Когда на зимний замок прольется весенний дождь Pak Orot В тот день, когда её приговорили к смерти, Элинор вспомнила только одно имя. Кёртис Сиамайам — великий герцог, владыка северных земель и опора империи. Рыцарь из детских сказок, который три года назад вытащил её из лап чудовищ. У этого человека с безупречной репутацией, сияющей, как нимб, был лишь один проступок. Он осмелился спасти её. Именно ради мести за это она и отправилась в столицу. Её цель была проста: перед самой смертью получить поцелуй в лоб от того, кого она безответно любила всю жизнь. Ради этого она готова была умереть прямо сейчас. И весь оставшийся срок она молила только об этом. Но после её отчаянных попыток добиться его внимания он ответил: — Вы говорили, что хотите стать моей женой, а не просто носить титул великой герцогини Сиамайам. Это было предложение руки и сердца. — Вам придётся хотеть обратного. И это было прямо противоположно её желанию. — Вы должны стремиться к титулу великой герцогини Сиамайам, но не претендовать на место моей супруги. Пустая сделка, где она получит его честь, но не его сердце. «Сможет ли мёртвая остаться рядом с ним?» — подумала Элинор, принимая кольцо. Ей оставалось лишь согласиться. Другого ответа на этот вопрос не существовало. ==================== Том 1 Глава 1 Пролог — Вы ведь говорили, что хотите занять место моей жены. А не просто стать великой герцогиней Шиермайум. Кертис Шиермайум стоял на одном колене перед Эллинор Астер и смотрел на неё снизу вверх. В месте, которое должно было быть самым безопасным для отдыха, женщина подверглась нападению со стороны жениха, который был старше её собственного отца. Вид её был ужасен. Спутанные светло-каштановые волосы больше походили на солому. Но не на ту солому, что пахнет солнцем и сухо хрустит, а на кормовое сено, гниющее в грязи. Сквозь эти грязные пряди виднелось лицо, такое же измученное, как и волосы. На бледной, словно у трупа, коже багровели и синели синяки, подобные клейму на лице беглого раба. — Лучше бы вам желать обратного. В тот момент, когда он столкнулся взглядом с лицом несчастной жертвы, чувства, которые он считал подавленными, всколыхнулись в глубине живота. Пытаясь смотреть на это жгучее неприятное чувство как на чужое, Кертис произнес: — Вам стоит желать титула великой герцогини Шиермайум, но при этом вы не должны хотеть быть моей женой. Женщина, которая прежде изводила его, даже получив желаемый ответ, лишь бледнела и молчала. Она просто смотрела на него сверху вниз, прижимая к себе руку, обмотанную бинтом, сквозь который просачивалась алая кровь. Чувствуя, как от её невозмутимости внутри всё неприятно сжимается, он вновь пошёл у неё на поводу. — Если госпожа Эллинор позволит... Он достал из внутреннего кармана пиджака кольцо, которое раздобыл, буквально совершив налёт на ближайшую ювелирную лавку. Безвкусное и грубое, оно было так же никчемно, как и эта игра в предложение руки и сердца. Но это не имело значения. Важна была форма, а не содержание. В маленькой комнате, где осколки окровавленного стекла были рассыпаны, словно остатки звёзд, Кертис обратился к ней со словами, которые больше никогда в жизни не произнесет: — Я хочу на вас жениться. В убогой комнате Эллинор Астер даже узкие оконные рамы были выбиты. Через зияющую дыру в стене ворвался аромат фиалок. Запах летних цветов, раздавленных ногами негодяев и оттого ставший ещё резче, витал под самым носом. Осколки стекла на полу шумно сверкали, словно пытаясь заполнить возникшую тишину. В сердце Кертиса закралась тревога из-за этой неожиданно долгой паузы. — Если я приму это предложение... — тихо разомкнула губы Эллинор Астер. — Даже если я не буду занимать место вашей жены, а лишь получу титул великой герцогини. Голос, которого он так долго ждал, немного охрип. Кертис смотрел на неё, вновь охваченный неведомым беспокойством, подобным той беспричинной ярости, что терзала его мгновением ранее. — Вы поцелуете меня в лоб, сэр? Заставив его напрячься всем телом, Эллинор Астер задала вопрос до смешного бессмысленный. — Да, — послушно ответил Кертис, чувствуя, как уходит напряжение. — Ведь это часть свадебной клятвы. — ... — Если вам это неприятно, мы можем заменить это другим... — Нет. Эллинор Астер решительно оборвала его, словно ей вовсе не было это неприятно. — Я принимаю ваше предложение. И следом она произнесла слова, логику которых он снова не мог постичь: — При условии, что все этапы свадебного обряда будут выполнены в полной мере. «Совершенно непонятная женщина», — подумал Кертис, поднимая её бледную ладонь. — Что ж, это удачно. На руке, из которой он недавно вынимал осколки стекла и которую сам забинтовал, уже проступила кровь. Чувствуя, что его внимание приковано не к левой руке, которую он держал, а к раненой правой, мужчина сказал: — Хорошо, что стекло застряло в правой руке. Он надел кольцо на её необычайно тонкий палец. Прозрачный камень сиял, словно насмехаясь над этим мутным, полным условий предложением. «Будет ли она жалеть?» — безучастно подумал Кертис, отпуская руку женщины. Однако, даже если она будет горько раскаиваться, это ей не поможет. Кольцо уже на пальце. Так или иначе, теперь эта женщина — его ответственность. * * * — Сколько мне осталось? Ливни всегда случаются внезапно. — Можете говорить честно. Несчастья приходят так же. Жизнь похожа на капризную погоду: стоит только выйти без зонта, как дождь непременно намочит тебе плечи. Утешало лишь то, что её одежда и так была мокрой. Она уже и не помнила, когда в последний раз носила совершенно сухие вещи, поэтому предупреждение о том, что она промокнет, казалось ей просто смешным. — Ну, это... около пяти лет... Однако врач, сидевший напротив, судя по всему, не знал об этом, в отличие от неё, привыкшей нести на себе тяжелую ношу. Эллинор Астер спокойно смотрела на доктора с мягкими чертами лица — человека, который наверняка втайне проливал слезы каждый раз, когда его пациент покидал этот мир. Уже месяц её не отпускал лёгкий жар. Боль не была невыносимой, но тупая головная боль и непреходящая усталость постоянно давили на затылок. Штатным врачом, с которым заключила контракт школа-пансион Роделайн, расположенная на востоке среди бескрайних пшеничных полей, был пожилой джентльмен. Она не была маленькой ученицей, у неё не было сильного жара или явных симптомов, поэтому заставлять престарелого доктора пересекать огромные поля казалось ей почти жестоким поступком. Так она тянула и тянула, пока не дошло до этого. Если бы не этот молодой врач, приехавший в такую даль ради медицинской помощи, она, возможно, не знала бы о болезни ещё месяц. — Но если вы будете хорошо заботиться о себе, этот срок можно значительно продлить. Болезнь открыли недавно, поэтому лекарств пока немного, но если будете регулярно принимать то, что я приготовлю, возможно, вы проживёте и десять лет... — Господин Барнетт. Но какой смысл в том, что болезнь обнаружили рано? — Вы ведь знаете, что это наследственное заболевание? Всё равно финал был бы один и тот же. — Моей матери вынесли такой же смертный приговор по той же причине. — ... — Поэтому, пожалуйста, скажите честно, сколько мне осталось. Я буду вам признательна. Лицо врача исказилось. Эллинор улыбнулась, безболезненно принимая сочувствие, читавшееся в его взгляде. — Если я буду точно знать, сколько дней мне осталось, возможно, я смогу избежать того финала, который ждал мою мать. * * * — Три года... примерно. Если будете соблюдать режим и принимать лекарства, то, может быть, четыре... Эллинор вспомнила диагноз, который хмуро пробормотал врач, и окинула взглядом свою комнату. Финансовое положение школы-пансиона Роделайн, где училось много детей богатых торговцев, было весьма благополучным. Однако школа не была настолько щедра, чтобы предоставлять роскошные комнаты рядовым учителям, не имеющим связей с правлением, поэтому комната Эллинор была скромной, в отличие от тех, что занимали ученики. И всё же, когда она впервые получила право на отдельную комнату, она была по-настоящему счастлива. Эллинор с бесстрастным лицом смотрела на следы своего пребывания в комнате, которая служила ей домом в течение трёх лет. Её янтарные глаза, отражавшие мягкий солнечный свет, скользнули по исцарапанному в разных местах письменному столу. На нём лежало письмо, которое она вскрыла только сегодня утром, хотя долго откладывала. Эллинор подошла к столу походкой, в которой почти не чувствовалось веса. Письмо от мачехи, начинавшееся так же, как всегда, заканчивалось привычными словами. «Господин О’Доннелл снова прислал цветы и письмо. Как он внимателен и добр. На этих каникулах приезжай в столицу. Тебе уже пора задуматься о своём будущем». Эллинор рассмеялась, словно выплескивая нечто, что долго сдерживала, и перевела взгляд в окно. В школьном дворе, утопающем в зелени деревьев, на самом солнечном месте виднелась статуя председателя, на которую она смотрела чуть сбоку. «Внимателен и добр», значит? Не думаю, что такой человек стал бы бесцеремонно ломиться в комнату незамужней женщины. Эллинор снова легко улыбнулась и ровно села на стул. Обмакнув тупое перо в чёрные чернила, она вывела первую строчку на чистом листе бумаги. Начало было таким же, как обычно. Однако последняя фраза, вопреки обыкновению, не была ложным оправданием. В комнате, где она дышала последние три года, Эллинор со спокойным лицом поставила точку. «Когда закончатся выпускные экзамены, я приеду в столицу». * * * Поезд до столицы, в который она села спустя долгое время, был переполнен. Откуда только взялось столько людей? На вокзале шум буквально высасывал душу, но и после того, как она, с трудом отыскав своё место по билету, поднялась в вагон, толпа не уменьшилась. Дети, соскочившие с материнских колен, носились по проходу между сиденьями, заваленными багажом. Среди молодежи, ехавшей в столицу в поисках высокооплачиваемой работы, было много тех, кто не купил билет. Среди проводников, которые, вытаращив глаза, выискивали безбилетников, и оглушительной болтовни дам Эллинор смотрела в окно на быстро мелькающий пейзаж. Она беспокоилась, что может встретить учеников, которые поздно возвращаются в столицу, но опасения оказались напрасными. Ученики школы-пансиона Роделайн вряд ли поехали бы в обычном классе. Стоило ли хоть раз прокатиться в спецвагоне? Возможно, это был последний шанс в жизни. Такая мысль мелькнула на мгновение, но она тут же покачала головой. Денег и так было в обрез для того, что она запланировала. Не стоило тратить их на пустяки. Нужно оставить деньги на поездку на север... Эллинор снова мысленно пересчитала своё выходное пособие, шевеля пальцами. От мыслей о предстоящем побеге из привычной колеи её сердце забилось чаще, как у ребёнка перед экскурсией. * * * Она машинально направилась к стоянке почтовых карет, но вовремя спохватилась. Она ведь сообщила семье о своём приезде. В необычайно быстром ответе, написанном ликующим почерком, говорилось, что за ней пришлют экипаж. — Агисси! Когда она с лёгким чувством неловкости вошла в зал ожидания, к ней поспешил кучер с до боли знакомым лицом. — Давно не виделись. Как вы поживали всё это время? Похоже, карету прислали, но желания присылать горничную для сопровождения не возникло. Пожилой кучер, который, вероятно, в одиночестве бродил среди толпы служанок, ждущих своих хозяек, выглядел ничуть не смущенным, а напротив — сиял от радости, оглядывая её. — Вы выглядите здоровой, и это слава богу. Эллинор посмотрела на знакомое лицо, на котором следы времени стали ещё заметнее, и медленно улыбнулась. Томас работал кучером в семье Астер ещё до того, как её мать умерла от той же болезни, и даже задолго до рождения самой Эллинор. — Конечно. У неё не было причин лгать этому человеку, который был частью её немногих воспоминаний о матери. — Я тоже рада видеть тебя в добром здравии, Томас. Старый кучер в конце концов отобрал багаж из рук агисси и понёс его сам. С силой крепкого осла он закинул его на запятки кареты и поспешно открыл дверцу. Эллинор с благодарностью приняла его желание услужить ей, как в прежние времена, и, взявшись за его руку с въевшейся под ногти дорожной пылью, поднялась в карету. Экипаж, состарившийся вместе с кучером, был ветхим. Но повсюду были видны следы тщательного ухода. Интересно, сохранились ли здесь мои старые каракули? Она с любопытством потянулась рукой к нижней части сиденья, но карета, которая до этого мерно покачивалась, внезапно остановилась. Удивлённая, она выглянула в окно и увидела, что экипажи других семей тоже замерли. Что-то случилось? Пока она осматривалась, к окну подошёл Томас, который, видимо, уже разузнал обстановку. Его лицо светилось восторгом. — Простите, агисси. Кажется, мы задержимся. — Произошла авария? — Нет, что вы. Просто едет северный рыцарский орден. Орден семьи Шиермайум. Нам нужно подождать, пока они пройдут. Только услышав это, Эллинор поняла, почему Томас так воодушевлён. — Если мы будем ждать их проезда, то опоздаем на час. Можно вернуться к вокзалу и поехать в объезд, так мы сэкономим минут тридцать... Как прикажете? — Нет. Эллинор покачала головой. Она не могла разочаровать старого кучера, на лице которого было столько предвкушения. — Давай подождём. Это была лишь отговорка. На самом деле она сама хотела увидеть его ещё сильнее. После того как Томас с радостным видом вернулся на своё место, Эллинор спокойно расправила складки юбки. Затем она достала ручное зеркальце, внимательно осмотрела лицо и убрала выбившуюся прядь за ухо. Вероятность того, что он заметит именно её в этой толпе, была ничтожна. Но Эллинор хотелось предстать перед ним в самом лучшем виде. Даже если это было лишь её личное мимолетное утешение. Сняв с волос крошечную пылинку, Эллинор открыла дверцу кареты и вышла. Она увидела, что не только её старый кучер, но и люди из других экипажей, стоявших впереди и сзади, тоже вышли наружу. Это было объяснимо. Рыцарский орден Шиермайум считался лучшим в северной армии, которую называли щитом империи и её последним оплотом. Никто не хотел упускать возможность своими глазами увидеть правителя Севера, которого почитали больше, чем императорскую семью. Было видно, как аристократы, чьи кареты были украшены роскошным декором, тоже приоткрывают окна и выглядывают наружу. Эллинор оглядела восторженные лица и сознательно расслабила губы. Она боялась, что и у неё на лице написано такое же неприкрытое ожидание. В тот момент, когда она в очередной раз поправляла потертый рукав... Дрожь земли, доносившаяся издалека, обрела плоть и заполнила её взгляд. ---------- Том 1 Глава 2 Численность элитного рыцарского ордена Шиермайум, прибывшего в столицу для регулярного доклада, была не так уж велика. Однако их суровая дисциплина и мощная, отточенная, но нескрываемая аура вызывали у людей благоговейный трепет. Ухоженные латы, отражавшие солнечный свет, слепили глаза, словно полуденная река, подёрнутая рябью. Рыцари, подобные изваяниям на огромных конях, безупречно держали строй, двигаясь как единый организм. Это зрелище было настолько величественным, что казалось почти священным. Томас и ещё несколько пожилых мужчин даже сняли шляпы и прижали их к груди. Однако все эти торжественные детали прошли мимо внимания Эллинор. Её взгляд был прикован только к одной точке, только к одному человеку. Иначе и быть не могло. Словно всё в мире исчезло и остался лишь он один — единственный четкий образ посреди сплошного тумана. Кертис Шиермайум. Эллинор без конца повторяла его имя, словно слова молитвы, и смотрела на него снизу вверх, точно на объект поклонения. Большинство подданных империи, знакомых с историей войн, питали преувеличенные иллюзии относительно великого герцогского дома Шиермайум. Они верили, что наследник этого дома должен быть силён, как воин из мифов, справедлив, как посланник богов, и благороден, как существо, превзошедшее человеческие пределы. Но это было невозможно. Даже если они оказали огромное влияние на основание государства, дом Шиермайум был всего лишь семьей, созданной людьми. Подобные фантазии не могли быть правдой. И всё же приближающийся силуэт заставлял поверить, что эти небылицы — истина. Кертис Шиермайум, восседавший на огромном лоснящемся скакуне, выглядел так, словно только что сошёл со страниц тех самых легенд, о которых твердил народ. Его волосы, напоминавшие цветом мелко истолчённый обсидиан, ничуть не поблёкли даже в серой дорожной пыли. Лицо с сияющими синими глазами было прекрасно, словно у рыцаря богини. Волевая линия подбородка под плотно сжатыми губами, выражавшими благородную решимость, крепкая шея и мощное тело воина, идеально гармонировавшее с массивным мечом на поясе, — всё это лишь подпитывало воображение толпы. Казалось, ожила и скачет вперёд приукрашенная историческая картина, запечатлевшая сцену из сказаний об основании империи. Но Эллинор видела в нём не славу империи, а живого человека. Он не ранен. Скорость, которую развивал вышколенный боевой конь, была несравнима с тем, на что была способна рабочая лошадь, запряжённая в карету. Но Эллинор умудрялась разглядеть его так же детально, как если бы заглядывала в повозку, ведомую больной клячей. Она переживала, ведь говорили, что во время ремонта крепостных стен в горах Сиовик отряд неоднократно подвергался нападениям монстров. Он был из тех, кто умел искусно скрывать раны, но, по крайней мере, внешне никаких повреждений не наблюдалось. Какое счастье. Он выглядит здоровым. Повторяя это про себя, Эллинор смотрела, как он, подняв сильный порыв ветра, безучастно проносится мимо. Как и ожидалось, чуда не произошло: её взгляд не встретился со взором того, кто находился так высоко. Волосы и подол платья, которые она так старательно приводила в порядок, покрылись пылью и спутались. Однако Эллинор даже не подумала поправиться. Она лишь долго смотрела вслед удаляющейся серебристой волне. * * * — Добро пожаловать, агисси! Если в возвращении в столицу и было что-то хорошее, так это возможность снова увидеть дорогие лица, с которыми она долго была в разлуке. — Давно не виделись, Миа. Из-за того, что в дороге пришлось провести больше времени, чем планировалось, возвращение в родной дом затянулось. Несмотря на усталость, Эллинор тепло улыбнулась, глядя на веснушчатое лицо горничной. — Как ты поживала всё это время? Старая служанка, которая встречала её вместо отсутствующих хозяев дома, шмыгнула носом, сдерживая подступившие слёзы, а затем улыбнулась сквозь плач. — Почему вы так долго не приезжали? Я так по вам скучала. Она быстро проговорила это и, отвернувшись, чтобы скрыть покрасневшие глаза, забрала багаж у Томаса. — Вы, должно быть, проголодались? Присядьте, отдохните немного, а я принесу вам вкусного рагу. Крепко сжав ручку потертого коричневого саквояжа, она поспешила внутрь дома. Эллинор с улыбкой на губах последовала за Миа, узнавая её характерную семенящую походку. — Агисси, неужели вы до сих пор не любите томаты… Однако туфли, стучавшие в такт, направились к разным целям. Эллинор, которая машинально пошла ко второму этажу, где находилась её комната, с недоумением посмотрела на Миа, несущую вещи в сторону кухни. — Разве ты не собиралась оставить вещи в моей комнате? — Ах, это… На лице Миа отразилось замешательство. Пока Эллинор ждала объяснений, охваченная дурным предчувствием, в разговор вмешался дворецкий, который до этого лишь делал вид, что прислуживает. — В настоящее время в комнате госпожи Эллинор идёт ремонт. Прошу прощения, но какое-то время вам придётся пожить в комнате на первом этаже. Лицо дворецкого при этом оставалось спокойным, словно он изрекал неоспоримую истину. Но Эллинор могла бы поставить всё своё состояние на то, что ремонт в этой комнате не закончится никогда и день, когда она снова поднимется на второй этаж, не наступит. — Вот как. Понимая, что в конечном итоге она лишилась даже собственной комнаты, Эллинор безмятежно ответила и направилась к кухне. Затем она обратилась к Миа, которая замерла между ней и дворецким, не зная, что делать. — В таком случае, Миа, не покажешь ли мне комнату, в которой я должна буду временно остановиться? Миа с видом провинившегося ребёнка привела её в одну из комнат для служанок, расположенную за кухней. — И всё же из всех комнат на первом этаже эта — самая солнечная. Сюда почти не доносятся запахи еды, здесь есть стол и шкаф… О, и посмотрите, за окном цветут фиалки, хоть их и немного! По ночам они так чудесно пахнут. — Миа, это ведь твоя комната? — Нет, что вы! Миа отрицала это, но Эллинор видела её ложь так же ясно, как и ложь дворецкого. Наверняка госпожа Астер приказала выделить ей каморку для младших служанок в самом тёмном и сыром углу. А Миа, не в силах на это смотреть, вымолила у дворецкого разрешение поменяться комнатами. — Надо же было такому случиться, что как раз к вашему приезду решили отремонтировать все гостевые комнаты! Говорят, сейчас самый разгар светского сезона и медлить нельзя. Заметив, что Эллинор не верит ей, Миа нарочито заболтала и принялась аккуратно складывать нехитрые пожитки в старый шкаф. Эллинор молча смотрела на суетящуюся спину этой доброй девушки, которая всегда относилась к ней с теплотой, хотя Эллинор ничем не могла ей отплатить. Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась. Бен Брэден, дворецкий, последовавший за ними даже в крыло для слуг, с любопытством осматривал комнату, словно пришёл на экскурсию. — Бен. Эллинор посмотрела на дворецкого, ведущего себя так, будто он в зоопарке, и произнесла тихим голосом: — Эта комната — твоя, что ли, раз ты так бесцеремонно её разглядываешь? — Что вы, агисси, конечно нет. — Тогда к чему это неуместное поведение? Лицо молодого дворецкого окаменело от прямого и явного обвинения. Бен был одним из тех слуг, которых мачеха привела с собой, когда вошла в этот дом. Она доверяла ему безоговорочно, ведь ради него из дома выставили старого дворецкого, долгие годы преданно служившего семье Астер. — Не показывай своего истинного нутра так явно. Ну и что с того? У меня в этом доме больше нет даже комнаты. И будущего, в котором я могла бы здесь жить, тоже нет. Вспомнив о своём приговоре и о том, как мало времени ей осталось, Эллинор со спокойным лицом обратилась к дворецкому, чьё лицо исказилось от злости: — Чего стоишь? Выйди вон. * * * — Вы здесь сокровища какие-то спрятали? Чед Хьюз, адъютант великого герцога Шиермайум, выглянул из-за широкого плеча своего командира, всматриваясь в реку. Река Иделла, служившая границей между вторым и третьим районами, разделяя жилые кварталы аристократии и простолюдинов, была символом столицы. Все амбициозные богатые торговцы мечтали жить там, откуда видна Иделла. Аристократы же, не желая быть близко к жилью простого люда, стремились поселиться как можно дальше от неё. Хотя цели у сословий были разными, чувства к реке они питали одинаковые. Река — источник жизни, кормящий столицу Эльвиру. Место покоя, где можно перевести дух в суете большого города. Для простолюдинов фраза «я там часто бываю» была поводом для гордости, а для дворян, напротив, — слова о том, что они «наконец-то выкроили время и съездили туда». Но факт оставался фактом: Иделлу любили все. Оно и понятно. В столице, где было мало зелени, величественная река, плавно текущая среди красивой природы, определённо заслуживала обожания. Стояла поздняя весна — время, когда всё живое окончательно пробуждается. Чед Хьюз, глядя на другой берег реки, сиявшей ещё ярче, словно боясь разочаровать тех, кто пришёл на неё посмотреть, прищурился и спросил: — Вон под тем платаном, да? Где сокровища зарыты. — ... — Вы каждый раз смотрите только на это дерево. Расскажите по секрету. Они ведь там, верно? Он попытался пошутить, но ответ его немногословного, как гора, начальника был предсказуем: — Чед. — Да, сэр. — Замолчи. ---------- Том 1 Глава 3 Услышав привычный приказ, Чед послушно замолчал и уставился на могучее дерево, на которое смотрел Кертис. Дерево, чьи широкие листья напоминали три наложенных друг на друга треугольника, раскинуло ветви так широко, что отбрасывало огромную тень. В этой тени, где резвился легкий ветерок, сидела молодая пара с ребенком. — Эх, какими счастливыми они выглядят. Чед, который стоял за спиной начальника, заложив руки за спину и храня молчание, не продержался и пяти минут. — Отец выглядит даже моложе вас, лорд, а у него уже есть ребенок. Впрочем, учитывая ваш возраст, вам бы и двоих-троих иметь не составило труда. На это дерзкое и провокационное замечание наследник дома Шиермайум ничего не ответил. Он еще не велел мне заткнуться. Воодушевленный этим, адъютант кашлянул и осторожно начал: — Пришло приглашение от семьи герцога Хендрикса. А также от семей графов Карпентера и Гиллиама. Все три семьи принадлежали к тем влиятельным кругам столицы, перед которыми заискивали даже родовитые дворяне. К тому же в этих домах подрастали красавицы-дочери брачного возраста. — Еще пришло приглашение от великого герцога Медиана, но, боюсь, это будет для вас слишком обременительно, так что я планирую отказаться от него сам. Говоря это, Чед украдкой наблюдал за реакцией своего господина. Он надеялся, хоть и слабо, что тот может согласиться. — Откажи всем. Вежливо. Но ответ, которого он ждал с толикой надежды, принес лишь привычное разочарование. — Возвращай все приглашения на балы и в салоны. И даже не думай втихомолку вписывать их в мой график. — Но, лорд, вы больше не можете откладывать женитьбу, — сокрушенно воскликнул адъютант. — Титул великого герцога Шиермайум остается вакантным уже более десяти лет. Империя Калинд, созданная в результате вынужденного союза четырех королевств, на заре своего существования столкнулась с серьезной проблемой: региональной обособленностью высшей знати. Аристократы упорно отказывались признавать чужаков из других земель и держались только своих, что грозило расколом страны. Чтобы исправить ситуацию, выборщики собрались и разработали новый закон. Согласно ему, только состоящий в браке наследник мог унаследовать титул главы дома. Императорский дом издал указ, по которому даже законный наследник не мог пройти церемонию инвеституры, если он холост. Храм же строго запрещал браки между родственниками до четвертого колена. Как бы дворяне ни пытались найти супругов в границах своих старых королевств, в условиях, когда после войны население сократилось вдвое, подходящих кандидатур почти не оставалось. Чтобы сохранить преемственность рода, дворянам волей-неволей пришлось заключать брачные союзы с аристократами из других регионов. Брачные узы вели к кровному родству. И хотя чувство тоски по исчезнувшим королевствам, облеченное в форму любви к родине, все еще сохранялось, империя стала объединяться гораздо быстрее, чем раньше. Не было причин отменять успешную систему, которая позволила достичь цели. Даже спустя долгое время после основания государства империя Калинд по-прежнему позволяла наследовать титул только женатым законным сыновьям. Именно поэтому Кертиса Шиермайума до сих пор называли просто лордом. Адъютант, который и представить не мог, что его начальник, словно вылепленный из чувства ответственности, будет так долго уклоняться от обязанностей, искренне воззвал: — Даже если вы, лорд, исполняете обязанности великого герцога в качестве его представителя, так продолжаться больше не может. Разумеется, система представителей была хорошо проработана на случай внезапной смены наследника. Однако ради блага семьи и собственного процветания большинство наследников старались как можно скорее определиться с выбором супруги и официально вступить в права наследования. — Даже Его Величество император уже несколько раз выражал обеспокоенность тем, что столь ответственный пост остается пустующим столько лет... С восемнадцати лет, когда Кертис стал единственным наследником дома Шиермайум, и до сегодняшнего дня, когда ему исполнилось двадцать семь. Прошло целых десять лет. Если в восемнадцать, когда он внезапно потерял брата и был в смятении, это еще было объяснимо, то сейчас, когда ситуация стабилизировалась, затягивание с наследованием явно становилось проблемой. — Разве я женюсь сам на себе? — беспечно бросил Кертис, не обращая внимания на душевные терзания своих вассалов и подданных. — Нужно, чтобы нашелся кто-то, кто захочет пойти за меня. — Вы что, не слышали, что я только что сказал? Приглашений, что мы получили, хватит, чтобы топить печь целый год. Даже если я выберу только лучшие из тех, что пришли в этом году, они заполнят целый книжный шкаф! Вконец возмущенный, преданный адъютант повысил голос, а затем просительно добавил: — Вы хоть знаете, какие слухи ходят в столице? Дочери тех семей, о которых я упоминал, — все они славятся в светском обществе своим благонравием. Просто встретьтесь с ними хотя бы раз... — Зачем таким достойным особам выходить за меня? — Потому что они хотят стать великими герцогинями. На это ворчливое замечание Кертис, чье лицо все это время оставалось суровым, горько усмехнулся. — Какими еще герцогинями. Хорошо, если они не попытаются меня убить. — Лорд, о чем вы... — Я не собираюсь навлекать на себя лишнюю ненависть. Откажи им. Но эта улыбка быстро исчезла с лица Кертиса Шиермайума. Нет нужды множить число жертв. Снова став бесстрастным, мужчина без сожалений отвернулся от сверкающей реки. * * * — Должно быть, дорога из женской школы Роделайн в столицу была очень утомительной. После ужина Эллинор вызвали в гостиную мачехи. Она стояла в почтительной позе, выслушивая её. — Если твои нервы настолько натянуты, что ты отчитала дворецкого сразу по приезде, мне следовало быть внимательнее и позаботиться о тебе получше. За то время, что Эллинор не видела Сузанну, та еще больше освоилась в этом доме. Теперь было трудно даже представить, что когда-то на этом месте сидел другой человек. С невозмутимым видом, словно она всегда была здесь хозяйкой, Сузанна посмотрела на дочь своей покойной подруги и сказала: — Ты так рассердилась из-за того, что в твоей комнате идет ремонт? Она увещевала падчерицу ласковым тоном, но при этом Сузанна до сих пор даже не предложила Эллинор присесть. — Прости, что не предупредила тебя заранее. Это моя вина. Она даже не позвала Эллинор на сегодняшний ужин. Оно и понятно. Для Сузанны это был уютный ужин в кругу «семьи». Не было никаких причин приглашать туда Эллинор, которая была для неё лишь неудобным посторонним человеком. — Поэтому, не могла бы ты сказать Бену, что напрасно на него рассердилась? Для Сузанны это было вполне естественное требование — ждать извинений от Эллинор. Даже если она вызвала её в столицу с намерением выгодно продать ненужную падчерицу. Для неё Эллинор Астер, дочь первой жены, была лишь существом, которое обязано отплатить за то, что его кормили и одевали все эти годы, и её значимость была ниже, чем у дворецкого, преданно управляющего домом. — Мне показалось, что Бен очень обиделся. Ты ведь знаешь. Мужчин в возрасте слова молодых и красивых женщин ранят гораздо сильнее. Стоило ли радоваться тому, что в ней осталось капля притворства? Или поражаться её тщеславию и желанию до конца казаться добродетельной? На самом деле Эллинор было уже всё равно. Она улыбнулась мачехе в ответ: — Это Бен так сказал? Что мой совет о том, что не следует без спросу входить в комнату женщины, его ранил? — Разве нужно говорить это вслух, чтобы понять? К тому же манера речи тоже могла быть проблемой. — О боже. Душа нашего дворецкого, должно быть, очень нежна. Если совет, который с достоинством принимает даже десятилетняя леди, нанес ему такую рану. После слов Эллинор, пронизанных иронией, уголки губ Сузанны слегка приподнялись. — Нехорошо дразнить взрослых, Эллинор. — Взрослым тоже нехорошо без спросу входить в комнату леди, матушка. После этих слов Сузанна вместо улыбки вскинула аккуратно подведенные брови. — Но если вы того желаете, я охотно принесу свои извинения, — добавила Эллинор еще более вкрадчиво, делая вид, что не заметила перемены в лице мачехи. — Однако прежде было бы неплохо обсудить с дворецким совершенную им бестактность. Даже если он любимчик госпожи, для слуги войти без разрешения в комнату леди из знатной семьи — это явная грубость. Если сделать это темой разговора, дворецкому Бену Брэдену так или иначе придется извиняться. А если он признает вину, то совет Эллинор окажется оправданным, и ей самой извиняться не придется. В конечном счете слова Эллинор означали отказ просить прощения у какого-то дворецкого и нежелание подчиняться Сузанне. Сузанна не могла не понять этого смысла. Глядя на падчерицу, которая, вопреки обыкновению, вела себя непокорно, она замерла, вскинув брови и поджав губы. — Эллинор. — Да, матушка. Прошло немало времени, но Эллинор не забрала свои слова назад и не отвела взгляд. Сузанна слегка склонила голову набок и прошептала: — Должно быть, дорога с востока и впрямь была очень утомительной? ---------- Том 1 Глава 4 Услышав это, Эллинор обессиленно улыбнулась. — Немного. — ... — Совсем чуть-чуть, — добавила она. Это было правдой. Даже сейчас время шло впустую, а она чувствовала усталость. Вместо этой бессмысленной борьбы за влияние ей хотелось просто уйти в свою комнату и перепроверить планы. Но этот разговор был частью её плана. Делать нечего — Эллинор продолжала стоять на месте, и Сузанна, усмехнувшись, с интересом посмотрела на неё. Сделав шаг вперёд, Эллинор слегка приподняла подол своего платья. — Но, возможно, мне стоит сшить новую одежду. Не могли бы вы порекомендовать хорошего портного? — Одежду? Сузанна, чьи нервы, похоже, начали сдавать, вскинула одну бровь. — Расточительство не украшает леди, Эллинор. Тёмно-синее льняное платье на Эллинор было чистым и опрятным, но не могло скрыть следов долгих лет носки. Было видно, что на потёртые края не раз нашивали заплатки из ткани того же цвета, однако Сузанна сохраняла строгое выражение лица. — Гораздо важнее роскошного платья доброе сердце. Вместо того чтобы украшать себя снаружи из тщеславия, не лучше ли облачиться в драгоценности скромности и целомудрия? На домашнем платье самой Сузанны рукава были расшиты золотыми нитями, а из-под него выглядывала сорочка, щедро отделанная шёлковыми лентами. Облик Сузанны, облачённой в дорогую ткань с мягким блеском, излучал благополучие. Она озабоченно нахмурилась. — К тому же сейчас у семьи нет лишних средств из-за дел твоего отца. Мы с трудом сводим концы с концами, чтобы оплачивать обучение Ноэля… Я бы с радостью купила тебе хоть сотню платьев, но, увы, сейчас у меня нет такой возможности. — Дела отца настолько плохи? — И не говори. Инвесторы так придирчивы. У него ни на минуту не сходит с лица усталое выражение. — Насколько я слышала в прошлый раз, господин О’Доннелл проявлял интерес. Однако, видимо, сделка сорвалась. Услышав из уст Эллинор имя Мориса О’Доннелла, взгляд Сузанны изменился. Она, до этого откинувшаяся на спинку стула с оборонительным видом, слегка подалась вперёд и посмотрела на падчерицу снизу вверх. — Ты встречалась с господином О’Доннеллом? Где? В школе? — Ну, он ведь председатель попечительского совета школы-пансиона Роделайн. Когда он приезжал на восток для участия в заседании совета, я мельком его видела. — О, вот как. А я уж было подумала... Лицо Сузанны заметно просветлело, и она приветливо поманила её рукой. — Эллинор, что же ты стоишь? У тебя же ноги устанут. Неужели мы уже настолько чужие, что ты можешь сесть, только если я тебя специально попрошу? Садись, не стесняйся. Затем она слегка пожурила горничную, которая всё это время стояла как статуя, за то, что та до сих пор не подала чай, и вздохнула. — Переговоры с господином О’Доннеллом окончательно не провалились. Он человек занятой, ему нужно решать дела с множеством торговых гильдий, поэтому он, вероятно, присматривается, прежде чем принять решение... Нам остаётся только ждать ответа. — Вы, должно быть, очень переживаете. — Ещё как переживаю. Если бы доходов с поместья хватало, то не было бы проблем, но дом Астер не настолько богат... Опустив взгляд, Сузанна разлила по чашкам прозрачный рубиновый чай, который поспешно принесла горничная, и украдкой взглянула на лицо Эллинор. Эллинор же, с бесстрастным видом, лишь наслаждалась ароматом бергамота. Её непроницаемое выражение лица явно начинало раздражать госпожу Астер — это было заметно даже невооруженным глазом. Пожалуй, хватит. Изобразив секундное колебание, Эллинор заговорила только после того, как сполна насладилась вкусом давно забытого качественного вечернего чая. — Если ждать ответа так тяжело, не отправить ли вам ему приглашение? — Приглашение? — Да. Говорят, у него много вариантов, но, как бы то ни было, дела решают люди. Возможно, господин О’Доннелл проявит больше расположения к тем, с кем у него сложились дружеские отношения. — Думаешь, мы не пробовали? Сузанна безвольно махнула рукой. — Он настолько занят, что почти не находит времени. Но... возможно, ему будет трудно отказать семье, в которой остановилась учительница из его школы. Эллинор поняла этот намёк: не сбежит ли она на этот раз и не согласится ли принять участие во встрече с Морисом О’Доннеллом? Она на мгновение замолчала. — Не знаю. Прежде чем лицо Сузанны, теряющей терпение, успело вытянуться, Эллинор поставила на стол чашку, наполовину опустевшую, и произнесла заготовленную фразу: — Как я уже сказала, в моем нынешнем виде появляться в приличном обществе довольно... стыдно. — Об этом не волнуйся. Только сейчас Сузанна поняла, почему Эллинор ни с того ни с сего завела разговор об одежде. Она не собиралась покупать её сама, а попросила это сделать мачеху — с наглым, как показалось Сузанне, видом. Но та лишь рассмеялась, прищурившись. — Я вспомнила: у меня где-то есть отрез ткани, который мне подарили. Он тебе очень пойдет по цвету. Вызовем хорошего портного, чтобы он сшил тебе платье. — Вот и славно. Эллинор ничуть не удивилась внезапно появившейся ткани и просто мягко улыбнулась в ответ. Всё идёт как надо. Так ей удалось сэкономить деньги на платье, которое понадобится, когда она пойдет на встречу с Кертисом Шиермайумом. Это уже был вполне удовлетворительный результат. * * * После утомительного разговора с мачехой, которая всё пыталась выведать её истинные намерения, Эллинор сразу же направилась к лестнице. Она устала. Цель была достигнута, и сегодня ей хотелось только одного — отдохнуть. Не буду перенапрягаться, быстро умоюсь и лягу спать. Подумав так, Эллинор уже занесла ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей на площадку. В тот же миг она почувствовала, как маленькая ручка, исполненная явной, хоть и слабой злобы, сильно толкнула её в поясницу. — Ах! Получив неожиданный удар, Эллинор едва не покатилась вниз по лестнице. К счастью, она успела схватиться за перила, что и спасло её от падения. Осознав произошедшее с опозданием, чувство опасности мгновенно заставило спину покрыться холодным потом. Чуть не умерла на два года раньше срока. Едва не потеряв свою жизнь с отсрочкой смерти, Эллинор, сохраняя невозмутимый вид, обернулась. — Тьфу. За её спиной стоял тот, кого она и ожидала увидеть: насупленный, скрестив руки на груди. Ноэль Астер. Этому мальчику, старшему сыну дома Астер, было пять лет. И он был любимым единственным сыном Сузанны и Ксавьера Астер. — Дура, чего ж ты не упала? Родившийся всего через шесть месяцев после повторной свадьбы, этот драгоценный сын рос, окружённый любовью, которой позавидовал бы любой принц. Средства, потраченные на его воспитание, были поистине королевскими даже для сына барона. — Почему не упала? Почему? Почему? Результатом было вот это. Огромные деньги были потрачены впустую. Или же изначально неверным был подход к обучению, выбранный родителями. — Ты, свинья, убирайся из нашего дома! Несмотря на разницу в поле, Эллинор, которая десять лет учила детей от десяти до восемнадцати лет, хорошо знала, кем вырастают такие дети. — Бесишь! Вон отсюда! Когда-то давно, приехав в столицу в надежде хоть мельком увидеть лорда Шиермайума, она набралась смелости и сказала отцу. Что так воспитывать ребёнка нельзя. Выросший на вседозволенности ребенок станет лишь более несчастным. Что она получила в ответ на те слова? Её осторожное предостережение вернулось к ней в форме удара: «Не лезь не в свое дело». — Нищенка! Свинья! Дура! Дура! Помня, как тогда горела щека от отцовской пощёчины, Эллинор не стала упрекать няньку, которая стояла позади, делая вид, что ничего не замечает. Она лишь медленно повернулась. В спину ей полетели самые грязные ругательства, на которые способен пятилетний ребёнок. Эллинор, словно и он был всего лишь нянькой, спустилась вниз по лестнице, не обращая на него внимания. Не стоило тратить драгоценное время на подобные мелочи. Вместо неё, как она считала, им отомстит этот же самый ребёнок. * * * Портной пришёл в дом к Эллинор уже на следующий день. Она попросила его сшить не только вечернее платье, но и повседневное, бальное платье, а также светлые лодочки из мягкой кожи и две пары удобных кожаных туфель. Портной на мгновение смутился, видимо, не получив предварительных указаний, но затем, решив, что терять ей нечего, показала образцы тканей. Эллинор впервые за долгое время могла выбирать фасоны и украшения, не думая о деньгах. Сузанна, узнав об этом, недовольно вызвала её к себе, но строго не отчитала. Вместо этого она велела Эллинор написать письмо Морису О’Доннеллу с приглашением. Это было мерзко, но ради нового платья и туфель можно и потерпеть. К тому же терпеть было легче потому, что Эллинор была уверена: всё пойдёт не по плану Сузанны. Так Эллинор надела новую одежду, легко накрасилась и села в карету, которой управлял Томас. — Агисси, нам в деловой квартал? — Да, поехали. Она удивилась, что за ней прислали карету до вокзала, но потом поняла: они просто купили новую карету, а старую, которую отправили к ней, держали как запасную, не решившись избавиться. Это было даже хорошо — ей была привычнее старая. И не приходилось тратить деньги на наемный экипаж. — Нет... Прежде чем ехать в деловой квартал, давай заедем в Первый округ. К особняку Шиермайум. Перед самым отъездом она передумала и постучала в стенку кареты. Из-за неё послышался удивлённый голос Томаса. — К особняку великого герцога Шиермайум? — Да. Спокойно подтвердив, она услышала, как Томас переспросил ещё раз. — Я сказала — да. Ответив утвердительно, она наконец почувствовала, что карета тронулась. Эллинор привычно откинулась на спинку сиденья, ощутив весь дискомфорт, и глубоко вздохнула. ---------- Том 1 Глава 5 Так я и думала. Перед особняком великого герцога Шиермайум, куда она на всякий случай решила заехать, как и ожидалось, было полно праздно гуляющих дам. Белые зонтики в руках нарядно одетых женщин плыли вдоль безупречно чистой улицы. Все они собрались у особняка в надежде на случайную встречу с его хозяином. Не то чтобы я этого не ожидала… Эллинор задумчиво смотрела в окно кареты на барышень, которые прогуливались, настороженно поглядывая по сторонам. Но всё оказалось куда откровеннее, чем я думала. Впрочем, оно и понятно. Положение Кертиса Шиермайума в нынешнем светском обществе было поистине уникальным. Империя Калинд, созданная союзом четырёх королевств, была выборной монархией. Право избирать императора принадлежало курфюрстам — четырём великим герцогам, происходившим из королевских семей трёх государств, объединивших силы для создания империи. Исключение составлял лишь один род — великий герцогский дом Шиермайум. Причина, по которой дом Шиермайум возвели в статус курфюрстов, хоть они и не принадлежали к северной королевской крови, была проста. Они внесли величайший вклад в основание империи. Около пятисот лет назад в горах Сиовик поселился дракон Киргеин. Обладатель колоссальной маны, одно лишь присутствие которой заставляло кровь монстров кипеть, он в буквальном смысле сводил своих тварей с ума, заставляя их неистовствовать. Численность монстров стремительно росла. Демонические звери, которых раньше хоть и с трудом, но удавалось сдерживать силами армии, теперь, подпитываемые магией дракона, хлынули на людские поселения подобно бушующей волне. Первым под ударом этой чудовищной катастрофы пало королевство Иллуэвер, граничившее с горами Сиовик. За ним поочерёдно рухнули западный Ориадон и восточный Риагон. За исключением королевской семьи Иллуэвера, весь род которой был истреблён, пока они с честью сражались в первых рядах, едва спасшиеся монархи двух других государств бежали на юг, в королевство Наржес, которое ещё из последних сил держало оборону. Это было время, когда на карту было поставлено само существование континента. Время, когда запертые крепостные ворота и подъёмные мосты за одну ночь сгорали дотла. Потеряв всё, кроме собственных жизней, короли решили объединить силы, чтобы преодолеть этот кризис. Так было провозглашено основание империи Калинд. Это была бессмысленная клятва, достойная лишь тех учебников истории, которым суждено было вскоре исчезнуть. Несомненно, и сама бумага, на которой поочередно ставили королевские печати, тоже сгорела бы в огне. Если бы не появился Лестрендж Шиермайум, подобный посланнику богов. Предания гласят, что Лестрендж Шиермайум, изначально бывший священником в маленьком храме на окраине королевства Иллуэвер, получил божественное откровение спасти империю и ринулся в бой. Спустившись из разрушенного севера на юг, в Наржес, вооружившись лишь старым мечом, Шиермайум заслужил признание за свои подвиги и получил от первого императора право командования. Его армия, быстрая, словно божественная стрела, пронеслась из центра на запад, затем на восток, и в конце концов достигла севера. И наконец, после тяжелейших сражений имперским войскам удалось убить дракона, обосновавшегося в горах Сиовик. Когда дракон Киргеин упокоился навеки, скованные льдом озёра оттаяли. Покрытая инеем земля, медленно умиравшая под белым саваном, обрела свои прежние цвета, и на ней пробились зелёные ростки. Упав ниц на мягкую землю, люди молились во имя империи и Шиермайума. После этого было вполне естественно, что Шиермайум, признанный величайшим героем империи, занял место курфюрста вместо сгинувшей северной династии. Ведь если бы не он, империя была бы давно растоптана варварством монстров. Строго говоря, империю следовало бы называть союзом трёх королевств, исключая северный Иллуэвер, чья королевская семья была полностью истреблена. Но её называли союзом четырёх — и именно по этой причине. Северяне верили, что дух благородного королевского дома Иллуэвер унаследовал великий герцогский дом Шиермайум. Так считали не только на севере, но и все подданные империи, ставшие свидетелями истории. Глубоко в их сознании имя новорождённого герцогского рода укоренилось прочнее, чем герб любой древней династии. Таким образом, в империи Калинд появилось четыре рода курфюрстов, пустивших корни на юге, западе, востоке и севере. О том, что эти четыре семьи — величайшие аристократы, вершащие судьбы империи, знал даже случайный пятилетний ребёнок на улице. И в настоящее время единственным мужчиной из всех четырёх великих герцогских домов, остававшимся неженатым, был только Кертис Шиермайум. Статус единственного наследника дома Шиермайум сам по себе делал его исключительной партией, а вдобавок к этому он обладал безупречной внешностью и характером. Стоит ли говорить, что уже десять лет он царил в светском обществе империи как самый желанный жених. И доказательством тому служила картина, разворачивающаяся прямо сейчас перед её глазами. Эти высокомерные леди, плавно вышагивающие перед особняком Шиермайум, покачивая подолами платьев без единой складочки. Но лорд Шиермайум наверняка даже не взглянет на этих леди и пройдёт через чёрный ход. Эллинор посмотрела на пестрые и красивые оборки их платьев, а затем задёрнула старую занавеску на окне. Даже если он войдёт через парадные ворота, я всё равно не смогу попасться ему на глаза. Так что я заехала сюда лишь на всякий случай, и у меня нет никаких сожалений о том, что я отказываюсь от столь банальных методов. — Томас. Поехали в деловой квартал. Приняв решение, Эллинор постучала по стенке, отделяющей салон от козел, и велела кучеру отправляться к их истинной цели. * * * Колёса старой кареты остановились на окраине делового квартала, расположенного между Первым и Вторым округами. Эллинор по привычке поправила подол юбки и волосы, взяла принесённую с собой книгу и легко спустилась на землю. Её ноги в новых туфлях без колебаний направились к кофейне на отшибе. «Летний сад». Ещё раз проверив название чайной, звучавшее весьма лирично, Эллинор шагнула внутрь. — Добро пожаловать! Интерьер недавно открывшейся кофейни оказался таким же светлым и уютным, как и её название. Скатерти на столах были чистыми, а сиденья стульев — совершенно новыми, без единой потёртости. Напротив, чайные сервизы, расставленные за стойкой, где заваривали чай, казались старыми, словно ими пользовались долгие годы. Но они не выглядели грязными или неопрятными — скорее, в них чувствовалось благородство времени, позволявшее оценить, сколько лет они прослужили верой и правдой. Кажется, говорили, что кафе управляет дочь, а кофе и чай готовит её мать. Эллинор, вспомнив рассказ коллеги-учительницы, выбрала пирожное и чашку мятного чая, чтобы освежить рот. Хозяйка предложила ей залитый солнцем столик у окна, но Эллинор вежливо отказалась и направилась в угол, откуда хорошо просматривался весь зал. Она села там и устремила взгляд на входную дверь. Заведение располагалось в таком глухом уголке делового квартала, что прохожих здесь было немного. Эллинор безучастно смотрела в окно этого тихого кафе, куда птицы заглядывали чаще, чем люди, и погрузилась в свои мысли. В ту ночь, когда ей вынесли смертный приговор, Эллинор, бросив собирать вещи, опустилась на пол и долго смотрела на свой альбом с вырезками. Жалованье учительницы в женской школе-пансионе Роделайн было не меньше, чем в других школах, но и не настолько велико, чтобы позволить себе безбедную жизнь. При бережливом отношении на эту зарплату можно было раз в два месяца купить приличное пальто. Однако Эллинор аккуратно откладывала каждую монету. Она копила деньги, чтобы в будущем приобрести собственное жильё. Покупая одежду и предметы первой необходимости лишь по минимуму, стараясь экономить на всём, Эллинор не жалела денег только на одну вещь — газеты. От общественно-политических до специализированных изданий — Эллинор подписывалась на любые газеты, которые только могла достать на востоке. А за теми, что не доставляли в школу, она в свои выходные сама ездила в соседний город. Причина, по которой она читала запоем все газеты подряд, заключалась в одном-единственном человеке. Кертис Шиермайум. Она делала это, чтобы собирать информацию о нём. Три года назад, после того как он спас ей жизнь, Эллинор начала собирать каждую крупицу слухов и рассказов о нём, гуляющих в народе. Сначала она не была столь одержима. Но его портрет, напечатанный в случайно купленной газете, и небольшая статья под ним положили начало её коллекции. Вырезая и наклеивая статьи одну за