял весь в поту Макоцу и смотрел на меня так, словно вот-вот расплачется.

6

— Хаяма!

— Макоцу…

Мир, будто взорвавшись, снова пришёл в движение. Я расталкивал толпу и спешил к Аки, ни на миг не отрывая от неё взгляда.

— Хаяма! Хаяма-а!

Аки тоже пробиралась сквозь людей ко мне.

— Макоцу… Макоцу!

— Хаяма-а!

— Макоцу!

Когда Аки наконец оказалась так близко, что до неё можно было дотянуться рукой, моё лицо было по-детски залито слезами. Я хотел говорить. Хотел всё как следует ей сказать. Но рыдания не отпускали, и слова не выходили. Только глаза я не отводил от Аки ни на секунду. Боялся снова потерять её из виду.

Аки тоже смотрела на меня в упор, как всегда, с расстояния чуть ближе обычного. Наконец от неё донёсся маленький, осипший голос, едва различимый среди шума.

— Я думала… что опять осталась одна.

— Что?..

— Мне было страшно… что и ты исчезнешь, Макоцу. Оставишь меня и исчезнешь…

Наверное, она до сих пор держалась из последних сил. И тут Аки, будто прорвало плотину, разрыдалась. В её плаче звучали одиночество и тревога, которые она всё это время несла одна. Мы так и плакали вдвоём, уже не думая о людях вокруг.

— Я так рада… что ты пришёл, Макоцу.

Когда в небе взорвался ещё один, а потом следующий фейерверк, Аки наконец вытерла слёзы, сказала это и, как обычно, тихонько улыбнулась. Улыбка, по которой я так долго тосковал, распустилась у подножия моста Тёсэй.

— А…

Стоило мне увидеть эту улыбку, как грудь до боли наполнилась знакомой сладостью и щемящей тоской. И я понял: я хотел увидеть Аки в десятки, в сотни раз сильнее, чем сам осознавал.

Всё хорошо. Где бы ни была Аки, я обязательно до неё доберусь. Потому что Аки — это будущее, которое я хотел защитить весь этот восемьдесят один год.

Я хотел говорить. Должен был рассказать ей столько всего. Но меня шатало, будто во сне, и слова никак не складывались. Я осторожно протянул руку и крепко сжал ладонь Аки. Её тепло говорило мне: это реальность. Аки вернулась в этот мир.

Вокруг грохотали фейерверки и шумела толпа. Звук взрывающегося пороха ничем не отличался от того, что звучал восемьдесят лет назад. Но сейчас я точно слышал в нём не конец. Это был сигнал к началу. Залп, возвещающий начало сияющего будущего.

Я сильнее сжал руку Аки и притянул её к себе. Аки на миг вздрогнула, будто испугавшись, но вскоре расслабилась и уткнулась лицом мне в шею. Постепенно её мягкое тело в моих руках смешивалось с моим теплом. Я впервые обнимал её, и всё же меня наполняло такое спокойное чувство, словно так и должно было быть всегда. Граница между миром и нами двоими расплывалась.

— Такое чувство… будто я не виделась с тобой очень давно.

Через какое-то время её тихий шёпот мягко донёсся из-под моего подбородка.

— Хаяма… Я хочу тебе кое-что сказать. Очень многое… Я хочу, чтобы ты всё это выслушала.

В моих руках голова Аки чуть заметно кивнула. Я не выдержал и обнял её ещё крепче. Дождавшись, когда отгремит последний фейерверк, я сел рядом с Аки у подножия моста Тёсэй.

Люди потоком уходили от площадки к станции, а я просто хотел быть рядом с ней. В нежно-розовой юкате Аки была такой милой, такой красивой, почти ослепительной, что от неё трудно было отвести взгляд. С самого дня нашей первой встречи мне казалось, что она похожа на сакуру.

Фую, пока мы ходили по городу, рассказывала: зима в Нагаоке долгая и суровая, снег иногда наваливается до самых крыш. И только когда люди переживут эту запертую снегом зиму, наконец приходит долгожданная весна.

Наверное, сакура — цветок сезона, которого так ждут, — становится ещё прекраснее именно потому, что за её мимолётностью скрыта крепкая сердцевина. Аки в юкате была самой сакурой.

— Хаяма… у тебя есть тот рисунок?

— Да.

Из сумки, совсем не подходившей к юкате, Аки достала старый большой конверт. Я принял его и посмотрел на едва заметный логотип «Фабрики фейерверков Охаси», напечатанный на пожелтевшей бумаге. Всего несколько часов назад я смотрел бы на него совсем иначе. Ткань, которую я когда-то счёл просто ветхой тряпкой, теперь была тем самым противопожарным полотном, которое мы с таким трудом получили.

У вещей не должно быть температуры. И всё же от них будто передавалось тепло Фую — то самое, с которым она перед расставанием накрыла мои руки своими и крепко сжала.

Сдерживая подступивший к горлу ком, я отогнул противопожарное полотно. И старый рисунок в рамке, словно дожидавшийся нашей новой встречи, оказался передо мной. Одна белая хризантема, расцветшая в ночном небе. Её Фую унесла в прошлое, а Хару доверила Аки. Спустя восемьдесят с лишним лет в моих руках сиял свет надежды, который уже никогда не исчезнет.

Подпись «Нацумэ Макото» в правом нижнем углу будто говорила со мной сквозь стекло. Я посмотрел Аки в глаза и медленно, почти шёпотом, сказал:

— Это мой рисунок. Хаяма… его нарисовал я.

— Что?..