другой, она не заметила, как их накопилось на несколько пухлых альбомов. Иначе и быть не могло. Кертис Шиермайум был самым почитаемым человеком в империи после императора. А возможно, и сам император уступал ему в этом. Статьи о наследнике великого герцога, обладавшем честью, богатством, властью и боевой мощью, выходили чуть ли не каждый день. Его несчастливая семейная жизнь и, несмотря на это, несгибаемая воля и гордость — всё это было досконально препарировано и растиражировано в прессе. Не все эти статьи несли в себе ценность. В них было немало выдумок и искажённых фактов. Но Эллинор собирала и проверяла всё, даже такую информацию. Ведь она совсем не знала человека по имени Кертис Шиермайум. И не могла с уверенностью сказать, что из написанного ложь, а что правда. Однако она наблюдала за ним, пусть и издалека, целых три года. К тому же был один раз, когда она видела его совсем близко, чувствуя его дыхание. К тому времени, как Эллинор закончила свой первый альбом, она уже могла более-менее отличать преувеличения от правды. Это стало возможным ещё и потому, что она была учительницей, а наблюдательность входила в её профессиональные навыки. Но среди всех статей была одна, к которой она присматривалась с особым вниманием. Эта статья зацепила её ещё в тот момент, когда она её вырезала, но после смертельного приговора, перечитывая её вновь, Эллинор ощутила это с удвоенной силой. Это был специальный репортаж из женского еженедельника, который давно прекратил своё существование. Журналисты этого издания, маниакально преследуя лорда Кертиса Шиермайума, в итоге опубликовали сенсационную и суматошную статью. Оказалось, что у «железнокровного рыцаря» есть неожиданное хобби — он посещает недавно открывшиеся кондитерские и покупает пирожные. «Щит Севера», вопреки всем ожиданиям, оказался большим любителем сладкого. Причина, по которой Эллинор так внимательно отнеслась к этой, казалось бы, пустяковой заметке, заключалась в самом авторе. Журналист, написавший статью, получил дисциплинарное взыскание за агрессивный сбор информации. Поскольку это был репортёр, который несколько раз нарушал журналистскую этику ради сенсации и даже публиковал извинения, достоверность его незаконно добытых наблюдений была вне сомнений. Значит, это место — самое вероятное. Завершив свои воспоминания, Эллинор с полной уверенностью открыла первую страницу принесенного из дома сборника стихов. ---------- Том 1 Глава 6 В ту ночь, когда ей вынесли смертный приговор, Эллинор думала и думала, пока чёрная ночь не сменилась белым рассветом. Чувство несправедливости и обиды быстро отступило. Она попыталась понять, чего же ей на самом деле хочется сделать за то недолгое время, что ей осталось. По правде говоря, ей даже не пришлось копаться в себе. В тот момент, когда она услышала, что её смерть предрешена, перед глазами возникло лицо лишь одного человека. Ей суждено было умереть, не дожив и до двадцати пяти. Она покинет этот мир молодой, не успев узнать, что такое морщины и седые волосы. Времени у неё оставалось всего около трёх лет. Как только она это осознала, желание, которое она таила глубоко в душе, расправило крылья. Безответная любовь, с которой она была готова прожить всю жизнь, никем не замеченная, теперь отчаянно билась в её груди. Оправдываясь тем, что не может игнорировать этот отчаянный зов, на исходе долгой ночи Эллинор поставила перед собой цель. Получить поцелуй лорда Кертиса Шиермайума до того, как она умрёт. А если возможно — то и нечто большее. Это было желание, которое она нигде не записала, ведь любой, кто услышал бы об этом, решил бы, что она сошла с ума. Но у Эллинор была своя собственная уверенность в том, что она сможет его осуществить. Эта уверенность опиралась как на её ожидания от благородства лорда Шиермайума, так и на её собственный план. Достаточно одного раза. Точно так же, как он тогда поступил с умирающим солдатом. Одного этого мне хватит, чтобы оправдать всю мою короткую жизнь. Так что только один раз. Дайте мне всего один шанс... Осознавая, как в груди невольно нарастает волнение, Эллинор опустила взгляд на первую страницу принесённого сборника стихов. Однако прекрасные строки о любви никак не могли успокоить взбудораженное сердце девушки, обречённой на смерть. В тот день лорд Кертис Шиермайум не пришёл в кофейню на окраине. Выпив две чашки травяного чая и съев три десерта, Эллинор встала из-за стола лишь к закрытию заведения. С собой она забрала коробочку с тартом, который попросила упаковать ещё при заказе и который всё это время лежал рядом с ней. На следующий день, в то же самое время, она снова пришла в «Летний сад». Под мышкой у неё по-прежнему был вчерашний сборник стихов. Заняв место в углу, Эллинор открыла книгу, словно в точности повторяя вчерашний день. Две чашки травяного чая и три десерта. Даже кусочек абрикосового тарта, который она заранее попросила упаковать с собой, был таким же. Это действие, вызывающее чувство дежавю, повторялось изо дня в день. Причина была одна: Кертис Шиермайум до сих пор не появился. И она собиралась продолжать в том же духе до тех пор, пока семья Энворт не устроит свой банкет. Цель была только в этом, но почему-то хозяйка кафе начала встречать её с радостным лицом. И как раз в тот момент, когда Эллинор стало немного неловко от того, что хозяйка постоянно угощала её дегустационным чаем и спрашивала её мнение... Наконец-то долгожданный мужчина появился за стеклянной дверью. Это произошло на десятый день её регулярных визитов. В тот самый день, когда она в третий раз дочитала сборник стихов, строчки которого в первый день от волнения никак не желали складываться в слова. В момент, когда она его заметила, рука, собиравшаяся снова перевернуть на первую страницу, замерла, а дыхание сбилось и задрожало. Успокойся. Эллинор изо всех сил пыталась взять себя в руки и выровнять дыхание. Ведь произошло лишь то, что она и так ожидала. Да, она очень давно не видела его так близко, но это не повод портить весь план. Я не должна выглядеть странно. По крайней мере, пока. Эллинор силой оторвала взгляд, который так и рвался в его сторону, и повернула голову к книге в руках. Она попыталась прочесть следующую строчку. Но в итоге Эллинор не смогла побороть гравитацию своего сердца. Несмотря на все усилия, её глаза, словно железная стружка, притягиваемая магнитом, прикипели к Кертису Шиермайуму. Маленькое кафе, всегда бывшее тихим и немноголюдным, теперь казалось заполненным до отказа рыцарями. Дело было не в том, что их было много или они пришли в доспехах, — просто их выдавало крупное телосложение. Кертис Шиермайум, в повседневной одежде и в сопровождении всего лишь трёх рыцарей, стоял перед стойкой, изучая меню. Это был солнечный весенний день. Хозяйка кафе, лелеющая свое новое заведение как дитя, по несколько раз на дню протирала огромное панорамное окно, выходящее на улицу. Благодаря этому яркий, прозрачный свет освещал профиль Кертиса Шиермайума, словно софит. Сидя в самом тёмном углу, Эллинор, подобно растению, тянущемуся к свету, затаив дыхание смотрела на самое освещенное место в кафе. Рассматривать его вблизи было довольно опасно. Прежде всего потому, что он выглядел невероятно чётко, в отличие от размытого портрета в газете или силуэта вдалеке. Она даже не подозревала. Не ожидала, что у него будут такие длинные и густые ресницы. Эллинор, словно художник, пытающийся создать шедевр, изучала его безупречный, как на картине, профиль носа, красивый изгиб губ, мужественную линию подбородка и шею, в которой сочетались изящество и сила. Она на мгновение даже забыла, что должна наблюдать за ним украдкой. Ничего страшного. Не она одна так на него смотрела. И мать хозяйки, протирающая чашки за стойкой, и уборщица, и двое других посетителей тоже бросали на него взгляды. Успокаивая себя мыслью, что может затеряться среди них, Эллинор продолжала воровать взгляды, словно мышь, нацелившаяся на кусок сыра. — Присядем. Однако, как только его взгляд, казалось, должен был обратиться в её сторону, она поспешно перевела глаза на книгу. Не из какого-то расчета. Просто она не хотела, чтобы он заметил в её глазах волнение и трепет. — Как же хорошо вот так посидеть в свободное время. Хотя приходить сюда в компании таких хмурых мужиков — то ещё удовольствие. Эллинор смогла перевести дух только тогда, когда прикрылась сборником любовной лирики, как щитом. С трудом спрятавшись за буквами, она навострила уши и стала прислушиваться к разговору мужчин у окна. — А у тебя был кто-то на примете, кого бы ты хотел привести? — Зачем вы меня бьете? Голос человека, ворчливо огрызающегося на лорда Шиермайума совершенно неподходящим для его комплекции тоном, был ей знаком. Чед Хьюз. Ближайший адъютант Кертиса Шиермайума и старший сын графа Хьюза. Наследник вассального рода, долгие годы преданно служившего великому герцогскому дому, в отличие от самого лорда Шиермайума, о котором писали на каждом шагу, не давал особых поводов для обсуждений в прессе. Всё, что можно было узнать из газет, — это то, участвовал ли он в битвах вместе с великим герцогом и получал ли ранения. Но благодаря одному случаю, который глубоко врезался ей в память три года назад, Эллинор прекрасно знала, к чему он питает слабость. — Согласитесь, аромат чая здесь совершенно особенный? Настоящий дарджилинг всегда подают в таких вот неприметных местах. Это не могло не запомниться. Трудно забыть зрелище: двор школы разрушен нападением монстров, а этот человек с трудом поднимает руку, густо замотанную бинтами, чтобы сделать глоток чая. — И кто заварил такую терпкую дрянь?.. Особенно если этот чай она сама в спешке отыскала в уцелевшем буфете по слезной просьбе оруженосца. Всё время, пока шли работы по восстановлению разрушенной школы, Чед Хьюз каждый день требовал чашку чёрного чая. Эллинор не заваривала его сама. Всё, что она сделала, — это нашла заварку и отдала её оруженосцу. Но то, что однажды привлекло внимание, потом начинает попадаться на глаза постоянно. Эллинор, помнящая, как часто он ворчал, и как отчаянно, несмотря на разруху, пытался заполучить свою чашку чая, не могла не знать, на чём он помешан. Чай. В особенности чёрный чай. По возможности — дарджилинг. И если быть совсем точной — летний сбор, собранный в мае-июне. Было вполне логично предположить, куда захочет пойти такой Чед Хьюз, оказавшись в столице, которая была раем для любителей роскоши. А также предсказать, какие личные пожелания он добавит к приказу своего командира найти кондитерскую. Место, где подают приличные пирожные и отличный чёрный чай. И желательно там, где поменьше людей. Ведь Кертис Шиермайум — человек неразговорчивый и не любит привлекать к себе внимание. Чтобы найти такое место, нужно было искать среди недавно открывшихся заведений. Ведь слухи — вещь страшная. А если искать по таким критериям, то путь неминуемо приведет сюда, в «Летний сад». Эллинор, сложив воедино рекомендации коллег-учителей, разбирающихся в чае, и информацию из специализированных журналов, сделала ставку на свой немногочисленный арсенал. Результат, как видно, оказался победным. Конечно, это была лишь первая ступенька, и до цели предстояло пройти ещё целую гору. Но, как говорится, главное — хорошо начать. Или что хорошее начало — половина дела. Эллинор, испытывая глубокое облегчение от того, что её план не был совсем уж несбыточным, украдкой взглянула на лорда Шиермайума поверх книги. В отличие от своего адъютанта, который не умолкал, расписывая вкус чая, Кертис Шиермайум хранил молчание. — Чед. — Да? — Замолчи. И лишь иногда, когда становилось слишком шумно, он произносил эту короткую фразу и снова погружался в тишину. ---------- Том 1 Глава 7 Но и пирожное, стоявшее перед ним, он не ел. Кертис Шиермайум лишь пару раз пригубил заказанный к десерту чёрный чай, но даже кончиком пальца не притронулся к вилке с милым украшением. Почему? Разве он не любит сладкое? Эллинор с озадаченным лицом продолжала наблюдать за ним. В той статье ведь ясно писали, что он любит сладкое. Разве нет? Вероятность того, что в прессе написали неправду, была высока. И ещё выше — что правдой там была лишь часть, а остальное оказалось искусно искаженными слухами. Значит, правда лишь то, что он часто заходит в кондитерские, а его любовь к сладкому — выдумка? Но это противоречило всякой логике. То, что он обязательно заходит в кондитерские каждый раз, когда бывает в столице, хотя и не любит сладкое. И то, что он заказывает там не только чай, но и обязательно берёт к нему десерт. И главное… Эллинор неосознанно вытянула шею и всмотрелась в его сторону. Не похоже, чтобы ему не нравилось это пирожное… Она могла ошибаться. Но Эллинор почему-то казалось, что прямо сейчас он очень хочет съесть лежащий перед ним кусочек. Хочет попробовать, но словно не знает как, и потому не может. Этого не может быть. Вряд ли лорд Шиермайум — уж кто-кто, а не он — не знает такого простого способа приёма пищи: взять вилку и положить кусочек в рот. Думая об этом, Эллинор почему-то продолжала испытывать странное нетерпение. Ей захотелось, чтобы он перестал так безучастно смотреть на эту сладость и поскорее отправил её в рот. Да почему же он не ест? В тот самый миг, когда сгорающая от нетерпения Эллинор ещё сильнее вытянула шею, чтобы посмотреть на него… Кертис, до этого бесстрастно смотревший лишь на мило украшенное сухофруктами пирожное, вдруг поднял голову… Их взгляды внезапно встретились. У неё даже не было времени отвернуться. Ярко-синие глаза, в радужку которых словно раскрошили гранёные сапфиры, пронзили её насквозь. Эллинор почувствовала себя маленькой мышкой, угодившей в мышеловку, или стрекозой, чьи крылья зажаты в детской ладошке — так крепко держал его взгляд. То, что лицо, которое она сама так настойчиво разглядывала всего секунду назад, теперь изучало её в ответ, вызвало странное чувство стыда. Но Эллинор не опустила голову и не сбежала, как сделала бы раньше, даже под этим откровенным пристальным взглядом. Сгорая от стыда, от которого она чувствовала себя так, словно стояла перед ним обнажённой, Эллинор всё же предпочла не отводить глаз. Она отчетливо ощущала, как его взгляд скользит от её глаз к носу, от кончика носа — к губам. Глаза, окинувшие её лицо, словно изучая очертания, вскоре скользнули по фигуре. Во взгляде Кертиса Шиермайума, осязаемо касавшемся её, не читалось никаких эмоций. На мгновение показалось, что в нём промелькнула тень растерянности, но Эллинор Астер не могла сказать наверняка, было ли это правдой или лишь её иллюзией. Она действительно не могла этого понять. Сейчас Эллинор даже не осознавала, дышит ли она вообще и течёт ли вокруг время. Прошла целая вечность, а может, всего лишь краткое мгновение. Кертис, оторвав взгляд от девушки, которая неотрывно смотрела на него в ответ, снова отвернулся. А затем сухо бросил адъютанту, уже успевшему опустошить свою чашку: — Уходим. Чед Хьюз, наслаждавшийся послевкусием настоящего дарджилинга, которого ему так давно не доводилось пробовать, посмотрел на него с сожалением. Перед командиром стояло пирожное, которое, как и всегда, ничуть не уменьшилось. Привычно смирившись с этим фактом, Чед опустил чашку на блюдце. — Слушаюсь. Его командир, которого он безмерно уважал и как человека, и как своего господина, обладал несколькими непонятными странностями. И одна из них заключалась в том, что он совершенно не притрагивался к сладкому. Но при этом, стоило им оказаться на оживленной улице, он всегда хотел зайти в какое-нибудь заведение, где подают десерты. Он долго и тщательно выбирал самое аппетитное на вид пирожное, а потом просто смотрел на него, после чего вставал из-за стола. Чед, давно решивший считать это странное хобби одной из немногих человечных черт своего безупречного командира, без лишних слов поднялся со стула. Как бы то ни было, объединив странную причуду лорда со своим утонченным вкусом, они оказались в заведении с отличным черным чаем, и этого было вполне достаточно. Довольный тем, что и сегодня ему удалось прекрасно провести время за чашкой чая за счёт начальника, Чед уже направился к выходу. Как вдруг за спиной послышался торопливый скрежет отодвигаемого стула. «Опять?» — подумал Чед, даже не оборачиваясь. Будучи рыцарем, он не мог не заметить взгляд из угла, который так пристально следил за ними. И уж тем более этого не мог не заметить лорд Шиермайум. Они не подавали виду и притворялись, что ничего не замечают, лишь потому, что к подобному вниманию им было не привыкать. В конце концов, пусть и не так навязчиво, как та посетительница в углу, хозяйка кофейни и официантки тоже постоянно на них поглядывали. Как бы они ни старались одеваться скромно, порой высокий статус было просто невозможно скрыть. И, по мнению Чеда Хьюза, эти слова как нельзя лучше описывали лорда Кертиса Шиермайума. Его стать и внешность было не утаить, как шило в мешке. Даже если он не раскрывал своего титула, чужие взгляды притягивались к нему словно магнитом. Хотя, конечно, мое присутствие рядом тоже играет свою роль. Всё-таки эффект «цветочного букета» никто не отменял. Слыша за спиной торопливые легкие шаги, Чед Хьюз чуть ускорил темп. Он сделал это для того, чтобы старания барышни — очевидно, не обделенной смелостью — не обернулись для неё позором. Быть честным со своим сердцем — это прекрасно. Готовность действовать, чтобы заполучить желаемое, достойна похвалы. Но именно поэтому Чед зашагал ещё быстрее. Он прекрасно знал: единственное, чем ей ответят на эту смелость — это неловкость и унижение. Сам-то он, может, и ответил бы, но лорд Шиермайум точно не станет обращать внимание на девушку, окликнувшую его в кофейне. Чеду не нужно было даже оборачиваться, чтобы во всех красках представить, как командир, прикрываясь маской вежливости и джентльменскими манерами, бросает ей шаблонный отказ. И потому он намеренно спешил, чтобы уберечь её гордость, вот только леди, не ведающая о его благих намерениях, всё-таки догнала их. Ох. Чед Хьюз обреченно вздохнул. И, скрывая неловкость, приготовился услышать тонкий женский голосок. — … Но, сколько бы он ни ждал, звука падающего кружевного платка или просьбы о помощи так и не последовало. Озадаченный Чед обернулся. Взглянув назад, он увидел перед собой девушку утонченной красоты. Её каштановые волосы, мягкие, словно полевые колосья в погожий осенний день, струились аккуратными волнами. Бледное лицо в обрамлении этих роскошных прядей было чистым, как нетронутый холст или гладкий фарфор, и оттого яркие янтарные глаза выделялись на нем еще отчетливее. Оттенок её глаз казался и привычным, и в то же время невероятно редким. А аккуратные, изящные черты лица прекрасно гармонировали с этим тёплым цветом, придавая её облику глубокую мягкость. Встреть он такую леди на балу или в светском салоне, обязательно бы обернулся вслед — настолько нежной была её аура. Обернувшийся с недоумением Чед Хьюз на мгновение даже забыл, зачем остановился, просто залюбовавшись ей. — Чед. В чувство его привел лишь суровый голос командира. — Уступи леди дорогу. Холодный голос остановил адъютанта, вмиг забывшего о рыцарских манерах. Только тогда осознав свою бестактность, Чед заметил в руках девушки коробочку с тартом и поспешно отступил в сторону. — Прошу прощения. Видимо, его подозрения, что она хотела разыграть сцену и попросить о помощи, оказались лишь плодом его воображения. Девушка, просто собиравшаяся выйти из кофейни в то же время, что и они, и потому скромно ожидавшая за их спинами, едва заметно склонила голову и бесшумно двинулась вперёд. Я ошибся. В конце концов, далеко не все леди помешаны на мужской внешности. Глядя на её сдержанные манеры, Чед принялся корить себя за глупые предрассудки. Как вдруг на его глазах хрупкая фигурка девушки слегка покачнулась, словно та оступилась на ровном месте. — Ах!.. Прямо перед лордом Кертисом Шиермайумом. Кто угодно понял бы, что она сделала это специально. Это выглядело настолько фальшиво, что даже проходящий мимо ребёнок подошёл бы и спросил: «Тетя, а зачем вы притворяетесь, что падаете?». Увидев эту донельзя нелепую актерскую игру, Чед с огромным трудом подавил рвущийся наружу смешок. — Вы в порядке? Но даже в такую наглую ложь надлежало верить — таковы были законы чести истинных джентльменов и рыцарей. Кертис, чьи строгие нравоучения в адрес адъютанта прозвучали всего секунду назад, легко поддержал за руку девушку, которая совершенно очевидно намеренно повалилась в его сторону. Он подхватил её в ту же секунду, как только она покачнулась. Пусть внутри он этого совершенно не желал, его скорость ничуть не уступала боевым рефлексам при отражении удара мечом. Но, каким бы быстрым ни был Кертис, падающую коробку с тартом он перехватить не успел. Тем более что правая рука Эллинор, оказавшаяся прямо напротив него, не просто выронила её — девушка буквально швырнула коробку вниз, идеально высчитав для этого момент. — Ах… Коробка с глухим стуком рухнула на пол. Небрежно завязанная упаковка мгновенно раскрылась, и аппетитный абрикосовый тарт шлепнулся начинкой прямо на деревянные доски. ---------- Том 1 Глава 8 От этого жалкого зрелища все лишились дара речи. Но даже этого девушке с самой хрупкой внешностью показалось мало. Маленькая туфелька из овечьей кожи с круглым мыском слегка подалась вперёд. А затем, будто по оплошности, она незаметно наступила прямо на превратившийся в месиво тарт. — … На чистой бежевой туфельке осталось оранжевое пятно абрикосового джема. Казалось, за спиной даже послышался горький плач кондитера. Глядя на маленькую ножку, едва выглядывающую из-под подола, словно призывая поскорее полюбоваться пятном на обуви, Чед Хьюз всё-таки не выдержал и расхохотался. Пришедший с ними рыцарь Джереми, стоявший перед лордом Шиермайумом, тоже ошарашенно усмехнулся. — Ох, что же делать. Она не могла не расслышать этого дружного смешка, но красавица с янтарными глазами, ничуть не смутившись, произнесла реплику, которая казалась заготовленной заранее. — Это были новые туфли, как обидно. Её актёрская игра была не просто ужасной, она обескураживала. Лицо Чеда Хьюза озарилось ещё большим весельем. Дамы находили самые невообразимые способы приблизиться к лорду, но такой подход он видел впервые. Поскольку в кофейне она лишь скромно поглядывала на них, он решил, что она просто уронит платок, но ошибся. Девушка оказалась куда смелее, чем он предполагал: судя по всему, она вознамерилась заставить не себя, а собеседника достать носовой платок. Лорд Шиермайум, который, казалось, разгадал её замысел ещё раньше, пристально уставился на обладательницу столь жалких актёрских талантов. Взгляд слегка затянулся. Заметив это, Чед удивлённо приподнял бровь. Я-то думал, он просто вздохнёт. Или переложит всё на Джереми, даже не взглянув на неё. Ведь лорд Шиермайум — до скуки серьёзный мужчина, терпеть не могущий подобные уловки. Я был уверен, что он, надев привычную маску джентльмена, ответит вежливым, но твердым отказом. — Как жаль… Вопреки ожиданиям, Кертис негромко пробормотал эти слова. — Это ведь был абрикосовый тарт. Что-то не так. Слова и даже взгляд командира казались какими-то невпопад, словно направленными не туда. И в тот самый миг, когда Чед в изумлении вскинул и вторую бровь… — Джереми. То непривычное выражение, мелькнувшее на лице Кертиса, исчезло без следа. Следующие слова сорвались с его губ с такой обыденностью, словно доказывая, что подозрения Чеда были лишь иллюзией. — Разве ты не видишь, леди в беде. На первый взгляд — заботливые слова истинного джентльмена. Но на деле они означали лишь одно: он просто спихивал назойливую поклонницу стоящему рядом рыцарю. Чувствительные светские дамы не могли не уловить этого бессердечного подтекста. Столкнувшись лицом к лицу со знаменитой холодностью лорда Шиермайума, о которой до этого лишь слышали, большинство леди, залившись краской, отступали. Они качали головой, отказываясь от помощи Джереми, и часто просто сбегали, бросив специально оброненный платок прямо на полу. Джереми тоже привык к подобным сценам. И всё же, будучи не в силах проигнорировать леди в затруднительном положении, он достал из кармана платок. — Прошу прощения, но если вам поможет этот платок… Ни Джереми, протянувший его, ни наблюдавший за этим Чед, ни даже Кертис, переложивший заботы на подчинённого, не думали, что она его примет. — Благодарю вас. Но вновь произошло нечто неожиданное. Девушка не отвергла платок Джереми. На сей раз его протянутая рука не повисла в воздухе, как это бывало обычно. Вежливо приняв чистый кусок ткани, девушка учтиво склонила голову. Джереми, растерянно глядевший на неё, на автомате ответил на благодарность. — Я Эллинор из дома Астер. Девушка представилась, опустив длинные ресницы, и её голос в точности соответствовал её внешности. Услышав нежный, словно весенний ветерок, тон, Джереми на секунду опешил, но тут же нашёлся с ответом. — Джереми из дома Морец. — Когда я в следующий раз верну вам платок, могу ли я называть вас сэром Морецом? — Ах… вам не стоит беспокоиться о платке, но для меня будет честью, если леди назовет меня так. Глядя на то, как он старательно и вежливо отвечает, хоть и явно смущён, Эллинор мягко улыбнулась. От этой улыбки щёки Джереми слегка порозовели. Чед, до сих пор лишь наблюдавший за происходящим со стороны, почувствовал лёгкий укол досады. Надо было мне дать ей платок. Впервые он пожалел о своём решении: устав от постоянных отказов и неловких ситуаций, он взял за правило поручать это дело Джереми. — Тогда я пойду… Не ведая о душевных терзаниях Чеда, леди Эллинор изящно развернулась. Всколыхнувшийся ветерок принес с собой сладкий аромат абрикосов. Джереми стоял, завороженно глядя ей вслед, словно пчела, одурманенная цветочным нектаром. — Джереми Морец. Именно тогда Кертис, глядя на раздавленный кусок тарта, негромко позвал подчинённого по имени. — Сколько тебе лет? — Мне? Рыцарь, всё ещё пребывая в плену аромата, оставленного Эллинор Астер, растерянно переспросил, а затем ответил: — Прошлой зимой у меня был день рождения. Мне исполнилось двадцать семь. — Ты уже стар. — Что? В недоуменным голосе Джереми тут же проскользнула обида. Чед, смотревший вместе с ним туда, куда ушла Эллинор, ошарашенно вступился за товарища: — Ему двадцать семь. Вы ровесники, лорд. — Знаю. В отличие от них двоих, Кертис даже не взглянул на дверь, за которой скрылась девушка. Не отрывая взгляда от маленького следа на тарте, он пробормотал: — Я и говорю… слишком стар. * * * Хлоп. Едва оказавшись в ожидающей её карете и захлопнув дверь, Эллинор без сил рухнула на сиденье. Напряжение, державшее её на случай, если за ней наблюдают из широких окон, наконец отпустило, и она с облегчением выдохнула. Эллинор невольно прижала руку к груди, прислушиваясь к биению сердца. Тук-тук. Сердце колотилось с такой силой, что невозможно было поверить в то, что всего через три года оно остановится навсегда. Эллинор медленно сделала глубокий вдох, стараясь успокоить пульсацию жизни, отдававшуюся в дрожащей ладони. Сначала глубокий вдох, задержка дыхания на три секунды, а затем — медленный выдох на пять. Пока она несколько раз повторяла эти действия, беспорядочно качающее кровь сердце постепенно вернулось к нормальному ритму. Вместе с сердцебиением к Эллинор вернулся и рассудок, и она откинула голову на стенку кареты. Но, в отличие от успокоившегося сердца, пылающие щёки никак не желали остывать. — Я сделала это, — едва слышно прошептала Эллинор, вспоминая произошедшее, которое теперь казалось какой-то туманной иллюзией. Лорд Шиермайум узнал моё имя и фамилию. В этом и заключалась главная цель первого этапа плана, так что, несмотря на мелкие недочеты, можно было считать, что всё прошло успешно. Вспомнив свою вопиющую наглость в кофейне, Эллинор невольно улыбнулась, мысленно хваля себя за то, что ей всё же удалось довести дело до конца. Она всего лишь сделала первый шаг. И то, что эта мысль приносила ей столько радости, объяснялось внезапным осознанием одного приятного побочного эффекта. Он узнал моё имя. Теперь я для него не просто одна из множества женщин, а отдельный человек. Пусть он её тут же забудет — и это куда вероятнее, чем то, что он сохранит её в памяти — но сам факт имел для Эллинор колоссальное значение. Ведь даже если все мои планы провалятся, то потом, когда в газете появится некролог, он, возможно, обратит внимание на мою смерть. От одной только мысли об этой возможности грудь Эллинор наполнилась трепетным восторгом. От переизбытка эмоций она едва не заболтала ногами в воздухе. Хватит.Поймав себя на том, что чуть не начала дрыгать ногами от радости, словно её невоспитанные ученики, Эллинор мысленно одернула себя. Однако воодушевленное тело подчинялось велениям сердца, а не разума. Опустив взгляд, она увидела свои бежевые туфельки с приподнятыми мысками — казалось, они готовы были пуститься в пляс. Веду себя как маленькая. Тихо посмеявшись над собственной неспособностью унять волнение, Эллинор взглянула на оранжевое пятно, испачкавшее её новую обувь. Чем бы это стереть? Задумавшись на мгновение, она вспомнила, что всё ещё сжимает в руке платок, предложенный рыцарем, стоявшим подле Кертиса, и наклонилась. Осторожными движениями она стерла липкий абрикосовый джем чистой белой тканью. Но как бы тщательно она ни терла, уже впитавшая сок светлая кожа так и не обрела свой первозданный оттенок слоновой кости. Хотя я специально купила эти туфли для такого случая… всё равно жаль, что они испорчены. Но это сожаление быстро улетучилось, когда она подумала, что пятно останется как память о сегодняшнем дне. Эллинор аккуратно сложила выполнивший свою функцию платок и положила его на соседнее сиденье. Сладкий аромат джема защекотал нос. Запах абрикоса. Запоздало вспомнив, что это её любимый джем, Эллинор слегка переменилась в лице. «Как жаль… Это ведь был абрикосовый тарт». Ослепленная целью во что бы то ни стало назвать своё имя, тогда она этого не осознала, но сейчас поняла, что в недавних словах лорда крылась странность. Значит, всё-таки… Вспоминая слова лорда Шиермайума, искренне сожалевшего, что на полу оказался именно тарт, да ещё и абрикосовый, Эллинор сделала для себя предварительный вывод: Он любит сладкое. ---------- Том 1 Глава 9 Но почему же он тогда не ел? Что-то в пирожном пришлось ему не по вкусу? Стоило найти ответ на один вопрос, как тут же возник другой. И пока озадаченная Эллинор ломала голову, силясь понять, почему лорд так и не притронулся к десерту… Тук-тук — раздался стук в перегородку, отделявшую салон от козел. — Мисс, куда прикажете ехать дальше? — Ах. Сначала Эллинор была слишком взволнована, а затем слишком глубоко погрузилась в свои мысли, и в итоге совершенно забыла назвать Томасу пункт назначения. — Все дела улажены. Едем домой, — произнесла Эллинор, почувствовав неловкость перед кучером, который всё это время просто покорно ждал её. — Слушаюсь, — донесся короткий ответ, и колёса кареты, до этого неподвижно стоявшей на месте, со скрипом покатились по брусчатке. Эллинор, входя в парадные двери, чувствуя себя немного напряженной, облегченно выдохнула, поняв, что хозяев нет дома. С того момента, как Эллинор недвусмысленно дала понять, что готова позволить себя использовать, мачеха не уставала настойчиво предлагать ей составить компанию на светских салонах. Эллинор и без того знала, с кем там можно встретиться и какие козни там строят. До сих пор мне удавалось избегать этих встреч, отговариваясь другими планами, но однажды всё равно придётся пойти. Хотя бы ради того, чтобы с умом распорядиться приглашением от семьи Анворт и спокойно прожить в этом доме до отъезда. Придётся позволить им использовать себя хотя бы раз. Какая мерзость. Но даже зная, что это необходимо, человек до последнего будет оттягивать момент, когда ему придется копаться в мусоре. Особенно если этот мусор — Морис О’Доннелл, который напоминал ей протухшие помои. Если план сорвется, лучше покончить со всем самой, чем снова увидеть его лицо. Представив себе лоснящееся лицо председателя попечительского совета школы Роделайн, Эллинор невольно содрогнулась от отвращения, принимая пугающе твёрдое решение. И в этот момент… — Сегодня вы рано, мисс! — Миа, вышедшая забрать её пальто, поприветствовала её радостной улыбкой. — Ах да, на ваше имя пришло письмо, я оставила его на вашем столе. — Письмо? Эллинор, которая до сих пор не могла выкинуть из головы ощущение толстых, волосатых рук Мориса О’Доннелла, резко насторожилась. — От кого? — Мм, я не знаю. Печать мне не знакома, не могу вспомнить, как она выглядела… но, кажется, письмо не от аристократа. От этих слов тревога Эллинор только усилилась. Неужели сам О’Доннелл…Накрутив себя до худшего, она с обеспокоенным лицом поспешила в комнату. Фух. К счастью, отправителем письма оказался вовсе не Морис О’Доннелл. Я чуть было не умерла от страха раньше времени. Мысленно поблагодарив небеса за то, что стресс не сократил её и без того недолгий срок жизни, Эллинор разрезала воск ножом для бумаг. Отправителем оказалась старая знакомая, которая поприветствовала её бодрым, размашистым почерком. «Как вы поживаете? Вивиан сказала мне, что вы приехали в столицу, и я тут же решила написать вам письмо!» Мэйми Барнетт. Эллинор представила себе эту юную ученицу, которой в этом году должно было исполниться пятнадцать, с её озорными рыжими кудряшками, словно выглядывающими из-за прыгающих строк, и невольно улыбнулась. «Уверена, вы же не собирались приехать в Эльвиру и не повидаться со мной? Тем более после того твёрдого обещания, которое вы дали, когда я покидала Роделайн?» «Я знаю, что вы, мисс Астер, не можете быть такой жестокой. Уж кто-кто, а вы ни за что не обманете доверие своей ученицы!» Эллинор до сих пор с болью вспоминала тот день. После несчастного случая родители девочки настояли на её отчислении, и Эллинор, вопреки желаниям самой Мэйми, пришлось оформлять все бумаги. Но, судя по всему, опасения Эллинор были напрасны, и девочка благополучно росла в любящей семье. «Кстати, мой брат сейчас гостит у нас. Вы ведь помните Олдена Барнетта?» «Олден так хвастался тем, что ездил волонтёром-медиком в женскую школу Роделайн. Завидую вам, у вас-то старшего брата нет». «Что касается правильного оформления писем… кажется, мне нужно ещё поучиться». Эллинор, слегка нахмурившаяся при виде письма, в котором не соблюдались никакие правила этикета, снова рассмеялась. «Я бы очень хотела, чтобы вы приняли наше приглашение. Родители не раз повторяли, что хотят пригласить мисс Астер и хотя бы немного отплатить ей за спасение моей жизни». «Ах, Олден тоже просил передать, что был бы рад вас видеть. И велел обязательно упомянуть его в письме. Ну и наглец». Эллинор словно наяву увидела за этими строками добросердечного доктора со слезами на глазах, выносящего ей смертный приговор. Этот заботливый врач, проделавший такой долгий путь ради медицинской помощи только потому, что в этой школе когда-то училась его сестра, похоже, всё ещё переживал о ее состоянии. Мэйми написала, что пришлет за ней экипаж, если она согласится на приглашение к обеду, затем долго пересказывала какие-то мелочи, после чего перешла к прощанию: «Искренне жду вашего ответа». «Ваша преданная подруга, Мэйми Барнетт». Но на этом письмо не заканчивалось. Мэйми не удержалась и добавила постскриптум: «Мисс, мне так интересно, что я не могу не спросить. Между вами и моим братом что-то есть?» «Если да… то я буду просто счастлива!» Что-то есть? Был только диагноз. Мэйми попыталась было соблюсти хоть каплю этикета в конце письма, но в итоге всё равно написала его так, как ей хотелось. Эллинор положила письмо на старый стол и снова тихо усмехнулась. Она была безмерно благодарна. За то, что юная ученица, покинувшая школу три года назад, была так здорова и счастлива. За то, что девочка не забыла её и прислала весточку. Какая же она всё-таки хорошая. Эллинор достала из ящика лист бумаги, гадая, какой выросла та озорная малышка. Прежде чем обмакнуть старое перо в чернила и вывести первую строчку, Эллинор невольно вспомнила их последнюю встречу. — Я не хочу уезжать, мисс. Не хочу уезжать. Двенадцатилетняя девочка, так любившая своих друзей и учителей, была вынуждена покинуть школу из-за нападения монстров. То, что дракон, обладавший колоссальной маной, уснул пятьсот лет назад, вовсе не означало, что полчища монстров, находившихся под его властью, исчезли в одночасье. Лишившись предводителя, они не оставляли попыток вернуть былое величие, упорно угрожая империи. Однако появлялись они лишь в окрестностях гор Сиовик на севере. Изредка они спускались южнее, к границам бывшего королевства Иллуэвер, но их атаки почти никогда не прорывали линию обороны великого герцогства. И дело было вовсе не в том, что они могли обитать только в холодном климате, или в каких-то магических барьерах, установленных в горах Сиовик. Эти чудовищные создания не могли покинуть север лишь по одной причине: из-за хозяина, правившего этими землями. Дом Шиермайум, одолевший дракона и ставший одним из основателей империи, получил от первого императора приказ защищать её и стал хозяином севера. С тех пор на протяжении пятисот лет великое герцогство служило щитом империи, защищая её от монстров. Это было возможно благодаря колоссальной военной мощи северной армии и рыцарского ордена великого герцогства. А если точнее — благодаря роду Шиермайум, который систематически управлял ими и развивал их. Великое герцогство, отказавшееся от императорского престола ради многовековой борьбы с монстрами, обладало непревзойдёнными знаниями и технологиями по их уничтожению. И это было одной из главных причин, почему жители империи могли наслаждаться мирной жизнью, воспринимая её как нечто само собой разумеющееся. Но даже великое герцогство не могло контролировать всех существующих монстров. Очень редко, раз в несколько десятков лет, чудовища, расплодившись сверх меры, сбивались в стаи и пересекали границы севера, вторгаясь на запад или восток. И три года назад эта напасть обрушилась на восток. Эллинор, сидевшая в кресле и собиравшаяся написать ответ бывшей ученице, погрузилась в воспоминания о дне их первой встречи. Тогда она проработала учительницей меньше года. Это было лето, когда колосья пшеницы ещё зеленели, а земля, раскаленная жарким солнцем, не успела остыть к раннему вечеру. — Мэйми? Три года назад двенадцатилетняя Мэйми была ещё большей проказницей. В то время, когда девочка должна была готовиться ко сну в общежитии, она всегда возвращалась в школу и шалила. На самом деле Эллинор понимала, что этими шалостями Мэйми лишь пытается привлечь к себе внимание. Она знала, что для ребёнка, рано разлученного с родителями, это был способ взять любимую учительницу за руку. Ведь Эллинор тоже выросла в этой школе и стала в ней учительницей. — Мэйми, где ты? Эллинор понимала, что должна была строго отчитать её за такое поведение и не потакать ей, но в то время она не могла этого сделать. И потому, что ей не хватало опыта, и потому, что в этой девочке она видела саму себя в детстве. Она долго потом об этом жалела. Жалела, что не отругала Мэйми, чтобы та больше так не делала. Жалела, что не должна была превращать это в особую игру в прятки, находя спрятавшуюся девочку и отводя её в общежитие за руку. Ведь тогда Мэйми не пришлось бы увидеть весь тот ужас. — Выходи скорей, пора в общежитие… Эллинор открыла дверь класса, где обычно пряталась Мэйми, и уже собиралась подойти к учительскому столу… Как вдруг сквозь сгущающиеся сумерки за окном она увидела, как к стеклу прижались десятки горящих красных глаз. ---------- Том 1 Глава 10 Что это? Когда Эллинор впервые увидела их, она даже не догадывалась, что это такое. Родилась и выросла в столице. Затем училась и начала работать учительницей на спокойном востоке, где бескрайне раскинулись пшеничные поля. Даже в мире, где существуют монстры, для Эллинор, всю жизнь прожившей в безопасности, это оставалось лишь далёкой сказкой. И не только для неё. Даже в столице и на бескрайних просторах востока людей, воочию видевших монстров, было ничтожно мало. И потому Эллинор даже не осознала, что видит перед собой ужасающих тварей. Ещё не понимая, совершенно ничего не зная, но уже охваченная странной тревогой и страхом, Эллинор медленно подняла лампу. Слабый, но яркий свет озарил тусклый пейзаж за окном. И в тот момент, когда свет наконец отчётливо выхватил из темноты тварей, прилипших к оконному стеклу… — Ах! Из-под учительского стола вырвался сдавленный вскрик. И не только в классе. Позади, со стороны женского общежития и домов для учителей, крики и вопли разносились, словно сигналы тревоги. Монстры. Разум, на мгновение оцепеневший от их жуткого вида, снова пробудился от пронзительного шума. Охваченная ужасом Эллинор лихорадочно рылась в памяти, пытаясь вспомнить название чудовищ, с которыми столкнулась. Гоблины. Это точно гоблины. Зелёная кожа, красные глаза, длинные разорванные уши и выпирающие животы — с такой внешностью это не могли быть никто иные. Всё же хорошо, что это не орки или тролли. В тот самый миг, когда она, вспомнив энциклопедию монстров, которую когда-то читала ради забавы, поспешно перевела взгляд на кафедру… Бах — вместе с глухим ударом послышался звук чего-то ломающегося. Она подняла побелевшее лицо и увидела, как гоблины, облепившие все окна, бьют кулаками по стёклам. Бах-бах-бах — звук яростно дребезжащих окон оглушал. Эллинор отступила на шаг: ей казалось, будто бьют не по стеклу, а по ней самой. Запоздало всплыла в памяти причина, по которой гоблины считались самыми омерзительными из всех чудовищ. На востоке, в житнице империи, было полно продовольственных складов. Повсюду раскинулись крупные фермы, где разводили овец и свиней. Но причина, по которой стая гоблинов, миновав столь легкую добычу, напала именно на женскую школу-пансион Роделайн, заключалась, видимо… Ради размножения. Среди мелких и слабых гоблинов, чьей плодовитости, однако, не было равных, не рождались самки. Появляясь на свет исключительно самцами, они не могли спариваться с сородичами, а потому увеличивали свою численность, насилуя самок других видов. От этого жуткого факта Эллинор попятилась. Бах-бах-бах — звон окон, готовых вот-вот разлететься вдребезги, лишь раздувал её страх. Но Эллинор так и не смогла запереть дверь класса и сбежать. — М-мисс… Потому что она увидела. Увидела глаза маленькой девочки, которая, дрожа, смотрела на неё из-под учительского стола. Залитое слезами личико ребёнка, который, не зная, что делать, смотрел лишь на взрослого, которому доверял. Тот сдавленный писк, раздавшийся недавно из-под стола, действительно принадлежал Мэйми. — Мисс, н-ноги не двигаются… Эллинор заколебалась, глядя на громко рыдающую девочку. Но её нерешительность длилась недолго. В конце концов, она могла принять лишь одно решение. — Мэйми. Заставив себя переставить онемевшие, непослушные ноги, Эллинор перешагнула порог класса. Затаив дыхание, она подбежала и подняла распластавшуюся по полу Мэйми. — Вставай скорее. Нам нужно бежать. И дело было вовсе не в обострённом чувстве справедливости или учительском долге. Скорее наоборот, дело было в её слабости. Девочке было всего двенадцать лет. Эллинор просто не вынесла бы, если бы этот ребёнок забеременел или превратился в хладный труп. У слабой Эллинор не было сил нести столь невыносимое бремя вины. — Идём. Если мы выберемся из класса и доберёмся до убежища… В тот самый миг, когда Эллинор, обхватив с трудом поднявшуюся девочку, собиралась развернуться… Бах-бах-бах — стёкла, по которым непрерывно били, наконец достигли предела, и раздался скрежет ломающихся рам. Трещины превратились в дыры за долю секунды. Осознав опасность, Эллинор инстинктивно с силой толкнула Мэйми в спину. И в этот миг… Бах! — послышался звук пробитого окна. — Беги, Мэйми! Увидев, как смеющиеся гоблины лезут сквозь разбитое окно, Эллинор закричала, глядя на Мэйми, упавшую прямо перед порогом. — Иди и скажи, что здесь есть люди! Скорее! Услышав этот отчаянный крик, увидев перекошенное, залитое холодным потом лицо Эллинор, дрожащая девочка с трудом поднялась на непослушных, словно у оленёнка, ногах. И, послушавшись учительницу, со всех ног бросилась бежать. Убедившись, что Мэйми благополучно выбежала из класса, Эллинор резко обернулась. Кья-кья-кья — гоблины ростом ей по пояс с мерзким смехом неслись прямо на неё. От этого ужасающего зрелища спина Эллинор мгновенно оцепенела. Но, несмотря на струящиеся из глаз слёзы ужаса, Эллинор стиснула зубы и швырнула в них зажатую в руке лампу. Вспых — керосиновая лампа разбилась, залив пол горючим. По луже моментально взвилось красное пламя. Способ размножения был не единственным фактом о гоблинах, который Эллинор вспомнила несколько минут назад. В той энциклопедии также кратко упоминалось о том, чего они боятся. К счастью, её память не подвела. Гоблины, радостно бежавшие к добыче, столкнувшись с огнём, с воплями отступили. Получилось. Теперь нужно просто бежать. Увидев это, Эллинор смахнула слёзы и поспешно развернулась. Она собиралась сбежать и укрыться в убежище, оборудованном в подвале общежития. — А-а-а! Но она недооценила одержимость гоблинов размножением. Один из гоблинов, ступая по обгоревшим трупам сородичей, пересёк пламя и бросился на ноги потерявшей бдительность Эллинор. Острые когти полоснули по ноге. Ошеломлённая девушка посмотрела вниз, и в этот миг другой гоблин запрыгнул ей на спину. Её недавняя мысль о том, что мечущиеся перед огнём гоблины похожи на жуков, обрызганных ядом, оказалась преждевременной насмешкой. Теперь уже она сама, не в силах сбросить цепляющихся за неё тварей, с криками извивалась всем телом. Гоблины, уступавшие в размерах взрослой женщине, были ещё и слабы физически. Поэтому они всегда нападали стаями, подавляя жертву численным превосходством. От одной твари Эллинор смогла бы отбиться. От двух — тоже, хоть и с трудом. Но когда их стало трое, четверо, а затем и вовсе больше десятка, даже отчаянная жажда жизни не помогла ей вырваться. Кья-кья-кья — гоблины, обнажая красные десны в ухмылке, мёртвой хваткой вцепились в Эллинор. Упав на пол, Эллинор неистово забилась в попытках сбросить опутавших её монстров. Но даже эти отчаянные рывки оказались тщетными. Эллинор начало тошнить при виде лоснящейся зелёной кожи, заполнившей её зрение. Нет. Кожа покрывалась мурашками каждый раз, когда она чувствовала прикосновение их влажной плоти. К горлу подступала тошнота от каждого мерзкого выдоха у её уха. Но сколько бы она ни кричала, ни плакала, ни вырывалась, ничего не менялось. Наоборот, тяжесть навалившихся на неё тел лишь усиливалась. Мама. Эллинор в конце концов разрыдалась, как ребёнок, зовя давно ушедшую защитницу. Мама, спаси меня. Пусть она и решила пожертвовать собой ради спасения ученицы, ей было всего девятнадцать. Она ещё даже не перешагнула двадцатилетний рубеж и толком не понимала, что значит быть взрослой. Мама… С пятнадцати лет она считала себя взрослой, но лишь перед лицом чудовищной катастрофы осознала, что на самом деле оставалась наивным ребёнком. Но, в отличие от Мэйми, здесь не было учителя, который пришёл бы ей на выручку, сколько бы она ни плакала. И в тот момент, когда охваченная отчаянием Эллинор продолжала мысленно звать мать, которую больше никогда не увидит… Совсем рядом раздался сухой хруст, будто что-то сломалось, и в нос ударил отвратительный запах. Одновременно тяжесть, сдавливавшая грудь, немного ослабла. Эллинор подумала было, что это галлюцинация, рождённая чрезмерным страхом, но вновь раздавшийся хруст и вернувшаяся легкость дыхания доказали обратное. Звуки повторялись снова и снова. Тело в мгновение ока освободилось от придавившей его тяжести. Эллинор, до сих пор не понимавшая, что происходит, осознала ситуацию лишь после того, как туша гоблина, закрывавшая ей лицо, отлетела в сторону. Над ней возвышался рыцарь в доспехах цвета крови. Его лицо показалось ей настолько прекрасным, что на секунду Эллинор засомневалась: не очутилась ли она в объятиях богини. ---------- Том 1 Глава 11 — Вы в безопасности. Эллинор поняла, что это не богиня, только тогда, когда увидела, как в его огромной руке голова гоблина хрустнула и смялась, словно печенье. Этот лёгкий звук был не выходящим воздухом, а звуком смерти монстра. Гоблин, чью голову зажали безжалостные пальцы, даже не успел издать предсмертный вопль: его череп буквально разлетелся на куски. — Вы в безопасности. Рыцарь с лицом, казавшимся почти священным, повторял эти слова, раз за разом проделывая одно и то же, и даже раздавил ногой гоблина, пытавшегося сбежать. Даже у таких омерзительных тварей кровь была красной. Брызги от расправы, свершившейся прямо у неё на глазах, оставили алые следы на бледных щеках Эллинор. Она отрешенно смотрела на мужчину, который с лицом рыцаря богини убивал гоблинов, не обращая внимания на кровь, напоминавшую раны на её лице, и лишь потом до неё дошёл смысл его слов. Это был не вопрос «Вы в порядке?», а утверждение «Вы в безопасности». Теперь всё позади. Только почувствовав облегчение, Эллинор снова разрыдалась. Рыцарь, чьи серебряные доспехи наверняка сияли до этого, сам взял на руки женщину, рыдавшую с перепачканным лицом, и отнёс в убежище. Твёрдый металлический нагрудник давил на неё, причиняя боль, но Эллинор эти объятия казались уютнее колыбели. Уже позже она узнала, кем он был. Узнала, что это был тот самый знаменитый лорд Кертис Шиермайум. Что человек, который шагнул в горящий класс, чтобы спасти ничтожную учительницу, а потом ещё и успокаивал её, — действительно старший сын великого герцога Шиермайума. Глупые гоблины не смогли бы сами добраться с севера на восток. В тот день за нападением стояли лизардмены, обладавшие высоким интеллектом. То, что лизардмены, проигравшие борьбу за территорию, привели с собой расплодившихся гоблинов и напали на восток, стало настоящим шоком для школы, привыкшей к мирной жизни, и оставило глубокие шрамы. Но ту летнюю ночь, наполненную криками и воплями, Эллинор запомнила не по омерзительным прикосновениям гоблинов, а по твёрдой надёжности прохладного нагрудника. С того самого дня Эллинор не пропускала мимо ушей ни малейшей крупицы информации о лорде Кертисе Шиермайуме. Конечно, она не стала бы делать его путеводной звездой своей жизни только потому, что он спас её из того ада, но… Ах. Эллинор, всё глубже погружаясь в воспоминания о том, что произошло в шатре и оставило в душе даже больший след, чем само спасение, быстро вернулась в реальность, почувствовав нечто странное на кончиках пальцев. Похоже, она слишком надолго застряла в прошлом. Чернила, скопившиеся на кончике перьевой ручки в ожидании прикосновения к бумаге, всё же капнули вниз, оставив на бежевом листе жирную чёрную кляксу. Какая жалость. С огорчением посмотрев на испорченный лист бумаги, которых и так оставалось немного, Эллинор скомкала его и с сосредоточенным лицом вывела первую строчку на новом. К счастью, на этот раз ей удалось дописать письмо до самого конца без единой ошибки. «Спасибо, что