— Я нарисовал его, думая о тебе. Для тебя…!

После моих слов из глаз Аки снова скатилась одна прозрачная слеза. Она плакала, но лицо её светлело счастливой улыбкой. И мне показалось, что где-то за её спиной улыбается Фую.

Наша встреча. Улыбки множества людей, от всей души радовавшихся фейерверкам. Мирное «будущее», о котором так отчаянно мечтала Фую, было здесь.

Мост Тёсэй, семьи, возвращавшиеся домой, праздничные палатки — во всём, что попадало мне на глаза, было место для нас: для меня, Аки и Фую.

Я едва заметно кивнул той улыбке, которую уже никогда не смогу увидеть. Потом снова твёрдо посмотрел на Аки и сказал:

— Хаяма…

— Да?..

— Я буду жить изо всех сил.

Аки медленно, тихо кивнула.

— И я думаю, что буду делать фейерверки. Стану пиротехником… Запущу не только фейерверк Минору. Я превращу все бомбы в мире в фейерверки.

Я буду жить здесь и дальше рисовать будущее. Аки ничего не сказала, только внимательно слушала меня. Но её глаза всегда говорили больше любых слов. Стоило мне посмотреть в них, и я понял: всё, что я хотел сказать, до неё дошло.

— …И эти фейерверки я хочу смотреть вместе с тобой. Это ты дала мне место, где я могу быть.

Аки закусила губу и несколько раз сильно кивнула. Из обоих её глаз покатились новые, ещё более крупные слёзы. А потом она вдруг посмотрела на меня лукаво и сказала почти ласково:

— …Обещаешь?

Сколько раз мы с Аки уже давали друг другу обещания?

Я сдержал желание обнять её прямо сейчас и поклялся:

— Да… обещаю.

А потом протянул руки и обнял Аки ещё крепче, чем прежде.

— Хаяма… я люблю тебя. Очень люблю. Спасибо… что родилась.

Дальше слова уже не складывались. Я прижался щекой к её голове, уткнувшейся мне в плечо, а ночное небо Нагаоки ласково смотрело на нас.

Послесловие

После восемнадцатилетнего перерыва я написала роман. В прошлый раз я тоже писала, причитая: «Как же всё-таки тяжело писать романы». Ощущение ближе всего к глубокому погружению: ныряешь, ныряешь, ныряешь почти до удушья, наконец продвигаешься в тексте, потом снова ныряешь… и так день за днём. А когда проходит ещё восемнадцать лет, сил становится заметно меньше: время, на которое я могла уходить под воду, оказалось явно короче, чем во время прошлой книги, и потому дней, необходимых, чтобы дописать роман, понадобилось в несколько раз больше. Если оглянуться, впервые предложение «Не хотите попробовать написать роман, взяв за мотив фейерверки Нагаоки?» прозвучало от Умэдзавы ещё в 2017 году.

С тех пор прошло восемь лет…!! Есть же пределы медлительности. На этот раз уровнем «пишу и тяжело вздыхаю» уже было не отделаться: я писала скорее с ощущением «хи-и-и… фух-фух…».

И всё же, при всей мучительности, это было очень радостное время. Сейчас я уже не помню, почему в моей голове появился Макоцу, как родились Аки и Хару. Но однажды они втроём начали легко и неспешно бродить у меня в мыслях, и я уже не понимала, то ли сама придумываю, то ли пальцы начинают печатать раньше, чем я успеваю подумать. Они заговорили, начали действовать, и время, которое со стороны казалось одиноким сидением перед компьютером, для меня стало таким, будто я восемь лет провела вместе с тремя друзьями. Плотно, близко и очень счастливо.

Умэдзава, спасибо, что обратились ко мне, несмотря на восемнадцатилетний перерыв. Если бы не вы, этого романа просто не существовало бы на свете. Фудзимаки и Хасси, спасибо, что выслушивали меня, когда я металась и сомневалась. Я не забуду время, когда мы вчетвером вместе с Умэдзавой перебирали варианты и спорили то так, то этак. От всего сердца благодарю всех, кто помогал мне со сбором материалов в Нагаоке. Старшеклассники, которые согласились поговорить со мной в Токио, Соу, Тайсэй, Рёга, спасибо, что уделили мне время. Савабэ и Тико точно показали цель, к которой должна была стремиться эта работа, и благодаря вам я перестала метаться и смогла двигаться вперёд. Главный редактор Хосино и редактор Ватанабэ из J, каждый раз, когда я отправляла рукопись, вы возвращали мне правки красным с пометками вроде «понятно-о»; наша переписка вокруг текста временами напоминала обмен дневниками, и это было очень весело. Судзуки Тосио, спасибо за драгоценный псевдоним. После восемнадцатилетнего перерыва мне даже неловко называть себя писателем, но с одной мыслью — написать работу, за которую не будет стыдно перед вами, — я как-то смогла продолжать. Такэда Макото, Кодамакин, S, K, Y, Эттян, B, I, Хаккин, N, H, от всего сердца благодарю вас. И Акамоку, спасибо, что вдохнули жизнь в Макоцу и Аки. Наброски, которые я получила, немного злоупотребив служебным положением… теперь стоят у меня перед письменным столом.

И наконец, всем, кто взял в руки этот роман, большое спасибо. Для меня нет большего счастья, чем знать, что историю, которая прежде существовала только у меня в голове, теперь кто-то читает. Я буду безмерно рада, если эта книга станет для вас хотя бы маленьким осколком надежды.

Один из дней 2025 года

Мадо Каори