не забыла обо мне и пригласила». «Если это не будет слишком дерзко с моей стороны, я бы хотела навестить дом семьи Барнетт до конца следующей недели. Не могла бы ты узнать у родителей, какой день им будет удобен, и сообщить мне?» Закончив письмо без лишних трат бумаги, Эллинор на мгновение задумалась и добавила постскриптум. «И кстати, с мистером Олденом Барнеттом у нас действительно ничего не было». «Так что держи своё любопытство, не подобающее воспитанной леди, при себе». Завершив письмо наставлением, которое ей на самом деле так хотелось дать, Эллинор тщательно высушила чернила, сложила лист и убрала его в конверт. Какой же она выросла? При мысли о скорой встрече с милой ученицей, которую она так давно не видела, на губах Эллинор сама собой расцвела улыбка. * * * — Мэйми Барнетт. — А, поняла. Буду стоять смирно. Миссис Люси Барнетт, выпрямив спину, стояла у входной двери и сузившимися глазами смотрела на Мэйми. Её младшая дочь, зачинщица всех бед, которой в прошлом месяце исполнилось пятнадцать, видимо, испугавшись, что её отругают ещё больше, наконец перестала суетиться и прижала ноги к полу. Но какой смысл в смирных ногах, когда шея, забыв обо всех манерах, так и вытягивается за ворота? — Ты что, курица? — не выдержал её средний брат, Олден, с усмешкой наблюдавший за этой забавной картиной. — Думаешь, если ты вытянешь шею, колёса кареты мисс Астер покатятся быстрее? — Да чего ты пристал? Огрызнувшись на брата, Мэйми всё же вернула шею в нормальное положение. Видимо, ей и самой не хотелось предстать перед учительницей, которую она так долго ждала, в виде суетливой птицы. Но едва она выпрямилась, как её розовые туфельки вновь принялись нервно отбивать ритм по полу. Люси Барнетт хотела было сделать замечание дочери за её непоседливость, но в итоге лишь тихо рассмеялась. — Ты так сильно ждёшь? Ответ был очевиден и без слов. — Ещё бы, очень сильно! Ведь с того самого дня, как пришёл ответ с печатью семьи Астер, Мэйми не находила себе места от радости. — Учительница ведь очень удивится, когда меня увидит? Я же так выросла. Четыре года назад, когда дела торговой компании мужа пошли в гору, на плечи миссис Барнетт тоже легла ответственность за работу с некоторыми клиентами. Став невероятно занятой, она уже не могла уделять детям должного внимания. Старший сын, уже участвовавший в делах компании, и средний, учившийся в медицинской академии, не вызывали беспокойства. Взрослые сыновья больше не нуждались в ежесекундной заботе. Но с младшей дочерью, которой тогда едва исполнилось одиннадцать, всё было иначе. Как бы они ни доверяли её няням и гувернанткам, отсутствие родителей не могло не сказаться на ребёнке. Когда дни, в которые мать и отец не могли вернуться домой, участились, девочка, восприняв это как равнодушие к себе, стала всё больше отдаляться и дерзить. «Миссис Барнетт, Мэйми снова толкнула одну из горничных. Она говорит, что это вышло случайно, но, боюсь, это не так…» Когда мягкотелая гувернантка в третий раз пожаловалась на одно и то же, супруги Барнетт после долгого обсуждения приняли решение отправить дочь в школу-пансион. Они поняли, что если и дальше будут позволять ей расти в таком попустительстве, ребенок окончательно испортится. Из множества школ-пансионов на востоке они выбрали женскую школу Роделайн по рекомендациям знакомых. Хотя она не могла похвастаться глубокими традициями, как школы для аристократов, супругам Барнетт пришлись по душе её систематизированная учебная программа и строгие правила. В ту ночь, оставив плачущую и упрямящуюся дочь на далеком востоке, оба супруга втайне друг от друга утирали слезы. Но вопреки их опасениям, младшая дочь очень быстро адаптировалась к школьной жизни. Опасаясь, что учителя говорят им неправду, супруги Барнетт даже сами приехали навестить её, но увидели лишь то, что их дочь стала намного спокойнее в окружении друзей. «У неё хорошие отношения с одноклассницами. Поначалу она не умела разрешать конфликты и вела себя немного неловко со сверстницами, но, к счастью, быстро учится». Так сказала им юная классная руководительница, к которой больше подходило слово «молоденькая», чем «молодая», а затем обняла девочку, потянувшуюся к ней, чтобы приласкать. Увидев, как Мэйми прильнула к ней, и заметив снисходительную улыбку юной учительницы, супруги Барнетт наконец-то смогли вздохнуть с облегчением. Поэтому новость о том, что школа Роделайн, где самой большой угрозой, казалось, могла стать разве что забредшая на территорию бродячая кошка, подверглась нападению монстров, стала для них настоящим потрясением. Тот день до сих пор пугал своей живостью. Вспомнив момент, когда она едва не потеряла свою единственную дочь, миссис Барнетт с нежностью посмотрела на ребёнка, стоящего перед ней. В тот самый день, когда они узнали, что их дочь чудом спаслась, супруги Барнетт без колебаний забрали её из школы. Мэйми, привязавшаяся к школе за этот год, умоляла оставить её, но родители были непреклонны. Посоветовавшись с мужем, миссис Барнетт решила отойти от дел и посвятить себя воспитанию дочери, пока та не вырастет. Место Люси занял старший сын. Поскольку его всё равно готовили стать наследником, её отсутствие в делах компании было быстро восполнено. И всё же супруги Барнетт немного сократили масштабы своего бизнеса. Всё ради того, чтобы больше времени проводить с семьей. — Ну, не знаю. Может, она удивится не тому, как ты выросла, а тому, какими красными стали твои волосы? Ты же теперь настоящая огненная морковка. — Да хватит уже придираться! Они чуть не потеряли бесценного ребёнка из-за каких-то денег. Чуть не ослепли от жажды бессмысленного богатства и не познали горечь утраты семьи. — Олден, перестань дразнить сестру. И ты, Мэйми, стой спокойно. От одной мысли об этом сердце сжималось. Люси Барнетт, вновь ощутив безмерную благодарность за то, что её здоровые дети сейчас перепираются прямо у неё на глазах, поспешила их утихомирить. — Мама, Олден первый начал!.. — Прибыла карета дома Астер, — доложил дворецкий как раз в тот момент, когда Мэйми собиралась возмутиться. Услышав это, Мэйми мигом забыла о своей злости, вскочила с места и бросилась к входной двери. — Учительница! Прежде чем Люси успела сделать замечание о манерах, её дочь рванула вперёд, как козлёнок, которому подожгли хвост, а за ней последовали и сама Люси с Олденом. Дверь старенького, видавшего виды экипажа открылась, и оттуда появилась та, кого девочка так отчаянно ждала. О боже. Люси невольно посмотрела на бывшую учительницу своей дочери с лёгким восхищением: та вышла из кареты, держа в руках роскошный букет, словно сотканный из самой весны. ---------- Том 1 Глава 12 Хорошо ли быть молодой? Или же это просто весенняя свежесть так к лицу этой юной леди? Глядя на гостью, такую же цветущую и нежную, как букет в её руках, Люси искренне, от всего сердца произнесла слова приветствия: — Благодарю вас за то, что приняли приглашение, мисс Астер. Наш дом не отличается роскошью, но я надеюсь, вы проведёте время с комфортом. — О какой скромности вы говорите? Я впервые вижу такой прекрасный сад. Учительница с голосом таким же мягким, как и её лицо, ответила так же приветливо, как и звучал её голос. — Я даже немного смутилась, ведь на фоне такой красоты мой букет кажется совсем блеклым. Спасибо за приглашение, миссис Барнетт. — Мисс, как вы поживали всё это время? Словно не в силах вынести даже этого короткого обмена любезностями между миссис Барнетт и Эллинор, Мэйми поспешно встряла в разговор. — Я так скучала по вам! Правда-правда скучала! Люси уже испугалась, что её дочь, как маленькая, бросится учительнице на шею, но, к счастью, желание похвастаться тем, как она выросла, оказалось в Мэйми сильнее. — Я тоже очень по тебе скучала. Хоть Мэйми и перебила взрослых, она всё же старалась соблюдать приличия при приветствии, и Эллинор с радостью ответила ей тем, что та так хотела услышать: — Ты так чудесно выросла, Мэйми. Лицо девочки мгновенно просияло. Глядя на эту бесхитростную реакцию младшей дочери, Люси не удержалась и, прикрыв рот рукой, тихо рассмеялась. — Давно не виделись, мисс Астер. Олден, чью очередь бесцеремонно заняла выскочившая вперёд сестра, наконец поприветствовал гостью. — Я так рад видеть вас в добром здравии. Услышав это странное приветствие в адрес молодой леди, у которой здоровье и так должно быть в порядке, Люси на мгновение удивленно приподняла брови. Но тут же забыла об этом, стоило её среднему сыну немного неуклюже предложить Эллинор руку, чтобы проводить её. Какая прекрасная пара. Люси с довольной улыбкой смотрела, как Эллинор изящным движением опускает руку в белой перчатке на локоть Олдена. Они действительно смотрелись очень гармонично. И она считала так не потому, что была матерью одного из них, а потому, что это было объективной правдой. Как было бы чудесно принять такую девушку в нашу семью. Семья Барнетт, из поколения в поколение управляющая торговой компанией, хоть и не принадлежала к знати, обладала собственным достоинством, а их состояние не уступало богатству многих обедневших аристократов. Сама Люси Барнетт, в девичестве Люси Пеннинг, была третьей дочерью барона. Поэтому она не считала своё желание сделать дочь виконта Астера, работавшую учительницей в женской школе Роделайн, партией для своего сына чем-то слишком дерзким. По возрасту они подходят друг другу. Она немного худовата, что вызывает легкое беспокойство, но, кажется, проблем со здоровьем нет. Если бы только они понравились друг другу, это было бы просто замечательно… Амбиции миссис Барнетт были куда скромнее, чем у большинства светских дам. Её совершенно не волновали размер приданого будущей невестки или её связи, которые могли бы помочь бизнесу мужа. Она желала лишь одного: чтобы её сын с женой любили друг друга и старились вместе долгие годы, так же как они с мужем. И мисс Астер кажется именно той скромной девушкой, которая смогла бы воплотить это желание. С замирающим от приятного предвкушения сердцем Люси, доверив сыну проводить учительницу Астер, медленно проследовала в дом. — Мисс, а вы знаете? Эллинор, поднеся чашку к губам, смотрела на свою бывшую ученицу, чьё лицо лучилось от возбуждения. — Знаете, почему лорд Шиермайум так долго не женится? На самом деле… Семья Мэйми оказала ей ещё более радушный приём, чем она ожидала. Стол ломился от идеально прожаренного мяса и свежих овощей, а хозяева угощали её с неподдельной искренностью и теплотой. Но больше всего Эллинор радовало то, что девочка, когда-то покинувшая школу в слезах, выросла в такую веселую и жизнерадостную девушку. Она и так понимала, что тревоги, не покидавшие ее с момента получения письма, были напрасными, но теперь, воочию убедившись, что девочка растет в любви, Эллинор почувствовала, как с души упал тяжелый камень. За едой они вели непринужденную беседу. И во время обеда, и за чаем после него Эллинор впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему желанной гостьей, и ей было легко и приятно. То, что от повседневных тем их разговор свернул к семье Шиермайум, было, в общем-то, неудивительно. Рассказы о четырёх великих герцогских домах, разделивших между собой реальную власть в империи, были излюбленной темой для всех подданных, от простолюдинов до аристократов. Это была самая безопасная тема для беседы даже с малознакомыми людьми — если, конечно, не переходить границы. Эллинор спокойно поддерживала разговор, когда речь зашла о самой красивой на востоке вилле, принадлежащей курфюрсту Вандербильту. Ей было в меру интересно слушать и сплетни о женихе великой княжны из дома Медиан. Но когда от великого герцога Чемберлена перешли к лорду Шиермайуму, она не смогла скрыть того, как навострила уши. И это было естественно. Как бы усердно она ни собирала информацию из всех доступных газет, это не шло ни в какое сравнение с новостями, которые можно было услышать, вращаясь в столичных кругах. — Говорят, лорд Шиермайум уже долгое время тайно влюблён в свою невестку, Исадору Шиермайум. Даже если это были всего лишь пустые сплетни, в отличие от тех статей, что уже прошли через фильтр редакторов. — Мэйми. Услышав эти непристойные слова, Люси нахмурилась и строго одернула дочь. — Н-но это же всем известно. Олден, ты ведь тоже знаешь?.. Мэйми, которая, вероятно, подняла эту тему лишь для того, чтобы привлечь внимание взрослых, и не подумав о её неуместности, бросила на брата умоляющий взгляд. — Да, это известная история. Олден, не в силах проигнорировать отчаянный взгляд сестры, которая явно не хотела быть отчитанной на глазах у любимой учительницы, со вздохом ответил: — Но это ведь скандал. Сама мысль о том, что лорд питает чувства к жене покойного брата. — А по-моему, это немного… романтично… Получив нагоняй даже от брата, Мэйми поникла, надула губы и пробормотала эту детскую глупость. Эллинор, боясь, что её чересчур напряженное лицо выдаст её интерес, намеренно поднесла чашку к губам и пригубила чай. — Откуда ты услышала эту историю, Мэйми? — затем она спокойным тоном обратилась к девочке. Мэйми ответила, немного напрягшись: — Слышала, как горничные болтали. Услышав этот честный ответ, Эллинор слегка скосила глаза на миссис Барнетт. Уловив этот взгляд, Люси едва заметно кивнула, давая понять, что проведет с прислугой воспитательную беседу. — Мисс Астер. Послеобеденное чаепитие завершилось на самой приятной ноте. Визит в дом Барнеттов, не затянувшийся до скуки и не закончившийся так быстро, чтобы показаться невежливым выдворением, стал для Эллинор отличной возможностью развеяться. Поскольку приглашение было на обед, даже когда они закончили пить чай и встали из-за стола, на улице всё ещё было светло. В то время как солнечные лучи, медленно пересекавшие небосклон, ласково согревали ухоженный сад, Олден, проводивший её до места, где останавливаются экипажи, окликнул Эллинор. Провожать её вышел только Олден. Мэйми пыталась уговорить взять и её, но миссис Барнетт не позволила дочери, уже успевшей ляпнуть лишнего, выйти на улицу. — Как вы себя… чувствуете? Для Мэйми это, конечно, было огорчением, но для Эллинор — весьма удачным стечением обстоятельств. — Других симптомов не появилось? Ведь она наконец-то смогла остаться наедине с молодым доктором, который, казалось, всю встречу только и ждал удобного случая для разговора. — Вы ещё молоды, так что болезнь не должна развиваться стремительно. По крайней мере… ближайшие полгода. А потом? Что будет потом? Ей очень хотелось задать этот вопрос и смутить доктора с мягким характером, но Эллинор подавила это озорное желание и просто кивнула. — Да, я знаю. — Вы ведь говорили, что ваша матушка страдала тем же недугом. — Да. К счастью или к несчастью, благодаря этому я прекрасно знаю, какой еды и каких действий мне следует избегать. — Это хорошо... Хотя я понимаю, что мои слова могут прозвучать бестактно. Олден, осторожно попытавшийся её утешить, посмотрел на Эллинор. Болезнь, которой страдала дочь виконта Астера, была разновидностью сердечно-сосудистого заболевания, возникающего из-за нарушения циркуляции жизненной энергии, которая скапливалась в области сердца. В прошлом врачи, не до конца понимавшие природу этой энергии, считали ее чем-то вроде крови. Но с развитием медицины и легализацией вскрытия трупов эта теория была опровергнута. В отличие от крови, которую можно было увидеть и которая текла по кровеносным сосудам, жизненную энергию нельзя было разглядеть. И не только разглядеть. Врачи так и не смогли обнаружить органы, связанные с этой энергией. Но даже если её нельзя было увидеть или потрогать, отрицать её существование было невозможно. Человеческая энергия, реагировавшая на волны маны из камней монстров, была абсолютно реальна. Эту уникальную человеческую энергию, которая при прямом контакте с неочищенным магическим камнем могла вызывать сильнейшие колебания, в медицине, следуя древним народным поверьям, назвали жизненной энергией. И стали всесторонне изучать эту субстанцию, неразрывно связанную с самой жизнью. Однако открытие того, что жизненная энергия нематериальна, произошло всего около сотни лет назад. По сути, эта область была ближе к божественному исцелению, практикуемому в храмах, нежели к традиционной медицине. Поэтому всё, что Олден мог рассказать о смертельном хроническом заболевании, при котором жизненная энергия застаивалась в сердце и в конце концов приводила к гибели, были лишь фактами, которые Эллинор и так знала из собственного опыта. — Как вы знаете, у этой болезни длительный инкубационный период. Даже после появления симптомов первый год можно вести обычный образ жизни без особых проблем, но, чтобы продлить свою жизнь, вам необходимо постоянно и тщательно следить за собой. Олден, чувствуя свою врачебную беспомощность, медленно продолжал объяснения. И Эллинор с безмятежным лицом внимательно слушала то, что уже и так прекрасно знала. ---------- Том 1 Глава 13 — Даже если на первых порах вы будете чувствовать лишь лёгкую тошноту или хроническую усталость, вам не стоит перенапрягаться. Особенно следует избегать таких активных занятий, как верховая езда. Если вы начнете беречь себя с самого начала, то сможете сохранить силы и на средних, и на поздних стадиях… Слушая спокойные наставления о том, как продлить свои дни, эта леди выглядела настолько свежей и цветущей, что поверить в её неизлечимую болезнь было невозможно. Яркое лазурное небо, предвещающее скорое наступление настоящего лета, раскинулось над её роскошными волосами, напоминающими по цвету спелые колосья. А янтарные глаза, словно вобравшие в себя солнечный свет, сияли ясным умом. Она была из тех женщин, чья красота надолго остаётся в памяти. И от этого болезнь, таящаяся в её груди, казалась ещё более жестокой. Как же несправедливы небеса. Послать такой молодой леди смертельный недуг. Но, в отличие от Олдена, который мысленно сокрушался о её судьбе, сама Эллинор не выказывала ни малейшей жалости к себе. — Благодарю вас. Возвысившись над собственным горем, она демонстрировала поразительную стойкость перед лицом неизлечимой болезни. Эта решимость казалась настолько непоколебимой, что на мгновение Олден даже усомнился: а не ждала ли мисс Астер эту болезнь? — Я постараюсь быть как можно осторожнее. Но это, конечно, было абсурдом. Сейчас она лишь держала себя в руках, но в глубине души наверняка тайно оплакивала свою столь короткую жизнь. Даже глубокие старики трепещут перед лицом смерти. Что уж говорить о такой юной девушке. — Даже если это не под силу медицине, возможно, в скором времени храмовники найдут способ исцеления. Олден, почувствовав жалость к отчаянию, которое она наверняка изо всех сил скрывала, произнёс слова, за которые не мог поручиться. — Постарайтесь сделать всё возможное, чтобы поддерживать своё состояние и продлить жизнь. Как я и обещал на нашем первом приёме, я сохраню ваш диагноз в тайне — не только от других, но и от вашей матери с сестрой. — Да… Пациентка, страдающая той же болезнью, что унесла жизнь её матери, вряд ли стала бы наивно верить в эти хрупкие надежды, неосторожно предложенные врачом. — Спасибо за заботу. Прекрасно понимая, что его слова мимолётнее ветра, Эллинор всё же одарила его мягкой улыбкой. * * * — Как вам это? Кертис с нескрываемой скукой наблюдал за происходящим. То, что в этот редкий свободный день, появившийся после успешного завершения военного совета, он оказался в ателье вместе со своими мрачными адъютантами, было исключительно следствием его собственной оплошности. Когда он раз в год приезжал в столицу для обязательного доклада, его присутствие ожидалось лишь на двух балах. Первый — императорский банкет, служивший открытием полноценного светского сезона. Второй — бал, который устраивала его бабушка по материнской линии, графиня Анворт. Как и говорил его адъютант, приглашения сыпались нескончаемым потоком, но Кертис не посещал никаких других салонов и приёмов, кроме этих двух. Он никогда не отличался особой общительностью. Хоть он и носил маску воспитанного джентльмена, но так и не научился деликатно отказывать леди, проявлявшим к нему симпатию, не обижая их. Он появлялся на этих двух балах, подавляя в себе желание притвориться мёртвым, исключительно из чувства долга. Великий герцог и курфюрст не мог проигнорировать приём, устроенный самим императором. Так же как не мог отвернуться от бабушки, потерявшей сначала мужа, а затем и единственную дочь. Так что для Кертиса эти два бала были не развлечением, а скорее обязательными ритуалами. Даже партнёрша для танцев у него была постоянной, поэтому упреки в пренебрежении светскими обязанностями были бы вполне оправданны, но… Всё же Кертис считал, что он со всей ответственностью подходит к посещению этих балов. Именно поэтому он каждый год шил на заказ громоздкие вечерние костюмы. Как ни крути, он носил имя великого герцогского дома Шиермайум и не мог каждый раз появляться в одном и том же наряде. Поэтому и в этом году он заранее заказал костюм на севере перед поездкой в столицу. Возможно, он уступал столичным нарядам в изысканности отделки, но качество кожи и блеск драгоценных камней были на высшем уровне. Наверняка он бы получил множество комплиментов. Если бы только вчера, примеряя его, не порвал шов на плече. Кертис вздохнул и потёр сухое лицо. Ещё тогда мне показалось, что он сшит впритык. С костюмом для императорского банкета была та же проблема, так что и с тем, что порвался вчера, это было ожидаемо. Перед отъездом в столицу ему пришлось разбираться с орками, прорвавшими вторую линию обороны, и у него не было времени на новые мерки, поэтому он приказал сшить по старым. Это и стало роковой ошибкой. Он решил, что ничего не изменилось, и заказал костюм по прошлогодним меркам, но, видимо, за это время его мышцы стали ещё объёмнее. Он слишком понадеялся на свой первый бальный костюм: тот хоть и был тесноват, но сидел вполне прилично. Вчера поздно вечером, примеряя второй, он подумал, что хотя бы плечами сможет пошевелить, и неосторожно поднял руку. Шов треснул прямо на нём. Ошеломленные лица дворецкого и слуг до сих пор стояли перед глазами. Не менее озадаченный Кертис спросил, можно ли просто зашить шов, но ему ответили, что ткань уже повреждена и это будет выглядеть нелепо. Один из заготовленных костюмов он уже надел на императорский банкет. Запасного у него не было. Он не мог ни пойти на бал к бабушке в том же костюме, что и на прошлый, ни появиться в наряде с разорванным плечом. Поэтому Кертис в спешке отправился в ателье в торговом квартале. Обычно на пошив одного вечернего костюма уходит от нескольких недель до трёх месяцев. А если ткань нужно было везти из-за моря, то даже создание простого костюма для джентльмена могло занять полгода. Зная об этом долгом процессе, Кертис не стал использовать свою власть и приказывать сшить новый костюм к сегодняшнему вечеру, а велел принести готовые образцы. Ткани, используемые для вечерних нарядов высокопоставленных аристократов, стоили дороже, чем особняк по ту сторону реки Иделла. Владельцы ателье не могли позволить себе такие убытки. Поэтому большинство образцов кроились с запасом, чтобы позже их можно было распороть и сшить новую вещь по меркам клиента. При демонстрации на манекене излишки ткани тщательно закалывались булавками, поэтому мало кто знал об этой хитрости. — Надеюсь, костюм будет готов к началу завтрашнего бала. Я щедро заплачу за работу. Кертис, узнавший об этом заранее от адъютанта, вчера вечером срочно приехал в ателье, выбрал подходящий дизайн и снял мерки. Оставалась только вторая примерка и финальные швы. Если бы мастера работали всю ночь, мобилизовав все силы, они смогли бы закончить хотя бы к утру. — Хм… Если бы только не эти два остолопа, которые сейчас крутились друг перед другом. — Мне кажется, здесь нужно затянуть ещё туже. — Вы тоже так думаете? Кертис так тяжело и с таким отвращением вздохнул, чтобы они точно услышали, и отвернулся. Но даже если он отвёл взгляд, уши всё равно оставались открытыми. Бессмысленные комментарии двух адъютантов проникали в его слух, от которого он предпочёл бы избавиться. — Я тоже считаю, что немного мешковато. Нужно будет ушить, не так ли? — Успеют ли к назначенному времени? — Даже если не успеют, спросить-то надо. Эй, любезный! Ему стоило догадаться ещё вчера, когда при слове «ателье» их лица озарились широкими улыбками. Ему было лень звать другую охрану, и он взял их с собой, что в итоге привело к этому абсурду. — Звали, господа рыцари? — Я бы хотел немного ушить вот здесь, в талии. Успеете до вечера? Чед Хьюз и Джереми Морец, которые вчера, несмотря на поздний час, с радостными лицами увязались за командиром, тоже выбрали себе костюмы по вкусу. Когда Кертис спросил, зачем им это, ведь их костюмы не порваны, Чед с серьёзным видом ответил: — Если уж шить костюм, то всем вместе, лорд. Все на балу знают, что мы ваши вассалы, прибывшие с севера. Разве не пойдут пересуды, если только на вас будет столичный наряд? — Это же не женское платье, кому какое дело до костюма какого-то рыцаря. — Когда Кертис с недоумением высказал это вслух, Чед упрямо заявил, что это заботит его самого и что всё это — лишь проявление его преданности. Да если бы я пришёл в костюме с порванным плечом, он бы не то что костюм в тон со мной не заказал, он бы вообще отошёл подальше и притворился чужим вассалом. Кертис прекрасно понимал, что Чед просто искал повод купить вечерний наряд в известном столичном ателье, но ему было лень спорить, и он закрыл на это глаза. И тогда Джереми Морец, который обычно в таком не участвовал, тоже втихую снял мерки. — Как вы знаете, это наряд для сегодняшнего бала. Желательно, чтобы всё было готово к пяти часам. И теперь он суетился даже больше, чем вечно шумный Чед. У него же на севере есть девушка, к которой он неравнодушен. Кертису почему-то стало неприятно смотреть на Джереми, который так нетипично для себя заботился о наряде, и, нахмурившись, он вернул голову в прежнее положение. ---------- Том 1 Глава 14 — Довольно, пойдёмте уже. Кому вообще сдалась ваша талия? — Но ведь вы, лорд, тоже ждёте финальную примерку, разве нет? Чед был прав. Не будь этих двоих, работы у портного было бы вдвое меньше, и всё давно бы закончилось. Моя талия… кому она вообще сдалась. Вдруг почувствовав бессмысленность всего происходящего, Кертис поднялся с места. — Вы куда? — Домой. Отмахнувшись от адъютантов, которые в замешательстве бросились собирать свои снятые пиджаки, Кертис направился к выходу. Он лишь зря потратил время. Если подумать, он вполне мог бы прийти на бал в костюме с порванным плечом, небрежно замаскировав шов, и ничего страшного бы не случилось. Возможно, это немного ударило бы по репутации бабушки, но вряд ли она придала бы значение такой мелочи. — А как же примерка? Костюм уже почти готов… — Я примерил наметку, так что, думаю, сядет нормально. Заберете его на обратном пути. Бросив это, Кертис первым вышел из ателье. Всё это казалось ему невыносимо утомительным. Ему хотелось лишь одного: оказаться в тёмной комнате в полном одиночестве и отдохнуть. * * * — До скорой встречи, мисс. Эллинор рассеянно ответила Томасу, в чьём голосе слышалось необычайное воодушевление, и перевела взгляд на особняк перед собой. Резиденция графини Анворт, утопающая в цветущем розовом саду, была невероятно красива. Стеклянные фонари, украшавшие сад вокруг огромного особняка, мягко мерцали, превращая опускающуюся на город ночь в сказочный пейзаж. «Как красиво. Словно замок принцессы из сказки», – подумала Эллинор и сделала шаг вперёд. — И ещё, мисс! Вместо того чтобы, как обычно, быстро отъехать на специально отведенное место для карет, Томас повысил голос и окликнул её. Удивлённая Эллинор обернулась и увидела, что на лице старого кучера сияет довольная улыбка. — Вы сегодня ослепительны. Уверен, вы будете самой прекрасной леди на этом балу. Так вот зачем он её позвал. Эллинор невольно тихонько рассмеялась и, слегка приподняв подол нового платья, поблагодарила обрадованного кучера: — Спасибо за лесть, Томас. — Какая лесть? Если этот старик и может чем-то гордиться в своей жизни, так это трудолюбием и честностью. Я не совру, даже если мне приставят нож к горлу. Уж слишком я честен, разве что доносить на кого-то не стану. В ответ на его шутку Эллинор весело улыбнулась и жестом показала ему ехать. Возможно, в его словах и была доля лести, но они точно не были откровенной ложью. Ведь за всё то время, что Томас её знал, сегодня она наверняка выглядела лучше всего. Эллинор была одета не в своё привычное платье с потертым подолом, а в новый наряд из качественного шелка. Это не был модный среди юных дебютанток синий бархат, но и её кремовое платье с глубоким декольте выглядело вполне достойно. На самом деле она выбирала более скромный и закрытый фасон, не обнажающий плечи. И когда портной принес платье с таким смелым вырезом, Эллинор сначала растерялась, но после примерки решила, что так даже лучше. Когда я ещё надену что-то подобное? Раз уж это мой последний раз, пусть будет понаряднее. Мысль о том, что за этим откровенным фасоном наверняка стоит мачеха, вызывала раздражение, но Эллинор старалась смотреть на вещи позитивно. Это было не так уж сложно. В конце концов, это платье она смогла бы купить, только потратив все свои сбережения до последней монеты. Эллинор была благодарна за то, что ей удалось заполучить настоящее бальное платье, не потратив ни гроша из собственных средств, как она и планировала, и медленно поднялась по ступеням к парадному входу. Она пересилила усталость с дороги и встретилась с мачехой в день приезда из-за этого бала. Редко кто из аристократов не знал, что лорд Кертис Шиермайум, приезжая в столицу для отчёта, посещает только два бала. Так же как все знали и то, что он никогда не танцует ни с кем из леди, кроме хозяек вечера — императрицы и графини Анворт. Поэтому приглашения на бал графини ценились в светском обществе на вес золота. Конечно, они не продавались за деньги. Если бы это было возможно, дворяне, имеющие дочерей на выданье, не раздумывая заплатили бы любую цену. Но приглашение в дом Анворт можно было получить только по рекомендации проверенного лица, что делало его ещё более желанным. И Эллинор заполучила его исключительно благодаря своей бывшей коллеге-учительнице Бриттани. Они с Бриттани были одного возраста и подружились во время работы в школе. После долгих раздумий Бриттани вышла замуж за графа и стала его второй женой. Разница в возрасте была значительной, но кроткий нрав графа и его немалое состояние сыграли свою роль. Вопреки опасениям, жизнь Бриттани, казалось, сложилась вполне счастливо. Переживая за Эллинор, которая находилась в схожей ситуации, добрая подруга каждый год присылала ей приглашения на балы от приличных семей. Она говорила, что замужество — это самый эффективный способ сбежать из бедной семьи. И что если выхода нет, то побег может стать не самым плохим компромиссом. Покойный граф Уиллингем, ставший прибежищем для Бриттани, был близким другом покойного графа Анворта. И из всех приглашений, что присылала Бриттани, Эллинор бережно хранила между страницами книги только приглашения от семьи Анворт. Она никому об этом не рассказывала, но однажды уже приходила к этому особняку с приглашением в руках. Но у неё не было ни подобающего платья, ни смелости предстать в своем тогдашнем виде, поэтому она лишь покрутилась поблизости и ушла, словно незваная гостья. Но сегодня всё иначе. Эллинор вспомнила себя прошлую, ту, что не осмелилась переступить порог даже с приглашением, и собрала всю свою волю в кулак. У неё есть платье, есть туфли, а главное — смелость встретиться с ним лицом к лицу. Сегодня всё должно быть иначе. Эллинор выдохнула, полная решимости, и шагнула в распахнутые перед ней двери. — Благодарю, что и в этом году не забыл прийти. — Это для меня радость. Слово «бабушка» он произнёс лишь мысленно. Хотя, по правде говоря, даже мысленно произносить это было жалко. Ведь после смерти его матери Имельды ему ни разу не позволили так её назвать. — Должно быть, вы очень счастливы иметь такого замечательного внука. Когда после дежурных приветствий между ними повисло молчание, пожилая дама с добрым лицом, пытаясь разрядить обстановку, вступила в разговор. — Если бы мне пришлось отправлять такого внука на далекий север, я бы, наверное, каждый раз плакала от горя. Дама, столь восторженно продолжавшая говорить, вероятно, присутствовала на балу графини Анворт впервые. Или, даже если и бывала здесь раньше, никогда не была вхожа в ближний круг графини. Иначе она бы не перепутала причину, по которой графиня Анворт до сих пор носит траур. Сведя на нет все старания дамы, графиня Анворт с непроницаемым лицом ответила ледяным тоном: — К сожалению, в этом году я не смогу выйти с тобой на паркет. С возрастом колени болят всё сильнее. — Я знаю одного хорошего доктора. Слова графини стали для Кертиса неожиданностью, но он всё же вежливо ответил: — Вы ещё в прекрасном возрасте. Если будете регулярно проходить лечение, то, уверен… — Разве старость можно вылечить? Сухая усмешка, похожая на выходящий воздух, сорвалась с губ непреклонной старухи. — Если так, то твой доктор и мёртвых бы воскрешал. — … — Не хочу умереть, перенапрягшись во время танца. В этом году придётся уступить обязанность хозяйки другой леди. При этих словах Кертис почувствовал невольное облегчение. Для него тоже было бременем танцевать удушающий танец с родственницей, которая в глубине души ненавидела его. И хотя теперь ему предстояло найти другую подходящую партнёршу, что само по себе было хлопотно, это всё равно был лучший вариант, чем танец с бабушкой. — Как жаль. Произнеся эту откровенную ложь, в которую никто бы не поверил, Кертис обвел взглядом просторный зал. Раз уж он пришёл на бал, тем более устроенный его родственницей, он не мог уйти, так ни разу и не пригласив даму на танец. Чтобы найти подходящую партнершу, которая не доставит хлопот в будущем, Кертис медленно оглядел зал. Его взгляд инстинктивно скользнул к входу. Как раз в этот момент двери открылись. Поскольку это был не императорский банкет, церемониймейстера здесь не было, но по традиции вход в зал располагался прямо по центру второго этажа, чтобы привлечь внимание гостей. Глаза непроизвольно среагировали на движение. Кертис с бесстрастным лицом смотрел на женщину в светлом платье, входившую в зал. Это было тихое появление. Можно даже сказать, почти незаметное. Женщина в кремовом платье с завышенной талией, украшенном бледно-голубой лентой, бесшумно скользнула в бальный зал, словно стараясь остаться незамеченной. Она вошла не просто скромно, а почти бесшумно. И всё же Кертис долго не мог отвести взгляд от женщины, медленно спускавшейся по лестнице. И дело было вовсе не в изящной линии шеи, открывшейся под гладко уложенными светло-каштановыми волосами. И не в смело обнаженных плечах, что было не совсем уместно для незамужней леди. Причина, по которой Кертис не мог отвести глаз от леди, появившейся без сопровождения, заключалась в том, что она была одной из немногих женщин, чьё лицо и имя он знал. ---------- Том 1 Глава 15 — Я Эллинор из дома Астер. Голос из прошлого так естественно всплыл в памяти и тут же рассеялся. — Ох, что же делать. Это были новые туфли, как обидно. Голос, неловко бормочущий эти слова, пока она тайком вытирала абрикосовый джем о бежевые туфли, тоже промелькнул и исчез. Но прежде всего он вспомнил ту озорную девчонку, которой она была до того, как стала этой сдержанной леди. «Хорошо выросла…» — невольно подумал Кертис, глядя на её мило зардевшиеся щёки. Ничем не болеет, здорова и невредима. На этом его мысли о девочке, которая поддержала его, когда он сам был ещё неопытен, закончились. Кертис отвернулся от девушки, которая, казалось, искала кого-то взглядом, и снова принялся высматривать партнёршу для танца. В итоге он пригласил на танец вдову виконта Уитона. Поскольку он изначально планировал танцевать с хозяйкой бала, замена должна была соответствовать ей если не полностью, то хотя бы по статусу. Однако большинство таких дам были матерями дочерей на выданье, поэтому после недолгих раздумий он остановил свой выбор на графине Уитон. Хоть её титул был невысок, по возрасту она не уступала никому в зале. Пожилая дама с седыми волосами, которые не брала ни одна краска, поначалу растерялась от неожиданного приглашения, но, поскольку оба её сына служили рыцарями, она благосклонно отнеслась к дерзости Кертиса. К счастью, все внуки и внучки виконтессы уже состояли в браке. Закончив медленный танец, который она восприняла просто как приятное событие без всяких задних мыслей, пожилая дама позволила Кертису проводить её к креслам у террасы. — Нечестно играете, — проворчал Чед, глядя на Кертиса, который возвращался после того, как убедился, что танец не сказался на здоровье виконтессы. — Выбрали даму, которая не принесет вам никаких проблем. Никто и подумать не мог, что вы пригласите именно её. Придирка была пустой, но доля правды в ней была, поэтому Кертис просто пропустил её мимо ушей. Чед, расценив его молчание как негласное разрешение продолжать, заговорил снова: — В этом году вы так и уйдете, потанцевав только с виконтессой Уитон? — А что? Есть какие-то проблемы? — Нет, никаких проблем, — ответил Чед, слегка отводя глаза, когда Кертис посмотрел прямо на него. — Просто боюсь, как бы к слухам не добавилось, что лорд Шиермайум предпочитает седовласых старушек. Пробормотав это себе под нос, он всё же не смог удержаться от колкости. Кертис, посчитав это скорее утомительным, чем дерзким, заметил слугу с подносом и сделал ему знак. — Какая разница? Одним нелепым слухом больше, одним меньше. У меня и так дурная репутация. Когда Кертис произнес эти слова, беря с серебряного подноса бокал с пуншем, лицо Чеда помрачнело. — Вы знали?.. — Было бы странно не знать. — Знаете, и всё равно откладываете женитьбу. В ответ на молчание Кертиса Чед тяжело вздохнул. Затем он сам взял бокал с подноса и залпом осушил его. Кертис мельком взглянул на расстроенное лицо адъютанта и сказал, словно пытаясь его успокоить: — Это всего лишь пустые слухи. Они пройдут. — А вы знаете, что все величайшие трагедии в мире начинались именно с таких слухов? Но попытка оказалась тщетной. Младший сын из семьи вассалов, из поколения в поколение служивших дому Шиермайум, почти швырнул пустой бокал слуге и развернулся к лорду. Видя, что тот сейчас начнет читать ему нотации, Кертис уже приготовился пропустить их мимо ушей, когда… — Рада встретить вас здесь, сэр Морец. Мягкий голос ворвался в напряженную атмосферу между рыцарями. Услышав этот голос, Кертис сразу понял, кто стоит перед ним. Ему даже не пришлось поворачивать голову, которую он отвернул, чтобы не видеть недовольного лица адъютанта. — Ах, мисс Эллинор. Потому что Кертис Шиермайум уже знал обладательницу этого голоса. Он увидел Эллинор Астер, стоящую перед Джереми Морецом, который выглядел одновременно растерянным и взволнованным. Кертис безучастно наблюдал за тем, как Эллинор, с застенчивым видом теребя белый кружевной платочек, смотрит на Джереми. Они стояли в углу, прямо под террасой второго этажа, где располагался оркестр, далеко от чайной комнаты и буфета. Они специально нашли уединенное место, чтобы избежать назойливого внимания, но, по правде говоря, даже если бы они этого не сделали, леди вряд ли осмелились бы подойти. Два года назад Кертис довёл до слёз дочь маркиза, набравшуюся смелости подойти к нему. Как и всегда, он не сделал этого намеренно. Но юная леди, получившая публичный отказ, не смогла сдержать слёз и, рыдая, убежала через весь зал. Это событие глубоко потрясло присутствовавших дам. История быстро разлетелась по всему светскому обществу. Неизвестно, какие именно эпитеты стали применять к лорду Шиермайуму после этого, но вряд ли они были лестными. Иначе как объяснить то, что все эти леди, которые, как он чувствовал кожей, не сводили с него глаз, даже не пытались приблизиться? Все они лишь переглядывались. Словно стая, кружащая вокруг добычи, но не смеющая напасть. И по этому тонкому, готовому вот-вот треснуть льду изящно проскользнула девушка со светло-каштановыми волосами и мягкой улыбкой. — Я так рада встретить вас снова, сэр. Кертис, осознавая, что все взгляды в зале теперь прикованы к ним, смотрел на девушку, не понимая, смелость это или безрассудство. Она смело открыла плечи, но на её шее и ушах не было никаких украшений, отчего эта пустота казалась особенно чистой. — Как вы поживали всё это время? — Благодарю за заботу, со мной всё было хорошо. А вы, леди, были здоровы? — Да, и я тоже. Эллинор лучезарно улыбнулась и слегка склонила голову. Джереми, который всё время, пока Кертис и Чед перебрасывались словами, стоял молча, тоже слабо улыбнулся и опустил взгляд, отвечая на её поклон. Кертис, наблюдавший за этой сценой со стороны, как сторонний зритель, слегка приподнял бровь. И не только потому, что вспомнил слова адъютанта о девушке, оставшейся на севере. Выражение его лица, до этого остававшееся бесстрастным, изменилось, потому что он заметил: Эллинор Астер, притворяясь смущенной и разглядывая пол, на самом деле украдкой наблюдает за ним. Он едва сдержал подобие усмешки. Он даже не был уверен, заметил ли кто-то ещё, кроме него, этот взгляд, направленный в его сторону. Она так явно давала понять, что её настоящая цель — он сам. Ничуть не изменилась. Кертис, ранее решивший, что она выросла в сдержанную леди, отказался от этой мысли. Он пришёл к выводу, что она так и осталась той самой девчонкой, которая когда-то легко игнорировала крики своей няни. — Я хотела поблагодарить вас за прошлый раз. Эллинор Астер, не догадываясь о его мыслях, протянула Джереми носовой платок, который, вероятно, и послужил отличным предлогом. — Благодаря вам, сэр, я избежала неловкой ситуации. Ещё раз благодарю вас за доброту. — Помогать леди — долг рыцаря. Я был рад оказаться полезным. Спасибо, что вернули. Посмотрев, как они обмениваются благодарностями со смущенными лицами, Кертис снова посмотрел прямо перед собой. Те, кто наблюдал за ними, тоже начали отводить взгляды, поняв, что Эллинор разговаривает только с рыцарем, а не с лордом Кертисом Шиермайумом. «Мне всё равно. Лишь бы не докучала», — равнодушно подумал Кертис и собрался перейти в другое место. И он бы точно ушел, поискав ещё более уединенный уголок. — Простите, но я до сих пор не знаю имён господ, стоящих рядом с вами. Если бы не эта дерзкая фраза Эллинор Астер. Совсем не изменилась. Кертис мысленно вздохнул, вспомнив ту самую девочку с хвостиками, которая лазила по деревьям. — Ах, простите мою невежливость. Это сэр Чед Хьюз, который также служит в рыцарском ордене Шиермайум. — Чед из дома графа Хьюза. Для меня честь познакомиться с вами. Услышав слова Джереми, Чед, который только и ждал возможности представиться, тут же поспешно поздоровался. Девушка, которая, похоже, умела быстро соображать, в ответ на его приветствие изящно приподняла юбку. — Как вы, вероятно, уже слышали, я Эллинор из дома виконта Астер. Для меня тоже честь познакомиться с вами. Двое из троих уже представились, так что остался только он один. Чед, который, казалось, так же ясно читал намерения Эллинор Астер, посмотрел на своего командира с таким видом, будто умирал от удовольствия. — Кертис Шиермайум… Нравится ему это или нет, но он был командиром рыцарского ордена. Он не мог вести себя как грубиян, лишённый рыцарского достоинства. Кертис, нацепив маску вежливости, продолжил с каменным лицом: — Для меня честь познакомиться с вами, леди. ---------- Том 1 Глава 16 — Это для меня честь, лорд Шиермайум. Словно только и ждавшая этого момента, девушка радостно поприветствовала его и ещё раз слегка присела в реверансе. Кертис, даже не пытаясь сдержать вздох, на мгновение отвёл взгляд, а затем снова посмотрел ей в лицо. Она осталась прежней не только в своей наглости. Её янтарные глаза, сияющие так же ярко, как майское солнце, всё так же лучились светом, глядя на него. «Видимо, росла в беззаботности», — безучастно подумал Кертис. Этот слепой и наивный взгляд, устремленный на него, казался абсолютно невинным, словно нетронутым грязью этого мира. Эллинор, сверкая золотистыми глазами, которые, казалось, отражали его самого, весело произнесла: — Я видела, как вы, лорд, совсем недавно танцевали с графиней. — Боюсь, я продемонстрировал не лучшее мастерство. — Вы ведь знаете, что излишняя скромность порой граничит с невежливостью. Эллинор, улыбаясь так же ярко, как подсолнух, обращенный к солнцу, произнесла почти те же слова, что и юная леди, которую он довёл до слёз два года назад. — Не могли бы вы позволить и мне испытать на себе ваше превосходное умение? Я впервые на таком большом балу и очень волнуюсь. — Прошу меня простить, леди. Ответ Кертиса тоже был похожим. Не дрогнув ни единым мускулом лица, он выполнил свой долг по отказу. — Я повредил ногу в последнем бою. Боюсь, мое неумение танцевать станет оскорблением для столь прекрасной леди. То, что его слова были вежливой ложью, понял бы даже ребёнок. Ведь всего несколько минут назад Кертис безупречно, без единой помарки вёл пожилую даму в танце. И даже если не вспоминать об этом, его осанка сейчас никак не походила на осанку раненого солдата. — О боже. Вам очень больно? Эллинор Астер не могла этого не понять. И всё же, с выражением искреннего беспокойства, она поспешно окинула взглядом его ноги. — Насколько всё серьёзно? Наверное, вы переутомились, проделав такой долгий путь с севера в столицу. Вам бы следовало остаться дома и отдохнуть. — Рана не настолько серьезна… Она лишь причиняет неудобства при резких движениях. Почувствовав странную неловкость от её заботы, Кертис ответил почти оправдываясь. Но Эллинор, не скрывая беспокойства на лице, внимательно посмотрела на него и переспросила: — Вы уверены, что с вами всё в порядке? — Да. Неужели я так хорошо сыграл? Подумав, что она ещё более бесстыдна, чем он предполагал, Кертис повторил: — Всё в порядке. — Какое облегчение. Только тогда, словно успокоившись, Эллинор с лёгкой улыбкой отступила. Кертис решил, что на этом она наконец уйдёт. Что её преувеличенная забота была лишь защитной реакцией, чтобы скрыть смущение. Что она не захочет подвергать себя большему унижению и оставит его в покое. — Извините, а сэр Морец… случайно не получал ранения в ногу? Но он ошибся. Эллинор Астер не отвернулась с гордым видом, чтобы в слезах покинуть зал, как это делали другие леди. Вместо этого она обратилась к рыцарю, стоявшему рядом с ним. — Вы обо мне? Джереми, который вместе с Чедом с любопытством наблюдал за их беседой, растерянно переспросил. — Да. Вас не затруднит? — Нет. Нисколько. Я никогда не ранил ногу. И танцевать умею, — поспешно ответил Джереми, все еще не скрывая недоумения. Лицо Эллинор мгновенно просияло. — Тогда, может быть… — Да. Для меня это будет честью. Джереми вмиг стер со своего лица растерянность и принял вид истинного джентльмена. То, как уверенно он предложил Эллинор руку и повёл её к танцевальной площадке, казалось более решительным, чем когда-либо. Кертис долго смотрел им вслед, пока наконец не издал смешок, больше похожий на вздох. Огромный, похожий скорее на огра, чем на рыцаря, Джереми Морец и Эллинор Астер с её осиной талией совершенно не смотрелись вместе. Может, она и правда добивалась не меня? Пока Кертис начал сомневаться, Чед, который до этого лишь молча наблюдал за происходящим, едва слышно пробормотал себе под нос: — Я тоже… ногу не ранил… — Прошу прощения. Джереми Морец не считал себя плохим танцором, но он так сильно боялся отдавить ноги хрупкой столичной леди, что двигался в такт музыке, будучи напряженным как струна. — Кажется, я проявила неуважение, руководствуясь лишь собственными желаниями. Она не стала вдаваться в подробности, за что именно извинялась. Но Джереми сразу понял, что она имеет в виду. — Ничего страшного. Поэтому он ответил ей с безмятежной улыбкой. И это была чистая правда. Даже если эта прелестная столичная девушка использовала его, чтобы подобраться к лорду, Джереми нисколько не обиделся. В конце концов, в прошлом он и сам использовал других, чтобы приблизиться к девушке, которая ему нравилась. — Вам не о чем беспокоиться. Он прекрасно понимал, с каким отчаянием она должна была принять его платок и с каким трепетом возвращала его. Понимание делает людей великодушнее. Джереми, знавший на собственном опыте, как слепа порой бывает любовь, добавил, видя, что чувство вины не покинуло ее лицо: — Ради вашего успеха я готов станцевать с вами хоть сто раз. Только услышав эти слова, Эллинор, до этого обеспокоенно поглядывавшая на него, расслабилась и мягко улыбнулась. Ямочки на ее бледных щеках делали её улыбку по-детски невинной. Было бы замечательно, если бы она действительно смогла быть с лордом. Джереми, ритмично отступая от партнёрши и вновь приближаясь к ней, мысленно загадал желание. Женитьба лорда Шиермайума была заботой не только адъютанта Хьюза. Для Джереми, как и для всех вассалов и преданных рыцарей семьи, это было общей болью и главной задачей. Прошло уже десять лет с тех пор, как предыдущий великий герцог, будучи не просто молодым, а совсем ещё юным, покинул этот мир. И сейчас лорд Кертис Шиермайум был уже старше своего покойного брата. Никто не мог бы осудить его скорбь — потерю семьи от рук монстров. Будучи рыцарем севера, Джереми тоже хранил в памяти гибель отца в битве с чудовищами. И всё же десять лет — это долгий срок. Дело было не только в стабильности земель; Джереми искренне желал, чтобы лорд Шиермайум оставил прошлое позади, шагнул в будущее и создал новую семью. Конечно, я не хочу, чтобы он женился на ком попало, но… Джереми, делая вид, что следит за движениями соседних пар, украдкой посматривал на стайку «павлинов», собравшихся у террасы. Эти леди, обвешанные драгоценностями и обмахивающиеся роскошными веерами, делали вид, что заняты беседой, но было очевидно, что всё их внимание приковано к одному месту. К месту под балконом, где играл оркестр, — туда, где стоял лорд Шиермайум. Как один из рыцарей, долгое время служивших лорду, Джереми знал, насколько велика гордыня этих аристократок. Он понимал, что неуважение к даме — это нарушение рыцарского долга, но ничего не мог с собой поделать — он разделял это мнение. Когда они собирались в столицу, слуги, уже зная о чём речь, просто клали в багаж коробку, доверху набитую носовыми платками. А когда они сопровождали лорда, не только Чеду, но и остальным рыцарям приходилось носить с собой запасные платки. И всё это лишь для того, чтобы раздавать их дамам, пытавшимся привлечь внимание лорда Шиермайума. Чаще всего эти платки просто выбрасывались. Очень редко их принимали, но чтобы вернули чистыми и выстиранными, как сегодня, — такое случилось впервые. Главная горничная северного замка и некоторые старые вассалы в открытую надеялись, что наследник великого герцога породнится с могущественной семьёй. Но мнение адъютантов, служивших бок о бок с лордом, было иным. Высокий статус не имел значения. Конечно, если бы это была простолюдинка, могли бы возникнуть проблемы из-за мезальянса, но при желании титул можно было бы и купить, так что это не стало бы непреодолимым препятствием. Чед, Джереми и остальные приближенные рыцари желали лишь одного: чтобы леди, которая станет семьёй лорда Шиермайума, была для него утешением. Ведь до сих пор ему приходилось нести на своих плечах слишком много обязательств в одиночку. Кертис с юных лет стал опорой и защитой севера. Жители сурового края, в одночасье лишившиеся своей опоры, возложили все надежды на единственного оставшегося наследника великого герцога. В детстве Джереми этого не понимал, но теперь осознавал, каким невыносимым бременем это должно было стать для того, кто сам был ещё ребёнком. И всё же лорд Шиермайум, словно рождённый для этой роли, с честью вынес все испытания. Глядя на лорда, Джереми понимал, что люди рождаются с разным потенциалом. Видя, как лорд без колебаний бросается в бой даже перед лицом смертоносной магии виверны, Джереми убеждался, что в его жилах действительно течет кровь героев. Но он всё же оставался человеком. И Джереми мечтал, чтобы леди, которая сможет подарить улыбку этому человеку, сотканному из одного лишь чувства долга, стала его семьей. И совсем недавно он стал свидетелем того, как Кертис почти улыбнулся. Пусть это была усмешка, но всё же улыбка. Джереми, впервые за долгое время увидевший это, позволил себе слабую надежду. ---------- Том 1 Глава 17 Чед, даже не спрашивая, наверняка думал о том же. Джереми украдкой взглянул туда, где стоял командир, и заговорил: — Лорд Шиермайум — человек, достойный уважения и как рыцарь, и как личность. Эллинор, которая просила вести её, сославшись на то, что это ее первый большой бал и она сильно волнуется, танцевала безупречно, не сбившись ни на шаг. Осторожно перехватив её маленькую руку, двигающуюся словно по учебнику, Джереми деликатно спросил: — Но я мужчина, у меня нет сестер, поэтому мне трудно судить, каким он предстает в глазах леди. Если позволите, могу я спросить, какие именно качества лорда привлекли ваше внимание? Хотя Джереми и попытался смягчить формулировку, по сути он спрашивал: «Что именно вам нравится в Кертисе?». Этот вопрос был задан, чтобы проверить искренность её чувств, но, опасаясь, что он прозвучит слишком дерзко со стороны подчинённого, Джереми поспешно добавил: — Конечно, если вам неловко, можете не отвечать. Боюсь, я проявил излишнюю бестактность. — Нет, вопрос не из трудных. Просто я… хм… Вопреки его опасениям, Эллинор вовсе не казалась оскорбленной. С серьёзным видом, словно по-настоящему обдумывая ответ, она наконец заговорила: — Я считаю, что его достоинства как мужчины неразрывно связаны с его качествами как рыцаря и как человека. Эллинор, ни на секунду не сбившись с ритма, спокойно продолжала, тщательно подбирая слова. — Многие люди меняют своё поведение в зависимости от того, с кем имеют дело. Порой до такой степени, что кажутся совершенно другими людьми. В этом смысле главное достоинство лорда Шиермайума — в его постоянстве. На него можно положиться. Эллинор легко развернулась под рукой Джереми, и кремовый подол её платья распустился, словно бутон цветка. Упорхнув, как бабочка, и вернувшись вместе со сладким ароматом, она с улыбкой прошептала: — Как он не бросает раненых солдат на произвол судьбы, сокращая снабжение лазаретов только потому, что они больше не могут сражаться, так и жену, к которой, возможно, остынут чувства, он не станет игнорировать и пренебрегать. — Совершенно справедливые слова. — Я считаю, что такие качества одинаково ценны и для господина, и для человека, и для мужа, с которым предстоит прожить жизнь. Услышав этот ответ, Джереми с недоумением посмотрел на леди. Он понял её мысль: хороший человек будет и хорошим мужчиной. Но две детали в её словах всё же вызвали у него сомнения. Во-первых, её пример был странным. «Даже если чувства остынут, он всё равно будет относиться к жене с уважением». Разве это не само собой разумеется? И потом — «если чувства остынут»? Разве это не слишком пессимистичный сценарий для девушки, которая, казалось бы, влюблена по уши и набралась смелости подойти к объекту своих симпатий? Для Джереми, чьё сердце всё ещё томилось по девушке, оставшейся на севере, такое предположение казалось немыслимым. И это было не единственной странностью. Мисс Эллинор хвалила лорда Шиермайума как рыцаря, но, насколько он знал, она происходила из семьи, далекой от военной службы. Газеты и журналы превозносили лорда, но чаще всего восхваляли его боевую мощь. Упоминания о том, как он заботится о раненых — именно за это его больше всего уважали сами рыцари, — в прессе почти не встречались. Как же она могла знать о таких тонкостях и даже привести этот пример в качестве аргумента? — Откуда вы об этом знаете? Джереми был рад, что леди, сумевшая заставить командира усмехнуться, настолько проницательна. И всё же он не смог удержаться от вопроса: — О том, что лорд лично заботится о раненых. Вы ведь никогда не бывали на поле боя, леди. Эллинор ответила на его озадаченный взгляд лёгкой улыбкой. — Лорд по-прежнему целует умирающих солдат в лоб, чтобы утешить их в последние минуты? — У вас есть братья или кузены среди рыцарей?.. — Насколько я знаю, среди моих родственников нет никого, кто выбрал бы путь меча. Но это не главное. Удивление Джереми только возросло от того, насколько глубоко Эллинор знала подробности, но его вопрос так и остался без ответа, потому что тема разговора сменилась. С видом человека, который ни за что не раскроет свой секрет, Эллинор, завершая последний поворот вальса, заговорила так, словно теперь настала её очередь спрашивать: — Вы впервые за долгое время в столице, и, наверное, вам жаль, что это последний бал. Тот факт, что Кертис Шиермайум посещает только два бала, был известен большинству аристократов. Эллинор упомянула об этом вскользь, как бы между прочим. — Разве вам не хотелось бы задержаться в столице подольше? Например, прогуляться по торговым улицам… Вопрос звучал безобидно, но в контексте их предыдущего разговора его скрытый смысл был очевиден. — Кто знает. Во многом эта леди с мягкими чертами лица Джереми импонировала. Ему нравились её смелость и находчивость, но именно её ответ на его вопрос, независимо от того, понимал он его до конца или нет, по-настоящему тронул его сердце. — Это ведь не мне решать. Но даже при всём этом он не мог выдать маршрут своего господина посторонней. Даже такой хрупкой на вид леди, которая вряд ли смогла бы удержать меч в руках. — Вот как. Прочитав его уклончивый ответ, Эллинор отозвалась безмятежным тоном. Но по едва заметно дрогнувшим ресницам, по слегка опустившимся плечам Джереми понял, что её спокойствие — лишь маска, под которой скрывается разочарование. — Понятно… — снова пробормотала она упавшим голосом. Джереми смотрел на её лицо, изо всех сил пытавшееся скрыть обиду, и после мучительных раздумий произнёс: — Ну, торговые кварталы — это одно, но мне бы хотелось хотя бы раз побывать в месте, которое считается символом столицы. Он не мог рассказать первому встречному, где часто бывает его господин. Но если это просторное место у реки, патрулируемое стражей, одно из самых безопасных и ухоженных мест в империи, то, возможно, стоит намекнуть. — Например, где-нибудь, где можно насладиться прохладой в эту летнюю жару… Особенно если намек предназначался той самой жизнерадостной леди, которая сумела вызвать улыбку на лице Кертиса Шиермайума. Эллинор, похоже, мгновенно поняла намёк Джереми, и её глаза широко распахнулись. Сначала она с удивлением посмотрела на своего высокого партнёра, а затем её лицо озарилось счастливой улыбкой, словно она получила неожиданный подарок. — О, это была бы отличная идея! Когда эта сдержанная и вежливая леди улыбнулась так, что её глаза превратились в полумесяцы, её радость оказалась настолько заразительной, что Джереми почувствовал, как у него самого поднимается настроение. — Правда! Я уверена, что вам очень понравится! Слыша радостный голос леди, Джереми тоже смущённо улыбнулся. С самого начала мне показалось, но теперь я уверен: эта леди действительно очень напоминает мне мою возлюбленную на севере. Как часто она улыбается. Кертис, который оставался на прежнем месте, потому что ему не было нужды прятаться, равнодушно наблюдал за танцующим адъютантом и девушкой. Впрочем, это неплохо. Улыбка. Его рука снова потянулась к подносу проходящего мимо лакея и взяла ещё один бокал. Возможно, потому, что Эллинор Астер, хоть и не подошла к нему напрямую, всё же осталась неподалёку, а не сбежала в слезах, и даже танцевала с его адъютантом, некоторые леди, набравшись храбрости, попытались приблизиться к нему. Но чуда не произошло. Столкнувшись с безукоризненной вежливостью и холодом лорда, дамы, побледнев, спешно покидали зал. После трёх таких случаев желающих больше не нашлось. Кертис, не видя смысла покидать свой обретший покой угол, достал карманные часы. Кажется, этот вальс длится дольше обычного. Как только он закончится, скажу, что пора возвращаться. Кертис, чувствующий усталость от насыщенного дня, начавшегося с раннего утра, решил про себя. Наконец оркестр замолк. Пары в последний раз подняли сцепленные руки, а затем отступили на шаг, кланяясь друг другу в знак уважения. Кертис наблюдал, как его адъютант и Эллинор Астер, о чём-то весело перешептываясь, направляются в его сторону, и отвернулся. — Вы оказались мошенницей, мисс Астер. — Мошенницей? Чед, словно только и ждавший их возвращения, протянул Эллинор бокал с фруктовым пуншем и отпустил шутку. Кертису даже не нужно было поворачиваться, чтобы представить, как Эллинор Астер, положив белую руку на мощное предплечье Джереми, широко распахивает глаза от удивления. — Разве это не мошенничество — так грациозно двигаться, притворяясь неумехой и прося вас вести? Несмотря на банальную шутку, Эллинор звонко рассмеялась. Она и вправду много смеётся. Почувствовав непреодолимое желание заткнуть уши, Кертис остановил проходящего лакея и взял ещё один бокал пунша. ---------- Том 1 Глава 18 Но, сколько бы он ни пил, слабое шампанское не могло затуманить разум, и, как бы он ни старался абстрагироваться, до ушей всё равно долетали обрывки разговора. — Вы тоже хорошо танцуете, сэр Хьюз? — Кажется, пришло время признаться: в детстве я мечтал стать танцором. — Значит, вы наверняка отлично танцуете. — Нет, после того как родители воспротивились моей мечте, я выбросил все свои туфли для танцев, так что мои навыки остались на уровне десятилетнего ребенка. Снова раздался звонкий смех Эллинор Астер. — Я уже не понимаю, где правда, а где шутка, сэр. — Всё это чистая правда, мисс Эллинор. — Вы правда не умеете танцевать? — Да. Поэтому я могу выйти на паркет только с той леди, которая отлично знает шаги и сможет быстро увернуться от моих ног. Кертис слышал эту фразу уже не раз в те дни, когда посещал балы со своим адъютантом. — И мне кажется, что прямо сейчас передо мной стоит та самая искусная леди, способная сгладить мою неуклюжесть… — О боже. — Окажете ли вы мне честь потанцевать с вами, леди? На эту шаблонную фразу девушка отреагировала так, словно услышала самое оригинальное в мире приглашение. Похоже, её слова о том, что она впервые на таком большом балу, не были ложью. Согласится ли она? Или откажет? Кертис, чьи ожидания эта девушка разрушала раз за разом, больше не пытался угадывать, а лишь скептически задавался этим вопросом. — Хм… Он почувствовал, как девушка, издав нерешительный звук, украдкой бросила взгляд в его сторону. Кертис собирался было взять новый бокал с подноса лакея, который, казалось, решил стоять исключительно рядом с ним, но, почувствовав невыносимую скуку, так и оставил руки пустыми. — Я согласна. Раздумья Эллинор Астер были недолгими. Легко согласившись, она обменялась взглядами с Джереми, который до этого момента был её кавалером, и переложила руку на локоть Чеда. Джереми занял место Чеда Хьюза, который в приподнятом настроении, весело вышагивая, повел девушку на паркет. Кертис почувствовал, как Джереми, в точности как недавно Чед, внимательно изучает его лицо, словно пытаясь что-то уловить. Но выражение лица Кертиса, вопреки ожиданиям рыцаря, не изменилось. На этот раз он даже не усмехнулся. Насладившись весёлым танцем с Чедом и тепло попрощавшись, Эллинор, подавляя желание напевать под нос, лёгкой походкой направилась к выходу. Она понимала: раз первый этап плана удался, шансы на успех второго возрастают. Учитывая её изначальные расчеты перед первой встречей, она ожидала, что если не всё, то хотя бы часть задуманного удастся осуществить без особых проблем. Но она и подумать не могла, что всё пройдет настолько гладко, и что она получит ответ даже на тот вопрос, о котором думала: «не узнаю — ну и ладно». Река Иделла. Эллинор мысленно повторяла название места, на которое намекнул Джереми, и старалась сдерживать шаг, который то и дело норовил сорваться на бег. Я ни разу не была там с самого детства. Если бы знала, что лорд Шиермайум часто туда приходит, нашла бы время и съездила. Запоздало сожалея об этом, Эллинор быстро прокрутила в голове следующий этап плана. На самом деле в нём не было ничего грандиозного, чтобы называть это «планом». Единственное, что от неё теперь требовалось, — прийти туда и стоять, пустив корни, как дерево, ожидая его появления. Но всё равно, то, что я узнала конкретное место, уже огромная удача. А ведь изначально я собиралась стоять под окнами особняка Шиермайумов и умолять о встрече, изображая привидение. Воодушевленная тем, что всё складывается даже лучше, чем она надеялась, девушка летела к выходу как на крыльях, и в этот момент… — Учительница Астер? — раздался зловещий голос у неё за спиной. Этот голос. Услышав глухой звук, словно говорившему мешала мокрота в горле, Эллинор слегка прикусила губу. У неё возникло сильное желание притвориться глухой и уйти, но, понимая, что от этого человека так просто не отделаться, она медленно обернулась. — Давно не виделись… Заставив себя поднять глаза, она увидела перед собой сального вида мужчину, который казался даже старше её отца, виконта Астера. — Председатель О’Доннелл. — Кажется, вы куда-то спешите, учительница Астер. Председатель попечительского совета образовательного фонда Роделайн Морис О’Доннелл, поглаживая густые седые усы, заговорил тоном обиженного ребёнка, не в силах скрыть своего раздражения. — Судя по тому, что вы так быстро уходите, потанцевав всего с двумя джентльменами. Тучное тело, облаченное в вечерний костюм в крупную полоску, сделало шаг к ней. Эллинор с трудом подавила желание броситься к выходу, который был буквально в двух шагах, и уставилась в район его двойного подбородка. — Уже слишком поздно, и я очень устала. — А где виконт Астер? — Кто знает. Но позвольте, а вы, председатель, пришли один? Если станет известно, что незамужняя леди явилась на бал без сопровождения, начнутся утомительные пересуды. Не желая наживать себе проблем, Эллинор проигнорировала его грубый тон и перевела тему. — Я-то, разумеется, пришел один. Перевести тему удалось, но от своей истинной цели — поскорее сбежать от него — она лишь отдалилась. Глядя, как он с радостью отвечает ей, Эллинор мысленно вздохнула. — А с кем мне ещё приходить? Моя жена, как вам известно, покинула этот мир. Сказав это, он сделал ещё один шаг к Эллинор. Расстояние сократилось настолько, что чувствовалось зловоние изо рта, и Эллинор решила дышать как можно реже. — И всё же я притащил сюда свои кости только потому, что услышал: здесь будет одна знакомая мне леди… Но эта попытка оказалась тщетной, стоило Морису тяжело вздохнуть прямо у её лица. Влажный смрад пробил даже её перекрытое дыхание, и у Эллинор на мгновение закружилась голова. — Но в итоге я наблюдал весьма огорчительную картину. Из-за шока она лишь с опозданием осознала смысл его сетований. Он пришёл, потому что знал, что здесь будет знакомая леди. Только тогда Эллинор вспомнила, что приглашение на бал прислала ей не кто иная, как её бывшая коллега Бриттани. «Эллинор, будь я на твоём месте… я бы не сомневалась. Я бы без колебаний выбрала самый легкий путь». Когда Эллинор рассказывала ей, как в ту ночь, когда О’Доннелл останавливался в школе, ручка её двери задергалась, вселяя в нее ужас, Бриттани ответила ей с горьким выражением лица. Ей следовало крепко задуматься над тем, какие ценности ставила выше Бриттани, вынужденная долгое время содержать больную семью, и с какой целью она на самом деле прислала ей это приглашение. Вспомнив о подруге, которая, пусть и плела интриги за её спиной, наверняка считала, что делает это ей во благо, Эллинор не выдержала и вместе с вопросом тяжело выдохнула: — Как поживает графиня Уиллингем? Давно мы с ней не виделись… — Ещё бы. Граф Уиллингем только и делает, что кутает свою молодую жену в дорогие шелка и сдувает с нее пылинки. Увидишь — точно умрешь от зависти. Морис О’Доннелл громко расхохотался, рассуждая так, словно эти шёлковые наряды действительно были куплены исключительно ради Бриттани. — Вы, учительница, ещё молоды и многого не понимаете, но при выборе мужа возраст — это далеко не главное. Заметив, что в глазах Эллинор не блеснуло ни капли интереса, Морис заговорил покровительственным тоном. — Самое важное — это характер. И состояние, которое позволяет этот характер поддерживать. Сейчас вы, конечно, ничего не смыслите, но пройдёт время, и вы всё поймёте. Морис, рассуждавший подобным образом, положил на нее глаз еще до того, как его жена умерла от болезни. На неё — не имеющую ни проверенного характера, ни подкрепляющего его состояния, а обладающую лишь молодостью и титулом дочери виконта. — Время уже очень позднее. Подавляя подступающее, словно тошнота, чувство омерзения, Эллинор изо всех сил старалась сохранить вежливость. — Прошу прощения, но мне пора идти. Желаю вам приятно провести время. — Верно. Молодой леди не подобает находиться вне дома в такой поздний час. Эллинор, не найдя слов, достойных ответа, просто опустила глаза, а Морис, по ошибке решив, что его слова достигли цели, произнёс: — На сегодня можете быть свободны, учительница Астер. Довольно усмехнувшись и поглаживая усы, Морис откровенно окинул взглядом её обнажённые плечи и добавил: — В любом случае, мы скоро увидимся снова. * * * Щёлк. Вымывшись и стоя с влажными волосами, Эллинор ещё раз проверила дверь в комнату. Щёлк, щёлк. Не удовлетворившись одним разом, она подергала ручку еще несколько раз и, лишь убедившись, что дверь надежно заперта, развернулась. После двери настала очередь окна. С настороженным лицом она осмотрела маленькое оконце, выходящее на задний двор, и не просто защелкнула задвижку, но и повесила на неё навесной замок, найденный в ящике, накрепко его заперев. Хорошо было бы повесить замок и на дверь комнаты, но, к сожалению, на ручке не за что было зацепиться, так что двойной замок был невозможен. На всякий случай она придвинула к двери стул с одной короткой ножкой, чтобы он с грохотом упал, если дверь откроется. Только после этого Эллинор вздохнула с облегчением. Этого должно хватить. У меня чуткий сон, так что если стул упадет, я точно проснусь. Конечно, лучше бы дверь вообще никто не пытался открыть… Осторожность не повредит. Вспомнив последние слова Мориса О’Доннелла на балу, Эллинор тяжело вздохнула. ---------- Том 1 Глава 19 Председатель попечительского совета, которого она встретила ещё на балу, под самый его конец, сказал, что они скоро увидятся снова. Для простой любезности выражение его лица было слишком многозначительным — оно так и осталось у неё в памяти. Да и обстоятельств, чтобы устроить подобную встречу, хватало с лихвой. То-то ей казалось, что в последнее время всё складывается чересчур гладко. Хоть за эти краткие мгновения из неё будто разом ушли все силы, Эллинор не позволила себе сесть на кровать и принялась собираться с мыслями. Почти наверняка мачеха уже зазвала господина Мориса О’Доннелла в дом. Эллинор так редко соглашалась сопровождать её в салоны, где он бывал, что та, должно быть, извелась. Всё двигалось быстрее, чем она думала, но в пределы её расчётов укладывалось. Видимо, в делах отца что-то разладилось. Или доход с владений за второй квартал вышел не таким, как им хотелось. Они были из тех, кто считает расточительством оставлять без дела источник, из которого можно тянуть деньги. Тем более понимая, что со временем такой источник теряет в цене. Так что мачеха с отцом наверняка не сегодня завтра приведут Мориса О’Доннелла в дом — показать ему её. Раз уж ради него ей даже сшили платье, это лишь вопрос времени: столкновения не миновать. И к тому дню она могла приготовить лишь вот это. Как-никак они ей отец и мать — неужели и впрямь впихнут чужого мужчину в комнату к дочери?.. И всё же. Ведь они были из тех, кто вполне способен как бы невзначай не заметить, как Морис О’Доннелл проскользнёт в эту комнату. С ощущением, что здесь ей отчего-то даже небезопаснее, чем в пансионе, на который однажды напали твари, Эллинор обернулась. Эта каморка, прежде служившая комнатой для горничной, видно, заодно шла и под склад: повсюду была расставлена хозяйская утварь — те же масляные лампы. Больше всего места из всего этого занимал предмет, прислонённый к стене напротив двери. Он стоял косо, занимая больше половины узкой стены, и был укрыт белой холстиной. Эллинор, которой не было особого дела до этого временного пристанища, лишь вчера сообразила, что это такое. Неторопливо сделав два шага, Эллинор встала перед прямоугольным предметом и порывисто протянула руку вверх. А потом без колебаний сдёрнула шероховатую на ощупь ткань. Лишённый наконец завесы предмет отразил то, что было перед ним. Эллинор тихо вгляделась в убогую картину, что открылась внутри. То, что прикидывалось частью стены, оказалось большим зеркалом — высоким, декоративным, из тех, что во время приёмов и салонов ставят на лестничных площадках и в коридорах, чтобы отражали свет. Зеркало в деревянной раме, выкрашенной золотом и покрытой пышной резьбой, было знакомо и самой Эллинор. Ведь по особым дням — на день рождения матери или годовщину свадьбы — его часто доставали, и маленькую Эллинор это всякий раз приводило в восторг. Хотя с тех пор, как в её тринадцать мать слегла, она забыла о нём и думать. Подавляя готовую нахлынуть грусть, Эллинор переставила лампу со стола поближе к зеркалу. Отражённый свет сделался ярче и теперь хорошо освещал ту, что стояла перед зеркалом. Эллинор поглядела на ясно проступившее в стекле отражение и медленно поднесла руку к пуговицам сорочки. Простая, без всякого блеска сорочка незатейливого кроя из обычного хлопка и пуговиц-то имела всего ничего. Расстегнув круглые пуговки на груди, Эллинор высвободила руку из широкого рукава. Стоило повторить то же с другой стороны, как сорочка вмиг соскользнула вниз. Тук — и к лёгкому звуку, словно обронили пёрышко, добавился вес упавшего следом белья. Оставшись совершенно нагой, Эллинор отрешенно, как на чужое, смотрела на своё тело, которое в ярком свете виделось ещё откровеннее. Оттого ли, что свет падал на неё, точно софит? Или оттого, что тёмная ночь за спиной словно утешала её? Женщина, что смотрела из зеркала прямо перед собой, казалась довольно красивой. Кое-где она была худовата и оттого неказиста, но налитая грудь была соблазнительна, точно в доказательство молодости. На гладкой, без единой складки или вмятины коже всюду играла жизнь. Изгибы, что свойственны женскому телу, были пленительны, а в стройных, как у лани, ногах ощущалась даже некая сила. Ни единой угловатости — свежая и здоровая. Как бы она ни выглядела для других, для самой Эллинор всё было именно так. — Всё хорошо… Тихо прошептав это, Эллинор долго рассматривала своё невредимое тело, словно хотела его запомнить. Мышцы не усохли, плоть не свисает лохмотьями, нет и сочащихся язв от пролежней. Сколько ни ощупывай руками — нигде ни одной проеденной болезнью впадины. — Всё хорошо. Красивая. Бормоча так, будто подбадривала себя, Эллинор подступила к зеркалу ещё на шаг. В придвинувшихся вплотную янтарных глазах отражения мерцала отчаянная решимость. Что будет через год — неизвестно. Неизвестно, как именно всё рухнет, как она сгниёт и истлеет. — Сейчас я здорова. Всё хорошо. По крайней мере в это мгновение она была здорова и красива. Найдя в этом мужество, Эллинор глубоко вдохнула и снова надела снятое было бельё. А потом, вместо того чтобы опять облачиться в сорочку, открыла шкаф и достала выходное платье. Поверх платья она набросила ещё и шаль, а затем убрала стул, которым подпирала дверь. На лице, с которым она отворила столько раз проверенную дверь и вышла, не было ни тени колебания. * * * — Фух. — Сузанна глубоко вздохнула и опрокинула в рот полный хрустальный бокал золотистого виски. Она ясно чувствовала, как крепкий напиток, прокладывая себе путь, обжигает горло и желудок. А ведь думала, что, выйдя за Ксавьера, перестанет вот так в одиночку потягивать спиртное по ночам. Явный просчёт. Сузанна усмехнулась над собой и снова наклонила над бокалом тяжёлую бутылку. Новый муж — ласковый, но безвольный, да ещё со вспыльчивым норовом — никак не мог оставить в покое имущество, что она принесла в приданое. Сколько ни уговаривали его вложиться в надежные облигации или недвижимость, он всё равно отыскивал какой-нибудь рискованный товар с высокой доходностью и спускал на нём деньги. К счастью, по слабости своей крупных сумм он не вкладывал. Терял он обычно столько, сколько уходит на несколько месяцев жизни, но и это, тянись оно годами, рано или поздно пробивает брешь. Беда не приходит одна: во владениях, всегда дававших стабильный доход, выдался неурожай. Выжми из тамошнего люда всё до корешка — и можно бы выручить столько же, сколько в прежние годы, но был велик риск, что народ толпами разбежится, и потому браться за это никто не спешил. В конце концов дошло до того, что пришлось продавать одно из приберегаемых поместий. А ведь приберегала его, чтобы передать сыну в доверительное владение. Сузанна заливала ноющее нутро новой порцией крепкого — и тем, что лишь пуще растравляла растревоженную душу, как ни странно, себя успокаивала. Ночью, когда уснул даже беззаботный муж, она вот так одна вышла с бокалом в гостиную — и в голову всё лезло прежнее. Подкрадывалось сожаление: переменилось разве что место, а суть нисколько не изменилась. Мёртв муж или жив — всё одинаково: и опереться не на кого, и пусто на душе… Нет. Пробормотав это про себя, Сузанна вдруг резко мотнула головой, будто собственная мысль её напугала. — Какое там одинаково. Всё ведь иначе. Будто и этого мало, она выговорила это вслух и распрямила сгорбленную спину. Говорят же, что сказанное слово прорастает семенем. Испугавшись, как бы не потерять и второго, с таким трудом доставшегося мужа, Сузанна снова забормотала, что всё иначе. Из-за мужа, что погиб в крушении кареты, не прожив с ней и двух лет, ей пришлось провести в одиночестве всю свою цветущую молодость — все двадцать с небольшим. Помня те долгие годы, когда из-за себялюбия чопорных родителей, не дававших ей снова выйти замуж, она вынуждена была стариться одна, Сузанна хорошо знала, какое это счастье — когда есть хоть какой, пусть и никудышный, но муж. А главное — у неё ведь есть Ноэль. Её мальчик, её Ноэль, которого и в глаз вложи — не заболит, до того он дорог. Уверив себя, что одного этого довольно, чтобы всё стало совсем не похоже на прошлое, Сузанна снова наполнила бокал. За те с лишним десять лет, что она прожила после гибели мужа, не сказать, до чего она завидовала этому дому. Не сказать, как мучительно было видеть, что подруга, с которой они росли в одном квартале, в отличие от неё живёт с семьёй душа в душу. Ласковый, крепкий здоровьем муж и пусть озорная, но милая дочка. Счастливое лицо подруги, которой хватало беззлобного ворчания на обоих, для изъеденной одиночеством Сузанны было точно яд. И вот она поселилась там, где, как думалось, ей не жить никогда, — в своей недостижимой мечте. Оттеснив Оливье, что являлась даже в снах и топтала её, она словно по божьему умыслу законно заняла её место. Любовь мужчины, которому она когда-то так завидовала; сын, которым она гордится больше, чем дочкой подруги, — всё это стало теперь её собственным. Так разве можно считать, что это похоже на прошлое, где было одно отчаяние? И, ещё раз отвергнув свою же вздорную мысль, Сузанна залпом осушила бокал. ---------- Том 1 Глава 20 Денег, что промотал муж, было жаль, но не таких, с какими не справиться. Замуж во второй раз она вышла, забрав всё состояние покойного первого мужа, так что на жизнь втроем средств вполне хватало. Просто хотелось дать Ноэлю больше. Дойдя до этой мысли, Сузанна горько вздохнула и откинулась на спинку кресла. Вообще-то и она не собиралась так бессердечно обходиться с дочерью покойной подруги. Пусть Сузанна и завидовала ей до безумия, та была её давней подругой. И по глупой своей преданности дружбе подруга даже на смертном одре ни на миг не заподозрила, что между нею и собственным мужем что-то есть. До вины, может, и не доходило, но что-то вроде неловкости в ней всё же было. Потому-то поначалу Сузанна и собиралась обходиться с дочерью, оставшейся от Оливье, как прежде. Ровно до того, как родился её собственный сын, Ноэль. Пока она не встретила его, она и не подозревала. Как велика бывает любовь. Какое это самоотверженное и в то же время эгоистичное чувство. Материнская любовь отняла у неё даже стыд. Любовь к сыну, которому хотелось отдать всё самое лучшее и дорогое на свете, дошла до того, что Сузанне сделались жалки и противны даже те гроши, что тратила дочь покойной жены. Чудилось, будто всё, что ни есть у той девочки, она получает, отнимая у Ноэля. И если Сузанна всё-таки отослала её хотя бы в далёкий пансион, то лишь из-за последнего уцелевшего в ней клочка совести. Уже давно она видела в ней одну только дочь первой жены, и всё же это было дитя Оливье. Единственная дочь подруги, с которой её связывала долгая дружба, — та, о ком подруга, умирая, просила. Эта предсмертная просьба и заставила Сузанну смириться со вступительным взносом за пансион. Вместо того чтобы помыкать падчерицей как дворовой девкой, по примеру прочих мачех, она снизошла до того, чтобы дать ей расти обычной благородной барышней. Конечно, была среди причин и боязнь, как бы затаившая обиду Оливье не осталась в этом доме и не навредила ей самой и её сыну. Но и это не меняет того, что дочь первой жены, в которой не было ни капли её крови, она вырастила благополучно. Тем, что Эллинор выросла целой и невредимой, та целиком обязана её, Сузанны, милости. Растила она её не с таким умыслом, но раз уж та выросла скромной, благонравной девицей — отчего бы теперь и не получить плату за заботу? Дойдя в мыслях до этого, Сузанна вдруг поднялась и принесла ответное письмо от Мориса О’Доннелла. От бумаги с золотым тиснением несло резкими духами. Поморщившись, Сузанна чуть отстранила письмо от носа, ещё раз пробежала глазами — и наконец с облегчением перевела дух. Похоже, при удаче поместье можно будет и не продавать. Нет, а то и, чего доброго, удастся прикупить ещё одно, подоходнее… Вспомнив присмотренный заранее лот, Сузанна впервые за весь вечер улыбнулась искренне. Даже о вине, которое она всё подливала от жжения в груди, теперь словно забыла. Она считала это платой за своё снисхождение, но, если рассудить, и для Эллинор выбор был не так уж плох. Напротив, можно сказать, партия вполне завидная. Пусть он и выскочка из простонародья, чьей вульгарности ничем не прикрыть, богатством он не уступал иному столичному аристократу. А поскольку разница в годах велика, муж умрёт рано — нужно лишь продержаться до тех пор, и настанет её час. Не отвернётся же она от родни, что устроила ей столь хорошую партию, — глядишь, и братцу её перепадёт какое-нибудь приличное дело. Вот тогда и можно будет считать, что вложение, ради которого пришлось урвать кусок у дорогого Ноэля, окупилось. Неплохо. Вспомнив торговые дома, которыми владел Морис О’Доннелл, Сузанна с улыбкой отодвинула бокал подальше. А затем потянула за шнур звонка и вызвала горничную. — Звали? — Приведи Эллинор. Несмотря на поздний час, горничная явилась тотчас, и Сузанна милостиво распорядилась: — Между матерью и дочерью церемонии ни к чему — пусть не возится с нарядом, а поднимется как можно скорее. * * * Но в тот час, когда горничная спустилась за ней на первый этаж, Эллинор в комнате не было. И не только в комнате — её не было ни в доме, ни даже за его пределами, во Втором округе, где стоял дом Астеров. Не подозревая, что её отсутствие раскрыто, Эллинор с безмятежным лицом сошла с почтового дилижанса. Вот чем хороша столица. Тем, что дилижансы здесь ходят до глубокой ночи. На востоке только и оставалось бы, что добираться верхом. Хотя и это было бы неплохо. Эллинор, недурно державшаяся в седле — верховая езда входила в особые занятия пансиона, — подумала, не приехать ли в другой раз и впрямь верхом, и неспешно спустилась к реке. Стояла глубокая ночь, в небе висел тусклый молодой месяц, но на берегу Иделлы народ не убывал. Пусть и не так, как ясным днём, но вышедшие насладиться летней ночью гуляли по дорожке рука об руку. Затесавшись между влюбленными на свидании и семьями, выбравшимися на ночную прогулку, Эллинор одна шла по тропе вдоль реки, где веял прохладный ветер. Мимо скользил щебет влюблённых, что указывали друг другу на неведомую белую птицу. С плеском волн долетал и смех семей, что перебрасывались пустяковыми словами и беззлобно пререкались. Шагая поодаль от этого будничного и вместе с тем чуждого ей счастья, Эллинор вдруг поняла, что не была здесь очень давно. Когда же она приходила сюда в последний раз — в двенадцать или, может, в тринадцать? Нет. Раз она вот так одна приходила в год смерти матери, значит, ей было пятнадцать. Но та память об Иделле, что глубоко врезалась Эллинор в душу, была куда старее. Родня матери по материнской линии жила на юге, и этот речной ветер мать любила. Отец же в ту пору без раздумий любил всё, что любила жена, и потому семья Астер, само собой, часто наведывалась к Иделле. Под мягким небом имперской столицы, где все четыре времени года стоят кроткими, втроём они садились под большим деревом, что дарило густую тень, и читали. Хотя на самом деле в книгу смотрела одна мать; отец, лежа у неё на коленях, лишь слушал голос жены, а Эллинор только и норовила потихоньку выскользнуть из-под дерева и набедокурить. Попадись она — её ругали так, что слёзы наворачивались, и всё же маленькая Эллинор всякий раз лезла на дерево. Устоять было нельзя. Невозможно было пройти мимо дерева, чья форма так и манила вскарабкаться по нему короткими ручками и ножками. А главное, ребёнок не мог отказаться от вида, что открывался сверху, стоило усесться на ветке над рекой. Если мама любила здешний ветер с запахом воды, то маленькая Эллинор любила сам вид этой реки. И в этот вид, разумеется, входили мама с папой. Когда сквозь зелёную листву, дробящую солнечный свет, проглядывало синее-синее небо, а за ним — неспешно текущая река, несущая на себе сверкающую рябь… Эллинор, навоображав, будто становится птицей и взмывает ввысь, обыкновенно опускала взгляд вниз. А там всегда был отец — он лежал на клетчатом пледе для пикника и шутливо целовал матери руку. От этой картины, из которой долетал тихий смех, у Эллинор пропадала всякая охота воображать, будто у неё прорезаются крылья. Обрывалась даже мечта о вольном полете под небесами — хотелось спуститься на землю, где нужны ноги, и броситься в объятия любимой семьи. И ребёнок, не знавший даже, что счастлив, всякий раз, поддавшись этому порыву, что было сил прыгал вниз. Но всё это было лишь мимолётным сном. Теперь Эллинор уже знала, сколь мгновенной радостью было всё то, что она по наивности считала вечным, сколь хрупким было то совершенство. И всё же, хоть она и знала это, ноги, видно, сами не сумели расстаться с теми воспоминаниями. Ей казалось, она просто идёт, куда несут ноги, куда течёт людской поток, — но Эллинор и не заметила, как очутилась под тем самым деревом, куда они когда-то так часто приходили. Платан, свесивший крупные листья, был всё тот же. Всё такой же огромный, он держал на крепком с виду стволе десятки расходящихся ветвей и взирал на людей сверху вниз. Но и дереву, что, казалось, простоит здесь до скончания света, однажды суждено жалко рухнуть. Ведь так заведено со всем на свете. Слишком много жалких развалин повидала она, чтобы верить в вечное. Но это не значит, что подобное её ранит. Как то, что дни её сочтены, открыло ей новый мир, так и истина о том, что всему приходит конец, стала для нынешней Эллинор своего рода спасением. Всё равно ведь скоро умирать. Глядя на листья, что легонько подрагивали, словно махали ей, Эллинор без тени сожаления улыбнулась. Всё равно ведь когда-нибудь всё сгниёт и истлеет. Нужно лишь продержаться до тех пор. Ещё раз напомнив себе о конце, Эллинор прислонилась спиной к тому огромному дереву и принялась нащупывать своё недалёкое будущее. * * * Эллинор вернулась домой примерно через час. Как ни куталась она в шаль, речной ветер оказался холодноват. Назавтра Эллинор собиралась провести у реки весь день и, опасаясь простудиться, скоро поднялась с места. Домой она вернулась куда раньше, чем рассчитывала. — Эллинор Астер! Но для того, кто её дожидался, даже этот час, похоже, был непростительно поздним. Хрясь — ладонь столкнулась со щекой, и голова резко мотнулась в сторону. ---------- Том 1 Глава 21 — Взрослая девица — и ни капли страха! — Дорогой, ну зачем же бить по лицу. Сузанна перехватила руку разбушевавшегося мужа и с усталым лицом удержала его. — И не кричи. Ноэля разбудишь. — Где это ты пропадала в такой час? Едва услышав встревоженную просьбу жены, Ксавьер тут же сбавил тон и, всё ещё сопя от злости, процедил: — Говорят, ты была на балу у графа Энуорта, — стало быть, бегала на свидание с тем, кто тебя туда провожал? Так, что ли? Эллинор почувствовала, как занесенная было снова рука дрогнула при Сузаннином «дорогой» и опустилась, — и вернула отвёрнутую от удара голову на место. У отца в глазах через край стояла злость, не усмирённая до конца даже после вмешательства жены, — хотя на самом деле он, наверное, не так уж и гневался. — Язык проглотила? Ну чего молчишь! И если он всё-таки бранил её, мешая в речь даже этакую низость, то наверняка лишь потому, что был сейчас на глазах у жены. Когда-то Эллинор долго не могла понять, что у отца на душе, и оттого терялась. Но теперь она знает. Каждое его чувство, в любую минуту, было, должно быть, искренним. И когда он любил покойную мать, и теперь, когда любит мачеху. В те годы, что он любил её мать, он берёг её, точно несравненное сокровище. И с ней, дочерью от той женщины, было то же. Для маленькой Эллинор отец всегда был надёжной опорой, ласковым покровителем, что каждый вечер как нечто само собой разумеющееся читал ей сказки, папой, который то и дело повторял, что её и в глаз вложи — не жалко. Бывало, она винила его — мол, всё это было фальшью, сплошным обманом, — но теперь знает. И это для Ксавьера Астера тоже было искренним. Так же, как теперь он всем сердцем любит Ноэля, сына от новой жены. — Незамужняя девица без родителей отправляется на бал с чужим мужчиной да ещё является домой в этакий час? Не боишься за свою репутацию, которая и так уже не падает, а в грязи валяется? Отец, Ксавьер Астер, был человеком пылким, с большим жаром в груди. Как Эллинор без счёту раз слышала от матери, он, едва увидев её девушкой, с первого взгляда признался ей в любви, — это его и выдавало. — Не то чтобы подать пример братишке, которого сто лет не видела, — ты сама себе дорогу к замужеству перекрываешь! Но насколько сильна была в нём жажда любви, настолько же не выносил он и того мига, когда любовь угасает. Оттого, верно, он так скоро и заменил новой ту, что иссякла, пока он смотрел, как мать медленно угасает на больничной постели. — Эллинор Астер! — Дорогой, тише. В раннем детстве она долго мучилась, не умея смириться с ним, но теперь понимает. Её отец просто такой. Бывают на свете и такие люди. — Простите, отец. И Эллинор ровным голосом извинилась. — На душе было тяжело, и я ненадолго вышла прогуляться одна. Никто меня не сопровождал. — Одна? В такой час? — Да. Раз уж он такой по природе, незачем ни понапрасну ранить себя обидой, ни винить его. И Эллинор лишь спокойно объяснила, как было дело: — Простите, что без позволения побывала на балу у Энуортов. Но никакой другой мужчина меня не сопровождал. Просто… я так обрадовалась, что снова в столице, и, поддавшись порыву, ненадолго туда заглянула — вот и всё. — А приглашение откуда взяла? Энуорты не зовут кого попало. На этих словах Сузанна, отступившая было на шаг за спину Ксавьера, выступила вперёд: — Я справилась у дворецкого — он сказал, на твоё имя писем из графского дома не приходило. Так, значит, точно никто тебя туда не сопровождал? Эллинор всё гадала, как они проведали, что она была на балу, — выходит, донёс дворецкий Бен Брэден. Должно быть, припёр кучера Томаса к стенке и заставил выложить, куда она ездила. А Томас, которому на старости лет некуда было податься со службы, где он проработал столько лет, в конце концов, переминаясь, всё и выдал. Эллинор, перед которой как наяву встало, каким путём Сузанна прознала о её отлучке, сглотнула вздох и опустила голову. — Приглашение мне прислала в пансион графиня Уиллингем, его я и взяла. Мы давно дружны, ещё с тех пор, как она не была замужем. — А откуда ты знаешь графиню Уиллингем? — Когда она ещё носила фамилию Мэдсон, мы вместе работали в пансионе Роделайн. Ах вот оно что. Лицо Сузанны, до которой наконец дошло, немного смягчилось. И Ксавьер, чутко ловивший каждое движение жены, чуть разжал кулак, готовый в любой миг пойти в ход. Чувствуя усталость, Эллинор всё же продолжила оправдываться: — Простите, что ушла, не сказав заранее. Я хотела отпроситься хотя бы потом, но к тому часу вы оба уже были в каком-то салоне… — Так и не ходила бы вовсе. Виданое ли дело — леди отправляется на бал без провожатого. А эти поздние прогулки под предлогом, что на душе тяжело, — это ещё что такое? — Простите. Эллинор снова извинилась и опустила голову. И всё же по Сузанне было видно, что так легко она её не отпустит. Уловив, что вот-вот снова начнётся строгая отповедь, Эллинор поневоле произнесла имя мужчины, которым мачеха в последнее время была одержима: — Кстати, в особняке графа Энуорта я встретила господина О’Доннелла — он обмолвился, что хотел бы вскоре увидеться. Может, у вас с господином председателем уже есть какая-то договоренность? — Ты видела господина О’Доннелла? Там? Как Эллинор и предвидела, Сузанна осеклась на полуслове и, просияв, спросила: — И как — ты с ним хоть потанцевала? — Час был поздний, так что мы только обменялись приветствиями, и я ушла… Ах да, он справлялся и об отце. При этих словах и Сузанна, и Ксавьер напряглись. Эллинор, прекрасно понимавшая, чего они страшатся, мысленно усмехнулась и мягко прибавила: — Я подумала, что выйдет неловко, если вскроется, что я была на балу одна, без провожатого, и потому замяла разговор. Всё равно, стоит Морису О’Доннеллу получить приглашение в этот дом, как всё тотчас выплывет наружу. Лучше было заговорить об этом первой и заранее сговориться, что её-де сопровождал отец. — Молодец. Как Эллинор и думала, Ксавьер, дрожавший над её репутацией, с облегчением выдохнул. Эллинор молча вгляделась в отца, что впервые за долгое-долгое время её похвалил. За немалый срок, что миновал после смерти матери, он переменился очень сильно. Речь не о старости, что приносят прожитые годы. Дело было не в числе морщин, а в перемене самого уклада жизни. Пока её родная мать была жива, он не носил шелковых ночных сорочек. Вместо нарядов с такими пышными узорами он выбирал что-нибудь поудобнее, помягче на ощупь. И не только это. Теперь он не избегает охотничьих забав из жалости к зверям, что гибнут без всякой вины, и не даёт слугам выходных на праздник урожая, поминая долг перед теми, кто целый год не покладая рук на него трудился. И это лишь то, что ей известно, — а сосчитать всё, что переменилось, так сколько же наберется? Человек — существо привычки. Чтобы переломить прежний образ жизни, кому угодно нужно немало усилий. Должно быть, так же было и с отцом, что за пять лет переменился, точно стал другим человеком. Пусть переделать всё ему и не удалось, но и не глядя можно было понять: он из кожи вон лез, лишь бы подстроиться под новую жену. А значит, это и вправду любовь. Что Ксавьер Астер искренне любит Сузанну, охотно ставшую ему женой, отрицать было нельзя. Перед этой новой, беззаветной любовью отца Эллинор только и могла, что бессильно улыбнуться. Только бы Сузанна не захворала. С чувством, что всё на свете зыбко, Эллинор тихо помолилась про себя. Не то чтобы она питала к единокровному брату Ноэлю какую-то особую нежность, но всё же мальчик ещё мал. А желать, чтобы такой малыш прошёл через то же, что и она, всё-таки не пристало взрослому человеку. Сузанна негромко окликнула Эллинор, которая, думая так, лишь тихо улыбалась: — На душе было тяжело? — Простите? — Ты же сказала, что пошла гулять оттого, что на душе было тяжело. Сузанна устало откинула назад длинные золотистые волосы и со вздохом спросила: — Совсем невмоготу было? — Да. — Да, такое бывает… И отчего-то Сузанна, словно до конца поняв наскоро придуманную Эллинор причину отлучки, продолжила: — Ты, должно быть, устала, так что на сегодня ступай отдыхать. А когда позову господина О’Доннелла, скажу тебе завтра. — Да. Простите. Наконец-то всё кончилось. Не понимая отчего, но обмякнув от мысли, что теперь можно отдохнуть, Эллинор стояла с опущенной головой и ждала, пока оба поднимутся по лестнице. — Эллинор. Но Сузанна, прежде чем взять мужа под руку и двинуться вверх, снова обернулась и окликнула падчерицу по имени. Эллинор, насторожившись — не пойдёт ли по новой та же пустая трата времени, — устало подняла на неё глаза. — Я ведь не питаю к тебе неприязни... Однако прозвучала вовсе не воркотня. В ответ на неожиданное оправдание Эллинор посмотрела на мачеху с недоумённой улыбкой. Сузанна вгляделась в эти янтарные глаза, точь-в-точь как у старой подруги, и после короткого колебания договорила: — Когда-нибудь и ты поймёшь, о чём я. На этом Сузанна отвернулась. Эллинор подождала, пока оба скроются из виду, и без тени сожаления повернулась прочь. ---------- Том 1 Глава 22 — А, агисси. Слишком длинный выдался день. Этот оклик настиг Эллинор как раз тогда, когда она с этой мыслью повернулась было к своей комнате. На голос, в котором ясно слышалось сильное волнение, Эллинор недоуменно обернулась. — Простите меня. Это я… это я донёс дворецкому, что агисси была на балу у Энуортов. Перед ней, согнувшись в низком поклоне, с убитым лицом стоял кучер Томас. Склонив голову так, что виднелась макушка в редкой седине, он без устали вымаливал прощение. — Я ведь видел, как агисси сегодня радовалась, и всё же слуга не уберег вашу тайну — сболтнул лишнего. Стыдно мне… простите. Одежда Томаса, не смевшего поднять головы, была местами измята. На стоптанные башмаки падали прозрачные слёзы. — Ничего страшного… Старому кучеру, что, похоже, всё это время поджидал её, не переставая себя казнить, Эллинор сочувственно улыбнулась. — Это и так скоро бы вскрылось. Да я ведь и не просила держать это в секрете. — Но… — Вот если бы ты понапрасну держал язык за зубами, попал у Бена в немилость и тебя выгнали бы с места кучера — вот это разозлило бы меня куда сильнее. Ты правильно сделал. Но даже на эти искренние слова Томас головы не поднял. Кучер, что и в преклонных годах казался крепким, вдруг словно сделался дряхлым стариком, и у Эллинор отчего-то стало смутно на душе. — Да говорю же, ничего страшного… — Берегитесь Бена, агисси Эллинор. Это было как раз тогда, когда Эллинор собиралась ещё раз, понастойчивее, его успокоить. Томас, до того смотревший в пол с таким лицом, будто вот-вот рухнет на колени, вдруг вскинул голову: — Подлец он, каких поискать. Это ведь он подговорил госпожу отдать вам вместо прежней комнаты на втором этаже каморку для прислуги на первом. На его лице темнел небольшой синяк. Эллинор молча смотрела на это блестящее от слёз лицо, на морщинистую кожу, по которой расплылась печаль. Боязливо озираясь — не подслушивает ли кто, — Томас всё же не умолкал: — Хотел бы я всегда быть подле вас и оберегать, да только до конюшни от главного дома, сами знаете, путь неблизкий. Этот человек ради денег пойдёт на что угодно, так что ни на миг не теряйте бдительности, всегда будьте начеку. На это тревожное наставление, что осторожный кучер произнёс точно завещание, Эллинор с посерьёзневшим лицом кивнула. — Хорошо, я поняла… Пожалуй, надо будет как можно скорее раздобыть какой-нибудь засов на дверь и поставить. * * * Редкие выходные Кертиса Шиермайума однообразны. В те дни, когда его не связывает долг, он почти никогда не выходит наружу. Под «наружу» здесь имеется в виду «за дверь комнаты»: в выходной он не переступал порога спальни с того часа, когда солнце высоко всходило, и до того, когда оно вновь скрывалось за краем земли. Всё, чем Кертис занят в тёмной, как пещера, спальне, где шторы прячут весь свет, — это лежать. Лежать, точно воин, лишившийся обеих рук и ног, точно безнадёжный больной, и смотреть в один лишь потолок. Глядя в него, он не думает ни о чём определённом. Да и на потолке спальни — чистом, но давно не подновлявшемся — не нарисовано ничего особенного. Он лишь рассеянно провожает время, разглядывая знакомую лепнину, — в его выходной нет и щёлки, куда могло бы протиснуться хоть какое-то полезное дело. В такие бессильные часы Кертис порой воображал себя потерпевшим крушение кораблём. Тем, что давным-давно налетел на риф, разворотив весь борт, и вместе с пассажирами ушёл на дно, в самую глубь моря. Остовом, которому уже не ходить по волнам. Стоило ему счесть себя судном, севшим на мель, как на душе, напротив, делалось легче. Якорь, мол, давно сломан, движитель потерян, всё разбито так, что уже не починить. И когда он думал, что всё, на что он способен, — вот так лежать и ждать, пока его разъест ржавчина, к нему скорее приходило чувство свободы. Сложить бы все обязанности и всех людей, что взвалил на плечи, и вот так медленно пойти ко дну и умереть — то-то было бы хорошо. — Вы и сегодня намерены весь день так пролежать? Но его погружению вечно мешали посторонние. — Нечасто доводится побывать в столице, а вы и на улицу не выйдете. Обидно же. На Севере такой тёплой погоды и не сыщешь. Даже эти считаные за год выходные Чед Хьюз непременно вот так донимал. А в дни, когда они стояли в столице, — и того хуже. Едва Кертис, насилу разделавшись с очередным докладом, военным советом и двумя приёмами кряду, успевал прилечь, как Чед, запыхавшись, подлетал к самой двери спальни и принимался молоть вздор. — Да бросьте, выйдемте. Я тут раздобыл приглашение в один недурной салон — съездим вместе, проветритесь немного, и уж точно… Само собой, Кертис ни разу не отозвался на эти мольбы. Если речь шла не о делах службы, он попросту сжимал губы и, как мертвец, пропускал мимо ушей всё, что доносилось из-за двери. И тогда болтовня Чеда скоро делалась такой же напрасной, как крик над могилой. Снова притихшая полутёмная комната. Кертис перевёл сухие, тяжёлые глаза на наглухо закрытое окно. Он ведь своими руками задёрнул шторы, перекрыв весь рвущийся внутрь свет, и всё же солнечный луч уже просочился в щель между полотнищами. Медленно, крадучись, он вползал в темноту комнаты, похожей на гроб. «До чего же упорный», — подумал Кертис. — «Вся бескрайняя земля наверху и так в его власти — гулял бы себе там; так нет же, непременно надо разрушить даже это крохотное прибежище». Думая, до чего же этот свет упорен и несносен, Кертис всё-таки не мог оторвать глаз от тоненького луча в щели. Мысль о том, что он и вправду в столице, явилась нежданно. Будь это Север, солнце давно бы угасло и можно было бы утонуть в покойной тьме. А он застрял в столичном лете, где светило подолгу не уходит с неба, — оттого-то так долго и смотрит на этот постылый свет. В нём уживались и желание поскорее вернуться на промерзшую родину, и желание, напротив, сбежать ото всего и остаться здесь. Мешались страсть пройтись босыми ногами по яркому свету и смирение человека, знающего, что такой день ему не дозволен. Тонкая полоса света из щели длинно протянулась до самого изножья кровати, где он лежал. В тот миг, когда он понял, что солнце подобралось к самому его телу… «Хочу наружу», — без всякого стыда подумал Кертис. Вырваться бы из этой могилы, затеряться среди людей, что смеются без оглядки, и, как все обычные люди, радоваться мелочам. Как те, кто и тварей-то ни разу не видел, — пожить бы и ему обычной, само собой разумеющейся мирной жизнью. Он думал об этом снова и снова. Как бьётся в паутине букашка, мечтая о свободе, что прямо перед ней. Как задыхается в нерасколотой скорлупе цыплёнок, тоскуя по миру там, снаружи. Но парализованные ноги его так и не шевельнулись. Связанной рукой он не мог двинуть. Точно повторяя одно и то же — как перед тортом, который он когда-то ел с семьёй, он в конце концов так и не может поднять вилку, — Кертис снова не сумел протянуть руку к тому, чего желал. Уж лучше бы жизнь оборвалась вот так, будто засыпаешь. И в тот самый миг, когда он об этом мечтал, снаружи послышался осторожный стук в дверь. — Ваша светлость. Это я. Голос, раздавшийся следом, принадлежал не тому, на кого он подумал. Уж не стряслось ли что снаружи? Услышав голос Джереми, а не Чеда, Кертис уже было собрался велеть ему подождать. — Я… я прекрасно знаю, как вам не по душе, когда вас тревожат в выходной, но… сегодня и впрямь, впрямь такой погожий день. Неожиданные слова царапнули ему слух. Услышав речь, столь не свойственную сэру Морецу, Кертис на миг заподозрил, не подучил ли его адъютант Хьюз, стоя за спиной. — Вам ведь скоро возвращаться на Север, и я подумал, не пройтись ли вам перед отъездом хотя бы немного вдоль Иделлы… вот и осмелился, не по чину, прийти сказать вам это. Но если бы он говорил это с подачи Чеда Хьюза, то не подбирал бы столь осторожных слов. Поняв это, Кертис скользнул взглядом к двери. — В любой час, только прикажите. Коня для вас буду держать наготове. В отличие от прилипчивого Чеда, Джереми, обронив лишь это, удалился. Слушая, как стихают чёткие, выправленные по-военному шаги, Кертис снова поднял опущенный взгляд на прежнее место. Похороненные было слова Джереми всплыли на поверхность его души, когда солнце уже клонилось к закату. Кертис, исподтишка следивший за гаснущим светом, хоть и делал вид, что не замечает его, медленно тронулся с места — точно чудовище, что оживает, лишь когда исчезнет свет. ---------- Том 1 Глава 23 Не то чтобы он сразу смог подняться с постели. Чтобы набраться духу выйти, надо было двигаться постепенно, шаг за шагом. Сперва он напряг кончики пальцев. Потом поднёс руку к лицу и прикрыл ладонью веки, пересохшие оттого, что он забывал их смыкать. В темноте, что сам же и сотворил, он несколько раз повторил себе: теперь можно, — налёг на ноги и поднялся. Стоило присесть на край кровати, и дальше пошло уже легче. Несколько раз переведя дух, Кертис крепко зажмурился, встал и медленно побрёл в купальню. Когда он собрался и вышел, время уже перевалило за закат и близилось к ночи. Даже лучше. Вот она, долгожданная темнота. Поднявшись в седло, Кертис так и подумал и засмотрелся на краешек неба, где ещё слабо тлели остатки заката. — Раз уж всё равно собрались, вышли бы хоть на час пораньше — насколько было бы лучше. Чед ворчал подле него. — Погода-то сегодня какая стояла. Всё равно ведь снова к Иделле направитесь — вышли бы чуточку раньше, погрелись бы на солнышке, чем плохо? — Но ведь всё-таки вышли. Джереми, последним поднявшийся на коня, которого привёл конюх, ответил за хозяина. — Поздновато, конечно… да ведь и то хорошо, что едем. Впрочем, сказав это, и сам Джереми взглянул на потемневшее небо и слегка нахмурился. — Не слишком ли там будет безлюдно? — Похоже, дождь собирается. Пропустив мимо ушей перепалку адъютантов, где предметом был он сам, Кертис прикинул, насколько влажен воздух, льнувший к щеке. — Лучше управиться поскорее. С этими словами Кертис легонько тронул левой ногой конский бок. Конь, уловив знак хозяина, тотчас зашагал. — Дождь же, может, в карете поедем? А? Следом донеслось тихое ворчание Чеда: надо же, именно в тот день, когда он вырядился в обновку, такая незадача. * * * Сырость, что тревожила ещё с выезда, в конце концов сбилась в тёмные тучи. Дождь, похоже, зарядил ненадолго. Струйки, царапавшие открытую кожу, для настоящего затяжного ливня были слишком уж похожи на сырость тумана. Но именно морось как нельзя лучше промачивает одежду. Беззвучно отяжелив платье рыцарей, дождь словно вот-вот собирался утихнуть — и всё же упрямо сеялся в воздухе. Зря всё-таки поехал. На берегу Иделлы, куда Кертис домчался, уже слегка досадуя, не было ни души. Что и понятно. В дождливом дне есть, конечно, своя прелесть, но мало кто ради неё станет пробиваться сюда сквозь ливень. По дороге над рекой, где теперь раздавался лишь стук копыт трёх лошадей, Кертис ехал шагом. Окутанная белёсой водяной дымкой река была прекрасна. Зрелище совсем иное, чем сочные краски ясного дня, будто написанного чистыми, без разбавления, цветами. Среди природы, очертания которой размякли, точно расплывшись от влаги, длинноногая белая птица горделиво бродила по воде, и тихо разносился звук, с каким мелкие капли ныряли в широкую реку. Пусть цели, ради которой он часто сюда наведывался, сегодня и не достичь, но Кертис, перечеркнув недавнюю досаду, подумал, что приехал не зря. Ведь такого мягкого на ощупь дождя на Севере не застать. В краю, где он родился и вырос, дожди не идут. Похоже, не он один расчувствовался от этой давно не виданной мороси. Судя по тому, что и Чед, при выезде только и знавший, что брюзжать, теперь молча ехал по мокрой дороге. На притихшем берегу Кертис, зачерпывая в душу шум дождя, медленно вёл коня. Стук копыт сам собой повернул к большому платану — дело понятное. Река Иделла, что кормит столицу, пересекала её и тянулась до самого южного океана. У устья она, говорят, разбивалась на множество рукавов, но до того текла одним руслом. Само собой, и проложенная вдоль реки тропа тянулась одной длинной линией. До того места в её конце, где стоял шлюз и проход ради безопасности был закрыт, она, не сворачивая, вела всё в одну сторону. Вот почему конь и без приказа двинулся туда. Самый большой платан на этом берегу стоял в конце тропы, и конь, идя по привычке, повёл хозяина в знакомое место. И вот, погружённый в шум дождя, он заметил, куда добрался, и невзначай повёл взглядом. На другом берегу, под большим платаном, стояла женщина с зонтом. Мутная пелена тумана наполовину застила взгляд, и поначалу он даже не понял, что это человек. Сыграло свою роль и то, что зонт вдали был серым, под цвет тумана, и что платье на женщине было пепельным. И всё же если Кертис не отвернулся, приняв её за валун, а вгляделся, то лишь оттого, что хрупкий силуэт показался ему смутно знакомым. Чтобы просто отвести глаза, эта тонкая, но прямая, как струна, фигура слишком уж задевала — и не давала ему отвернуться. И угораздило же — как раз под тем самым платаном. То, что Кертису вспомнилась девочка, которую он когда-то видел под этим деревом, вышло почти само собой. Ребёнок, что носился с прилипшими к волосам листьями, куда-то исчез — и там стояла та, что бесспорно успела вырасти в женщину. С чего бы вдруг — в такой час. И там. Слегка оторопев, Кертис застыл и смотрел на женщину, которую всё же узнал. В низовьях Иделла была так глубока и широка, что годилась под канал, но в среднем течении, где пролегала тропа, глубина и ширина были как раз такими, что хоть купайся. А потому и Эллинор Астер, видно, в конце концов разглядела тот берег — до него можно было дойти по короткому мостику — и тех, кто на нём показался. Нет, может статься, она приметила его даже раньше, чем он — её. Иначе ей нипочём бы не выкинуть такую проделку — так проворно отшвырнуть зонт за спину. Лёгким, даже задорным взмахом руки запустив зонт за дерево, Эллинор торопливо двинулась в их сторону. — Она… она сюда идёт? Чед, до которого, похоже, только теперь дошло, кто там на другом берегу, проговорил растерянно: — Это же госпожа Эллинор? Идёт без зонта… и зачем сюда?.. Не только Чед, но и Джереми заметались, не зная, как быть. Пока рыцари, вышедшие налегке и ничего с собой не захватившие, соображали, что надо хотя бы спешиться, Кертис молча смотрел, как женщина бежит прямо к нему. Не обращая внимания ни на летящие брызги грязи, ни на то, что вымокла до нитки, она на удивление бодро перешла мостик, соединявший берега. Без передышки, бегом — всё-таки мчится прямо к нему. Рассекая белёсый сумрак, запыхавшаяся, она всё ближе. — Прошу прощения, лорд Шиермайум. Наконец добежав до места, где он стоял, Эллинор, переводя сбившееся дыхание, учтиво поклонилась. — И сэр Хьюз. Сэр Морец. Как вы поживали всё это время? Учтивость, совсем не вязавшаяся с положением. Кертис, гася в себе не то оторопь, не то досаду, а может, и то и другое разом, с запозданием спешился и ответил: — Давно не виделись, госпожа Астер. — Как вы? Совсем ведь промокли… Джереми озабоченно оглядел Эллинор. В ответ женщина — что было возмутительно — изобразила смущение. — Стыдно снова показываться перед вами в таком неприглядном виде. В своё оправдание: я отдыхала под деревом, а тут дождь — и я упустила время воротиться домой… Вот только актерское её мастерство ничуть не продвинулось с того неловкого случая, когда она перемазалась абрикосовым джемом. А если вспомнить, что он своими глазами видел, как она зашвырнула зонт, то впору сказать, что лгунья из неё стала даже хуже прежней. — Вот оно что. Вы, верно, совсем растерялись. Не мог адъютант этого не раскусить. И всё же Джереми вздохнул — и во вздохе была одна лишь забота. Кертис чувствовал, как за его спиной адъютанты переглядываются, подавая друг другу какие-то знаки. Да и сам он, с разбегающимися мыслями, на миг потерял дар речи. Помедлив самую малость, Джереми заговорил извиняющимся тоном: — Я бы рад подать вам хоть свой зонт или, на худой конец, раздобыть карету, но, к стыду нашему, мы вышли налегке, на короткую прогулку, и ничего с собой не взяли. А так вы, боюсь, не на шутку простудитесь… — Тут неподалёку есть каретный двор. Может, оттуда и пригоним карету, сэр? То, что голос Джереми, непривычно для него пустившегося на хитрость, прозвучал чуть неловко, осталось незамеченным — это потонуло в нежданном слове «каретный двор». А Чед, словно Джереми славно придумал, размашисто кивнул и спросил у дамы дозволения: — Если вы не против, не могли бы вы немного подождать? Наймём карету и тотчас вернёмся. — Мне совестно, что я всякий раз обязана вашей доброте. — Полно, какой долг. Выручить даму в беде — прямая обязанность рыцаря. Не тревожьтесь об этом. Что ж, ваша светлость, мы мигом. Лишь глядя, как Чед с Джереми спешно вскакивают в седла, Кертис понял, отчего они притворились, будто не замечают нелепой лжи Эллинор. — Там как раз есть беседка, где удобно переждать дождь. Поручаю вам госпожу Эллинор, ваша светлость. Даже Джереми, изобразив заботу, прибавил это и поспешно скрылся. Тоже мне рыцарство — выручать даму в беде. Кертис с трудом проглотил рвущийся наружу вздох. ---------- Том 1 Глава 24 — Для начала пройдёмте под беседку… Но даже с запозданием раскусив уловку оставить их наедине, поделать он уже ничего не мог. Пусть отговорка и была ложью, но то, что она сейчас мокла под дождём, — чистая правда. А рыцарский долг не велит отворачиваться от дамы в беде. — Вам никак нельзя простужаться. — Да… Кертис хотел было снять сюртук и накинуть на неё, но, поняв, что его собственная одежда промокла ещё сильнее, отказался от этой мысли. Отдай он ей сюртук — только прибавил бы мокрой тяжести. А потому, вместо того чтобы укрыть её, он поспешил в беседку у тропы. Коня, державшегося с напускной важностью, привязал к ближнему столбу. Он-то думал, это лишь скоро проходящий ливень, но летний дождь, пусть и тонкими струйками, всё не унимался и поливал землю. Упорный. Повторив про себя мысль, что пришла ему сегодня днём при виде луча, пробравшегося в щель, Кертис встал, заложив руки за спину. Его не оставляло в покое худенькое тело женщины, мелко дрожавшей шагах в трёх. Цеплялось за взгляд и липнущее к телу, насквозь промокшее платье. Столичные женщины, верно, зябки. Как бы не схватила воспаление лёгких. Вспомнив худые плечи, на которых будто и мышц-то не было, Кертис в конце концов не удержался от резкого слова: — Зачем вы идёте на всё это? На его голос Эллинор отвела взгляд от коня, что бессмысленно пялился в их сторону, и подняла глаза на Кертиса. Мужчина и в профиль был хорош. Смахнув рукой в кожаной перчатке дождевую воду, стекавшую по твёрдой линии подбородка, Кертис продолжил: — У вас, госпожа Эллинор, и без меня найдётся немало вариантов получше. На это Эллинор обронила смешок, поднявшийся из самой глубины груди, и снова перевела взгляд вперёд. Сегодня шёл третий день, как она выходила к Иделле ради встречи с ним. В прошлый раз, в кофейне «Летний сад», чтобы его застать, ей пришлось бы прождать ещё неделю с лишним, — так что нынешняя удача далась в несколько раз быстрее. По правде, даже выходя сегодня из дому, она и не надеялась его встретить. Иделла широка, а когда явится тот, кого ждёшь, знать было нельзя. И всё же встретились. Случай совпал со случаем. Выбор сошёлся с выбором. И надо же — там, откуда виден тот самый платан, они вдвоём. А если так — отчего бы не счесть это судьбой? «Видно, небо всё-таки чувствовало себя передо мной виноватым», — подумала Эллинор и заговорила: — Самый лучший выбор для меня — это вы, лорд Шиермайум. — Я того не стою. — Вы себя слишком недооцениваете. — Я не шучу, госпожа Астер. — Я тоже не шучу. Ваша светлость. Эллинор со светлым лицом улыбнулась и снова взглянула на него. А мужчина с застывшим лицом, с залегшей меж бровей глубокой складкой, окинул её взглядом и тихо вздохнул. — Я не собираюсь давать вам то, чего вы хотите, госпожа Эллинор… После короткого молчания он проговорил это, словно увещевая ребёнка. И округлые брови Эллинор чуть приподнялись. — А чего же, по-вашему, ваша светлость, я хочу? — Я не намерен наследовать титул великого герцога Шиермайум. «Что за вздор, что за несусветная чушь», — подумала Эллинор и невольно усмехнулась. — А потому, само собой, и в брак вступать не собираюсь. Но наследник Севера выговорил это с лицом без тени улыбки, будто оглашал приговор. Теперь настал черёд молчать Эллинор. Она прикинула было — неужто так ему противна, что он городит несусветицу, — но, рассудив, что это всё равно ничего не меняет, заговорила: — Тогда вам тем более следует сделать мне предложение. Кертис, сдвинув брови, глядел на неё сверху вниз, как на собеседника, с которым не сговориться. Ответив улыбкой на его недовольное лицо, она продолжила: — Я ведь хочу за вас замуж не оттого, что мечтаю стать великой герцогиней Шиермайум, а просто оттого, что хочу стать женой сэра Кертиса, — потому и жду предложения. На самом деле хотела она вовсе не предложения. Эллинор желала лишь одного. Перед смертью — принять от него поцелуй в лоб. Глядя в синие глаза, что смотрели на неё, как на совершенно непостижимое существо, Эллинор унеслась в прошлое — туда, где впервые подумала, что эти глаза прекрасны. Три года назад, в ночь, когда напали твари, пансион Роделайн в буквальном смысле обратился в сплошной разгром. Ворвались не одни лишь орды гоблинов. Куда большей бедой были ящеролюды, что вели их за собой. Высокий ум позволял этим тварям, подобно людям, владеть оружием, и они грозили рыцарям клинками, смазанными смертельным ядом. Стоило яду коснуться — и плоть тут же начинала гнить; он был так ужасен, что от одного вида раненых после снились кошмары. И всё же, если учесть, что ящеролюды явились не поодиночке, а целой сворой, урон пансиону вышел невелик. Поломанной мебели и прочего добра — этого хватало, а вот людских потерь почти не было. Тем, что в Роделайне обошлось без погибших, да и легкораненых вышло наперечёт, обязаны были рыцарям Шиермайума. Едва приметив следы ушедших с Севера тварей, рыцари стремительно гнались за ними от самого Севера и покончили с ящеролюдами прежде, чем те успели пустить в ход свои хитрости. Ящеролюды, задумавшие было устроить в школе логово и разводить там гоблинов себе на корм, были истреблены до единого. Но это вовсе не значит, что всё далось легко. Раз уж надо было оберегать детей, нашёлся и рыцарь, что принял на себя нежданный удар. Раненым, как говорили, оказался оруженосец, первым отыскавший укрытие, где спрятались дети. Отбивая гоблинов, что рвались внутрь, он не успел уклониться от клинка ящеролюда, метнувшегося сзади. Как назло, яд задел шею сзади, и надежды почти не осталось. Расползшись от шеи на грудь и лицо, он в мгновение ока превратил лицо рыцаря, которому жить бы да жить, в нечто отвратительное. Эллинор, пришедшая в лазарет с запоздалой благодарностью за своё спасение, и стала свидетельницей этой картины. — Ва… ваша светлость… молю вас… Это было сразу после того, как она узнала: хозяин кирасы, к которой её прижали, спасая, — тот самый прославленный сэр Кертис Шиермайум. И ноги, первыми отозвавшись на слово «ваша светлость», осторожно внесли её в палатку. Первое, что почуяла она, впервые ступив в то, что зовётся полевым лазаретом, был запах. Зловоние было ужасным, но знакомым. Запах гниющей плоти. Тот самый запах смерти, что она когда-то, день за днём, вдыхала, выхаживая мать. — Ч-что я… буду жить… скажите… Но то, что предстало ей, было ещё страшнее, чем хранилось в памяти. Раны, что Эллинор обычно обмывала и обрабатывала, были на спине, на бёдрах — на изнанке тела, там, где их не видно. Пусть каждый час и приходилось с натугой переворачивать больную, но места эти всё же не бросались в глаза. — Я… хочу жить… не хочу… умирать… А у того, кто лежал перед ней, гниющая, повисшая лохмотьями плоть была на всей верхней половине тела, не исключая лица. И степень разложения была иной. Раны, за которыми ходила Эллинор, пусть и были разрыты до мышц, но, благодаря её стараниям не давать им загноиться, до рвоты не доводили. У рыцаря же, лежавшего в лазарете, всё было по-другому. Лицо его не походило на лицо живого человека — скорее на лицо уже мёртвого, источающего трупный смрад тела, прогнившее так, что, казалось, вот-вот закишит червями. Оказывается, и в таком виде человек ещё может быть жив. Зрелище было до того жутким, что подумалось это как-то отрешенно. Оказывается, здоровье — страшная вещь. Не суметь умереть, даже дойдя до такого, — это, быть может, чудовищно… И вот, когда она, точно спасаясь бегством от невыносимо страшного зрелища, ушла в эти мысли… — Ты будешь жить. Низкий, тяжёлый голос вернул Эллинор к действительности. Она подняла голову — и увидела прекрасное лицо своего спасителя. Лицо, благородное, как у рыцаря самой богини, возвышенное, как у героя из легенд, тихо утешало того, чьё лицо гнило и источало трупный смрад: — Ты будешь жить, Брок. Что это чистейшая ложь, понимали, должно быть, и тот, кто говорил, и те, кто слушал рядом. Но для больного, что слушал это заверение, прижатый к его груди, всё было иначе. И мужчина — с лицом, с которого кусками сползала гниющая плоть, — в ответ на твёрдое слово наследника заплакал слезами пополам с кровью и гноем. ---------- Том 1 Глава 25 — Я помогу тебе благополучно вернуться домой. Сэр Шиермайум прижался губами к гниющему лбу рыцаря, что трясся от ужаса перед вплотную подступившей смертью. На его красиво очерченные губы налип отвалившийся клочок плоти. — Туда, где ждёт семья, ты скоро вернёшься. Даже там, у входа, поодаль от ложа больного, запах едва можно было вынести. А каково сносить этот смрад под самым носом. — Ва… ваша светлость… И всё же сэр Шиермайум, не дрогнув ни единой бровью, не допустив в глаза ни тени презрения, повторял одно и то же: — Ты будешь жить. Ты будешь жить, сэр Окли. В тот день Эллинор так и ушла из палатки, не успев произнести слова благодарности. Потому что всем телом ощутила: сюда ей вторгаться не дозволено. Но то, что случилось в тот день, надолго засело в глубине её памяти и возвращалось снова и снова, в любую минуту. Как он целовал гниющий лоб больного. Глаза, что вместо ужаса и желания бежать рвались утешить его — пусть даже белой ложью. Не такие, как у моего отца, не желавшего ни на секунду смотреть на умирающую мать… — Госпожа Эллинор. Оклик, полный осязаемой яви, выдернул её из плена прошлого. Эллинор, словно человек, которого вытащили из тёплой воды, с чуть отрешённым лицом подняла глаза на стоявшего перед ней мужчину. В конце концов рыцарь, отравленный ядом ящеролюда, смерти не избежал. Утешение Кертиса Шиермайума так и осталось белой ложью, не сумев обернуться явью. Но тело его, как ей рассказывали, и вправду обрело то, о чём он говорил. Живым он домой не вернулся, но хотя бы плоть его обрядили начисто и отправили на родину. Вспоминая чёрный гроб, что увозили на повозке отходившего войска, Эллинор пристально смотрела снизу вверх на мужчину с застывшим лицом. С того всё и началось — с того, что Эллинор Астер принялась собирать сведения о Кертисе Шиермайуме. Истории о любимом народом великогерцогском доме вразнобой сыпались из всех газет, но статей о том, как на самом деле устроена армия под его началом, было не так много. А о том, как он обходится с убитыми и ранеными, не писали почти вовсе. И всё же она собирала статьи о нём уже три года. В альбоме Эллинор, цеплявшейся за каждую мелкую зацепку, в конце концов осели и добрые рассказы о том, как он печётся о павших. С каждой аккуратно вырезанной и наклеенной заметкой чувство к нему росло. Кто-то, может, и поднял бы её на смех — мол, влюблена в собственную выдумку, — но Эллинор, видевшая и почувствовавшая его наяву, знала: её вера в него не из числа пустых. Он и вправду был не таким, как её отец. Как не сумел пройти мимо умирающего оруженосца, так не оставит без внимания и больную, угасающую барышню. В конце этого расчёта у Эллинор осталось одно-единственное желание. Получить от него поцелуй перед смертью. Ведь Кертис Шиермайум не из тех, кто станет смеяться над последним желанием женщины, что долго любила его без ответа. Одной из причин, по которой Эллинор, услышав смертный приговор, не впала в отчаяние и тоску, а сумела держаться бодро, было как раз это. Потому же и близкий конец казался ей скорее счастливым случаем. Поначалу она собиралась так: сведёт с наследником великого герцога хоть какое-то знакомство, а после, когда тот растеряется от её безрассудства, объяснит ему свои обстоятельства. Что та, кого он спас три года назад, — это она. Что там она видела, как сэр перед смертью целует в лоб солдата. И что ей самой суждено покинуть этот мир меньше чем через год. А потому — лишь однажды. Один-единственный раз, как тогда, она думала вымолить, чтобы он склонился к ней губами. Пусть бранят попрошайкой, что клянчит подаяние, — ей было всё равно. Перед лицом смерти всякий забывает о стыде. Какая-то там честь, которую полагается беречь, — ничтожный пустяк против желания, что непременно хочешь исполнить перед уходом. Вот почему сегодня Эллинор собиралась во всём ему признаться — что дни её сочтены. — Брак со мной не принесёт вам счастья, госпожа Эллинор. Пока наследник Кертис Шиермайум сам, обращаясь к ней, не обронил слово «брак». — И то, чего вы желаете, тоже не сбудется. Брак с ним. Мечты о предложении. Да она не то что не мечтала — и помыслить о таком не смела. — Как сказать. Но Эллинор, будто его вздорная догадка попала точно в цель, будто она и впрямь подбиралась к нему ради замужества, заулыбалась во весь рот. — Это, по-моему, можно узнать, только испытав на себе. Она вытворяла всё это вовсе не в надежде, что, дожми она его посильнее, он и впрямь сделает предложение. Случись так — лучшего и желать нельзя, но истинная цель Эллинор пока оставалась прежней. — Право же, сэр, вы, кажется, чересчур себя недооцениваете. Хорошо бы его губы коснулись её лба. Если можно — пока плоть её не сгнила. Пока не пошёл запах тления. На худой конец она думала зазвать его хоть на собственные похороны и доказать, что слова её были правдой, — но, если выйдет, Эллинор хотела исполнить желание ещё при жизни. — Что, если вам прибавить немного уверенности в себе, сэр? Когда торгуют, сперва заламывают высокую цену, потом сбрасывают её разом, а следом называют ещё более низкую, справедливую, — и тогда покупатель берёт охотнее. Эллинор знала, что и с просьбой так же. Знала, конечно, и другое: заломи поначалу слишком несуразное — и человека только заденешь, добившись обратного. — Простите, если это была слишком большая дерзость. Только мне хотелось бы, чтобы вы знали: у меня есть на то свои причины. Заметив, что на красивом лице Кертиса досада проступила яснее прежнего, Эллинор продолжила: — Вы только что сказали, что у меня найдётся выбор и получше, сэр. — Что бы вы ни выбрали, это будет лучше меня, госпожа Астер. — Вы правда так думаете? На сей раз спросила не ради уловки, а от чистого сердца. — Вы правда, правда так думаете? — Да. Кертис обманул её, не дрогнув лицом: — Кто угодно сумеет сделать вас счастливее, чем я. Ночной дождь негромко стучал по глади тихо текущей реки, и звук растекался окрест. В недалёком жилом квартале занялся тёплый, мягкий огонёк — верно, кто-то проводил там счастливый вечер. — Морис О’Доннелл, жених, которого выбрали мне родители, — глава торгового дома, и лет ему больше, чем моему отцу… Ничего не поделаешь. На фоне этого покоя, точно сошедшего со страниц сказки, Эллинор бесстрастно решилась клянчить любовь. — Это место второй жены. Первая жена господина О’Доннелла после нескольких выкидышей занемогла и ушла из жизни. Разумеется, это лишь то, что на поверхности; а правда, верно, в том, что она не вынесла пьяных побоев мужа и сама свела счёты с жизнью. Умирающая, да ещё с убогой, жалкой подноготной. Даже к лучшему. Стараясь думать об этом равнодушно, Эллинор продолжала: — Мои родители проталкивают этот брак. — … — И, должно быть, скоро добьются своего. Через два дня, за ужином, назначат и день свадьбы. Это была чистая правда, без капли лжи и преувеличения. Знал о том Кертис или нет — лицо его не дрогнуло. — Услышав про моего жениха, вы всё ещё считаете, что любой лучше вас самого? От недоброго чувства в голос пробралась лёгкая колкость. И всё же мужчина отозвался с непроницаемым лицом: — Вы, должно быть, заблуждаетесь. — В чём же? — Тот, с кем вы свяжете судьбу, будет не тот господин О’Доннелл, о котором вы сейчас рассказали. Кертис, будто примеряясь к чему-то незримому, всмотрелся в дальний край дороги, затем перевёл взгляд на неё и продолжил: — Какой отец станет выдавать любимую дочь за такого человека. На эти слова Эллинор не сдержала горький смешок. Оказывается, он смыслит в житейских делах меньше, чем думалось. Должно быть, оттого, что вырос в слишком благополучной семье. Находя его самонадеянную манеру судить не столько неприятной, сколько наивной, и потешаясь над собственным пристрастием, Эллинор мягко ответила: — Тогда непременно пришлю вам приглашение на свадьбу. Чтобы проверить, чьи слова окажутся правдой. На это Кертис не ответил. Вместо того он вышел из беседки под дождь и поднялся к дороге. Лишь с запозданием она поняла, отчего он только что смотрел в ту сторону. К ним нёсся экипаж, запряжённый огромным конём. Привет! Больше глав можно прочитать на Бусти и в моей читалке, здесь обновы выходят реже. boosty.to/novelslab t.me/tenebrisverbot ---------- Глава 26 Разглядев, кто мчится к ним вместе с экипажем, Кертис снова спустился, подхватил Эллинор и повёл её вверх по ступеням. — Запоздал. — Я доехал так быстро, как только мог. На упрёк начальника, прозвучавший сразу по прибытии, Чед отозвался обиженным голосом: — Все прокатные конторы поблизости как одна позакрывались. Пришлось гонять в такую даль, насилу карету раздобыл. — Спасибо вам, сэр Хьюз, сэр Морец. Словно в подтверждение его слов, рыцари промокли ещё сильнее, чем перед отъездом, и Эллинор, чуть смутившись, поблагодарила их. — Сколько же хлопот я вам доставляю. С прошлого раза всё извиняюсь и не знаю, как благодарить. — Что вы. Услужить даме — это ли не сладчайший труд. Извинение шло от чистого сердца: ей казалось, что из-за её прихоти снова намучились люди, тут совсем ни при чём, — но даже на это сэр Хьюз ответил улыбкой. — Я всего лишь приревновал к его светлости, что упустил случай побыть рядом с прелестной барышней, так что вам, госпожа Эллинор, не о чем беспокоиться. — Прошу, поедемте. Эллинор хотела было снова поблагодарить за эту неизменную сердечность, но Кертис её остановил: — Боюсь, всякое промедление повредит вашему здоровью. Прошу, садитесь скорее. Вот только лицо наследника Шиермайума, который произнёс это, протягивая руку, говорило, что ему нет ровным счётом никакого дела, расхворается она или нет. Хоть оба и рыцари — а до чего же разные. Невольно сравнивая их, Эллинор положила ладонь на твёрдую протянутую руку. И сам собой вырвался пустой вздох: вот бы ей по сердцу пришёлся тот, что подобрее. — Он будет лучше меня… Не дошло ли до него это чувство? В тот самый миг, когда Эллинор под его руку ступила на подножку кареты, в ухо ей втёк глухой, потемневший голос: — Даже если вы, госпожа Эллинор, и впрямь выйдете за того, о ком давеча говорили. Этот голос, чей смысл было не уловить, звучал так же тихо, как шум дождя со всех сторон. В недоумении обернувшись, Эллинор поймала в зрачках затенённое лицо мужчины. — Тот человек будет лучше меня. В голосе, что утверждал это, была убеждённость. Словно он заранее подсмотрел, чем всё у них кончится. — По приезде непременно долго грейтесь в горячей воде, а после ложитесь. Иначе серьёзно расхвораетесь. Но ей не дали даже времени переспросить. Едва Эллинор с растерянным лицом приоткрыла губы, Кертис мягкой, но неодолимой силой увлёк её внутрь кареты. — Что ж, доброго пути. На том и всё. Учтиво проговорив это сквозь оконце кареты, мужчина повернулся спиной и скрылся из виду. * * * Кертис Шиермайум держался поодаль нарочно — чтобы та, что сидела в карете, не догадалась, что её сопровождают. Столица, как ей и подобало, охранялась отборными отрядами стражи, и всякого сброда на улицах не водилось. Убедившись, что карета благополучно добралась до дома Астер, Кертис ненадолго остановился на дороге напротив и стал ждать, когда в особняке зажжётся свет. — Чед Хьюз. Погрузившись в тишину безмолвной улицы, он всё пережёвывал недавний разговор с Эллинор Астер — и вдруг, словно спохватившись, взглянул на адъютанта и приказал: — Месяц без жалованья. — Что? Глядя на несносного адъютанта, который от притворного испуга чуть ли не свалился с коня, он устало проронил: — Так уж прокатные конторы и закрылись пораньше. В такую-то морось. Прокат карет держали не для высшей знати, у которой родовых экипажей было по нескольку — на всякую надобность и на каждого домочадца, — а для захудалых дворян да зажиточных простолюдинов, что одну карету делят на всю семью. И чтобы в такую погоду, когда и пешком не пройти, в день, когда спрос на кареты взлетает до небес, прокатные конторы взяли да и закрылись пораньше? — Знай, что наказание мягкое. Ослушался приказа поторопиться, прохлаждался — а отделался всего месяцем без жалованья. Отговорка была до того нелепой, что оставалось только горько усмехнуться. — Это уж слишком, ваша светлость. Не ведая, что с ним, может, и впрямь обошлись милостиво, Чед Хьюз заныл: — Это так вы отплатили за мою преданность — лишением жалованья? Не благодаря ли мне вы оказались наедине с госпожой Эллинор под романтичным дождём? Кертис, чувствуя, как от этих безответственных слов вскипает раздражение, повёл подбородком в сторону всё ещё тёмного особняка. — Благодаря тебе твоя ненаглядная госпожа Эллинор так и осталась мокнуть снаружи, точно вымокший мышонок. Не любопытно? Сляжет ли с нынешнего дня с воспалением лёгких хрупкая с виду столичная барышня или нет? Тут только, видно, осознав содеянное, Чед как-то странно переменился в лице. Помолчав, он не сразу перевёл взгляд туда, куда повёл подбородком Кертис, — на особняк. — Ваша светлость… Глядя в ту сторону, он подёргал губами и после короткого колебания выдавил то, что сдерживал: — А наказан только я? — Джереми Морец тоже. Так же — месяц без жалованья. — Сэр! Джереми, что до сих пор помалкивал и лишь осторожно поглядывал, как бы не зацепило и его, в открытую вскрикнул. Глядя на его обиженное лицо, Чед, довольный, что гибнет не в одиночку, захихикал: — Да брось. Это же почётная рана, Джереми. Такой шрам и впрямь стоит того, чтобы им гордиться. — Оно, конечно, так, но… — Когда же наконец зажжётся свет? Унимая всё громче галдящих адъютантов, Кертис обронил вопрос. Они ждали тут уже больше получаса, а свет в особняке всё не загорался. — Эллинор Астер ведь точно доехала до дома? — Мы же вместе видели. Все три пары глаз ясно наблюдали, как барышня, у которой и от мимолётной летней мороси заподозришь воспаление лёгких, входит в свой дом. — Тогда отчего до сих пор нет света? Пропустив мимо ушей ненужную приписку адъютанта, Кертис придирчиво оглядел особняк Астеров. В городских особняках знати незамужняя девушка обыкновенно занимает спальню на том же этаже, что и покои хозяев. Раз перед ним трёхэтажное здание, хозяйские покои должны быть не на труднодоступном верхнем этаже, а на втором. Однако там, где наверняка располагалась комната барышни этого дома, по-прежнему чернела одна темнота. — А не может ли окно выходить не на эту сторону, а во двор за домом? В отличие от Кертиса, с подозрением вглядывавшегося в темноту особняка, Чед сказал это с невозмутимым лицом. Впрочем, выговорив, он и сам несколько усомнился: ему подумалось, что странно, если госпожа, которую в доме чтут вторым человеком после хозяйки, ютится в комнате, куда и солнце-то почти не заглядывает, — в такой, какие отводят разве что служанкам. — Или, может, её комната на первом этаже… — с запозданием прибавил Чед, но и это не вязалось. Пусть то и был пережиток старины, незамужним девицам по обычаю отводили верхние этажи — оберегая их невинность. Обычаю следовали даже простолюдины, у кого дом в два этажа и выше, — и то, что одни лишь Астеры его нарушают, как ни смотри, выглядело подозрительно. Что внутрь она вошла — видели наверняка, да и за тем, чтобы из особняка никто не вышел, следили зорко, — а значит, по всему выходило, что Эллинор Астер сейчас в этом доме. Кертис прикинул и то, что особняк Астеров, в отличие от прочих городских домов Второго округа, мог иметь задний двор, но и это по устройству казалось маловероятным. Неужто и впрямь занимает комнату на первом этаже или такую, где окно выходит к глухой стене. Так и не сумев додуматься ни до чего иного, Кертис в конце концов вздохнул. — Разузнай про госпожу Эллинор Астер. И про этого Мориса О’Доннелла тоже. При этих словах глаза обоих адъютантов так и сверкнули — заметно даже в темноте. — Только не слишком глубоко… Это было ему в тягость и претило, оттого Кертис отрезал: — Надо бы убедиться, правду ли она мне говорила. Разузнайте в меру. Но даже на это Чед и Джереми с широкими улыбками кивнули. * * * — Чёртов старик! Морис О’Доннелл, до последнего, пока садился в карету, не снимавший с лица добродушной улыбки, едва захлопнулась дверца, выплюнул ругательство, точно харкнул мокротой, и разъярился: — Сожрал столько — и всё мало? Это теперь, видите ли, под вопросом, отвечает ли школа общественному благу? Морис, расстёгивая первую из драгоценных пуговиц сюртука, что едва сходился на ткани, продолжал брызгать слюной: — Когда тот старик в прошлый раз под предлогом благотворительной грамоты потянул с одобрением — вот тогда и надо было смекнуть. Будь оно проклято, сам виноват, что снова поверил господам дворянам! — И всё же, если как следует подать в суд план управления, разрешение выдадут без особых хлопот. Правда, верховного судью Тёрнера придётся слегка отблагодарить. На слова секретаря, который, утирая платком брызги слюны с лица, пытался его унять, лицо Мориса скривилось ещё сильнее: — А эту «слегка благодарность» ты, что ли, внесёшь? А? — Это… нет, конечно… — Тогда заткнись и знай исправляй, на что указали. И не лезь набивать себе цену за чужой счёт! Морис, недовольно сверля взглядом секретаря, что поспешно сделал вид, будто роется в бумагах, забарабанил тростью по облучку. ---------- Глава 27 — Сколько уже сижу в карете, а ты всё не трогаешь! Пошёл! На этот свирепый окрик кучер, дожидавшийся, пока усядутся господа, второпях натянул вожжи. Карета наконец тронулась, и Морис, тяжело отдуваясь, грузно откинулся на спинку. Чёртов старый хрыч. Но ни сбившееся от ярости хриплое дыхание, ни жжение под ложечкой из-за выброшенных на ветер денег унять не удавалось. Морис расстегнул ещё одну туго натянутую пуговицу сюртука и перевёл дух. В дом верховного судьи Тёрнера он сегодня явился с тщательно подобранным подарком ради одного — разрешения на новую школу-пансион. Морис О’Доннелл задумал основать новую женскую школу-пансион в восточных краях, поближе к столице. На сей раз — не прикрываясь, как прежде, ради лёгкого дозволения именем соседнего монастыря, а присвоив школе собственную фамилию: О’Доннелл. То, что он так рьяно брался за учебные заведения, которые не то что прибыли не приносили, а чаще всего сулили одни убытки, объяснялось единственно жаждой почёта. Ныне род О’Доннелл, нагребший денег не хуже иного столичного дворянина, изначально был купеческой семьёй, державшей на окраине столицы зеленую лавку. Да и купцами-то их назвать было трудно: всего-навсего держали маленькую фруктовую лавчонку с горсткой постоянных покупателей — а круто в гору их род пошёл лишь со времён деда Мориса. Во фруктах, что им поставляли, всякий раз попадалась гниль, и дед, махнув на всё рукой, решил выращивать самому, — а на купленном по дешёвке клочке земли на отшибе, как рассказывали, обнаружился магический камень. Магический камень, найденный в туше виверны — должно быть, павшей и погребённой ещё во времена войны с чудовищами, на заре основания империи, — оказался редким кристаллом высокой чистоты и был продан за такие деньжищи, что по тогдашним ценам на них можно было купить целый особняк в Первом округе. Дед Мориса не стал ни откладывать эти деньги, ни покупать на них новую землю, а пустил их на большую лавку тканей в бойком месте. И там-то, благодаря недюжинной деловой хватке, поднял семью. Что зажиточный купец лучше какого-нибудь захудалого дворянина — истина, которую нынче признаёт всякий. Благодаря деду с купеческим талантом и отцу, что копил деньги с цепкой жадностью, Морис О’Доннелл жил в достатке, не уступавшем иному дворянину. И всё же, вопреки этому, Морис всю жизнь маялся ощущением нехватки. Дотянувшись до самой границы Третьего округа — предела, доступного человеку простого звания, — он так и не унял жажды почёта. Он готов был отдать половину состояния, лишь бы поселиться за рекой, во Втором округе, дозволенном одним лишь дворянам. Лишь бы звали его не «мистером О’Доннеллом», а почтительным титулом. Эта-то жажда и заставила его выбрать первую жену. Супруга, которую он, перебирая и перебирая, взял уже в немолодых летах, была так себе и лицом, и в постели, зато происхождением — единственная дочь некоего захудалого провинциального графского дома. Оплатив немалые карточные долги тестя, он по праву полагал, что титул отойдёт к нему. Однако тесть, оставив завещание, по которому титул доставался не ему, а какому-то бездельнику из дальней родни, внезапно скончался от хвори. Этот проклятый картёжник продал и дочь, и титул — да порознь. В негодовании Морис О’Доннелл сорвал злость на никчёмной жене. Старуха, причинившая ему одни убытки, к счастью для него, после нескольких побоев не совладала с обидой и любезно легла в землю пораньше. Благополучно сбыв с рук первую жену, он бросил надрываться в поисках подходящей супруги. Вместо этого отыскал ещё один графский дом — совсем уж разваливающийся — и решил войти туда приёмным сыном. Попасться во второй раз на ту же удочку, тем же манером, он не собирался. К счастью, дом, бедный до того, что впору варить и есть кожаные башмаки, отыскался быстро. На сей раз Морис, дотошно составив и припрятав даже завещание, с куда более спокойной душой принялся высматривать, из кого выйдет следующая жена. По правде, в душе у него всё было, считай, уже решено. Эллинор Астер. Эту учительницу из его женской школы он приметил ещё с той поры, когда у неё едва начала наливаться грудь. Женская школа-пансион Роделайн была заведением с дорогим оснащением и тщательно отобранными преподавателями; поступали туда большей частью дети богатых купцов. Но Морис, желавший, чтобы о школе прослышали и в дворянском свете, ввёл стипендию, освобождавшую от платы дочерей титулованных домов, — и Эллинор Астер была одной из немногих благородных барышень, попавших туда по этому правилу. Морис О’Доннелл с самого её поступления не сводил глаз с этого на редкость прелестного создания. Пусть и захудалый виконтский дом, но всё же дворянский — это ему нравилось. В отличие от прочих, что вечно льнули, словно вот-вот отдадутся, её настороженность, да и манера держаться прямо, корча из себя дворянку, сулили удовольствие сломать — и это было ему по вкусу. А пуще всего радовало, что это создание отвергнуто собственной семьёй. Что при всей своей неприязни она, бедняжка, поневоле вынуждена искать прибежища в его школе. Что, как бы отчаянно она ни рвалась прочь, в конце концов это добыча, которой суждено упасть ему на язык. Известно ведь: плод, которого дождёшься, всегда слаще. До сих пор Эллинор Астер, учительница с дворянской фамилией, немало послужила приманкой для учениц пансиона Роделайн. Это создание, что было удобным выставочным трофеем, теперь обернётся иным символом и придаст ему блеска. Уже слюнки текут. Облизываясь на плод, что наверняка столь же сладок, сколь и питателен, Морис О’Доннелл начищенным башмаком стукнул по переднему сиденью. — Д-да? От этой грубой выходки секретарь, что всё это время утыкался носом в бумаги, боясь, как бы снова не грянул разнос, растерянно поднял голову. — Вы звали? — Тот дворецкий. Что, говорят, служит у Астеров. С досадой глядя на ошалелое лицо тощего поверенного, Морис спросил голосом, клокочущим, точно мокрота: — Сколько я тому малому отвалил? — А… Половину выплатили сразу, остальное условились отдать, когда дело сладится. Минутку. Вот запись… Морщась при виде того, как этот книжный хлюпик торопливо роется в бумагах, Морис кашлянул и понизил голос: — Ну как? Похоже, малый сделает всё как надо? — Да. Он как раз нынче утром приходил. Говорит, всё готово, — велел наведаться в любой удобный день. — Вот как? — Да. Похоже… малый не первый раз такое проворачивает. Впрочем, уже то, что он подслушал разговор хозяев и сам явился, выдаёт плута не из простых. — Как породнюсь с Астерами, с него первого и начну — вышвырну. Впервые с тех пор, как сел в карету, Морис довольно усмехнулся и поглядел в окно. — Передай, что приду завтра. И деньги приготовь. — Слушаюсь. Налившийся от предвкушения низ его тела сделался неудобен, но, зная, что вскоре сможет дать себе разрядку, Морис не слишком тяготился этой ломотой. * * * — Получилось?.. Стоя перед старой дверью, Эллинор с сосредоточенным лицом то так, то этак подёргала дверную ручку. Прежде расхлябанная дверь дребезжала от малейшего касания, а теперь не поддавалась, как ни тяни и ни толкай её изо всех сил. Долго провозившись у двери и проверяя, на что годится купленная вещь, Эллинор облегчённо перевела дух лишь тогда, когда ладони у неё покраснели. К счастью, замок, за которым она ездила в такую даль, похоже, оправдал себя. Сменить саму дверную ручку она не могла, оттого и разыскала это место, всех расспрашивая, — а вещь оказалась крепче, чем думалось, и пришлась ей по душе. Надо будет купить Миа чего-нибудь вкусного. Новинка, о которой поведала её давняя горничная, была простым запорным приспособлением, какое можно поставить даже на дверь без петли для замка. На обычный замок оно было не похоже: хитро придуманная штука, в которой маленькую железную пластину вставляют в дверную щель, а после в отверстие этой пластины вдевают ещё одну металлическую планку. Благодаря Миа, что без лишних слов присоветовала ей эту вещь, выслушав сбивчивые объяснения оставшейся без опоры барышни, Эллинор и нынешней ночью могла уснуть спокойно. Закончив долгую проверку и наконец успокоившись лицом, она повернулась. Ах, и окно ведь тоже беда… Но безмятежное лицо Эллинор вмиг сделалось плаксивым. Заодно осмотрев оконную задвижку, она заметила, что та насквозь проржавела и разболталась. В прошлый раз, когда смотрела, вроде была цела. Видно, тогда из-за ночи всего разглядеть не успела. Эллинор с тревогой смотрела на задвижку, что никак не выглядела надёжной. Так не пойдёт. Поразмыслив недолго, Эллинор живо принялась за дело. ---------- Глава 28 Туда, куда ступила её нога, оказалось декоративное зеркало — то самое, в котором она в прошлый раз разглядывала своё обнажённое тело. Кряхтя и налегая всем телом, Эллинор перетащила укутанное белой тканью зеркало к окну. Оно было таким большим, что, закрыв всё окно, ещё и наползало на платяной шкаф, и в тот миг, когда зеркало встало на нужное Эллинор место, вся комната разом погрузилась во тьму. Но Эллинор эта тьма казалась лишь уютной — словно она её оберегает. Теперь, если кто-то откроет окно и полезет внутрь, зеркало разобьётся и поднимет грохот. Даже реши хозяева нарочно ничего не замечать, при таком шуме кто-нибудь из слуг наверняка приоткроет дверь и завертит головой, — а значит, она выгадает хоть немного времени, чтобы позвать на помощь. Только просчитав всё это, Эллинор снова с облегчением перевела дух. Мысли вроде «что за маета» у неё не возникало ни на миг. Минувшей ночью Эллинор узнала, что назавтра Морис О’Доннелл приглашён на ужин в дом Астер. Похоже, ей сообщили об этом перед самым ужином не нарочно: горничная, передавшая весть, и сама была не своя — голову ломала, как наскоро убрать стол цветочной композицией. А раз так, выходило, что Морис своевольно и нагло назначил столь ранний день, — а это означало, что он явится туда, где она, ради какой-то своей затеи. Конечно, может, он приходит просто затем, чтобы поскорее назначить день свадьбы. Может, это всего лишь она, с расшатанными нервами, чересчур обороняется. Но Эллинор знала: этот человек давно при всяком удобном случае украдкой пялился ей на грудь, а когда она жила при школе, всякий раз, прежде чем уйти, трогал ручку её двери, — и потому не могла не вооружиться хотя бы так. Только бы эта ночь прошла спокойно. Ещё раз проверяя дверную ручку и окно, Эллинор молилась про себя. А если спокойно ей не пройти — пусть это хоть станет каким-нибудь поводом… Подлая мысль мелькнула внезапно. Растерянно стоя перед зеркалом, что закрыло окно, Эллинор вдруг моргнула, словно её осенило. И как она раньше не подумала. Ведь всякая беда граничит с возможностью. В день, когда ей вынесли смертный приговор, та самая смерть, напротив, обернулась поводом зажить по-настоящему — этот переломный опыт был у неё за плечами. А ещё она хорошо знала его — по той чудесной встрече на берегу реки, где поздней ночью, под моросящим дождём, стояла, оцепенев. И теперь, словно зачарованная, Эллинор подошла к столу и села. Пошарив в ящике, на который — теперь, когда солнечный свет был отрезан, — лёг мягкий полумрак, она достала кремовую почтовую бумагу, которую берегла и расходовала по чуть-чуть. Помедлив, Эллинор вывела в первой строке имя того, чьё имя твердила всю прошлую ночь напролёт. Глубокоуважаемому наследнику великого герцога Кертису Шиермайуму. Раздумье было недолгим. Решившись, Эллинор нарушила правила эпистолярного этикета, которых привычно держалась. Если этой ночью я расстанусь с жизнью, это будет самоубийство, похожее на убийство. Или же — убийство, похожее на самоубийство. Нарушила она не один лишь тот светский канон, что вдалбливала ученицам, покуда у тех не навязнет в ушах. Как нередко случалось с нею при нём, сама того не замечая, Эллинор вновь, прикрываясь отчаянной мольбой, повела себя бесстыдно. Быть может, вы, сэр, и поныне сомневаетесь, правду ли я говорю. Но теперь уже слишком поздно. Ведь сегодня вечером Морис О’Доннелл всё-таки приглашён в дом Астер. Письмо, писанное в ущерб собственному достоинству, под конец не сохранило и малейшей учтивости. Вместо учтивого прощания Эллинор вписала последнее желание и завершила короткое послание лёгким, точно летящим почерком. Если хотите снова убедиться, правду я говорю или нет, приезжайте сегодня во Второй округ. Адрес я записала ниже. Клюнет он на это письмо и явится в дом Астер или нет — наживка стоила того, чтобы хоть раз её закинуть. Ведь все удачи, что до сих пор выпадали ей рядом с сэром Шиермайумом, приходили как раз из-за этаких безрассудных выходок. Может, и на этот раз… На конце небрежно выведенной подписи проступила улыбка. Первая за весь день — искренняя. * * * Гортензии, что горничная второпях раздобыла для убранства стола, коротко подрезали и поставили в хрустальную вазу. Сузанна, пристально разглядывавшая бледно-розовые лепестки с чуть привядшими краями, взяла стоявший рядом бокал на длинной ножке. Поднеся к губам крепкое вино, она оглядела «товар», сидевший напротив. Падчерица была в платье, которое Сузанна приготовила для неё к этому ужину. Платье цвета слоновой кости, шедшее к её белой коже, было скроено так, что открывало плечи и шею, — и, в отличие от того, что выбрала сама хозяйка платья, имело смело вырезанное декольте. Сузанна нарочно, отдельно вызвав портного, с которым советовалась Эллинор, приказала переменить фасон — и всё это ради нынешнего вечера. Не отнимая бокала от губ, она скосила одни лишь глаза на мужчину, сидевшего рядом с Эллинор. Морис О’Доннелл, с причёской, чрезмерно набриолиненной и оттого неприятно лоснящейся, оглядывал её падчерицу глазами ещё более мерзкими, чем эта тошнотворная голова. Место, на котором в открытую останавливались эти масляные глаза, время от времени менялось, но чаще всего задерживались они на одном. Морис сидел много выше неё, и потому ему отлично была видна — ниже ключиц — округлая грудь, мягко облегаемая лоснящейся тканью. Какое облегчение. Глядя, как Морис, грубо запихивая в рот сочащееся мясо, не может оторвать оттуда взгляда, Сузанна украдкой перевела дух. Недавно, когда из гостиной переходили в столовую, ей почудилось, будто председатель, сопровождавший Эллинор, изливает на ту недовольство, и Сузанна забеспокоилась, — но, к счастью, то было, видно, пустячное брюзжание. Если так и дальше, со сватовством всё пройдёт гладко. Гадая, золочёные ли у Мориса пуговицы или чистого золота — те, что едва сдерживали грузное брюхо, — Сузанна легко опустила бокал. — Видать, обед нынче пропустили. Пока успокоившаяся Сузанна принялась о чём-то совещаться с сидевшим рядом мужем, Морис по-свойски заговорил с Эллинор: — Или, может, мясо любите? Гляжу, как незамужняя девица столько ест, — не иначе так оно и есть. На эти слова Эллинор задержала у самого рта вилку с насаженным ростбифом и взглянула на свою тарелку. С тарелки, на которую и положили-то немного, исчезли всего несколько грибов да два кусочка мяса. То, что Эллинор подносила ко рту, было лишь третьим. Поглядев на ломтик мяса, нарезанный не крупнее лежавшего перед ней рафинада, Эллинор перевела взгляд в сторону. От еды на тарелке Мориса О’Доннелла только и осталось, что бурая подлива. — Да. Чувствуя, как и без того невеликий аппетит падает до самого дна, Эллинор затолкала мясо в рот: — Скорее люблю. — Поговаривают, аппетит и похоть меж собой связаны. Но это был неверный ответ. Она ведь старалась хоть чем-нибудь ему опротиветь — а он возьми да и поверни всё этак. Подавляя позыв к тошноте, Эллинор через силу жевала то, что было во рту. — Ну как? Похоже на правду? — Как сказать… Впервые такое слышу. Знала бы — просто отложила бы вилку. Хотя нет: тогда он опять стал бы приставать, что, мол, мало есть — женская добродетель. Не ведая, что Эллинор раздумывает, не выплюнуть ли уж лучше то, что во рту, Морис и вовсе повернулся к ней всем телом и захохотал: — Да уж конечно, где вам знать. Откуда такой скромнице, как учительница Астер, знать про этакое. — … — И всё же мне бы хотелось, госпожа Эллинор, чтобы вы любили мясо чуть поменьше. Как-никак разница в годах у нас всё же есть. Оттого что он всем своим грузным телом подался к ней, изо рта его ещё сильнее понесло смрадом, перемешанным с запахом снеди. Эллинор, сдерживая тошноту — на сей раз не от душевного состояния, а по самой что ни на есть телесной причине, — проглотила едва прожёванный комок. — Наша дочь вовсе не так уж любит мясо. Довольно она вытерпела. Едва опустошив рот, Эллинор уже собиралась под предлогом нездоровья встать из-за стола — и в этот самый миг… — Должно быть, ей хотелось понравиться господину О’Доннеллу, оттого и сглупила по неопытности, — так что не взыщите, отнеситесь к ней снисходительно. Словно угадав её желание сбежать из-за стола, Сузанна, сидевшая напротив, вмешалась в разговор. — К счастью, я как раз люблю глупеньких женщин, госпожа Астер. Будто это его несказанно радовало, Морис снова захохотал, колыхая брюхом: — На что нужна умная жена? От неё одни шум да крик. Жене положено быть тихой да хорошо прислуживать мужу — вот такая в самый раз. От этой донельзя пошлой манеры уголки губ Сузанны мелко дёрнулись. Но лишь на миг. Быстро стерев с губ презрение, она ласковым голосом окликнула падчерицу по имени: — Какое счастье, Эллинор. Будущий муж тобою доволен. Эллинор, что пропускала мимо ушей разговор этих двоих — вслушаешься, только муторно станет, — повернула голову к Сузанне. — Я ведь тебе говорила. Спустив на одну сторону тёмно-каштановые кудри, прекрасная мачеха с губами такими же алыми, как вино перед ней, прошептала падчерице: — Что господин О’Доннелл в салоне госпожи Браун учтиво объявил о своём намерении просить твоей руки. ---------- Глава 29 Об этом она впервые слышала здесь, за столом. Услышь она такое раньше, ни за что бы сюда не вышла, — так что новость была для неё поистине внове. — Вот как. Но это было совершенно неважно. — Я ведь так рад, что ты услышала искренние чувства того, кого втайне держала в сердце; ты ведь на прошлой неделе так этому радовалась, правда, Эллинор? Ведь по сравнению с наглым объявлением, что полилось следом из уст виконта Астера, ложь мачехи была не столь ошеломляющей. — Когда же удобнее устроить помолвку, господин Морис? — А непременно ли нужна помолвка? Всё равно ведь сразу под венец. Не было даже формального предложения руки. Виконт Астер, словно сам был стороной в этом браке, лишил Эллинор всякой возможности отказаться. — Ха-ха… И всё же на нас смотрят, так что лучше выдержать хотя бы короткий срок помолвки. — Хм, сколько же лишних церемоний. Ну да ладно, коли так говорит мой тесть, — придётся следовать дворянскому этикету. — Так, посмотрим, где провести свадьбу… Слушая, как обсуждают ход её помолвки и тут же за ней свадьбы — обсуждают, начисто её исключив, — Эллинор с лёгким отупением смотрела перед собой. Чуть погодя у неё всё же вырвался горький смешок — «ха». Она и ожидала, что сегодня зайдёт речь о браке, но всё же не думала, что её продадут с рук, скомкав даже само сватовство. Но её смешок потонул в раскатистом хохоте мужчин, что становился всё громче, — должно быть, переговоры дошли до точки, где в выгоде оставались обе стороны. В ушах гудел голос зятя, что был старше тестя, — тот весело смеялся и нахваливал поданное к столу вино. Раз уж так вышло — ничего не поделаешь. Придётся и мне ускорить задуманное. — Эллинор... Тихий оклик коснулся слуха Эллинор, что бесстрастно выверяла собственный конец, как раз в этот миг. Так и не стерев с лица холодной усмешки, она подняла глаза туда, откуда раздался звук. Пока муж и зять препирались, торгуясь, как бы извлечь из Эллинор побольше выгоды, Сузанна, похоже, просто пристально смотрела на неё. Чарующие глаза, по которым нельзя было понять, о чём она думает, долго удерживали падчерицу, а потом тихо шепнули: — Я отдам тебе драгоценность, что оставила Оливье. По сравнению с раскатистым хохотом мужчин голос Сузанны был мал, точно ракушка устрицы, налипшая на огромный валун. Но Эллинор, как бедный ребёнок с морского берега, что только эти ракушки и собирает, сосредоточилась на одном лишь голосе Сузанны. — Твоя мать оставила мне одну вещь. Ожерелье-матине с небольшим сапфиром… Просила передать тебе, когда выйдешь замуж. Вот его и отдам. Сузанна смотрела на падчерицу так, словно с запозданием отыскала что-то в её лице. Безучастно наблюдавшая за ней Эллинор, словно зеркало, в ответ принялась разглядывать Сузанну. Среди шумного говора мужчин две женщины пристально смотрели друг на друга, храня тишину, что не смешивалась с этим шумом, как масло с водой. — Да… Лишь много позже Эллинор разглядела на лице мачехи выражение тех давних времён, когда та была всего лишь близкой подругой её матери — и оттого казалась родной, не хуже настоящей тётки. — Передайте, прошу. Но даже если на лице Сузанны Астер и проступила некая трудновыразимая горечь, это было лишь мимолётное чувство. Эллинор только легко ответила и снова стала перебирать в уме способ лечь в гроб без сожалений. * * * Час, когда день превращается в ночь. Заря, что украшает эту границу, гаснет в одно мгновение. Красива она, да быстротечна, — и любоваться ею незачем. Но сегодня Кертис Шиермайум долго не отводил глаз от этой багряной зари, по которой обыкновенно лишь отмерял наступление вечера. По правде, не закатом он любовался. Просто хотел отвлечься от письма, что лежало у него за спиной, — оттого и отвернулся к окну. Но, как ни отворачивайся, солнце уже садилось. Невольно вспомнив тот час ужина, помянутый в письме, — час, забыть о котором не получалось, как ни старался, — Кертис тихо вздохнул. Смутил его извечно спокойный, погружённый в себя разум не тварь и не рыцарь, а барышня с запястьями тоньше соломинки. Эллинор Астер. Мысленно повторив имя женщины, что так шло к её облику, Кертис вспомнил вчерашний разговор с адъютантом, что был здесь же. — Может, это и прозвучит неучтиво, но барышня, против ожиданий, с очень хорошей репутацией. В женской школе, где она служила, о ней отзывались в основном как о дотошной, толковой сотруднице; и у учениц, даже не из её класса, она, похоже, пользовалась общей любовью. Вот только семейные обстоятельства у неё запутанные… Почесав указательным пальцем голову, Чед Хьюз досказал в общих чертах то, что разузнал об Эллинор Астер его осведомитель. — В пятнадцать она потеряла мать из-за редкой болезни и с тех пор жила в пансионе Роделайн. До совершеннолетия — ученицей, после — учительницей. Мачеха появилась через два года после смерти родной матери, но, если послушать слуг из родного дома, сама связь тянулась ещё с тех пор, когда первая жена была жива. — Так это была измена? — Похоже на то, не правда ли? Мужчин, что гуляют на стороне, бросив жену на одре болезни, — таких ведь не один и не два. Чед говорил легко — так, как говорят о мусоре, что вечно попадается под ноги, — но с этой минуты на душе у Кертиса стало смутно. Немудрено, что ему вспомнились обрывочные мысли о той семье — семье, что некогда ввергла его, ребёнка, в жесточайшее бессилие и в то же время заставила вновь подняться на ноги. Это было как раз тогда, когда он только узнал, что даже смерть не может стать его собственной. На берегу Иделлы, куда он пришёл с проклятием в сердце, он и увидел ту семью. Хоть и был он мал, но понял, что семья эта — образцовая. Понял и то, что меж теми тремя буднично разлиты покой и уют, которых ему самому не было дано ни на гран. Эта картина и в беспросветно тёмной ночи нет-нет да и всплывала, точно звезда, — оттого он и заявил с уверенностью, что Эллинор Астер, разумеется, заблуждается. Или нет? Может, он обознался? Кертис вздыхал, сожалея о вырвавшихся недавно словах, и в уши ему продолжал литься доклад. — Не похоже, чтобы с госпожой Эллинор обходились так уж хорошо, пока она росла. Покуда родная мать была жива — может, и иначе, но после того, как отец женился снова, — нет. Это видно хотя бы по тому, что и на каникулах она предпочитала оставаться в пансионе. — … — И всё же с тех пор, как, став взрослой, она начала работать учительницей, дела вроде бы шли неплохо, — но проблемы, кажется, начались с того, как чета виконта Астер подступилась к Морису О’Доннеллу, которого вы тоже велели проверить. — Подступилась?.. В ответ на его вопрос, заданный с нахмуренными бровями, адъютант перечислил, что удалось разузнать о Морисе О’Доннелле. Титула нет, зато во главе крепкого торгового дома, что торгует хлопковыми тканями; старший сын семьи О’Доннелл. Сорока восьми лет. Два года назад овдовел и живёт один; председатель попечительского совета пансиона Роделайн, где служила Эллинор Астер. — Вот только репутация у него совсем неважная... И если порасспросить его окружение — то же самое, и если приметить, как в его особняке одна за другой меняются молоденькие служанки, — тоже. Ходит слух, что, страдая от низкого происхождения, он давно мечтал заполучить дворянскую фамилию, а когда задуманное не вышло — вымещал это на жене, истязая её. Сказав это, адъютант с неприятным выражением прибавил ещё одно: — И ещё: по донесениям, в последний месяц он часто встречался с четой виконта Астер. Всё, что Эллинор Астер сказала минувшей ночью, было правдой. И то, что родители проталкивают её замуж за человека старше её отца. И то, что рукоприкладство этого человека довело до смерти прежнюю жену. А раз так, то и содержание того письма, которое она нынче сама принесла и просила передать, скорее всего, правдиво. С чувствами, спутанными, как сбившийся клубок ниток, Кертис искоса глянул на стол позади. Пока он вспоминал доклад адъютанта, солнце уже скрылось за горизонтом, и теперь не видно было даже следов его света. Медленно отвернувшись от мира, что поглощала тьма, Кертис развернулся и сел — точно зверь, которого тянут на верёвке. Оттого что настала ночь, а свечи он не зажёг, в кабинете тоже стоял полумрак, но звать кого-либо он не стал. Да и не было нужды разворачивать письмо — он и так знал наизусть всё, что в нём написано. «Если этой ночью я расстанусь с жизнью, это будет самоубийство, похожее на убийство. Или же — убийство, похожее на самоубийство». В конце письма, чьё содержание, вопреки аккуратному почерку, было сплошь возмутительным, значилось, что сегодня Морис О’Доннелл зван к ним в дом. Теперь, кажется, он понимал, отчего она столь любезно своими руками принесла письмо с предсказанием собственной смерти. Должно быть, доверить послание такого содержания чужим рукам было ей страшно. Нет. Или и это неверно? Может, Эллинор Астер вынуждена была принести письмо сама лишь оттого, что в доме у неё не нашлось ни единой личной горничной, кому можно было бы его доверить? Вспомнив, до чего шатким было её положение в доме Астер — настолько, что и слова «положение»-то не подберёшь, — Кертис опустил взгляд. ---------- Глава 30 По правде, в душе ему хотелось просто сделать вид, будто ничего и не было. Чутьё, твердившее, что стоит ему отправиться в дом Астер — и его затянет в неотвратимый водоворот судьбы, всё хватало его за ноги. Накатывающие сомнения тоже заставляли его медлить. Пусть даже она и впрямь в опасности, — разве это доказывает, что и всё написанное в сегодняшнем письме тоже правда? Ведь это не какая-нибудь дама, а госпожа Эллинор. Та самая, что уронила перед ним коробку с тартом, будто бы нечаянно; та, что дождливой ночью отшвырнула даже зонт, лишь бы поехать с ним в одной карете. А потому и страшное заявление о «самоубийстве, похожем на убийство», и весть о том, что Морис О’Доннелл зван в дом, могут оказаться ложью, замешанной на правде. Быть может, это очередная уловка, затеянная женщиной, которая не желает идти замуж за недостойного. Но… «Это место второй жены. Ведь первая жена господина Мориса О’Доннелла после нескольких выкидышей занемогла и ушла из жизни. Разумеется, это лишь то, что на поверхности; а правда, верно, в том, что она не вынесла пьяных побоев мужа и сама свела счёты с жизнью». Летняя ночь, когда морось висела, точно туман. Тихий голос Эллинор Астер, что мягко звучал тогда рядом с ним, всё мешал ему отмахнуться. «Мои родители проталкивают мой брак с этаким человеком». «Услышав про моего жениха, вы всё ещё считаете, что любой лучше вас самого?» Что же он ответил ей — той, что бесстрастно обнажала перед ним свой стыд? «Вы, должно быть, заблуждаетесь». «Какой отец станет выдавать любимую дочь за такого человека». Явная оплошность. Высокомерная нелепость. Вспомнив горькое выражение, что появилось на лице Эллинор Астер в ответ на его вздор — вздор, который не так-то легко было бы выпалить, даже задайся он целью поиздеваться, — Кертис прикрыл ладонью глаза и тяжело вздохнул. «Он будет лучше меня…» Поздно осознав, что значил тот её горький смешок, он, разумеется, вспомнил и ещё более опрометчивые слова, что прозвучали следом. «Даже если вы, госпожа Эллинор, и впрямь выйдете за того, о ком недавно говорили». Мало того что эти слова вызвали усмешку у дрожавшей под дождём женщины, — он и вовсе обронил эту глупую отповедь с видом снисходительного благодетеля. «Тот человек будет лучше меня». А правда ли это? В тот миг, когда возник этот вопрос, раздумья вышли на новый виток. В вопросе, что вырвался сам собой, Кертис вдруг ощутил некую пустоту. Вспомнился бал в доме Энуорт, на котором он побывал несколько дней назад. Ещё в самый день бала он, по неловкости порвав плечо фрака, в спешке заказывал новый и был сам не свой. Из-за этого ему пришлось пожертвовать одним из немногих за год выходных и провести его в тоскливой суете. Но о чём он подумал в конце концов? Лишь пожалел, что впустую потратил время. Ведь пойди он хоть в одежде с лопнувшим плечом, хоть и вовсе скинув фрак, — для него это не имело бы особого значения. Потому что он скоро умрёт. Испорченная репутация, людские пересуды — перед лицом могилы всё это ничего не значит. Пустые слухи — забота лишь живых; для трупа, что уже зарыт в землю и гниёт, они никчёмнее проползающего мимо червя. В этом смысле суть раздумий, что тянулись сейчас раздражающе долго, мало чем отличалась от порванного плеча фрака. До сих пор он сторонился женщин и уклонялся от брака ради того, чтобы не плодить новых жертв. Чтобы хоть на одну уменьшить число тех, кого всё равно затянет в предрешённую судьбу. Но что же Эллинор Астер? Даже войди она в его искалеченную жизнь — особо ей не сломаться. Ведь эта женщина и так уже бредёт навстречу худшему. Пусть даже мрак у неё иного рода, чем у него, — а вид внутри могилы один и тот же. Оттого он снова и снова пересматривал свои мысли. Вправду ли он для неё — партия похуже Мориса О’Доннелла? При том что у него нет, как у того, прежней жены, что наложила на себя руки от мужниных истязаний, и — главное — нет ни малейшего намерения долго жить и упорно мучить жену? Но… Довольно. Кертис сознательно оборвал колебания, что готовы были потянуться снова. Затем кое-как сложил письмо и швырнул его в ящик стола. Всё равно и эти раздумья — лишь напрасная трата времени. Коли так уж любопытно, правда ли то возмутительное, что выведено аккуратным почерком, — не проще ли поехать и проверить самому? По сути, ему было всё равно, как ни поверни. Правдивы показания Эллинор Астер или нет, встанет кто-нибудь подле него или нет, — всё едино, как всё едино, что напишут на его надгробии. Если на место, что он оставлял пустым лишь потому, что так было спокойнее, усадить женщину, отчаянно цепляющуюся за жизнь, и этим избавить себя от чужого ворчания, — то это одна сплошная выгода. Спокойно приведя мысли в порядок, Кертис дёрнул за шнур звонка. На лице, отдававшем приказ седлать коня, не было и следа недавних колебаний. * * * — Эй, это что ещё такое? Ещё один закатный час. В доме Астер, где солнце уже село, дворецкий Бен Брэден лебезил под зловещим взглядом мужчины средних лет. — Я ведь… точно… Он пробормотал это вполголоса, но и собственному уху это звучало лишь как оправдание. Ну и наглая девка, право слово. Чертыхаясь про себя, Бен ещё раз сильно тряхнул не поддававшуюся дверь. Часть прислуги, что держала сторону давно лишившейся всякой опоры барышни, верила, будто он нарочно переселил Эллинор Астер в комнату на первом этаже, — но это было не так. Скажем прямо: распорядилась о том не кто иной, как сама госпожа. А причина была ровно та, что он и объяснял прислуге, — попросту хотелось сделать сыновнюю классную комнату попросторнее. Сузанна Астер готова была дать своему позднему сыну всё на свете. Но горничные во главе с Миа свалили вину на ни в чём не повинного Бена. Поначалу его это возмущало, но после подумалось: уж лучше пусть это будет не напраслина, а правда. Раз уж его всё равно несправедливо очернили, отчего бы не обратить приказ госпожи себе на пользу. Особенно теперь, когда было как на ладони видно, что деньги из дома понемногу утекают. Госпожа, в которой ещё оставалось что-то наивное, похоже, пока толком ничего не замечала, но мест, куда вложился виконт Астер, было не одно. Об этом знали лишь двое — он, всякий раз убиравший от глаз госпожи бумаги с требованиями уплаты, да сам виконт, всё это заваривший. Что ж, продай они все родовые поместья — долги нетрудно было бы погасить. Беда лишь в том, что долги эти будут только расти. Виконт Астер, каким его знал Бен, остановиться не мог, — не отрезать же ему его доверчивые уши. Госпожа — человек хороший, но и мне ведь надо как-то выживать. Это он, утешив телом и душой Сузанну, что убивалась, потеряв первого мужа, поднялся из простых слуг до старшего дворецкого. Бен, умевший читать людские желания, на нынешний момент выбрал самым лучшим источником дохода — ровно как и чета виконта — Эллинор Астер. Если в этом доме, которому, как ни смотри, и десяти лет не протянуть, и было что-то стоящее, так это она — дитя первой жены. Бен раньше четы виконта распознал её ценность и подсказал подступиться к Морису О’Доннеллу. Душу Мориса О’Доннелла — донельзя приземлённого выскочки — он, такой же простолюдин, понимал лучше всех. Такой предпочтёт не дожидаться первой брачной ночи, чтобы сойтись честь по чести, а проверить заранее. А почему? Потому что неспокойно ему. Потому что хочется тотчас убедиться, та ли это девственница, что стоит уплаченных за неё больших денег. Бен, насквозь знавший, что на уме у пожилых мужчин, без раздумий подкатил к Морису. Как и ожидалось, тот отвалил ему немалую сумму. Правда, поступил осторожно: половину условленного пообещал отдать лишь по успешном исходе. — Ты ж говорил, что подстроил так, чтоб открылась от лёгкого нажима? А? Само собой, Бен рассчитывал получить и остаток сполна. И уже до мелочей наметил, что на эти деньги накупит. — Не сходится с тем, что ты обещал. Дверь ни на волос не открывается! Но какого же чёрта… Снося колкий взгляд донельзя разъярённого О’Доннелла, Бен ещё раз с силой толкнул дверь. Но плотно затворённая, она лишь подрагивала и не поддавалась ни на йоту — будто на неё навесили новый замок. — Да та ли это вообще комната? После ужина Морис не уехал домой, а ненадолго переждал поблизости и снова тайком пробрался внутрь через чёрный ход, который ему открыл Бен; на нём был толстый плащ. Этот плащ, на который он, скрывая лицо, ещё и низко надвинул капюшон, был чересчур тёплым для разгара лета. Тем паче что телеса Мориса О’Доннелла были не из субтильных. Тесный проход, спёртый душный воздух, а в придачу удушливость плаща — и Морис, с которого пот лил ручьём так, что было не унять, с лоснящимся лицом приглушённо зашептал: — Да это ж комната, в каких разве что горничные живут. А не нарочно ли ты меня сюда привёл, чтоб надуть? ---------- Глава 31 — Что вы! С чего бы мне так вас, ваша милость, утруждать. Правда, ей-же-ей, это та самая комната… Бен с обиженным лицом оправдывался и без конца дёргал ни в чём не повинную дверную ручку. Изнывал от досады не один лишь Морис, что сверлил его недовольным взглядом. Он же всё подстроил так, чтобы дверь не могла не открыться от лёгкого толчка. Пока Эллинор Астер не было, он проверял это не раз — так что не приснилось же ему. Да отчего же… Неужто эта дерзкая девка втихую что-то поправила? Но для этого дверь должна была хоть как-то измениться, а она ничуть, — так каким же образом? Как раз когда Бен со встревоженным лицом ожесточённо дёргал ручку, с дальнего конца коридора донёсся слабый шум — будто открылась и снова закрылась дверь. Кто там? Напрягшись, Бен резко обернулся. Но явственно расслышанный шорох чьего-то присутствия в тот же миг исчез — словно говоря, что всё ему почудилось. Горничная, что ли? Дворецкий, что и сам уже, как Морис, обливался градом пота, прищурился. Здесь жила в основном женская прислуга. Скорее всего, какая-нибудь горничная, заслышав лёгкий шум, приоткрыла дверь — что, мол, такое, — а увидев дворецкого у комнаты обездоленной барышни, поспешно затворила её, не желая впутываться. Что ж, вернее всего, она так и будет делать вид, будто ничего не заметила, но… Пусть и немного, но и здесь у Эллинор Астер находились сторонники. Припомнив их имена, Бен живо переменил план. — Похоже, оставаться тут и дальше — слишком велик риск, что нас застукают. Выйдем через боковую дверцу и пройдём к окну. — К окну? — Да, на всякий случай я и там всё подготовил. Извольте лишь немного пройти за мной. Цыкнув, мужчина, который и с грузным, насквозь взмокшим телом не желал отказаться от этой ночи, с недовольной миной двинулся за дворецким. После того как они скрылись, распространяя запах пота, в утихшем коридоре снова раздался скрип открываемой двери. Осторожно оглядев коридор сквозь приоткрытую щель, горничная — Миа — помедлила, набралась смелости и выскользнула из комнаты. На лице её, что проворно семенила прочь из особняка, была написана крайняя, неотложная тревога. * * * Эллинор оторвалась от предсмертной записки, которую писала, и устремила взгляд за дверь, где вдруг стало тихо, — словно пытаясь прозреть сквозь неё. Сколько ни ждала, неприятного шума больше не доносилось. Мужчины, что битых полчаса с кряхтением буянили у двери, наконец, похоже, убрались. Молодчина. Глядя на простой замок, что стойко выдержал, Эллинор мысленно его поблагодарила. Но это чувство тут же потонуло в накатившем отвращении — стоило ей вспомнить лица тех, кого этот замок из последних сил не пускал. Она надеялась, что эта штука не понадобится. Проверяя её снова и снова, надеялась, что тревожится попусту. Но до чего же пригодилась предосторожность, сделанная на всякий случай. Горько усмехнувшись, Эллинор оставила как есть предсмертную записку, что писала на крайний случай, и повернулась к другой задумке, приготовленной с минувшей ночи. Она не думала, что мужчины, так упорно топтавшиеся у двери, сдались столь скоро. Должно быть, просто перебрались, отыскав другой способ. А этот другой способ — наверняка пробраться к ещё одному ходу, через который можно проникнуть в комнату. Поднявшись, Эллинор подошла к огромному зеркалу, что глухо закрывало всё окно, к которому они вот-вот явятся. Громадное декоративное зеркало было укрыто белой тканью, точно гроб, и оттого тесная комнатка казалась мрачной, как зал для прощания. Умирать пока нельзя. Желание-то ещё не исполнено. Думая об этом так бесстрастно, что написанная записка казалась нелепой, Эллинор встала перед окном. Несмотря на непрекращающиеся попытки вломиться, она не бежала через окно, а держалась в комнате — на случай, если и под окном кого-нибудь поставили. Не доверять следовало не одному лишь Бену Брэдену, о котором предупреждал Томас. Кто знает, не пристал ли к нему ещё кто из слуг. А потому Эллинор — в особняке, где доверять можно было считаным единицам, — не стала ни поднимать лишнего шума, ни бежать наружу, где могло быть ещё опаснее; она встала у окна и осмотрела зеркало. Если оно разобьётся — какой поднимется грохот. Пусть на её крик и не отзовутся, но на звон большой разбившейся вещи сверху уж точно откликнутся, — вот только как они себя поведут?.. Раздумывая об этом, Эллинор уже собиралась снять белую ткань, чтобы грохот вышел погромче, — и в этот миг… Тук-тук — из-за двери донёсся тихий стук. Этот звук был не похож на тот вкрадчивый и грубый шум, что она слышала только что. Не звук того, кто ломится силой или норовит вломиться, доломав замок, который считает уже сломанным, — а вежливый отзвук, словно и впрямь спрашивающий согласия того, кто внутри. В этот миг она не могла не вспомнить о письме, что сама отнесла и передала. Боясь слишком разочароваться, она старалась о нём не вспоминать, но на самом деле всё то время, что терпела тревожный грохот незваных гостей, Эллинор без устали повторяла про себя одно имя. Иначе и быть не могло. Ведь в те мгновения, когда Эллинор истово молилась небесам, среди множества мучительных опасностей спасал её всегда лишь один-единственный человек. Человек ведь смотрит на настоящее сквозь опыт прошлого. К тому же тот, кто сейчас ей угрожал, и внешне, и нутром походил на гоблина. Вспомнив то спасение — день, когда в его объятиях она увидела промысел небес, — Эллинор затаила дыхание уже по иной причине, чем прежде, и смотрела на дверь. Она знала, что вероятнее — это не он. Знала и то, что, явись наследник великого герцога взаправду, в особняке не было бы так тихо. И что вероятность, будто он и впрямь, тревожась за неё, тайком пришёл к её комнате, ещё ниже. Но, даже зная это, от одной лишь горстки надежды сердце по-детски замирало. Неужели он прочёл письмо и пришёл? Неужели всё-таки забеспокоился обо мне? Полные ожидания ноги осторожно перенесли её через тесную комнату к двери. Но Эллинор, оставив того, кто умел учтиво постучать, стоять за тонкой дверью, вместо ответа лишь устремила на неё взгляд. Не только из опаски, что нельзя открывать опрометчиво. Ей хотелось хоть чуть-чуть продлить это редкое мгновение, когда так бьётся сердце. Ведь таких отрадных мгновений в её жизни почти не выпадало. Ведь похожего трепета — такого ожидания — она не испытывала с десяти лет. Пусть разочарование и было неминуемо, Эллинор, желая удержать это чувство ещё хоть немного, на миг отдалась сладкой грёзе. А вдруг за этой дверью и вправду сэр Шиермайум. Вдруг он, как принц из сказки, как фея, которую так ждала несчастная девочка, снова пришёл меня спасти… — Эллинор. Но сердце, что раздулось воздушным шаром и парило по тесной комнате, от голоса, острого, как игла, прозвучавшего из-за двери, вмиг съёжилось и рухнуло. — Это я. Открой-ка дверь. Голос, что мягко отдавал приказ, принадлежал вовсе не тому рыцарю, которого она так ждала. Слушая, как мачеха, впервые наведавшаяся к её комнате, снова и снова стучит, Эллинор вернула на место невольно приподнявшиеся было уголки губ. Ну да. Этого и не могло быть. Не мог он так легко попасться на мою уловку; не могло в моей жизни остаться ещё хоть сколько-то счастья. Но, даже ощущая горький осадок падения — словно порошок лекарства, что остаётся во рту, — Эллинор не жалела о том ожидании, что недавно её окрылило. Радостное волнение лучше переживать, пока есть возможность. Тем более когда жизни осталось всего ничего. А потому Эллинор, перебиравшая теперь лишь сожаление — отчего не насладилась им вволю, — услышала несколько нетерпеливый голос. — Я ведь обещала отдать тебе ожерелье. Оттого что молчание внутри затягивалось, Сузанна за дверью, как видно, занервничала и заговорила раздражённо: — Открой. Это, кажется, надо тебе передать. С чего вдруг Сузанна — что лишь притворялась добренькой, а сама была холодна, — именно теперь так извелась, торопясь отдать ей материнскую памятку, Эллинор понять никак не могла. Что же такое она углядела только что за столом в моём лице? Недоумевая, Эллинор всё же положила руку на простой замок. Чем бы оно ни было и как бы там ни было — это памятка от матери. Из всего, что досталось ей от матери, у Эллинор были только несколько не по размеру платьев да пара сломанных вечных перьев, — и ей хотелось узнать, что же за вещь мать ей оставила. Пусть и ей самой скоро умирать от той же болезни — а такое, видно, всё же хочется унести с собой в могилу. Вновь ощутив, как цепко держится в ней привязанность к жизни, Эллинор медленно вытащила штифт. Отворяя дверь с бесстрастным лицом, внутри она всё же чуть напряглась. На случай, если Сузанна окажется не одна, а с Морисом О’Доннеллом. Ведь мачеха могла быть человеком ещё более низким, чем она ожидала. — Что так долго открываешь, Эллинор. Но, к счастью, она была одна. Как-никак и лицемерие — род добродетели: на большую подлость, чем предполагала Эллинор, Сузанна оказалась не способна. — Я уж думала, ты опять куда-то сбежа… Сузанна, что одиноко стояла у двери с тёмно-синей бархатной шкатулкой для драгоценностей в руках, с усталым лицом выговаривала ей — и вдруг растерянно осеклась. Что это с ней? Озадаченная внезапной переменой в её лице, Эллинор по-новому окинула взглядом свою комнату — ту, что отражалась сейчас в глазах мачехи. ---------- Глава 32 Жёсткая деревянная кровать, на которой и сама-то она едва умещалась, да голый, без ковра, пол. Стул с одной короткой ножкой, на который приходилось садиться с оглядкой, и платяной шкаф с местами облупившейся краской. — Ты здесь живёшь?.. Вид комнаты, давно ставший для самой Эллинор привычным, обыденным, на виконтессу, что всю жизнь прожила в достатке, как видно, подействовал как удар. — В такой дыре?.. И это при том, что она сама же затолкала сюда падчерицу, которая прежде занимала комнату на одном с нею этаже. Чувствуя, что вот-вот рассмеётся, Эллинор с лёгкой улыбкой смотрела сверху вниз на растерянную Сузанну. — А это уродство — что ещё такое? Сузанна, что какое-то время не могла вымолвить ни слова, оглядывая комнату, спустя долгую паузу указала на белую ткань напротив. — Что это такое огромное? — Декоративное зеркало. Видно, негде было держать, вот и поставили сюда. Ответив бесстрастно, Эллинор лишь с запозданием осознала, чего она ещё недавно так боялась. Как же быть. Немного помолчав в раздумье, она неторопливо открыла истинный умысел: — Вообще-то оно стояло у стены… но оконная задвижка держала плохо, вот я на всякий случай и придвинула его туда. — Вот уж напрасные страхи. Сузанна со строгим лицом тут же отмела её слова. — Пусть это и комната для прислуги на первом этаже, ничего такого, чего ты опасаешься, тут не случится. Где это видано, чтобы в дом Астер забрался проходимец. Но какое же лицо она сделает, если чуть погодя увидит, как Морис О’Доннелл опрокидывает это зеркало и вламывается в комнату? Глаза, полные неприкрытого злорадства и чистого любопытства, скользнули по лицу Сузанны, что отвечала с брезгливостью. Мачеха — у которой даже ногти были ухожены — похоже, искренне верила, что дом Астер безопасен и для падчерицы. Она и вообразить не могла, какому надругательству только что подверглась дверь, мимо которой она прошла. — Вот как, матушка? — Да. Уж как бы я ни… Сузанна, что собиралась было раздражённо что-то выложить, увидела улыбку на губах Эллинор и осеклась. На улыбку Эллинор — улыбку, что вырвалась у той оттого, что впервые мачеха показалась ей до нелепого наивной для своих лет, — Сузанна не смогла смотреть долго и отвела взгляд. — Выйдешь за господина О’Доннелла — будешь жить в комнате куда лучше этакой конуры… Сузанна проговорила это словно самой себе — будто пытаясь соскрести некое неприятное чувство, прилипшее ко дну души. — Ну да, разумеется. Ты будешь жить в покоях в десять раз больше этих, роскошнее даже моей спальни. — Правда? — Да. При такой-то твоей пугливости оно даже и к лучшему. Похоже, это заверение возымело недурное действие. Произнеся слова, что были скорее самооправданием, чем ответом на вопрос Эллинор, Сузанна глубоко вздохнула и наконец взглянула в лицо падчерице, которого до того избегала. — Господин О’Доннелл хоть и в годах, но мужчина видный и сердечный. А главное — женщина счастлива лишь с тем, кто её любит. Говоря это с безмятежным лицом, точно все её тревоги разом улетучились, она словно была родной матерью, нежно растившей Эллинор все эти годы. — Ну вот, держи… В тот самый миг, когда Сузанна, великодушно проговорив это, протягивала ей принесённую шкатулку… Будто только того и ждали, от заднего окна раздался зловещий звук — бух. — Ч-что за звук? Сузанна вмиг побледнела и уставилась на окно. Вот оно. В отличие от неё, Эллинор с невозмутимым лицом мельком оглянулась назад. Бух, бух. Раза два кряду раздался звук, будто снаружи силой пытались взломать окно. Крушение случилось в одно мгновение. Ржавая задвижка недолго продержалась под грубым напором. Вскоре с треском — крак — что-то сломалось, и слух пронзил звук резко распахнувшегося окна. — Ах!.. Инстинктивно поняв, что взломщику удалось открыть окно, Сузанна зажала рот и отступила на шаг. Однако проходимцы, сломавшие задвижку, не смогли тут же проникнуть внутрь — путь им преграждал предмет, похожий на белую стену. — А это ещё что? — Эт-то, во всяком случае, не стена. Тут точно не было никакой такой громады… Из-за громадного зеркала донёсся торопливый шёпот. Услышав клокочущий от мокроты голос, который, к её неудовольствию, она тотчас узнала, Эллинор снова перевела взгляд прямо перед собой. Оттого ли, что прямо у неё на глазах разворачивалось то, чего, по словам Сузанны, и быть не могло, — лицо мачехи перед ней было так бледно, что, казалось, она вот-вот лишится чувств. Но это лицо, которого Эллинор втайне ждала, не так уж её и порадовало. С чувством, что горечи в нём отчего-то больше, чем злорадства, она попыталась предугадать, что произойдёт дальше. — А-а-а! Как и ожидалось, пространство огласил короткий крик. И в тот же миг она почувствовала, как ветер, поднятый падающим гробоподобным зеркалом, качнул подол её платья. Следом, вместе с ударом тяжёлого тела о пол, в уши ворвался оглушительный звон зеркала, разлетающегося вдребезги. — Готово, скорей!.. Первым, что она увидела сквозь окно, открывшееся впервые за долгое время, было возбуждённое лицо Бена Брэдена. С торжествующим видом, точно гончая, притащившая зайца, он что-то шепнул мужчине позади — и, с опозданием взглянув вперёд, осёкся, разом захлопнув рот. — Бен?.. Не один лишь дворецкий понял, кто перед ним. Сузанна, что, зажав рот, давила в себе крик, с ужасом на лице окликнула по имени своего любимого слугу. Ах. Сейчас никак нельзя смеяться. Разглядев помертвевшее лицо Сузанны и ещё более помертвевшее лицо Бена, Эллинор едва сдерживала неуместный смех — и в этот самый миг… — Ч-что такое! Внезапно из-за окна раздался мутный, сдавленный вопль. Вздрогнув, она повернула голову — и увидела, как во тьме стоит силуэт, огромный, под стать только что рухнувшему зеркалу. — Гхк!.. Мужчина, возникший беззвучно, точно вырос из-под земли, единым движением впечатал в стену человека в чёрном плаще, что за спиной Бена Брэдена выжидал случая улизнуть. Мгновенно скрученный Морис О’Доннелл издал звук, точно свинья, которой режут горло. Это ещё что. От появления ещё одного невесть откуда взявшегося незнакомца глаза Эллинор, в которых не было и тени тревоги, округлились. Кто же это? Широко раскрытые глаза тут же сузились, силясь разглядеть лицо мужчины, наполовину скрытое тьмой. Во всяком случае, не отец и не Томас. У них недостало бы силы вот так, одним махом, скрутить Мориса О’Доннелла. Тогда кто же… Туфелька Эллинор, что в растерянности невольно отступала на шаг, вдруг приросла к полу. С запозданием распознав, кто этот внезапно явившийся мужчина, она на миг перестала дышать. Сквозь окно, теперь распахнутое настежь, без всякой преграды вливался аромат лета. Запах циннии, что охапками распустилась в соседском саду. Последний запах фиалок, должно быть, растоптанных башмаками злодеев. Среди этих цветочных ароматов, сладких до головокружения, Эллинор, словно не веря себе, пробормотала имя того, кого всё это время твердила про себя: — Сэр Шиермайум?.. * * * Дом, где жила Эллинор Астер, стоял среди прочих, примерно одинаковых по размеру домов Второго округа, и был особняком на редкость скромных, миловидных размеров. Иметь столь мирный вид снаружи — и быть настолько прогнившим внутри. Джереми обратился к нему — а тот как раз думал, что дом этот отчего-то похож на саму Эллинор Астер: — Не зайдёте? Но и на этот вопрос Кертис, даже не спешившись, лишь пристально разглядывал маленький особняк. Что решение было довольно опрометчивым, он понял, лишь добравшись до этого дома. Как ни смешно, пока мчался сюда, он этого не сознавал. Только и думал — не слишком ли поздно он едет. Но, добравшись наконец до заученного адреса, он заколебался — нахлынули все те опасения, до которых прежде не доходили руки. Вопреки тому, что Эллинор Астер написала в письме, дом её выглядел до крайности мирным. Лишь аромат летних цветов, распустившихся в свою пору, шумно их привечал, — а внутри, казалось, не было ни раздора, ни порока. Опять обманули? Перед чуть нахмурившимися глазами Кертиса мелькнуло лицо Эллинор Астер — то, с каким она нагло ломала комедию. То кроткое лицо, с каким она, не моргнув и глазом, лгала, будто желает не места великой герцогини, а места его жены, всплыло — и пропало. Вот именно. Эта дама — из тех, кому ложь даётся легче лёгкого. Но, даже усмехаясь так про себя, Кертис долгое-долгое время не мог натянуть поводья и всё стоял на одном месте. — Так мы до рассвета прокукуем, ваша светлость. Решился он лишь тогда, когда Чед, словно подталкивая его наконец определиться, проворчал это, поворачивая морду коня к особняку Астеров. — Ещё немного — и госпожа Эллинор уляжется спать. Будить её тогда негоже, так что сейчас… Довольно он прождал. Кертис, оборвав Чеда на полуслове, хотел было сказать: едем отсюда. Хотел тут же натянуть поводья и вернуться домой, решив, что всё это было пустой затеей. До той самой минуты, пока из миловидного особняка, за которым они наблюдали, опрометью не выбежала горничная… ---------- Глава 33 Это была совсем юная горничная с веснушками на лице. До самых ворот особняка она шла торопливым шагом, словно с оглядкой, но, едва выйдя за ворота, припустила бегом, точно жеребёнок, которому подпалили хвост. Похоже, она направлялась к перекрёстку напротив, где останавливался почтовый дилижанс, но, не найдя там ни души, растерянно заозиралась по сторонам. Тут-то горничная и приметила их — стоявших в проулке напротив, откуда особняк Астеров виднелся наискосок. Завидев рослых мужчин верхом, она вытаращила глаза и, не обращая внимания, едет ли по дороге карета, бросилась к ним. — Что-то случилось, как думаете? Увидев встревоженное лицо горничной, Джереми осторожно спросил. Кертис ничего не ответил и лишь наблюдал, как она приближается. — В-вы ведь стража? Подбежавшая горничная — со скоростью, на взгляд рыцарей, удручающе медленной, но для неё самой, видно, предельной, — спросила, задыхаясь: — Вы ведь дозор несёте? Вы же рыцари, правда? Трое, не желавшие привлекать внимания, кутались в тонкие серые плащи. Но, как и всякий, чьё ремесло связано с телесным трудом, скрыть своё звание под одним лоскутом ткани они не могли. — Что случилось?.. Кертис спросил, не став разуверять горничную в её ошибке. Помогать тому, кто в беде, — долг рыцаря. И впрямь, он ни разу не повернулся спиной к женщине, молившей о помощи. Но в тот миг, когда горничная с мольбой на лице, со слезами на глазах раскрыла рот, он безотчётно пожелал, чтобы являть рыцарскую доблесть ему не пришлось. Уж лучше бы Эллинор Астер его обманула. Хоть бы она просто водила его за нос. — Спасите мою госпожу. Но желание его, как и всегда, не сбылось. Горничная, у которой слёзы дрожали на ресницах, готовые вот-вот пролиться, наконец дала им прочертить дорожки по щекам и указала пальцем на особняк, из которого выбежала. — П-подозрительные люди хотят причинить зло нашей госпоже! * * * Мать Миа Бейкер — горничной, что выросла в доме Астер с малых лет, — растила её одна. Отец, что был поваром, как ей рассказывали, умер давным-давно. Мать, рано потерявшая мужа, не отдала дочь в приют, как поступали другие, а растила её при людской. Помогла в том виконтесса Оливье Астер. Отец Миа, как говорили, тоже долго служил в доме Астер. Госпожа, зная о горьком положении горничной, охотно оказала ей милость. Под великодушным покровительством виконтессы Миа благополучно выросла в доме Астер. Мать была не из тех, кто не помнит добра. Она часто шептала Миа, что надо благодарить господина и госпожу, что и к барышне Эллинор следует всегда хранить признательность. По правде, даже не говори ей мать таких слов, Миа всё равно любила бы обитателей дома Астер. Ведь не нашлось бы ребёнка, что сумел бы не полюбить ласковую госпожу, надёжного господина и милую барышню. Миа любила всех, кто носил фамилию Астер, но больше всех — что бы там ни говорили — барышню Эллинор. Барышня из виконтского дома, с самыми красивыми на свете янтарными глазами, и нравом была так же мила, как эти глаза: даже когда Миа нечаянно запачкала её куклу, не рассердилась. И не только. Барышня — вместо того чтобы, как, по слухам, частенько делали леди из других домов, ударить её по щеке, — делилась с ней печеньем; вместо того чтобы наказать розгами, читала ей сказки. Хоть и была мала, но понимала, какое это великое счастье. Миа часто мечтала, как Эллинор вырастет ещё краше и её изберут королевой какого-нибудь королевства. Эта мечта, в которой она сама была не главной, разбилась в один весенний день. — Госпожа! Ласковая госпожа слегла. Весь дом Астер погрузился в скорбь. Это был год, когда барышне Эллинор исполнилось тринадцать. Барышня с прелестными янтарными глазами, как ни была юна, усердно ходила за матерью. Виконт Астер тоже от души ей помогал. Миа горячо молилась, чтобы госпожа поскорее открыла глаза и чтобы в дом снова вернулся дружный смех. Но госпожа так и не поднялась с одра болезни — ни когда Миа, пройдя срок ученичества, стала полноправной горничной, ни когда смогла на накопленное жалованье купить матери подарок. За это время прошла весна и настала зима. Свежие, точно яблоко, щёки барышни Эллинор увяли не по годам. Но, в отличие от лица барышни, что день ото дня бледнело без солнца, в доме Астер снова расцвёл смех. В кабинете виконта. Миа доныне ясно помнит тот день, когда барышня наконец узнала правду — заметила измену любимого отца. — Барышня… Четырнадцатилетняя девочка, что пришла в кабинет искать отца и стала свидетельницей той сцены, не заплакала. Перед давней горничной барышня до конца сохранила достоинство. Но теперь сама Миа, давно уже не дитя, понимает. Что в тот день барышня Эллинор не по-дворянски совладала с чувствами — она просто не знала, как нужно плакать. Госпожа вернулась в землю в год, когда барышне исполнилось пятнадцать. Стояло начало зимы, когда земля только-только сковывалась льдом. Не успела та зима пройти, как барышня собрала вещи и уехала в восточный пансион. Пустоту в особняке заполнило новорождённое дитя. Молодой господин Ноэль, появившийся на свет всего через шесть месяцев после второй свадьбы хозяина, рос, осыпанный любовью новой госпожи и виконта, — будто время в доме повернули вспять. Но, глядя на них, Миа часто вспоминала свою барышню — ту, что словно разучилась плакать. Должно быть, отпечаталось в ней, как у утёнка. В сердце Миа всегда жила мысль, что хозяйка этого дома — барышня Эллинор. Барышня осталась в её груди как символ тех мирных, счастливых времён — до того, как всё пошло наперекосяк. Но всякий отпечаток когда-нибудь да тускнеет. Тем более что Миа была из тех работниц, которым, не натрудив рук и ног до мозолей, не прокормиться. И вот, когда её твёрдая решимость, размываясь и размываясь течением времени, истончилась до едва уловимого следа, — барышня, точно весна, какой не видали шесть лет, вернулась в дом Астер. В день её возвращения Миа нарочно взялась за тяжёлую работу — мыть полы, — лишь бы дождаться барышню у парадного входа. Говорили, что приехала она не на короткое время. Что пробудет в столице довольно долго. Прикинув возраст барышни, Миа поняла: та приехала в столицу ради замужества. С этим пониманием её мечта возродилась. Она уже не желала, как в детстве, чтобы барышня стала хозяйкой какого-нибудь дворца. Миа лишь молилась, чтобы та сделалась госпожой пусть скромного, но тёплого дома и зажила там в счастье, которое уже никогда не разобьётся. Как же это жестоко. Даже этого небеса барышне не дали. Имя некоего Мориса О’Доннелла она знала ещё до того, как услышала его от дворецкого. Слухи среди горничных расходятся скорее, чем среди знати. А дурные — и того быстрее. Она давно знала, какая он мерзкая и жестокая порода, сколько внебрачных детей истязает. Услышав, что барышню Эллинор сватают за такого человека, Миа ощутила гнев — будто оскорбляли её саму. Отпечаток, давным-давно врезавшийся в сердце, хоть и тускнел и тускнел под волнами лет, целиком, как видно, так и не стёрся. Миа поняла это не тогда, когда впервые за долгое время увидела ласковое лицо барышни, а когда увидела другое её лицо — то, с каким она привычно смирялась с несправедливостью. Что бы там ни говорили, Эллинор Астер была её барышней. Пусть та и не платила ей жалованья, пусть и не была больше окружена родительской любовью, — для Миа она оставалась единственной дочерью дома Астер, которой та призвана служить. Никто не смел так с ней обращаться. Ни дворянин, ни жрец, ни даже сам король, что восседает где-то высоко-высоко. Нельзя было так обращаться с такой ласковой и чуткой барышней. Ей так хотелось спасти барышню. Но Миа была всего лишь горничной. Той, что не может стать ни рыцарем, ни принцем. Той, чья жалость к барышне, по правде, и сама-то смехотворна. Простой горничной с натруженными до мозолей руками. Эта мысль и заставила Миа взять выходной. Подав прошение об отпуске — даже заплатив за это штраф, — она впервые за очень долгое время одна пила у себя в комнате. Бедная моя барышня, как же быть. Как же её жалко. Сознавая, что жалость эта не по чину, Миа всё же снова и снова шептала эти слова вслух. Как раз когда она, вливая в себя вино, от которого, сколько ни пей, никак не пьянела, бормотала всё это… Из-за двери донёсся скверный шум… ◆ ◇ ◆ ◇ ◆ Спасибо, что дочитали! 🖤 📖 Больше глав и продолжение — на сайте:https://chaptify.ru/novel/kogda-na-zimniy-zamok-proletsya-vesenniy-dozhd-e09w 💖 Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:https://boosty.to/novelslab ---------- Глава 34 У комнат для горничных на первом этаже, позади кухни, двери были тонкие и грубо сколоченные. Шум из коридора разносился так громко, будто шептались у самого уха. Оттого горничные ходили там, осторожно ступая. И вдруг — громкие голоса. Похоже, говорившие по-своему остерегались, и всё же — этак долго шуметь. Вдобавок — мужской голос. Уж не крутят ли в особняке тайком шашни? Миа, на которой — оттого что её семья из поколения в поколение служила в этом доме — лежало обучение новеньких горничных, наконец, не вытерпев, вздохнула и поднялась. На этой треклятой службе и погоревать-то толком не дадут. Она открыла дверь, чтобы отчитать новенькую, что, видно, недооценила, как тонки в особняке стены, и затеяла шушукаться, — и в этот самый миг… В нахмуренные глаза Миа бросилось лицо мужчины, которого здесь быть не должно. А рядом — толстяк в накинутом чёрном плаще, стоявший, точно Смерть с косой. Бен Брэден. Едва узнав в нём дворецкого, Миа резко захлопнула дверь. Прикрыла довольно грубо — и подумала, что они, должно быть, услышали. Но эта мысль вмиг забылась. Её захлестнула забота куда более спешная и важная. По сути, в том, что дворецкий зашёл в людскую, ничего странного не было. Беда в том, где он стоял, — у третьей комнаты справа. Когда-то это была её собственная комната, так что она узнала её с первого взгляда. Там, вне всякого сомнения, жила барышня Эллинор. Почему, почему Бен Брэден стоит у комнаты барышни? Хмель, которого она и не замечала, разом сошёл. Кусая ногти, Миа сверлила взглядом тонкую дверь. Можно было не открывать её и не проверять снова — она и так не сомневалась. Это точно был дворецкий. А тот грузный мужчина, что стоял рядом, — это, должно быть… Морис О’Доннелл, за которого, по слухам, просватали барышню Эллинор… Не мог это быть кто-то другой. Ведь и выходной нынче днём она взяла как раз потому, что не желала видеть этого типа. Минувшей ночью Миа узнала от горничной, что прислуживала Сузанне: Морис О’Доннелл зван на ужин, и за этим столом решится замужество барышни. Едва услышав весть, Миа заплатила штраф и устранилась от приготовлений к ужину. Ей не хотелось собственными руками накрывать стол, за которым её барышня должна принять предложение от такого. Не могла она смотреть, как на барышню, которой и принц-то не пара, смеет зариться этот жабоподобный тип. Но ужин, должно быть, давно закончился. Так отчего же этот тип в этаком несуразном виде топчется у двери барышни? Неужели… Складка, что залегла у Миа меж бровей от раздумий, на миг прорезалась глубже. Барышня отказала ему? Это было весьма вероятно. Как бы ни принуждала семья, пусть предложение и было лишь формальностью, — у леди оставалось право отказать. Барышня Эллинор с виду кротка, точно лёгкий ветерок, но стержень в ней прямой, как ствол дерева. Не из тех она, кто, не выдержав давления, отступится от своего будущего. Значит, отказала! Молодец какая. На лице Миа, что поняла, отчего так перекошено лицо дворецкого, что служил госпоже её собственным языком, расплылась улыбка. Но та улыбка тут же исчезла под новым недоумением. Но при чём же тут то, что он стоит у двери барышни? Отчего он затаил злобу — это ещё понять можно, но зачем же… Миа, что с озадаченным лицом продолжала ломать голову, от внезапной догадки зажала себе рот рукой. Иначе у неё, казалось, вырвался бы стон, похожий на крик. Теперь ей всё понятно. Почему Морис О’Доннелл прятал лицо под чёрным плащом. Почему дворецкий не говорил в открытую, а только и делал, что шептался. Затаив злобу на отказ, он явился, чтобы причинить барышне зло! А Бен за деньги взялся ему в этом пособить! От открывшейся правды по коже пробежал мороз. Чудовища. Как они смеют — с нашей барышней!.. Миа уже хотела было распахнуть дверь и закричать. Но в следующий же миг от одной мысли движение её застыло. А прибегут ли на крик господин с госпожой — и вправду ли помогут? Мучительное сомнение накрыло Миа. Ещё горше было то, что ответить «да» она никак не могла. Чета виконта Астер, какой знала её Миа, не считала барышню Эллинор дочерью. Для них Эллинор Астер была лишь памяткой, оставшейся от первой жены, или имуществом, которое нужно сбыть. Что же скажут такие люди, увидев тех, кто притаился у двери барышни? Они и без того, верно, в ярости оттого, что она отказала Морису О’Доннеллу. А потому, едва увидев эту картину, они свалят всё не на бесчестье Мориса и любимого дворецкого, а на вину самой Эллинор. И это ещё было бы за счастье. Виконт Астер мог, ухватившись за случай, начать понуждать Мориса «взять за неё ответственность». А мог и принудить саму Эллинор смириться и жить как есть — мол, девица, с которой обошлись так скверно, всё равно ни за кого больше не выйдет. Нет. Этого никак нельзя допустить. Миа была всего лишь горничной — не принцем, не рыцарем, даже не ровней-дворянкой, — но ей хотелось защитить барышню. И всё, что она могла, — это двигаться как можно быстрее и звать на помощь принца или рыцаря. Решено. Позову стражу. Простолюдин покусился на дворянку — это сочтут тяжким преступлением, и, даже захоти чета виконта выдать её замуж, при наличии судимости они уже из-за одной репутации этого не сделают. Решившись после недолгих терзаний, Миа плотно прижала ухо к тонкой двери и прислушалась. Барышня умна и дельна — она и на далёком юге сыщет себе место учительницы. И заживёт куда лучше, чем рядом с этим жутким типом. Ведь главное — быть живой. Ведь пусть уж лучше она, пусть и одна, живёт бодро и стойко, чем угасает подле Мориса О’Доннелла… Оттого ли, что они притихли, заслышав её, или оттого, что, разгадав прозорливость барышни, которая расспросила Миа и поставила тот простой замок, перебрались, чтобы войти с другой стороны, — снаружи не доносилось ни звука. Поколебавшись, Миа набралась смелости и осторожно отворила дверь. Сквозь щель шириной с ноготь виднелось, что снаружи. Ещё раз убедившись, что коридор пуст, Миа осторожно приоткрыла щель пошире. Они и впрямь ушли из коридора. Убедившись на всякий случай, что боковая дверца со стороны кухни, ведущая наружу, не заперта, Миа с тревожным лицом заторопилась. Спасать больше некому. Я, я должна спасти ее — бедную мою барышню. Охваченная этой мыслью, Миа что было сил выбралась из особняка. * * * — П-подозрительные люди хотят причинить зло нашей госпоже! Едва услышав это, Кертис рванул поводья и помчался к особняку Астеров. Чед и Джереми стремительно последовали за ним. Их отделяла лишь одна неширокая улица, так что до места они домчались вмиг. Легко перемахнув через железную ограду городского особняка, боевой конь возбуждённо бил копытом, требуя следующего приказа. — Ч-что вы делаете?! С опозданием подоспевший привратник хотел было закричать, но при виде грозного обличья рыцарей верхом на огромных конях не сумел докричать до конца. Не обращая на него внимания и топча клумбы небольшого сада, Кертис вдруг повернул голову вправо. — Вон там. Звук, что расслышал командир, уловил и Чед. Рассудив, что конь теперь только помеха, все трое разом спрыгнули с сёдел и бросились туда, откуда донёсся крик. Тот короткий вскрик донёсся с задней стороны особняка. Позади дома Астер, где, как и у большинства городских особняков, отдельного заднего сада устроено не было, кое-где цвели летние цветы. Окно, к которому липли мужчины, с первого взгляда подозрительные, располагалось как раз над зарослями тех фиолетовых цветов. Заметив цель, Кертис в считаные шаги вплотную подобрался к ним сзади. Дальше Чеду делать было уже нечего. — Гхк! Сэр Шиермайум в буквальном смысле впечатал в землю человека в чёрном плаще. Проворный Джереми сцапал второго, что суетился рядом. Наследник великого герцога вдавливал грузного мужчину в стену с такой силой, что даже ему, такому же рыцарю, она показалась чрезмерной, — впору было опасаться, как бы жирное брюхо того не лопнуло и из него ручьём не полезло сало. Может, остановить? Этот ведь и на обученного-то не похож. Глядя, как у задыхающегося мужчины уже начинают закатываться глаза, Чед, испугавшись, как бы его командир из-за чрезмерной расправы сам не угодил в преступники, открыл было рот, чтобы его удержать, — и в этот миг… — Сэр Шиермайум?.. — донесся из распахнутого настеж окна тихий голос. ---------- Глава 35 Голос был крохотный, точно полевой цветок, по которому Чед нечаянно прошёлся ногой. Но Кертис, что вдавливал в стену грузное тело, тут же повернул голову на звук — будто услышал отчётливый оклик. Чеда занимал не столько голос, сколько проворная реакция командира, и он осторожно переступил. Стараясь не привлекать к себе внимания, он добрался до выгодного местечка, откуда отлично видны были и то, что творилось за окном, и профиль наследника великого герцога Кертиса Шиермайума. Встав там, точно зевака, Чед уставился за пролом окна, будто на сцену. Комната за окном, где стёкла не просто разбились, а и сама рама перекосилась, являла собой полный разгром. На полу тесной комнаты было рассыпано слишком много осколков, чтобы все они выпали из одного окна; судя по тому, как они блестели, это были не просто стёкла, а скорее обломки зеркала. Выходит, они вломились, разбив не только окно, но и что-то ещё? Оглядывая комнату, чтобы разобраться в происходящем, Чед заметил женщин, что стояли прямо на осколках. Они стояли в одной комнате, но впечатление производили совсем разное. Дело было отчасти в их одежде да в том, что внешне они ничуть не походили друг на друга, но решающее — в выражении их лиц. Женщина с тёмно-каштановыми волосами, в домашнем платье с пышными рюшами на груди, с побледневшим лицом зажимала рот — будто пережила одно за другим несколько сильнейших потрясений. Половину её лица закрывала рука с перстнем вычурной работы, но всякому было ясно, что она в полном смятении. В отличие от неё, другая женщина — та, чьё имя Чед знал точно, — лишь с лёгкой отрешённостью смотрела перед собой. Она не закрывала лицо рукой, как женщина позади, и не оглядывала растерянными глазами невесть откуда взявшихся чужих мужчин. Эллинор Астер лишь неотрывно глядела в лицо наследнику Шиермайуму. Точно стоит ему отвести взгляд — и он в тот же миг растает, как мираж. Этот пылкий взгляд, от которого даже ему, постороннему, делалось неловко, сэр Шиермайум встретил, не моргнув и глазом. Поняв это по профилю командира, на который сам того не замечая засмотрелся, Чед невольно проворчал про себя: В такую даль примчались её спасать — и хоть бы словом обмолвились, цела ли она. Всю дорогу сюда наследник Шиермайум был с каменным лицом. Бог весть, сколько карет он чуть ли не распугал, гоня по улицам, лишь бы поскорее добраться до Второго округа. А как добрались до дома Астер — стоял и тупо пялился на ворота, будто и не он только что нёсся сломя голову; уж как у Чеда душа изболелась. Вот потому-то с этими простофилями… Как раз когда он мысленно, вопреки всей серьёзности обстановки, изливал неудержимую хулу на командира, до его слуха донёсся звук, похожий на шёпот. — Шиермайум?.. Голос был так тих, что почти сходил за бормотание себе под нос, но рыцарь, хорошо знавший, какой нитью может обернуться звук в опасной обстановке, без труда его уловил. На сей раз шёпот сорвался не с губ Эллинор Астер, а той женщины, что стояла позади. С лицом не просто бледным, а белым как полотно, она переводила взгляд с Эллинор на Кертиса и быстро моргала, словно не веря тому, что услышала. — Только что… сэр Шиермайум, кажется… В тот самый миг, когда она, ещё крепче прижав и без того плотно прикрытый ладонью рот, попятилась назад… — Хрр!.. Слух пронзил звук, точно резали свинью. Обернувшись, Чед увидел, как человек в чёрном плаще, у которого от удушья наконец закатились глаза, обмяк всем телом. Помер? Это была первая мысль, что пришла ему в голову. Похолодев от страха, что командир убил гражданского, Чед поспешно подскочил к тому. — Не умер. Будто прочтя его мысли, Кертис бесстрастно проговорил: — Просто без сознания. Дышит. Всё же усомнившись, Чед хотел было поднести руку к лоснящемуся месту под носом мужчины, но передумал. Пусть сэр Шиермайум на миг и казался потерявшим рассудок, но он рыцарь, что отлично умеет соразмерять силу. Не мог он по оплошности убить человека. Чед ему доверяет. А вовсе не оттого передумал, что ему противно касаться этой рожи, измазанной соплями и салом. — Уф. Но чистота рук, которую он отстаивал, обманывая самого себя, в следующий же миг была осквернена. — Держи. Чед резко нахмурился, когда Кертис, будто спихивая на него поклажу, швырнул ему мужчину. — А просто на землю положить нельзя? Он всё равно в отключке. — Очнётся — сбежит. И вскоре мы отправимся к страже. Держи, и всё. На столь разумные слова Чеду возразить было нечего, и он лишь ворчал про себя: «Ну так и держал бы сам, чего на меня-то спихивать…». — Вы целы, госпожа Эллинор? Но недовольство его тут же как рукой сняло. Ведь Кертис, что всё никак не брался за дело, наконец-то заговорил с госпожой Эллинор Астер. — Я возьму на себя, чтобы преступник понёс кару. Свидетельства дадут вот эти двое, так что вам можно и не ходить с нами. Да нет же. Надо просить её пойти с нами. Чтобы вместе сесть в карету и по дороге поговорить о… — С-стража? Как это? Но на слова Кертиса, к великой досаде, отозвалась не госпожа Эллинор, а та женщина позади. Чед, ничего не поделаешь, разочарованно перевёл на неё взгляд. — Вы сказали, что отправитесь к страже… — Я примчался по доносу, что некий злодей пытается вломиться в комнату благородной барышни дома Астер. Я сам слышал крик и своими глазами видел, как эти двое липли к раме, силясь ворваться, — так что сомнений быть не может. Кертис твёрдо обратился к женщине, что с не сумевшим скрыть растерянности лицом смотрела на обмякшего грузного мужчину: — Вина того, кто посмел поднять руку на леди, которую надлежит оберегать и чтить, отнюдь не легка. И чтобы из-за нехватки улик кара, которую заслужили эти двое, не вышла снисходительной, я дам показания, поручившись своей честью. Это заявление было столь твёрдым, что звучало уже как предостережение. От этих слов лицо женщины с каштановыми волосами омрачилось сложным чувством. Чед не мог взять в толк, отчего лицо Сузанны Астер — судя по донесениям, мачехи Эллинор — выглядело таким встревоженным и неспокойным. А вернее — может, он и не хотел этого понимать. Может, ему хотелось хоть отчасти сделать вид, будто он не замечает, что к госпоже Эллинор — которую он считал просто бойкой и весёлой барышней — присосался такой злостный слепень. — Что тут происходит?! Но слепень, присосавшийся к её худым плечам, был не один. Ишь, как вовремя подоспел. Глядя на мужчину, что лишь теперь, когда всё уже кончилось, выбежал с притворной тревогой, Чед в открытую вздохнул. — Дорогая, что за переполох такой?! Ч-что всё это значит? Муж мачехи госпожи Эллинор. Мужчина, к которому это определение шло куда больше, чем «родной отец Эллинор Астер», прибежал в халате, ведя за собой целую толпу, и поднял запоздалый переполох. — Постойте, это же не господин ли О’Доннелл? Отчего господин О’Доннелл… и кто вообще эти люди… — Дорогой, погоди. Голова, похоже, раскалывалась не у него одного. С лицом, на котором отвращения было ещё больше, чем у Чеда, Сузанна цыкнула на мужа и вздохнула. Теребя тёмную бархатную шкатулку, которую всё это время держала в руках, и терзаясь, она искоса глянула на падчерицу. Но взгляды их не встретились. Ведь Эллинор, безразличная к ней, по-прежнему смотрела лишь на Кертиса. Вздохнув ещё глубже, Сузанна, словно решившись, с потускневшими глазами посмотрела вперёд. — К страже вам утруждать себя нет нужды, ваша светлость. «Ваша светлость?» Не обращая внимания на мужа, который всё ещё растерянно хлопал глазами, не разобравшись в происходящем, она продолжила: — Тот, кого вы изволили схватить, ваша светлость, вовсе не проходимец… а жених моей дочери. За окном на эти слова отозвался лишь один Джереми. Жених? Он, не посвящённый в донесения и оттого ничего не знавший о некоем Морисе О’Доннелле, нахмурился и посмотрел на поверженного мужчину. Взгляд Джереми, устремлённый на Мориса, что и с первого взгляда выглядел старше виконта Астера, был полон смятения. Чеду этот взгляд был более чем понятен — ведь и сам он скорчил такую же мину, когда впервые услышал донесение. — Должно быть, это вовсе не вторжение… а тайное свидание. Как это часто бывает у неразумных влюблённых. Но в виконтессе Астер, похоже, было меньше сострадания, чем в них — совершенно посторонних людях. — Я поспешила к дочери, чтобы показать ей припасённый обручальный дар, и, не разглядев, кто это лезет в окно, невольно вскрикнула… а вы, ваша светлость, услышав крик, как видно, всё неверно поняли. Что ж, оно и немудрено так подумать. Лицо Сузанны, что низким голосом смущённо продолжала свою речь, и впрямь выглядело лишь сконфуженным — точь-в-точь как у матери, ненароком заставшей тайное свидание дочери. ---------- Глава 36 — От души благодарю господ за рыцарскую доблесть. Не иначе как ею и хранится покой империи. Однако сегодня, похоже, трудиться и являть рыцарство господам не придётся. Мягко проговорив это, виконтесса Астер взглянула на мужа, который, кажется, наконец хоть немного разобрался в происходящем, и закончила: — Ведь сегодня не вторжение чужака, а внезапный визит того, кто вскоре станет своим. Не так ли, дорогой? — Жена права, ваша светлость. Виконт Астер, что быстро уловил по крайней мере намёк жены, подхватил, сам не ведая, какого знатного господина величает «вашей светлостью». — Этот господин и в самом деле Морис О’Доннелл, жених моей дочери. Нынче мы уговорились обо всём — и о точном дне помолвки, и о том, как её провести. Свадьба была уже не за горами, да вот, видать, кому-то невтерпёж стало, хе-хе… Неловко рассмеявшись, виконт оглядел собравшихся, словно надеясь разрядить обстановку. Но, кроме жены, его смеху не вторил ни один человек. Даже среди слуг, что пришли за виконтом, ни на одном лице не было и тени улыбки; и среди горничных, выстроившихся, точно в шеренгу, за узкой дверью, Чед вдруг отыскал одно знакомое лицо. Та самая юная горничная, что недавно, плача, прибежала к ним. Поглощённый здешними событиями, он на время о ней забыл, — а она, оказывается, благополучно вернулась в особняк и наблюдала за всем. Глядя, как горничная с лицом, полным тревоги, не сводит глаз с Эллинор, Чед невольно подумал: «Какое счастье». Что в этом коварном доме всё же хоть один человек думает о госпоже Эллинор. — А потому господам, пожалуй, можно уже и расправить плечи. Но горничная, к которой Чед проникся даже благодарностью, была всего лишь одной из множества слуг дома Астер. Даже здесь у неё не было права голоса. — Не пострадал ли кто-нибудь? Я собираюсь вызвать домашнего врача, чтобы он осмотрел господина О’Доннелла, — и если у кого есть раны, то заодно и… — Госпожа Эллинор тоже согласна? Заручившись поддержкой мужа, Сузанна Астер попыталась как ни в чём не бывало уладить дело. Но командир Чеда не дал событиям течь так, как ей хотелось. — А с вашими словами согласна ли и сама пострадавшая, госпожа Эллинор? — Дочь моя, разумеется… — Я спросил госпожу Эллинор. Вот так. Так и надо. Чед, отчего-то приободрившись, крепче стиснул руки, державшие тело Мориса О’Доннелла. Видно, боль ощущалась даже сквозь беспамятство — с распухших губ сорвалось что-то вроде стона. — Госпожа Эллинор Астер хоть и барышня дома Астер, но совершеннолетняя, обладающая самостоятельным правовым положением. И вопрос я задал не кому-либо, а самой госпоже Эллинор — непосредственно пострадавшей в этом преступлении. Оборвав виконта Астера, что хотел ответить за дочь, Кертис прямо взглянул на Эллинор и спросил вновь: — Вы согласны не передавать этого человека страже? Это и вправду было тайное свидание? Барышня, скорее скажите «нет». Ну же! Чед втайне болел за горничную у двери, чьё лицо словно твердило эти самые слова. Скажите «нет». Ну же. Повторяя про себя то же, что и веснушчатая горничная, — только чуть менее истово, чем она, — он смотрел на Эллинор. Спокойнее горничной он был оттого, что не сомневался. Был уверен: барышня — дерзкая до того, что её бойкость казалась уже бесстыдством, — ответит, что не согласна. — Да... Но он кое-что забыл. — Согласна. Забыл, что одной из причин, по которым он считал Эллинор Астер дерзкой и весёлой женщиной, было как раз то, что эта леди всегда говорила наперекор всем ожиданиям. Едва Эллинор договорила, как тут же вырвались противоположные отклики. Точно по разные стороны двух миров: за окном — оторопь, в комнате — вздох облегчения. — Было ли это тайным свиданием по моему согласию — не знаю, но что Морис О’Доннелл, которого вы держите связанным, мой жених, — это правда. Я не хочу, чтобы моего жениха волокли к страже. — Госпожа Эллинор. К Эллинор, что говорила бесстрастно, не обращая внимания даже на вызванный ею переполох, торопливо обратился молчавший всё это время Джереми: — Вы серьёзно? Этот человек и вправду ваш… — Да, сэр Морец. Господин О’Доннелл — мой жених. На вопрос Джереми, заданный увещевающим тоном, — а всякому было видно, что он жаждет услышать «нет», — пришёл всё тот же ответ. — Я не хочу, чтобы господин О’Доннелл попал к страже. — … — Сколько бы я ни твердила, что это не было свиданием, что согласия я не давала, — он ведь всё равно стал моим женихом и скоро станет мужем… Эллинор с лёгкой улыбкой смотрела на Джереми. Но Чед заметил, что слова эти обращены не к нему, — что тот, кому она и вправду хотела быть услышанной, кто должен был откликнуться, не Джереми, а Кертис Шиермайум, который сейчас всматривался в неё, словно силясь разгадать. И, должно быть, заметил это не он один. Иначе руки Кертиса, заложенные за спину, не разжались бы широко, словно силясь что-то сдержать, и не сжались бы вновь в крепкий кулак. — Не хочется делать бессмысленное. Тем более в положении, где всё равно ничего не изменить. Не то зная, не то не зная, в какой беспорядок она привела его душу, Эллинор лишь светло улыбнулась и закончила. Улыбка эта была до того ясной, что Чед на миг едва не принял это место не за место преступления, а за танцевальный паркет какого-нибудь бального зала. — Что ж, значит, и утомляться больше незачем. Морок тут же рассеялся. Вклинившись между Кертисом и Эллинор, что незаметно принялись разглядывать друг друга, Сузанна мягко проговорила: — Как и сказала моя дочь, нельзя больше тревожить ночной сон барышни, что вот-вот станет новобрачной, — так, может, на том и закончим? Легко придержав Эллинор за плечо, Сузанна встретилась с ней взглядом и улыбнулась. Словно в ответ на эту улыбку, Эллинор приподняла уголки губ и покорно отозвалась: — Да, матушка. Очень довольная этим, Сузанна легонько погладила падчерицу по плечу и посмотрела в сторону распахнутого настежь окна. Кертис, что и под этим взглядом — равносильным просьбе удалиться — ещё долго стоял на месте, провёл языком по внутренней стороне щеки. — Прошу простить за бесцеремонность… Но в конце концов он перенял на своё лицо нарисованную улыбку Сузанны и принёс извинения. — Я не знал, что этот бесчинник — жених, которому суждено стать мужем госпожи Эллинор. — … — Чуть было не упёк его в темницу. Тон был лёгкий, шутливый, но не засмеялся никто. Даже сам говоривший лишь кривил губы в косой усмешке. — Приношу извинения за неучтивость. Бесчувственного жениха госпожи Эллинор мы оставим здесь, уложив на пол. Что ж, доброй ночи. — Сказав так, Кертис без сожаления повернулся спиной. Чёрт побери. О чём он только думает. Адъютант, обязанный подчиняться воле господина, хоть и думал так, но, швырнув на пол державшегося в его руках мужчину, точно ненужную ношу, бросился за командиром. * * * — Дорогая, ты в порядке? Едва спины рыцарей скрылись из виду, Сузанна глубоко вздохнула и схватилась за лоб. Похоже, у неё закружилась голова. Но даже теперь, не желая, видно, садиться на ветхую кровать или стул, она стояла прямо, опираясь на руку мужа. — И с чего вдруг этот человек… Пропуская мимо ушей её тихое бормотание, Эллинор лишь смотрела на окно, в которое набилась тьма. Рама пустовала, точно портрет, с которого исчезли все лица. Вспомнив мужчину, что ещё недавно стоял там и сверлил её взглядом, Эллинор тихонько вздохнула. «И впрямь ушёл» — вот первое, что подумалось. Слегка кольнуло и сожаление: «Может, надо было просто попросить о помощи?». Нет. Но в конце концов Эллинор покачала головой. Цель её оставалась всё той же. Перед смертью — получить поцелуй сэра Шиермайума в лоб. А для этого ей лучше всего занимать положение жертвы — как можно более жалкой и беспомощной. Положение невесты Мориса О’Доннелла было в этом смысле как нельзя кстати. И чем порочнее и злее был этот тип, тем лучше. Сэр Шиермайум сегодня воочию убедился, на что способен Морис, — а значит, его жалость к ней наверняка заметно выросла. Предвидя это, она и отказалась от помощи наследника. По правде, она опасалась и мести семьи, которая последовала бы, заяви она на Мориса очертя голову. Пусть ей и недолго осталось, но до тех пор всё же нужен угол, где можно приютиться. И всё же, думая так, Эллинор не сумела скрыть горькой улыбки. Тем более что ей вспомнился Кертис — то, как он смотрел на неё с лицом, словно допытываясь, что же у неё на уме. ---------- Глава 37 И всё же, вопреки всему, в ней жила мысль: а ведь он в конце концов пришёл. Жила в ней неисправимая дурочка, что предполагала — пусть и с опозданием, но он, видно, всё-таки за неё тревожился, — и радовалась этому. В тот самый миг, когда Эллинор, глядя сверху вниз на собственное сердце, что беспомощно трепетало, испускала долгий вздох… — Откуда ты знаешь сэра Шиермайума? За спиной раздался довольно резкий голос… В тот же миг, как услышала его, она вынырнула из своих ребяческих грёз. Эллинор, спохватившись, собрала невольно размякшее лицо и обернулась. Сузанна, опустив на кровать шкатулку с драгоценностями, которую всё держала в руках, словно та сделалась ей тяжела, смотрела на падчерицу, прильнув к мужу, точно ища в его объятиях опоры. Лицо, на котором повсюду залегла усталость, обратилось к ней с вопросом: — И с чего вдруг наследник Шиермайум примчался в такую даль тебя спасать? А? — Шиермайум? Тот господин, что недавно вышел, и вправду наследник Шиермайум? Только теперь поняв, с кем имел дело, виконт Астер спросил, подскочив от изумления. — Одного взгляда, каким он на тебя смотрел, довольно, чтобы понять: вы не просто знакомы. Где ты с ним виделась? Слегка отмахнувшись от мужа, что бормотал, какого важного человека они встретили, Сузанна продолжала засыпать Эллинор вопросами. — Уж не встречалась ли ты с ним отдельно? Наедине? — … — Эллинор, я тебя спрашиваю. Поняв, чего она опасается, Эллинор скривила губы. По правде, ей хотелось изобразить безмятежную улыбку, но что-то закипало внутри и не давало. — Отдельно я с ним не виделась. Да и тот единственный раз был на балу в доме графа Энуорта, где я как-то побывала. Сузанна сузила глаза и обвела ими воздух, словно прикидывая, когда это было. Эллинор, силясь унять нутро, что полыхало, точно политое маслом, медленно продолжила: — Как он добрался сюда и отыскал меня, мне и самой невдомёк. Он сказал, что приехал по чьему-то доносу… Может, какой-нибудь честный прохожий услышал ваш крик, матушка, да и попросил помощи у рыцаря, что как раз проходил поблизости? — Господи, да разве бывают такие совпадения? — Вот и я о том. Но иначе, кроме как таким совпадением, всего этого не объяснить. Не могла же я, в самом деле, расспрашивать его, как всё это вышло. На эти слова, сказанные тоном, будто она и сама ничего не понимает, глаза Сузанны впились в лицо падчерицы. Глаза, в которых мешались подозрение и желание допытаться, обшаривали Эллинор. — Не слишком-то доверяй мужчинам, Эллинор… Но на лице падчерицы она не отыскала никаких особых доказательств для своих подозрений. Словно досадуя на это, Сузанна слегка цокнула языком и бросила наставление: — Особенно мужчинам из таких вот именитых домов, у которых всё есть, — этим доверять и вовсе нельзя. — … — Не дай провести себя сладкими речами. С чего бы ему выбирать тебя — мужчине, у которого ни в чём нет недостатка? Будь ты сама на месте сэра Шиермайума — разве выбрала бы себя? Проговорив это, словно слова вырвались сами собой, Сузанна спохватилась и поспешила сгладить: — То есть я не к тому, что ты чем-то нехороша… а к тому, что такова жизнь. Я просто боюсь, как бы ты, поддавшись пустому соблазну, не загубила себе жизнь… — Я понимаю, о чём вы, матушка. Но слова, что она бросила в попытке сгладить, перерезали нить терпения, за которую Эллинор едва держалась. — Вы ведь это из тревоги за меня. Нет — может статься, ещё с той самой минуты, как Сузанна поставила сэра Шиермайума на одну доску с Морисом. С той минуты, как усомнилась в её невинности. С той минуты, как, изводясь от страха не сбыть её по полной цене, принялась её прощупывать. — Но ничего подобного не случится, так что не тревожьтесь. Быть может, она всё это время искала случая взглянуть мачехе прямо в глаза и поддеть её. — Вот как?.. — Да. Ах, или и это не так? Может, причина, по которой ей хотелось разозлиться на мачеху, была вовсе не в любви и не в уязвлённой гордости. А просто в том, что та тёмно-синяя шкатулка с драгоценностями брошена на кровать? Сузанна, что и при головокружении стояла на ногах, не желая, чтобы грязная простыня коснулась подола её платья, при первой же возможности швырнула на кровать, точно ненужную, шкатулку с материнской памяткой. На уголке бархатной шкатулки, что лежала на узкой кровати кверху дном, налипла пыль. Должно быть, до сегодняшнего дня она пылилась не в гардеробной даже, а где-то в углу кладовой. А ведь вещь была ей вовсе не нужна. Так, забытая, о которой она лишь сегодня внезапно вспомнила. Такая ненужная вещь… а мне — той, что, желая её, рискнула и отперла дверь, — её так и не отдают. — Что ж, тогда и хорошо. Пристально посмотрев на лицо Эллинор, что дрожащими уголками губ всё же изображало улыбку, Сузанна проговорила: — Я помогу, чтобы свадьба прошла без помех… — Кстати, матушка. До смерти надо жить здесь. Пусть даже в последний день я повешусь в этом самом доме, — но, пока желание не исполнено, мне придётся вести жизнь под этой крышей. Думая так и едва вынося оскорбление, Эллинор порывисто заговорила: — Позволите спросить, отчего вы сегодня вдруг решили отдать мне шкатулку? — «Отчего»? Что за слова такие. Откровенно показав неудовольствие от внезапного вопроса, Сузанна провела рукой по своей шее. — Я и всегда собиралась её отдать. А сегодня зашла речь о помолвке — вот я и пришла сдержать слово. — Это правда? — Разумеется! С чего бы мне тебе лгать… — А не оттого ли, что вы боитесь: вдруг я, как прежняя жена господина О’Доннелла, не вынесу замужества да и повешусь там, — и тогда душа моей родной матери, оставшаяся в забытой драгоценности, возьмёт да отомстит Ноэлю? Это была злая колкость, почти наугад брошенная. Но, едва облёкшись в слова и рассыпавшись в воздухе, она навела на мысль, что, может, это и не домысел вовсе. Об этом сказало лицо Сузанны, побледневшее ещё сильнее прежнего. Будь сказанное неправдой, у неё не было бы причин делать такое лицо — словно её ткнули в самое больное место. Значит, правда. Оно и понятно. Уже то, что я сумела поддеть её столь точными словами, и служит доказательством её малодушия. Эллинор было нестерпимо стыдно за саму себя — за то, что за ужином, ничего этого не ведая, она вспоминала те давние, такие близкие сердцу времена. — Ты, ты… Гневаться следовало ей самой. Метаться от невыносимой обиды и чувства предательства — вот что по праву причиталось ей. Но, как и всегда, Сузанна отняла у неё даже эту печаль. — Да как ты смеешь говорить мне такое!.. — Эллинор Астер! Сигнал, пущенный Сузанной, принял виконт Астер. Ксавьер Астер, что не способен прожить сам по себе, — верный раб своей жены. Получив безмолвный приказ, он высоко занёс руку. А затем что было силы ударил дочь по щеке. Хлёсткий звук удара плоти о плоть разнёсся в воздухе. Чувствуя, как мир завертелся волчком, Эллинор на миг пожелала умереть прямо сейчас. Горничные, что не успели уйти, наверняка смотрят. Умри она сейчас от руки отца — они хотя бы станут свидетелями. Если бы можно было упрятать его за решётку. Если бы можно было хоть так отомстить за дни детства… — Как ты смеешь говорить такое матери, что столько для тебя сделала! Но, пусть дни её и были сочтены, тело её, пока болезнь не обострилась, было не таким уж хилым, да и нервы — не настолько слабы, чтобы умереть от одной-единственной пощёчины. А потому в ушах Эллинор — лишь рухнувшей на пол, лишь на миг оглушённой так, что в глазах побелело, — эхом отдавался крик: — Это твоя мать отправила тебя в дальний пансион, когда я хотел просто оставить тебя прислуживать дома! Это твоя мать отговорила выдать тебя замуж, едва ты повзрослеешь! А ты, неблагодарная, как ты!.. Ложь. В восточный пансион её отправили оттого, что для дворян обучение было бесплатным, а замуж не выдали и по совершеннолетии — оттого, что боялись, как бы другая сторона не потребовала приданого. Всё, что Сузанна до сих пор делала будто бы ради неё, в конце концов было лишь решениями, принятыми с оглядкой на собственную репутацию и денежную выгоду. Хоть, обманывая даже саму себя, она, похоже, до сих пор того и не сознавала. Слушая, как чудовищно лицемерная Сузанна и её муж кичатся своими «благодеяниями», Эллинор фыркнула. Совладать с лицом не удавалось, точно с жеребёнком, у которого порвались поводья, — и усмешка вырвалась наружу в открытую. — Да эта дрянь ещё и!.. Не мог же виконт Астер этого не заметить. И в тот самый миг, когда нога его поднялась — на сей раз не по велению жены, а от им самим испытанного унижения… — Г-господин! От двери донёсся торопливый голос, звавший его… Резко скривившись, Ксавьер Астер с раздражением обернулся в ту сторону. — Что там стряслось среди ночи… — Д-дом великого герцога Шиермайума пожаловал к нам! Виконт, что хотел было прикрикнуть, чтобы тот не поднимал шума, поневоле осёкся. — Что?.. — Дом великого герцога Шиермайума! Слуга, что вёл дела вместо лишившегося чувств дворецкого, с перепуганным лицом пронзительно выкрикнул это опешившему господину. — Велено передать, что желают сей же час видеть госпожу Эллинор Астер! ---------- Глава 38 Ксавьер Астер даже после доклада слуги, бледного так, словно тот повидал привидение, никак не мог прийти в себя. Пусть они и звались дворянами одной империи, между великим домом вроде дома великого герцога Шиермайум и виконтским домом Астер пролегала ещё одна река Иделла. Тем более что империя Калинд управлялась монархией не наследственной, а выборной. — С чего бы наследнику… И потому весть о том, что курфюрст, наделённый правом избирать императора, официально объявив имя своего дома, явился к Астерам и разыскивает его дочь, вконец ошеломила Ксавьера. — Передай, что сейчас это никак невозможно. Первой — раньше главы дома — опомнилась Сузанна. — Скажи: та, кого они спрашивают, крепко спит, и будить её сейчас никак нельзя; передай, что мы, покорнейше извиняясь, просим о встрече завтра утром. Оттеснив мужа, всё ещё пребывавшего в растерянности, Сузанна встала вперёд, мельком взглянула на Эллинор и быстро приняла решение. — Нет, лучше я выйду сама. Где он сейчас… — Это мне следует просить прощения, госпожа. Сузанна Астер, успевшая оценить состояние Эллинор, рассудила и впрямь стремительно. В другое время это проворное решение так или иначе пошло бы ей на пользу. Но на сей раз даже эта сметливость её не выручила. Ибо не кто-нибудь, а сэр Кертис Шиермайум, облечённый достоинством курфюрста, творил сейчас бесцеремонность, недостойную высокой знати. На первом этаже особняка Астеров, позади кухни, располагались комнаты служанок — со стенами на редкость тонкими и дурно сложенными. Слуги, знавшие об этом, входя туда, невольно понижали голос и даже ступали осторожно: им было известно, что звуки из коридора отдаются там так, будто рождаются прямо под ухом. Мужчина, приближавшийся размеренным шагом, похоже, не знал этой общеизвестной истины. Нет — может статься, знал и делал это нарочно, — подумалось ей. Настолько отчётливым, весомым был этот мерный звук, отдававшийся в ушах. Словно предупреждавший: он всё ближе, так что довольно пустых уловок. Позволявший по одному лишь звуку шагов угадать и его повадку, острую, как лезвие, и его крепкое тело. Стук каблуков, полный давящей силы, от которой слушателя пробирал холод, мерно нарастал — и вдруг разом смолк. — На то, чтобы ждать до завтрашнего утра, моего воспитания и учтивости, увы, слишком недостаёт. То, что прозвучало следом, было извинением, ледяным, как иней. — Потому я и позволил себе столь вопиющую бесцеремонность. Покорнейше прошу меня простить. Голос, в котором проступало презрение — вразрез с почтительным тоном, — наполнил комнату. Затем, едва не заполнив собой узкий дверной проём, появился мужчина. Наследник, учтиво и легко склонивший голову в безмолвном поклоне, на первый взгляд казался истинным джентльменом. Но то, как он явился без позволения и встал в дверях, словно отрезая выход; то, как за его спиной выстроились похожие на него рыцари, открыто давя одним своим присутствием, — всё это было далеко от благовоспитанности. Эту непочтительную повадку трудно было назвать даже рыцарской. Мужчина, которого вернее было бы назвать воином перед лицом врага, не слишком скрывая враждебность, неторопливо оглядывал комнату, в которую успешно вторгся. Пронзительно-синие глаза, тая в себе тьму, скользили по разорённой комнате. По виконту Астеру, чьё лицо так и не утратило ошарашенного выражения, и его супруге, изо всех сил скрывавшей смятение. По осколкам стекла, рассыпанным у их ног, и по лежащей рядом с ними, точно брошенная мебель… Эллинор Астер. В тот миг, когда его взгляд коснулся Эллинор, всё ещё не поднимавшей головы, Сузанна вздрогнула. Она невольно дёрнула носком туфли, словно желая спрятать что-то от глаз наблюдателя, — и тут же закусила губу, поняв, видно, что уже слишком поздно. — Эллинор… Помедлив, будто что-то обдумывая, Сузанна протянула руку — к плечу падчерицы, что по-прежнему лежала без движения. С лицом, преобразившимся в само участие, Сузанна осторожно опустилась рядом с ней на колени и вгляделась в Эллинор. — Ты как, всё хорошо? Манера, с которой она, приговаривая это, гладила Эллинор по плечу, была безупречна — как маска джентльмена, которую только что явил сэр Шиермайум. Но, как и он в конце концов не сумел до конца скрыть своей сути, так и Сузанна играла нежность, а глаза её оставались холодны. — Если тебе хоть немного не по себе от этой встречи — скажи. Хоть самым тихим голосом, ничего… — … — Ещё не поздно, только скажи мне. Ты правда в порядке? Сузанна спросила снова — ласковым тоном, но рукой, лежавшей на плече, чуть надавив, словно понуждая к ответу. — Ну? Эллинор. Всё хорошо? На это послышался еле слышный ответ. Различить его можно было, лишь оказавшись совсем рядом, — а может, она и вовсе не произнесла ни звука, лишь шевельнула губами: до Кертиса ответ не долетел. — Вот как?.. Но было ясно: того ответа, которого ждала Сузанна, Эллинор ей не дала. Ибо в тот миг, когда Эллинор, едва заметно шевельнув плечом, что-то выговорила, глаза той, что играла любящую мать, на мгновение похолодели до жути. — Хорошо. Тогда поступай как знаешь. Но то было лишь мгновение. Тут же сменив выражение лица, Сузанна зашептала, поглаживая падчерицу: — Если моих стараний тебе было мало — прости. Я думала, что всё это ради тебя. Хотя, кажется, я снова… допустила ошибку. Как актриса, играющая и без публики, она честно проговорила свои реплики, хоть никто им не верил, и продолжила с деланым вздохом: — О том, что твоё тайное свидание с господином О’Доннеллом раскрылось, не тревожься так. И отец поднял на тебя руку из беспокойства о твоём поведении, а не из ненависти, — так что, прошу, не принимай слишком близко к сердцу. До последнего не упустив случая оправдать себя и всё происходящее, она с силой сжала худое плечо падчерицы и поднялась. — Пока вы будете разговаривать, я побуду прямо за дверью. Что бы ни случилось, мы с твоим отцом — твои опекуны — на твоей стороне; помни об этом и говори спокойно. Но и этого ей, видно, показалось мало: оставив напоследок предостережение — она, мол, будет слушать разговор, — Сузанна наконец отошла от неё. — У моей дочери скоро свадьба — видно, оттого у неё сейчас так смутно на душе. Уступая дорогу и держа руку на локте никчёмного мужа, она, поравнявшись с Кертисом, не забыла сказать то, что следовало. — Если неровное поведение Эллинор покажется вам непочтительным, милорд, — прошу, отнеситесь к нему со снисхождением джентльмена. До конца храня облик заботливой матери, Сузанна вышла за дверь. Кертис, отступивший на шаг, чтобы дать ей пройти, на миг прикрыл глаза — и без колебаний переступил порог. Хотя Эллинор знала, что его туфли уже ступили в её каморку, она никак не могла поднять голову. Не от боли. Правый висок ещё был словно в тумане, но не настолько, чтобы не держать голову. Она вполне могла поднять глаза и взглянуть в лицо действительности — но не делала этого и сидела, опустив голову, по одной-единственной причине. Она боялась: стоит посмотреть перед собой — и она поймёт, что всё это сон. Настолько неправдоподобно всё это было. С какой стати ему, идя на такую бесцеремонность, являться к ней в комнату? Сэр Кертис Шиермайум, каким она его знала, был, безусловно, благородным дворянином, не чуждым рыцарства, — но вместе с тем и джентльменом, до бессердечия строго блюдущим черту. Обладателем холодной предупредительности, не оставлявшей ни малейшего повода — чтобы дама, чего доброго, не истолковала его намерений превратно. Недаром столько знатных барышень плакало из-за него от уязвлённой гордости. Прошлой ночью, у реки Иделлы, он даже под моросящим дождём не сел с нею в одну карету — как бы не пошли пустые слухи. Одно дело — узнав о несправедливости, пренебречь приличиями во имя рыцарского духа, и совсем другое — встать перед дверью, объявив имя рода. Первое ещё можно загладить словом «чувство справедливости»; второе непременно обернётся светской молвой — при свидетелях. Не может быть, чтобы наследник Шиермайум этого не знал. Так отчего же он вернулся — в столь поздний час, мирясь с нежеланной молвой? Вернее всего, я просто лишилась чувств. Придя после недолгого раздумья к этому выводу, Эллинор отрешённо смотрела в пол. Так оно, по правде, было во всех отношениях понятнее. По голове ей досталось крепко; куда вероятнее, что она тогда упала без чувств и теперь видит пустой сон… — Вы целы? И эту беспомощно тянувшуюся нить её мыслей низкий голос разом перерезал. ---------- Глава 39 Следующим, что попалось ей на глаза, была прямая, крепкая рука. Эллинор, затаив дыхание, смотрела на руку рыцаря, вдруг протянувшуюся между нею и полом, — на большую ладонь, тут и там покрытую мозолями. Красивой эту руку было трудно назвать. Заметна была и деформация, свойственная тем, кто долго держит меч. И всё же эта рука казалась ей рукой самого ангела — а Эллинор не смела её взять и лишь смотрела. Только теперь она поняла слова о том, что перед тем, чего жаждал слишком сильно, невольно начинаешь медлить. Она и не думала, что сама способна вести себя так глупо. Признавая эту свою простодушную сторону, открывшуюся ей лишь перед смертью, Эллинор медленно моргнула. Но долго тратить время она не стала. Вдохнув, она без колебаний подняла руку. Худая, невзрачная ладонь легла поверх ширококостной ладони рыцаря. В миг, когда кожа коснулась кожи, кольнуло, точно порезало лезвием. Эта боль, напротив, заставила её улыбнуться. Сама собой вспомнилась та давняя ночь, когда эта рука её спасла — и в конце концов ввергла её в горячку первой любви. И снова эта рука меня спасает. Человек, что однажды сохранил мне жизнь, вновь приходит мне во спасение. Едва она подумала это, как её бережно подняли. Эллинор легко вскинула голову, точно человек, возносимый из самых недр земли к небу. Ах. Но лицо сэра Шиермайума, на которое она взглянула, смутно ожидая увидеть мягкое, утешающее выражение — или хотя бы тревогу, — оказалось не таким, как она думала. Его лицо застыло холодом, как тот край, где он родился и вырос. И не просто застыло. Выражение мужчины, державшего её руку, было не просто угрюмым — в нём читались явное недовольство и гнев. Почему? Едва их взгляды встретились, первой пришла именно эта мысль. Эллинор недоумевала: такого чувства на его лице она не видела ещё ни разу. Отчего он сердится? Пока она в растерянности лишь шевелила губами, её повели. Комната была так мала, что хватило одного шага. Мягко усадив Эллинор на кровать, Кертис подтащил стул со сломанной ножкой, ловко уселся напротив и произнёс со вздохом: — Джереми. Принеси антисептик и бинты. Если найдётся — и медицинский пинцет. — Есть! Всё её внимание было приковано к сэру Шиермайуму, и она даже не заметила, что дверь всё ещё открыта. Только теперь Эллинор перевела взгляд на сэра Мореца и сэра Хьюза, чьё присутствие наконец осознала. — Я… я принесу! Рослые рыцари оказались не единственными, кого она не замечала. Миа — неизвестно, давно ли она здесь стояла, — бойко выпалила это и белкой-летягой унеслась по коридору. Следом за ней двинулся Джереми. Немало же неприглядного им довелось увидеть. Невольно подумав так, она заглянула поверх широких плеч наследника — и вдруг встретилась глазами с оставшимся рыцарем. Стало видно, как уголки глаз Чеда Хьюза, и без того чуть опущенные, опустились ещё ниже. — Чед. В тот самый миг, когда у неё невольно едва не вырвалась улыбка, Кертис ледяным голосом окликнул адъютанта. — Закрой дверь и жди. От этого голоса, похожего на северный ветер, глаза, в которые только было начало просачиваться тепло, вернулись в прежнее положение. Эллинор, вобрав светло-янтарными глазами мужчину, в которого была безответно влюблена, молча вглядывалась в его лицо. Скрип — дверь на ржавых петлях с трудом вошла в раму. Пропуская мимо ушей этот безобразный звук, Эллинор утвердилась в своём выводе. — Почему… Ей не почудилось. И это вовсе не тревога за неё, вылившаяся в досаду. — Почему вы сердитесь? Он определённо злился на неё. Причём даже не думая этого скрывать — вполне откровенно. Но и на вопрос Эллинор Кертис не ответил ни слова, по-прежнему глядя на маленькую руку, всё ещё лежащую в его ладони. Это молчание походило на некий протест. Или на человека, который что-то терпит, лишь бы не рассердиться сильнее. Но почему же? Перед человеком, что словно бы терпеливо глушил в себе гнев, Эллинор снова захлестнуло недоумение. По правде, занимали её не только его чувства. Эллинор хотелось без остановки расспрашивать его: как он сюда добрался, прочёл ли вообще её письмо, почему вернулся и явился, открыв своё имя. Но сильнее всего в эту минуту её занимало, отчего он гневается. Всё, чего она хотела от него добиться, — одного лишь сострадания. Если ему и было на кого злиться, так это на Мориса О’Доннелла или на дворецкого — но никак не на неё. — Отчего вы рассердились? Негромкий, но отчётливый голос ещё раз разнёсся по комнате. Эллинор хотела понять, почему он смотрит на неё с таким лицом, в чём она провинилась, — и объясниться. Но Кертис, вместо того чтобы ответить на её вопрос, лишь перевёл взгляд за окно. От удара грузного мужчины, врезавшегося со всей силы, и без того кое-как державшееся окно совсем вылетело со своего места и валялось на полу. Оттого сквозь зияющий проём — точно в стене, пробитой снарядом, — тянуло ветром летней ночи. — Вы… Отдав взгляд проёму, куда вливался этот душный, но сладкий воздух, после долгого молчания Кертис отозвался голосом, в котором чудилось что-то бессильное. — Это ведь вы меня таким сделали. — Я? — Да. Вы, госпожа Астер. По-прежнему глядя в темноту за окном, где не на что было смотреть, он произнёс слова, окончательно сбившие Эллинор с толку. — Вы ведь сказали это, чтобы меня спровоцировать, не так ли? Чтобы вывернуть мне душу — и повести всё туда, куда вам угодно. — О чём вы… — Ради этого вы и объявили мужчину, которого сейчас снаружи убирают, точно крысу, своим женихом — и заверили, что вести его к страже нет нужды. Разве не так? Мужчину, которого убирают, точно крысу? Лишь при этих словах Эллинор посмотрела туда же, куда смотрел он. Там, куда — как ей смутно думалось — он глядел лишь потому, что не хотел встречаться с ней глазами, не хотел её видеть, на самом деле, похоже, были подслушивающие. За окном, где всё это время было тихо, послышался шум, будто что-то уронили, и следом донеслось чьё-то тихое извинение: «П-простите…». А затем показались — совершенно неожиданно — лица Миа и сэра Мореца. Лицо стоявшего рядом с ними мужчины в круглых очках тоже было знакомым, но лишь вглядевшись подольше, Эллинор поняла, кто это. Домашний врач, долгие годы служивший дому Астер. — Я… я не смела подслушивать… Просто, чтобы раздобыть медицинский пинцет, искала господина доктора — сказали, он только что прибыл, — вот так и вышло. Простите. Без конца кланяясь, Миа дрожащими руками поставила медицинскую сумку — судя по всему, докторскую — на столик у зияющего оконного проёма. Стоявший рядом со сконфуженным лицом Джереми тоже, покосившись по сторонам, коротко склонил голову и снова исчез внизу. Затем послышалось, как волокут что-то грузное. Эллинор без труда догадалась: это убирают бесчувственного Мориса О’Доннелла. Ах да, он ведь всё ещё был там. Пока она размышляла об этом слегка отупевшей головой, перед ней послышался вздох. Повернув голову, она увидела, как наследник с застывшим лицом поднимается с места. Направился он к сумке, которую только что оставила Миа. Поднявшись, Кертис лишь протянул руку, подхватил её и открыл. Как и положено докторской, сумка была полна всяческих медицинских принадлежностей. Эллинор, не понимая, зачем Кертис всё это велел принести, лишь с недоумением следила за тем, что он делает. Первым, что достал наследник с каменным лицом, оказался антисептик. — Будет немного больно. Лишь когда он произнёс это низким голосом, Эллинор поняла, зачем ему понадобилась медицинская сумка и почему он всё это время не выпускал её руку. Чуть раньше, когда отец ударил её по щеке, она с грохотом рухнула на пол. Пол тесной комнаты был усыпан осколками зеркала и оконного стекла. Видно, платой за то падение стали осколки, впившиеся в ладонь. Так вот отчего саднило — не от дрожи. Думая об этом, Эллинор, как дурочка, разглядывала лицо Кертиса, осматривавшего её руку с застрявшими в ней осколками стекла. Глубокая складка, залёгшая меж красивых бровей, придавала его лицу несколько нервный вид. Изучив ранки на её ладони так пристально, как исследователь изучает карту с начерченным путём спасения, он продезинфицировал медицинский пинцет. — Если будет слишком больно — скажите. Оставив это последнее предупреждение, Кертис поднёс обеззараженный пинцет к ране. ---------- Глава 40 Она старалась терпеть, но в тот миг, когда пинцет коснулся впившегося осколка, всё-таки вздрогнула. Кертис крепче сжал её ладонь, невольно порывавшуюся ускользнуть, и осторожно повёл ножками пинцета. — Ах… От жуткого ощущения — стекло выходило из плоти — у неё вырвался стон. Жить ей осталось всего ничего, срок отмерен — а боль, оказывается, всё такая же яркая. Эллинор и сама находила своё малодушие смешным, но не могла подавить страх перед осколками, которых оставалось ещё неизвестно сколько. Вслед за острой болью звякнуло: окровавленный осколок опустился на столик. Потом в ушах отдался ещё один похожий звук, затем — потише. Сколько же раз это повторилось? Эллинор, что с закрытыми глазами дрожала вытянутой рукой, вдруг ощутила, как на ладонь льётся жгучая холодная жидкость. — А вы хорошо терпите. Открыв глаза, в которых стояли слёзы, она увидела мужчину: тот промакивал марлей смоченную лекарством рану. Кончилось. Эллинор выдохнула с облегчением и тихонько спросила: — Даже лучше рыцарей? — Ну, этого не скажу. Обронив это безучастно, Кертис ещё раз оглядел рану, а потом взял её другую руку и осмотрел и её. К счастью, туда, куда пришлась левая ладонь, стекла, похоже, не попало. Смазав лекарством руку, на которой остались лишь лёгкие царапины, Кертис снова взял правую и начал бинтовать. Чувствуя, как на лбу проступила испарина, Эллинор не отрываясь смотрела на Кертиса, который обрабатывал раны неторопливо и тщательно. От внезапной ли боли — но голова была мутной, как недавно, после отцовской пощёчины. Словно захмелев, Эллинор глядела на наследника перед собой. И даже во власти этого зыбкого, точно сон, наваждения она знала, что всё происходит взаправду, — знала благодаря боли. Благодарная за непрестанное саднящее жжение в ладони, Эллинор медленно переводила дух. И старалась при этом как можно отчётливее ощутить всё, что её здесь окружало. Когда сэр Шиермайум спас её в пансионе Роделайн, лишь об одном она потом жалела. О том, что от смертельного испуга так и не прочувствовала толком, каково это — когда он держит её в объятиях. От того, как её несли, прижав к груди, остались одни обрывки; Эллинор не запечатлела те мгновения настолько ясно, чтобы унести их с собой в могилу. Ребячество, конечно, но она долго потом об этом жалела. О том, что за смрадом гоблинов не различила его собственного запаха. Что не почувствовала его дыхания, его тепла. А ведь второго такого случая быть не могло. Оставшейся щепоткой рассудка она сознавала, что мысли её безумны, — и всё же Эллинор, хмельная от любовной лихорадки, не могла об этом не жалеть. Оттого-то нынешняя минута была ей несказанно дорога. Настолько, что, пусть от боли и брызнули слёзы, ради этого мгновения она, кажется, согласилась бы ещё раз упасть на битое стекло. Уж это я запомню во всех подробностях. И в смертный час непременно вызову в памяти эту минуту — и умру с улыбкой. С этим зароком Эллинор напрягла все пять чувств, чтобы сберечь в себе всё, чем был Кертис Шиермайум. Прохладу его руки, держащей её ладонь. Длинные, низко опущенные тёмные ресницы. Не по-рыцарски гладкую белую кожу и широкие плечи, тихо поднимавшиеся и опускавшиеся в такт дыханию… Но, врезая в сердце всё, из чего он состоял, Эллинор вдруг почувствовала досаду. Виною было окно — то самое, из которого, как ей ещё недавно думалось, веяло приятной прохладой. Поздний вечер тем временем незаметно перешёл в глубокую ночь. Зияющий проём стёр границу между улицей и комнатой, и внутрь сочилось благоухание сада. Или это ночь делает цветы ещё душистее? Свежий аромат индийской сирени, цветущей в соседском саду, и сладкий запах фиалок, что, смятые, доживали последние вздохи, мешались как попало и плыли по комнате. Воздух, наполнявший комнату, благоухал так, что лучше и не пожелаешь. Но Эллинор это ничуть не радовало. Оттого что пышный дух лета погребал под собой запах того единственного, кого ей по-настоящему хотелось вдохнуть. Досадно. Эллинор, сама того не замечая, шевельнула губами и чуть подалась вперёд. Как будто от этого она могла оказаться настолько близко, чтобы в самом деле уловить его запах. Всей её смелости хватило от силы на две фаланги пальца. Но и от одного этого — от сокращённого ею расстояния — сердце забилось так, что она на миг перестала дышать. И дальше дышала осторожно, со страхом: вдруг он заметит — и ему станет неприятно. Может, лишь чудилось, но сквозь густой цветочный дурман словно пробивался тяжеловатый древесный запах — как будто его. Эта иллюзия так её обрадовала, что Эллинор легонько пошевелила пальцами в его руке. Ей захотелось умереть прямо сейчас — только совсем в ином смысле, чем прежде. Не из-за мести, не из-за желания махнуть на всё рукой. А оттого, что в оставшейся жизни ей, наверное, уже не встретить минуты счастливее и покойнее этой. Оттого, что, будь на то её воля, она закрыла бы глаза с улыбкой именно сейчас — на самой вершине радости. Сейчас, пожалуй, она сумела бы умереть, притворившись, что и последнее её желание сбылось. Так Эллинор, вся во власти этих чувств, всем сердцем вбирала настоящее — и в этот самый миг… — Даже если больно, обрабатывать нужно каждый день. Кертис, ловко закончив перевязку, опустил её руку. — Только тогда рана не загноится. Сон, который она видела наяву, кончился. Эллинор, точно человек, поднятый из сладкой дрёмы, не успела привести лицо в порядок. Увидев, что она смотрит на него с откровенно глупым выражением, Кертис невесело усмехнулся. — Безмятежны же вы. В его усмешке была совсем иная температура, чем в той улыбке, которую Эллинор украдкой рисовала себе, глядя на него. — Не потому ли, что вы отрезали мне все пути к отступлению? С улыбкой на губах — прохладной, нет, отдающей стужей — Кертис поднялся со стула. Уходит? Но не успела она подумать, как он опустился на одно колено. Даже при виде этой странной позы Эллинор всё так же глядела, будто сквозь сон. — Вы говорили, что хотите места моей жены. А не стать великой герцогиней Шиермайум. Не понимая её состояния — а может, и понимая, но не придавая ему большого значения, — Кертис продолжал: — Всё должно быть наоборот. Не отводя взгляда от растерянного лица Эллинор, наследник опустил руку в карман сюртука. — Вам нужно будет хотеть места великой герцогини Шиермайум — но не места моей жены. От предчувствия, что кольнуло вдруг, плечи Эллинор задрожали. Далёкое тихое стрекотание кузнечиков. Шёпот летних цветов в полном цвету. Тепловатый ночной ветер, щекочущий щёки, и стук собственного сердца, отдающийся в ушах. — И если мисс Астер мне это позволит… Посреди всех этих ощущений, терзавших обострённые до предела чувства, Кертис Шиермайум произнёс то, о чём она не смела мечтать даже во сне. — Я хочу… жениться на вас. Едва отзвучали его слова, у неё закружилась голова. Виной тому было сияние кольца с прозрачным камнем, блиставшего в руке сэра Шиермайума. Лучисто мерцающее в чёрном футляре, оно — тут не усомнился бы никто — было кольцом для помолвки. Эллинор прикрыла рот рукой, чтобы спрятать разом сбившееся дыхание. — Перепрыгивать через подоконник, когда едешь просить руки, — это, пожалуй, всё-таки не по-джентльменски… Рука, прижатая к губам, была обмотана белым бинтом. Взгляд Кертиса коснулся его, и рот его на миг искривился. — А за то, что впустую потратил время и не уберёг ваших рук, я стану искупать вину весь остаток жизни. Но это длилось одно мгновение. Тут же совладав с лицом, он посмотрел на Эллинор прямо. — Прошу вас, позвольте мне это. Последняя фраза была наконец произнесена. Оставался лишь выбор той, кому предназначалось признание. Кертис ждал позволения, преклонив колено на полу, по которому звёздами рассыпались осколки стекла. Но ответ, который, казалось, должен был последовать тотчас, запаздывал. Соискатель её руки сносил эту недобрую тишину всем своим существом и лишь ждал ответа. А в сердце Эллинор тем временем шло яростное перетягивание каната. Нельзя. Был рассудок, который кричал: не принимай, это уже непомерная жадность. Но было и сердце, вопившее с другого конца: совесть всё равно сгниёт вместе с внутренностями в тот же миг, как тело опустят в могилу. Это предложение, как ни посмотри, подозрительно. Тем более что слова о любви — те, что произносят хотя бы приличия ради, — не прозвучали ни разу. В ушах отдавались слова Сузанны, услышанные совсем недавно. «Не слишком-то доверяй мужчинам, Эллинор. С чего бы ему выбирать тебя — такому мужчине, у которого ни в чём нет недостатка?» «Будь ты сама на месте сэра Шиермайума — разве выбрала бы себя?» По правде, она знала, что мачеха права. Разозлило её то, как та перетолковывала натуру сэра Шиермайума, — сами же эти неоспоримые слова не так уж её и задели. И всё-таки, прекрасно понимая, что перед ней отравленная чаша, Эллинор колебалась без конца. — Если я приму это предложение… Колебалась, колебалась — и наконец, притворившись несведущей, повалилась туда, где ждал правильный ответ, похожий на неправильный. — Пусть даже я займу при этом не место вашей жены, а всего лишь место великой герцогини… Оправдание — то же, что и всегда: ей ведь всё равно скоро умирать. Какой выбор ни сделай, конец у неё один — смерть. Эллинор знала, что эта подозрительная удача, брошенная ей, в конце концов её же и погубит, — и всё-таки открыла рот, как рыба, что слишком долго голодала и глотает наживку, хоть и видит: это наживка. — Сэр… вы коснётесь губами моего лба? ◆ ◇ ◆ ◇ ◆ Спасибо, что дочитали! 🖤 📖 Больше глав и продолжение — на сайте:https://chaptify.ru/novel/kogda-na-zimniy-zamok-proletsya-vesenniy-dozhd-e09w 💖 Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:https://boosty.to/novelslab ---------- Глава 41 Молча ждавший ответа проситель руки поднял голову и посмотрел на неё. Показалось ли ей — но уголки его губ, прежде словно чуть напряжённых, поднялись. Едва заметно улыбнувшись, он в одно мгновение вернулся к привычной бесстрастности и ответил: — Да. Ведь это часть брачного обета. — … — Если вам это неприятно, можно заменить иным способом… — Нет. Эллинор, что ради одного лишь этого, презрев все опасности, зашла так далеко, быстро замотала головой. А затем с её губ слетел ответ, которого она желала наверняка сильнее, чем сам коленопреклонённый. — Я принимаю ваше предложение, сэр. Но при условии, что всё положенное по брачному обету будет исполнено в точности. Едва Эллинор произнесла согласие, за тонкой дверью поднялся переполох. Но даже этот шум, в котором мешались ликование и ужас, до неё не доходил. В тот миг всё внимание Эллинор было приковано к её пальцам, которые держал Кертис Шиермайум. Словно все чувства, обострённые настолько, что различили бы шорох муравья, собрались в одной точке, — жил и дышал лишь безымянный палец левой руки, который он держал. — Хоть в чём-то повезло. Негромко проговорив это, он вынул кольцо из чёрного футляра. — Что стекло вонзилось именно в правую руку. Холодный платиновый ободок скользит по пальцу. Затаив дыхание, Эллинор не отрывала глаз от этой картины. Чуть свободное кольцо село до конца на безымянный палец её левой руки. Эллинор смотрела на свою руку с кольцом, в котором сиял прозрачный камень, точно на что-то незнакомое. — Настоящие дары я преподнесу вам после. В отличие от Эллинор, которая не могла вымолвить ни слова — так колотилось сердце, — Кертис всё это время сохранял невозмутимое лицо. Убедившись, что кольцо проворачивается на пальце невесты, он деловито продолжил: — Оно добыто в спешке, оттого и вышло так скромно. Завтра утром я вновь навещу вас и всё передам. На эти слова Эллинор шевельнула губами, словно хотела о чём-то спросить, но снова сомкнула их. Кертис подождал, чтобы услышать вопрос, на который она не решилась, но Эллинор лишь покачала головой и поднялась с места. — Уже глубокая ночь, сэр. Пристально поглядев в лицо говорившей это Эллинор, Кертис вслед за ней разогнул колено. — Я потревожил ночь леди. Мужчина не пожелал долго допытываться, что за слова она оставила при себе. Когда Эллинор обиняком дала понять, что хочет отдохнуть, он без возражений исполнил её просьбу. Но к двери он направился не сразу. Оглядевшись, будто что-то его смущало, он после короткого молчания заговорил: — Во втором районе у меня есть дом, которым я пользуюсь как загородным. Если вам это не будет неудобно, там… — Не нужно. Его заботу Эллинор отклонила с ходу. Кертису, у которого, казалось, было что сказать, она со спокойным лицом объяснила причину: — Со мной будет обручальное кольцо, так что всё обойдётся. Кто же посмеет тронуть женщину, на чьей руке кольцо, вручённое сэром Шиермайумом? На Эллинор, что говорила это с лёгкой улыбкой, Кертис смотрел сверху вниз тихо и спокойно. Но как он не стал цепляться за её недосказанные слова, так и теперь не силился навязать ей свою тревогу. Вместо того чтобы упорствовать, он ответил ровным голосом: — Свадебную церемонию я проведу так скоро, как только возможно. — Из-за меня не стоит так спешить… — Дело не только в ваших обстоятельствах, госпожа Эллинор. Ответив с бесстрастным лицом, Кертис мельком взглянул на перевязанную руку Эллинор и сказал: — Не забывайте про обработку раны. Что ж, завтра утром я снова нанесу вам визит. Это были последние слова. Кертис поцеловал забинтованную руку с почтительностью, чрезмерной для жениха, которому только что ответили согласием, и повернулся спиной. Эллинор застыла, глядя, как с каждым шагом отдаляется широкая спина. Так и стояла, не в силах двинуться, будто ей пригвоздили и ноги, и глаза, — и лишь когда он отворил дверь и вышел, задышала тяжело, точно человек, только что избавленный от проклятия. Кружится голова — как после долгого погружения под воду. Ноги ослабли, и Эллинор бессильно осела на кровать. Мне и вправду сделал предложение сэр Шиермайум. Не во сне — наяву; и я его приняла. Явь всё никак не ощущалась явью; и вдруг рука, стиснувшая простыню, наткнулась на нечто постороннее. Невольно опустив голову, она увидела бархатную шкатулку тускловатого цвета. Это была — с белой пылью, въевшейся в уголки, — материнская шкатулка с драгоценностями, которую всё это время держала в руках Сузанна. Замужество… Даже мысли, что до предела мутили голову, остановились; затаив дыхание, Эллинор смотрела на шкатулку — и осторожно протянула руку. Под ладонью — жестковатый ворс. Погладив шкатулку кончиками пальцев, Эллинор перенесла её на колени. Надеть это на свадьбу — пожалуй, не по чину дому великого герцога. Тревожась прежде, чем взглянуть, Эллинор всё же медленно отвела ржавую защёлку. Она как раз приподнимала крышку легко подавшейся шкатулки… Бах — раздался звук распахнувшейся двери. Не «настежь» даже, а именно «бах». Не снимая руки со шкатулки, Эллинор подняла одни глаза и посмотрела на виновника шума. — Эллинор… Незваная гостья, забывшая о стуке, оказалась именно той, кого она и ждала. Видно, даже в общем смятении успев проводить сэра Шиермайума, Сузанна, наглухо закутанная в домашний халат, стояла у двери и звала её. Побледневшее до белизны бумажного листа лицо неотрывно смотрит на неё. Взгляд его — точно на непостижимое, чуждое существо; и Эллинор невольно совместила его с тем разом, когда сама смотрела так на неё. Когда я увидела в отцовском кабинете Сузанну, целовавшуюся с ним, — наверное, у меня было такое же выражение лица. Воображая то своё лицо, верный ответ о котором знала бы лишь встретившаяся ей тогда молоденькая горничная, Эллинор спокойно глядела на Сузанну. — Ты… ты как… Не оттого ли, что собеседница была потрясена сверх всякой меры? Словно та забрала себе даже смятение, что причиталось ей самой, — на душе у Эллинор сделалось до странности спокойно. — Как наследник мог… В отличие от неё Сузанна, так и не выбравшаяся из потрясения, закрыла глаза, прижав ладонь к нывшему виску. Один раз глубоко выдохнув, словно пересиливая головную боль, она вскоре с видом человека, на что-то решившегося, размашисто двинулась к ней. Быстро подойдя прямо по осколкам стекла, она протянула руку — и рука эта легла на шкатулку, которую держала Эллинор. В миг, когда Сузанна резко потянулась рукой, Эллинор безотчётно дёрнулась защитить щёку — и лишь с опозданием на такт опустила взгляд на свои опустевшие ладони. — Что всё это значит? Ты же говорила, между вами ничего нет! Нимало не считаясь с её видом, Сузанна выплёвывала одни лишь свои гневные вопросы. — Как ты это устроила? Уже то, что сэр Шиермайум явился сюда и усмирил господина О’Доннелла, ведь не было совпадением, так? А? Неужели вы были знакомы ещё с восточных земель? Да скажи хоть слово! — торопила Сузанна, но Эллинор, пропуская её понукания мимо ушей, смотрела лишь на шкатулку в её руках — и вдруг заметила того, кто подходил сзади. — Отчего ты так сердита, дорогая? Лицо виконта Астера, по-видимому шедшего следом за Сузанной, в отличие от её лица было вполне безмятежным. Он выглядел даже воодушевлённым, словно грезил наяву. — С дома великого герцога Шиермайум взять можно куда больше, чем с Мориса О’Доннелла, разве нет? Породниться с таким славным домом — это ведь и вложения привлекать станет куда легче… — Всё не так просто! Пронзительно вскрикнув на раздувшегося от самодовольства мужа, Сузанна снова схватилась за голову, точно боль накатила опять. Покусав алые губы, она опустила взгляд на Эллинор. — Эллинор, подумай ещё раз. Драгоценный зад Сузанны коснулся кровати, на которой сидела Эллинор. Усевшись на ту самую простыню, до которой ещё недавно не желала и дотронуться, она подле Эллинор увещевающе заворковала: — Как ни думай, дело странное, согласись. Это же, как отец говорит, сам дом великого герцога Шиермайум. С чего бы такому дому — к тебе… Но лицо Эллинор и после этих слов оставалось безмятежным; тогда она крепко зажмурилась, открыла глаза и подсела ещё ближе. — Я ведь тревожусь, правда. Не об одном нашем доме речь, поверь. Меня страшит твоя участь — и то, что у него на уме. Только что, провожая его, я коротко заговорила о приданом — и знаешь, что изволил ответить наследник? Рассказ оказался куда занятнее, чем можно было ждать, и заинтригованная Эллинор чуть повернула голову к ней. На это Сузанна ещё более взвинченным голосом раздражённо бросила: — Об этом он, видите ли, желает говорить письменно — или в присутствии адвокатов! Что это значит? Да он взаправду собирается взять с нас деньги! — А может, это они собираются дать нам? — Да не в этом смысле было сказано! Резко осадив недогадливого виконта, Сузанна с беспокойством воззрилась на Эллинор. ---------- Глава 42 — Эллинор, подумай ещё раз. Это может быть ловушка. Ты ведь знаешь, как говорят: начало пути, которым ведёт дьявол, полнится нежданными удачами. — Моё решение не изменится. — Эллинор! Сколько же всего я сегодня вижу впервые. Мельком взглянув на Сузанну, которая, растеряв последнее самообладание, покрасневшая, выкрикивала её имя, Эллинор невозмутимо ответила: — Что за важность — путь, которым ведёт дьявол? Всё равно эта карета и так катилась к обрыву. — Что ты такое… — Мне всё равно. Кто бы ни сидел на козлах. Она не кривила душой. Что сэр Кертис Шиермайум просил её руки вовсе не из любви, что замыслы его уходят в неведомые, недоступные ей пределы, — это она понимала куда лучше Сузанны. — Если можно хоть ненадолго проехать с ним в одной карете… Она знала — и всё же согласилась. Даже глядя на его лицо, на котором читался напряжённый расчёт, пошла на это, потому что позарилась на кольцо. — И куда эта карета едет — мне тоже всё равно. Ведь её последнее желание — перед смертью хоть раз узнать его поцелуй. А что станется с её жизнью после того, как оно исполнится, её не слишком заботило. — Так что, матушка, не покажете ли вы мне наконец драгоценности? Всё равно дорога здесь одна. И незачем долго раздумывать над тем, в какую обёртку завернут уготованную ей смерть. — Кажется, я и без того ждала слишком долго. Прикажете ждать ещё? Терпение Эллинор иссякло, и она сказала это, улыбнувшись Сузанне. Задетая этой улыбкой, Сузанна готова была что-то выпалить, но вскоре опустила взгляд и уставилась на шкатулку в собственных руках. Много времени на решение ей не понадобилось. Материнскую памятку, которую Сузанна, словно сдерживая ярость, протянула дрожащей рукой, Эллинор приняла с безмятежным лицом. * * * Как и следовало ожидать, по высшему свету столицы Эльвиры стремительно разлетелась весть о том, что сэр Кертис Шиермайум посетил особняк Астеров ради дочери виконта Астера. Но волна, которой, казалось, суждено было вмиг захлестнуть весь свет, на время замерла: слишком уж неправдоподобной была история, что прилагалась к вести о визите. — Сэр Шиермайум сделал предложение дочери виконта Астера? — Ах, что вы, быть того не может. — Но говорят, есть свидетели? — И те наверняка подставные. Ну где это видано? Он ведь отказал даже леди Хендрикс. — И то верно. Откуда только берутся такие вздорные слухи? Большинство знатных дам, собиравшихся в салонах и на чаепитиях, отнеслись к долетевшей новости как к пустой сплетне. Однако вскоре им, поражённым, пришлось спешно разыскивать хоть кого-то, кто знал дочь виконта Астера, о которой они прежде и имени не слышали: весть, казавшаяся вздором, попала в газеты и стала официальной. Первой статью о помолвке наследника Шиермайума и мисс Эллинор из дома виконтов Астер напечатала «Эльвира-пост». То было авторитетное издание, быстрее всех сообщавшее о жизни высшего света и придворных новостях, и усомниться в достоверности его статьи никто не посмел. После того как «Эльвира-пост» открыла огонь, самые разные газеты и листки наперебой принялись печатать статьи о помолвке наследника Шиермайума. И светская публика, и простой люд желали знать, что за безвестная женщина пленила «того самого сэра Шиермайума», но продолжения — статей о невесте наследника — всё не выходило. Сгоравшие от любопытства дамы и юные леди, лелеявшие в сердце наследника Шиермайума, наперегонки слали в дом Астер приглашения: каждой хотелось разузнать, что за человек Эллинор Астер, будущая хозяйка великогерцогского дома. Но Сузанна, которая в обычное время визжала бы от восторга под этим градом приглашений от знаменитостей, не успевала даже толком на них отвечать: свалившиеся как снег на голову приготовления к свадьбе дочери не оставляли ей ни минуты. Да что же это такое творится? Даже в круговерти дел Сузанна, едва выпадала свободная минута, снова и снова возвращалась к этой мысли. И что же такого сделала эта Эллинор, что стряслась подобная несуразица… Даже после того, как имена будущего зятя и падчерицы честь по чести появились на полосе, где печатают вести о помолвках и свадьбах, Сузанна всё ещё наполовину отказывалась верить в происходящее. С той самой минуты, как сэр Шиермайум внезапно возник за окном комнаты прислуги, всё было словно во сне. Ей и в голову не приходило, что эта девчонка войдёт в свадебный зал с кем-то, кроме Мориса О’Доннелла. Вспомнив о бывшем женихе Эллинор — о том, что его, вопреки прозвучавшим словам о том, что доносить не станут, всё же забрала городская стража, — Сузанна покачала головой. Думать ещё и о нём у неё недоставало ни сил, ни времени. Как бы то ни было, весть о помолвке разнеслась повсюду, и дело шло своим чередом. В положении, когда дорог каждый час, Сузанне следовало сосредоточиться на одном — на подготовке свадьбы Эллинор. К счастью, Кертис Шиермайум не потребовал от неё астрономического приданого, как она боялась. Да и не мог бы. Пожелай он такого, они с мужем ответили бы лишь одно: позволить этот брак они не могут. Вместо приданого он прислал письмо с вопросом, не возьмут ли они на себя часть приготовлений к свадьбе, которой предстояло состояться на Севере. Будущий зять просил немногого: он лишь перечислил дорожные платья, необходимые невесте для переезда на Север, разную повседневную одежду да мелочи, которые понадобятся Эллинор в обиходе. В сравнении с размахом предстоящей им церемонии то были сущие пустяки — малая доля, не больше. Но Сузанне, от которой всего этого потребовали, так вовсе не казалось. Взять хотя бы сам размах домов. Пусть у Астеров и была своя история, рядом с великогерцогским домом Шиермайум виконтство Астер — что галька подле огромной скалы. Даже захудалый вассальный род, служащий великогерцогскому дому, и тот, пожалуй, славнее их. Потому даже этот скромный список свадебных даров, из деликатности к будущей родне урезанный и ужатый, не мог не лечь на дом Астер тяжким бременем. А поток приглашений, хлынувший, едва разнеслась весть о помолвке, делал ношу ещё тяжелее. Всё внимание света было приковано к этой свадьбе. Нечего и думать отделаться для виду вещами подешевле, лишь бы соблюсти приличия. Но если покупать вещи, достойные великогерцогского дома Шиермайум, то финансы нашего дома… Сузанна украдкой проглотила вздох, глядя на хозяина мехового магазина, взиравшего на неё с таким лицом, будто покупка — дело решённое. Одна лишь эта накидка из белого горностая — и расходы семьи на три месяца жизни испарятся. И то она, косясь по сторонам, выбрала самую дешёвую. Если покупать ещё и дорожные платья, придётся продать поместье… нет, пожалуй, целых два… Лихорадочно подсчитывая в уме, Сузанна с самым невозмутимым лицом завершила расчёт. — Не желаете ли чего-нибудь ещё? — Это уж в другой раз. Оставив за спиной учтиво склонившихся приказчиков, Сузанна величаво поднялась с места. Но бравады хватило лишь до выхода из дорогого мехового магазина. Едва переступив порог, Сузанна закусила губу и раздражённо бросила вышедшей следом служанке: — Куда дальше? — Дальше — в обувную мастерскую, где заказаны сапожки, проверить их, а потом в перчаточную лавку, выбрать кожу, а после… Служанка щебетала так воодушевлённо, не ведая, что творится у хозяйки на душе, что Сузанну замутило и от неё; не дослушав, она зашагала вперёд. Если бы муж не заладил про свои вложения, отговорилась бы чем-нибудь да отказала. Внутри всё кипело, горло пересохло, но поделать она ничего не могла. Сузанне оставалось лишь торопливо перебирать ногами, спеша к следующей лавке. * * * В тот самый час, когда Сузанна мучительно прикидывала, не вернее ли будет разорвать траст, её падчерица тоже была занята — на свой лад. — Агисси. В комнате, залитой ярким послеполуденным солнцем, Эллинор разбирала письма за столиком у окна; на зов Мии она подняла голову. — Принести вам сэндвичей к чаю? Лицо служанки, задавшей этот вопрос, было ясным, как сегодняшняя погода. Глядя на её сияющую улыбку — такую, какой, кажется, давно не видела, — Эллинор улыбнулась в ответ и кивнула. — Одну минутку! Я мигом принесу! Получив её согласие, Миа радостно откликнулась и побежала вниз, на кухню. Эллинор с улыбкой на губах смотрела туда, где скрылась служанка, а потом перевела взгляд на окно рядом. ---------- Глава 43 Пусть она не видела его очень давно, пейзаж оставался всё таким же знакомым. Глядя из окна комнаты на втором этаже на зелёную листву сливы и знакомую ограду за ней, Эллинор ненадолго погрузилась в раздумья. После того дня, когда Сузанна, дрожа руками от злости, всё же передала ей материнскую шкатулку, она вернула падчерице её прежнюю комнату. Ноэль, у которого отняли его классную комнату, кажется, что-то канючил под дверью, но утих под непривычно суровым внушением виконтессы. Перебравшись в комнату на втором этаже на следующий же день после переполоха со сватовством, Эллинор впервые с приезда в столицу спала глубоким сном. Но, хотя крепкий сон и вернулся, покой будней не вернулся вместе с ним. С тех пор как помолвка с наследником Шиермайумов была решена, каждый день Эллинор проходил в хлопотах. Сказанное им в день, когда он делал ей предложение, — что церемония бракосочетания будет устроена как можно скорее, — не было пустыми словами. Сэр Шиермайум, как и заявил, продвигался к церемонии с предельной быстротой. Дата свадьбы была назначена в такие сроки, от которых любой другой дворянин непременно ахнул бы. Опустили даже церемонию помолвки — ту, на которую соглашался, пусть и с кислым лицом, даже Морис О’Доннелл. Попутно Эллинор с опозданием узнала: его слова о том, что со свадьбой он спешит не только из-за её обстоятельств, были чистой правдой. О свадьбе наследника Шиермайумов крупными заголовками писали не только листки светской хроники, но и солидные газеты, освещавшие даже политику соседних государств. Статьи, занимавшие целые полосы, все как одна пестрели словами вроде «наконец-то» и «наконец». Шёл уже десятый год с тех пор, как сэр Кертис Шиермайум стал единственным наследником великогерцогского дома Шиермайум. А это значило, что все эти долгие годы место хозяина Севера пустовало. Не могло быть, чтобы все десять лет на него не давили. Эллинор задумывалась: не потому ли он сделал ей предложение так порывисто — не оказалась ли она той самой несчастной, первой попавшейся женщиной, которую он выбрал, словно спасаясь бегством? Но догадки без доказательств — не более чем пустые фантазии. Решив, что ей это в любом случае на руку, Эллинор отмахнулась от этих мыслей и занялась делами, разложенными на столе. По-хорошему, ей полагалось бы сейчас разъезжать следом за Сузанной с одной примерки на другую, — но дома она осталась из-за этих писем. Желающих загодя свести знакомство с внезапно объявившейся будущей хозяйкой великогерцогского дома было не один и не два человека. Немало было и тех, кто слал приглашения не ради простого сближения, а из настороженного соперничества. По правде, ей хотелось бы и дальше делать вид, что писем не было, а перед самым отъездом на Север разом разослать всем одинаковые формальные записки с извинениями за задержку с ответом. Но Сузанна не из тех, кто такое спустит. «К моему возвращению ответь на все. Это всё люди значительные, так что не забудь: писать — со всей возможной учтивостью». Вспомнив, как мачеха, бросив это, повернулась к ней спиной, Эллинор тихонько вздохнула. Всё утро она писала и писала, а не одолела и четверти. От десятков ответов с одними и теми же благодарностями и извинениями рука совсем занемела. Всё равно всё это ни к чему, — так, безучастно, думала Эллинор, глядя на до чего же быстро сохнущие чернила. Она знала: не только свет Эльвиры, но и провинциальные владения гудят, на все лады обсуждая этот неравный брак. Одни говорили, что наследник Шиермайумов сошёл с ума, другие ручались, что это она наверняка его шантажирует. Болтали все по-разному, но вывод выносили один и тот же. Что брак этих двоих, с какой стороны ни взгляни, — вещь неслыханная. Лучше всех это понимали те, кто в этот брак вступал. По правде говоря, сэр Шиермайум должен был понимать это ещё яснее, чем Эллинор. И всё же Кертис сделал ей предложение. Не посчитавшись даже со всем тем, чем, женившись на ней, неизбежно должен был поступиться. Ей, конечно, было любопытно, почему он так решил. Но когда молчит тот, кто больше всех теряет, не пристало допытываться той, что больше всех выиграла. А главное — Эллинор, по правде, нисколько не задевало, что там болтают люди за дверью. Она вовсе не чувствовала нужды к ним прислушиваться. Вот только немного тревожило её одно… Нет. Оборвав мысль, грозившую затянуться, Эллинор запечатала лист с высохшими чернилами и взялась за следующее письмо. Времени оставалось слишком мало, чтобы затягивать дело, поддавшись пустым мыслям. Так, посмотрим, а это… Но, по привычке взглянув на печать, Эллинор невольно вскинула брови: имя было знакомым. Письма от знакомых ей уже случалось получать. Но чтобы написал человек, с которым она виделась совсем недавно, — такое было впервые. Олден Барнетт. Вспомнив тот приезд к Барнеттам, оставивший столько радостных воспоминаний, Эллинор взялась за нож для бумаг совсем с иным чувством, чем когда вскрывала предыдущее письмо. Сняв печать и развернув лист, она увидела страницу, сплошь исписанную аккуратным почерком. Олден Барнетт — рукой, вполне под стать его мягкому нраву, — подробно описал изумление, которое испытали он и его домашние, услышав о внезапной свадьбе. При этом он не забыл ни о поздравлениях, ни о добрых пожеланиях. Написав, что от души желает ей счастливого начала новой жизни, он лишь под конец исподволь приоткрыл, что у него на душе. «Тревожит меня лишь одно: придётся ли климат Севера по силам мисс Эллинор». «Надеюсь, что опасения мои напрасны, однако, насколько мне известно, тамошний сухой и холодный воздух не идёт на пользу хрупкому здоровью леди». «Разумеется, превосходное врачебное искусство Севера, быть может, и вернёт вам здоровье». «Но медицина тех краёв развивалась прежде всего как военная, и я несколько опасаюсь, вполне ли она подойдёт вам — той, кому потребен более тонкий уход». Обёрнуто это было в слова о возможных опасностях, но по сути он спрашивал: выдержит ли она Север — она, чьи дни сочтены. Затем он осторожно выразил сомнение: точно ли сэр Шиермайум, её будущий муж, осведомлён о её состоянии? «Разумеется, я уверен: тот, кому суждено стать вашим супругом, будет окружать леди самой преданной заботой… но в мире так заведено: чем ближе люди друг другу, тем больше есть такого, что хочется утаить». «А у молодой четы, только-только давшей обет прожить жизнь вместе, подобного может быть и того больше». «Я вовсе не смею подвергать сомнению сердечное согласие между вами, но как врач не могу не задаваться вопросом, насколько наследник Шиермайум печётся о здоровье своей невесты». Тревога, укутанная во множество обтекаемых оборотов, сводилась в итоге к одному. Знает ли Кертис Шиермайум, что жить вам осталось совсем немного? И если знает — неужели он и вправду намерен жениться на вас, обречённой? Делает ли он это в неведении или, напротив, зная всё, — брак выходил донельзя подозрительным в любом случае, и всё же Олден до последней строки желал ей счастья. А в самом конце длинно и обстоятельно перечислил снадобья, полезные на случай, если на Севере её здоровье пошатнётся. Он выразился так, будто это средства, полезные для женского организма, но по знакомым названиям она всё поняла. Это снадобья для больных, у которых затруднён ток крови. Она не могла их не узнать: когда-то сама, с трудом раздобыв, вкладывала такие в губы матери. До чего же он заботлив. И всё же, думая так, Эллинор тихо сожгла это письмо. Вдыхая запах аккуратных строк, обугливающихся в пламени свечи, она размышляла. То, о чём она совсем недавно нарочно старалась не думать, и было тем самым, на что указал Олден. Жить ей оставалось самое большее два года. И это была та самая тайна, что помогла ей выйти за Кертиса Шиермайума. Но по той же самой причине брак с ним её и страшил: она тревожилась, чем обернётся для него её смерть. Сэр Шиермайум выбрал её в жёны по какой-то неведомой ей причине. В чём она, Эллинор не знала, но в одном была уверена твёрдо: не в любви. Ведь когда кольцо в знак помолвки скользнуло ей на палец, её рука мелко задрожала — его же движения оставались ровными, без единой запинки. Да и без этого она могла бы привести бессчётно доказательств того, что он её не любит. Так же, как без передышки могла бы перечислять доказательства того, что она любит его. Потому, в отличие от уверенности, что предложение он сделал не по любви, истинная причина оставалась для неё скрыта непроницаемой завесой. Не то чтобы она совсем не могла строить догадок: кое-что о нём она всё же слышала. Но даже если это и в самом деле так… Прикинув было, какую пользу могут принести ему этот брак и смерть новобрачной, Эллинор покачала головой. Сколько ни ломай голову, её это не касалось. Если в уплату за исполненное последнее желание остаток её жизни сможет хоть как-то ему пригодиться — и довольно; раздумывать дальше незачем. Приняв решение, Эллинор взяла чистый лист и вывела первую строку ответа, что отправит любезному мистеру Олдену Барнетту. ---------- Глава 44 Полная заботы тревога и теплота, что передал ей Олден, были сожжены, но нарочно давать это понять и ранить его она не собиралась. «Дорогому господину Олдену Барнетту». Впервые за долгое время начав письмо не с дежурного приветствия, а со слов участия, идущих от сердца, Эллинор ненадолго остановила перо и посмотрела в пустоту. «Дорогому», значит. То, что взгляд её скользнул к правой руке, перевязанной мужчиной, о котором она невольно принималась гадать — кому бы такие слова говорил он, — случилось безотчётно. Эллинор посмотрела на руку, которую, как он и велел, прилежно обеззараживала и смазывала лекарством, и снова повернулась к листу. День свадьбы был назначен в срок, поспешный до удушья, но мелькнула ребяческая мысль: пусть бы его назначили ещё раньше. * * * — Лорд Шиермайум. Небо было на редкость ясным. Засмотревшись невольно в широкое окно зала аудиенций, куда приятно лилось солнце позднего лета, Кертис на зов императора вновь повернул голову. Человек, заставивший его обернуться, был мужчиной средних лет с проседью в волосах. В его возрасте до старика было ещё далеко, однако в глаза бросались чересчур обильные седина и морщины; взгляд же, напротив, был молод до странности. — Так вот ради этого ты отверг единственную дочь моего кузена? Чтобы жениться на женщине, с которой тайно крутил роман? Эти глаза, светясь затаённым озорством, силились поддеть статного молодого человека напротив. Кертис же лишь склонил голову и сделал покаянный вид. — Экая скука с тобой, право. Попеняв так, нынешний император империи Калинд, Бернард Чемберлен, поднял чашку с чаем. Он лишь для виду цокал языком — на деле же эта прямолинейная, лишённая всякой гибкости основательность была ему по душе. И колкость про единственную дочь кузена на деле была лишь окольным способом выразить: хорошо, что он этого не сделал. В глубине души император был доволен: тот не женился на его родственнице — и значит, не поверг центральную политику в смуту. И вовсе не потому, что он остерегался роста могущества дома великого герцога Шиермайум. Бернард давно знал: больших притязаний на императорский трон наследник не питает. Избранный императором по голосам большинства курфюрстов, Бернард Чемберлен происходил из королевского рода Риагона, что владел востоком империи. Ещё в бытность наследником дома Чемберлен он вызывал настороженность остальных курфюрстов — и всё же, невзирая на бесчисленные препоны, обошёл соперников и с лёгкостью занял трон. Причина, по которой ему удалось собрать большинство голосов, была проста: Чемберлен благополучно удержал срединное положение между двумя курфюрстами. Между домами Вандербильт и Медиан ещё при позапрошлом императоре пошла трещина; взвешенно наблюдая за нею со стороны, Бернард вобрал сдерживающие голоса обоих домов — и так смог стать императором. Глупцы судачили, будто трон достался ему задаром, на чужой распре, но те, кто внимательно вглядывался в его правление, не могли не признать за ним политического таланта. Выжидательность и нейтралитет Бернарда были расчётом, выверенным до мелочей. Беспрестанно балансировать между западом и югом, чьи главные промыслы отчасти пересекались, — да так, чтобы ни одна сторона не осталась в обиде, — дело, немыслимое без отточенного искусства держаться. Однако, взойдя на трон таким путём, впоследствии он не особенно сдерживал дом великого герцога Шиермайум. Во времена, когда он был наследником дома Чемберлен, о подобном нельзя было и помыслить. Бернард всегда подозревал дом Шиермайум — дом, что за великие заслуги при основании империи стал родом курфюрстов и с тех пор, как говорили, ни разу не возжелал трона. Но теперь, когда, став императором, он узнал о тайном договоре, — подозрений больше нет. Что в них нет нужды, ему доказали хранившийся за печатями документ и свидетельство долгих лет. — Прежний великий герцог Шиермайум сделал в своё время тот же выбор, что и ты. Отрадно ему было оттого, что наследник Шиермайум, послушавшись собственного сердца, берёт в жёны дочь захудалого рода, — и не просто потому, что тот не поджёг заново едва угомонившуюся политику. — Порой мне и самому его не хватает… А оттого, что это словно подтверждало глупую прямоту, текущую в их крови, словно служило доказательством: и он — верная шиермайумская кровь. — А невеста знает о тайном договоре? — Ведь великой герцогиней она пока не стала. Услышав этот верный долгу ответ, император восхитился — и вздохнул. Жалость к молодой невесте едва не разомкнула его уста, но, тотчас осознав своё положение, он вновь сомкнул морщинистые губы. — Один год? Вместо слов сожаления сидящий на троне человек прошептал, понизив голос: — За год дитя, что продолжит род, должно быть зачато — непременно. Наследник, до сих пор исправно отзывавшийся на каждое слово императора, лишь на эти слова не ответил ничего. Он всё молчал и молчал и, только когда император, словно принуждая, повторил ещё раз, поднял опущенные глаза и посмотрел на него. — У меня есть племянник, так что всё в порядке. Тёмно-синие глаза того, кто спустя десять лет наконец примет титул и станет великим герцогом Шиермайум, блеснули пустым светом. — Этот ребёнок и продолжит род дома Шиермайум. * * * Сборы на Север подошли к концу лишь тогда, когда была распродана без малого половина состояния Сузанны Астер. К тому же времени Эллинор сняла с руки повязку и теперь тихо рассматривала правую ладонь с оставшимся на ней бледным шрамом. Посередине ладони и у правого её края виднелись тонкие полоски. Отрешённо гадая, останутся ли они до самой смерти, Эллинор перевела взгляд на другую руку. На безымянном пальце левой — чистой, не в пример правой, — сидело кольцо с крупным изумрудом. Камень был огранён так искусно, что всякий раз, когда в открытое окно вливался солнечный свет, вспыхивал переливчатым сиянием, до боли слепя ей глаза. Но по-настоящему ей полюбилось не это кольцо, привезённое женихом на другой день после предложения, а иное. И Эллинор обернулась, ища не то, что было подогнано точно по её безымянному пальцу, а то, что сидело свободно. Кольцо, которое сэр Шиермайум словно бы временной мерой надел ей на руку в ту ночь, когда прозвучало предложение, о каком она не смела мечтать и во сне, смирно спало в старой бархатной шкатулке на столе. Эллинор, выкроившая среди хлопот время, чтобы выйти купить вещь, предназначенную для него, с маленькой коробкой в руках пересекла комнату и направилась туда. Пока она добиралась до торгового квартала и обратно, солнце почти село, и в комнате уже стелился закатный свет. Тёмно-синей шкатулки на столе, где переливался оранжевый отсвет, Эллинор коснулась лишь кончиками пальцев. Мягкий ворс, местами жёсткий, будто от свалявшейся пыли, отпечатывался на подушечках пальцев. Постояв немного над нею, Эллинор опустила маленькую коробку, которую держала в руках, и подняла шкатулку с драгоценностями. У этой памятки, оставленной ей матерью, проржавели петли и защёлка. Особенно истёрлось место у скобы, где, похоже, когда-то висел маленький замочек; бережно огладив и его, Эллинор медленно открыла шкатулку. Внутри шкатулки, открытой с такой осторожностью, точно это была фамильная реликвия, пожалованная императором, красовалось кольцо тонкой, изысканной работы, лучащееся переливчатым светом. Но в шкатулке величиной с две сложенные вместе ладони эта драгоценность была единственной. Потухшим взглядом Эллинор обвела пустоватое нутро шкатулки. Ей вспомнился миг, когда она открыла её в той комнате, где, точно звёзды, были рассыпаны осколки стекла. В шкатулке, открытой с невольно затеплившейся надеждой, не оказалось ничего. Не в силах этому поверить, она долго лишь молча смотрела. И даже, как дурочка, оглядела всё вокруг — не пристало ли к чему-нибудь, не упало ли куда. Но сапфирового ожерелья, что оставила мать, не нашлось нигде, и вскоре Эллинор оставалось лишь признать: Материнской шкатулки нет. Вернее — она пропала. Шкатулка эта наверняка долгие годы простояла в углу кладовой; кто-то из нечистых на руку слуг, прознав про неё, тайком сломал замочек, а найдя внутри ожерелье, потихоньку его унёс. Чтобы это понять, не нужно было долго думать. Можно было даже не трогать сломанную скобу — довольно было взглянуть на пыль, набившуюся в уголки. Но Сузанна, конечно, того не знала. Приказала горничной разыскать шкатулку и, думая лишь о том, как бы поскорее сбыть её мне, принесла, даже не открыв, не проверив. Мачеха, с виду такая дотошная, порой допускала подобные оплошности. Как в детстве, когда Эллинор впервые отправляли в восточную школу-пансион: забыв собрать ей бумаги для зачисления, она на целый день обрекла её на положение чужачки. Умысла в том наверняка не было, и Эллинор не стала держать зла. Лишь подолгу вглядывалась в пустую шкатулку — и воображала. Какого цвета был тот сапфир, что мать хотела мне отдать? Слышала, то было колье «мартини» — уж не одно ли из маминых ожерелий, которые я знала?.. Сожаление об этом вопросе, ответа на который не узнать вовек, так и не дало ей выбросить шкатулку. И вместо того чтобы убрать её прочь, Эллинор вложила внутрь ещё одно воспоминание. ---------- Глава 45 Богатый жених, отдав новое кольцо, прежнее так и не забрал. Эллинор, что втайне того и желала, с безмолвной благодарностью вложила прежнее — то, что и на большой-то палец налезало едва-едва, — в опустевшую шкатулку. Ожерелья матери, которого она так ждала, больше нет. Вместо него памяткой, что оставила ей мать, стала запылённая шкатулка. И, словно взамен материнского ожерелья, Эллинор хранила там кольцо, что он свободно надел ей на палец. Но держать это воспоминание в материнской шкатулке и дальше она не собиралась. Лишь ненадолго утешив им своё сердце, Эллинор без колебаний вынула кольцо. Затем взяла со стола другую коробку, что стояла там, и достала из неё одну вещь. Ради нескольких дел разом Эллинор, выкроив время, наведалась на улицу ювелиров, что на краю второго района. Тонкую серебряную цепочку, которую там, обойдя не одну лавку, сумела купить по самой сходной цене, она продела сквозь дорогое украшение. Оттого ли, что кольцо, обращённое теперь в подвеску, было таким нарядным, но чрезмерный блеск дешёвой цепочки почти не бросался в глаза. Довольная этим, Эллинор завела руки за шею и застегнула цепочку. Обойдя груды поклажи, что заполонили комнату, она встала перед зеркалом в передней. Эллинор довольным взглядом окинула цепочку, что сбегала ниже ключиц, и прекрасное кольцо на конце тонкой нити. Ну вот, так и довольно. Часть своего драгоценного достояния Эллинор потратила нынче на цепочку лишь оттого, что хотела всегда носить это при себе. Кертис пришёл к ней на другой день после предложения и, надевая ей на палец кольцо, выточенное точно по руке, сказал: «Это одна из драгоценностей, что из поколения в поколение переходят в доме Шиермайум. Её пришлось доставить из банковского хранилища, а потому минувшей ночью мне не оставалось ничего другого, кроме как надеть вам на палец вещь недостойную, — и за это я прошу прощения». «Молю вас простить мне вчерашнюю неучтивость». Он говорил так, будто этот сверкающий камень, хранящий честь его предков, служил извинением за прежнюю ничтожную вещицу, — но на самом деле слова Кертиса Эллинор глубоко разочаровали. Если вещь принадлежит предкам, то, скорее всего, её придётся вернуть, отправляясь в могилу. Тем более что предложение сэра Шиермайума было сдержанным до того, что казалось почти холодным. Не моё. Чужое кольцо, которое рано или поздно придётся кому-то вернуть. Такая драгоценность, как бы ни была она хороша, лишь давит чувством долга и обузы — будто ненадолго надела чужое дорогое платье. А потому Эллинор решила сделать своим обручальным кольцом не его, а другое. Плодом этого решения и было то, что теперь висело у неё на шее. По правде, это кольцо нравилось ей больше и по другой причине. Ведь оно и вправду было со мной в тот самый миг. Кертис надел его ей на палец словно бы по заведённой обязанности, и всё же тот миг был одним из самых сияющих и лучезарных мгновений в жизни Эллинор. И кольцо — будто свидетель, разделивший тот миг, — не могло не быть ей милее. Ведь оно моё. Ведь сэр Шиермайум сам назвал его вещицей никчёмной, даже просил прощения… А значит, эту вещь можно будет унести с собой в землю, когда я умру? Хоть прежде она и твердила, что ей всё равно, каким образом сойти в могилу, теперь Эллинор жадничала: ей во что бы то ни стало хотелось быть погребённой вместе с этим свидетельством. И всё же, наверное, лучше, чтобы никто не заметил, что я его храню. Как раз в тот миг, когда Эллинор из пустой тревоги прятала кольцо под платье… Тук-тук — из-за двери донёсся весёлый стук. — Агисси, это я! Голос, бойкий под стать возвестившему его стуку, принадлежал как раз одной из тех, к кому Эллинор и сама собиралась наведаться. При появлении Миа Эллинор вспомнила о деле, мельком глянула на одну из маленьких коробок, что стояли на столе, и взяла её в руку. — Входи, Миа. Миа бесшумно отворила дверь и, едва переступив порог, округлила глаза и оглядела комнату. — А поклажи-то будто прибавилось, агисси. — И не говори. Матушка так старалась, чтобы поклажа казалась побольше. Эллинор вспомнила Сузанну, что положила столько сил на дело, которое раскроется, стоит лишь развязать тюки, — и покачала головой. Миа, рассмеявшись при виде этого, спросила с лицом, полным радости: — Вы ведь завтра на рассвете отправляетесь? — Да. Путь-то неблизкий. — Я буду скучать по вам. Правда. В глазах говорившей это Миа уже стояла тоска. — Хотя вы ведь будущим летом снова вернётесь в Эльвиру. На Миа, что так просто загадывала о будущем светском сезоне, Эллинор не нашлась что ответить. Пока она подбирала слова, Миа опередила её. — Агисси, вот… это… То, что она достала — а руки она держала за спиной ещё с порога, — оказалось белым платком с кружевом по краю. Смущённая и в то же время взволнованная, Миа протянула его барышне. — Времени было совсем мало, я и успела вышить разве что имя. Будь у меня хоть день ещё, сделала бы вам и цветок какой-нибудь. Белоснежный платок казался слишком нежным рядом с израненными руками, что его держали. Тем более что искусно вышитый узор был на редкость изящен. — Платок ведь вещь расходная. Скромный, но это подарок на свадьбу. Протягивая эту роскошную вещицу, что цветом и на ощупь так не вязалась с руками своей создательницы, Миа смущённо улыбнулась. Почему те, кто дарит мне самое дорогое, всякий раз называют это скромным? А я ведь хочу выбрать именно то, что они назвали жалким, и унести с собой в гроб. — От всей души поздравляю вас со свадьбой, агисси. Эллинор всё никак не могла заставить себя принять почтительно протянутый Миа платок и на миг лишилась дара речи. Опомнилась и протянула руку она лишь тогда, когда добрая служанка начала беспокойно вглядываться в её лицо — уж не оттого ли барышня медлит, что подарок пришёлся ей не по душе. — Спасибо, Миа. Быстро поняв, что тревожит служанку, Эллинор с трудом собрала едва не дрогнувшее лицо и ответила: — Не то чтобы в благодарность… но и мне хочется тебе кое-что подарить. Сказав это, Эллинор невольно замялась: ей подумалось, что её подарок, пожалуй, слишком мал в сравнении с тем, что приготовила Миа. Знай я, что так выйдет, вытрясла бы все оставшиеся деньги до последней монеты. И на что было беречь — много ли той жизни осталось? С запоздалым сожалением Эллинор бережно протянула коробку, которую держала в руках ещё с той минуты, как Миа постучала. — Что это, агисси? — Так, пустячок. Ты ведь столько для меня старалась всё это время… Позже она узнала — от сэра Хьюза. Что юная, с веснушками на лице служанка приходила к ним, умоляя спасти барышню. Странным ей это казалось уже давно. В самом деле, что за случайный прохожий мог бы так ясно разгадать все обстоятельства дома и попросить остановить злодея? Она догадывалась, что за этим кроется что-то ещё, ей неизвестное, — но что это Миа, и не подозревала. Но, если припомнить, Миа заботилась о ней и тревожилась не единожды. Это Миа, начертив даже схемку, объяснила ей, где купить простой замочек, какими пользуются служанки. И это она, делая вид, будто вовсе не о том, уступила свою комнату, чтобы Эллинор досталась хоть немного лучше. Отчего же? Ведь для Миа она была всего лишь захудалой барышней без всякой опоры, с которой они недолго росли вместе в детстве. Благодарность её была так велика, что она и сама не могла её понять, — и Эллинор сходила на улицу ювелиров. Там, оставив себе лишь самую малость, она истратила почти всё своё состояние на золотой браслет и маленькие золотые пуговицы. Но, сколько ни вытряхивай карманы, сумма и поначалу была невелика, а потому вещица вышла грубоватой — без единого, даже самого маленького, камешка. Но Эллинор знала: Миа не станет носить этот браслет, а припрячет и продаст, когда придёт нужда, — а потому пеклась не о виде его, а о содержании золота. Пока она бережно вкладывала в коробку сертификат и несла всё это домой, Эллинор радовалась мысли о подарке для Миа. Но, когда пришла пора его вручить, сердце заныло оттого, что она не смогла подарить чего-то получше. На деле она уже знала, что было бы для Миа лучшим подарком. В дела семьи она была посвящена не слишком, но чувствовала: гладко у Астеров не пойдёт. И знала она это не из каких-то сведений, а благодаря опыту, накопленному за годы учительства, и своего рода чутью. Довольно взглянуть на Ноэля, что делался всё несноснее. Рано или поздно у Астеров случится беда — не от денежных ли причин, не от дурного ли нрава мальчика. Достаток дома напрямую связан с достатком служащих в нём людей. Зная это, Эллинор — пусть и недолго — колебалась. Что, если взять Миа с собой на Север? Что, если устроить её в дом великого герцога Шиермайум?.. Когда женщина выходит замуж, увезти с собой из отчего дома несколько надёжных горничных — дело само собой разумеющееся. Эллинор, что отправлялась в чужие края одна, ни с кем, была скорее редким исключением. А значит, скажи она Кертису, что хочет взять Миа, он наверняка снарядил бы для неё и отдельную повозку. Да и самой Миа, пусть жизнь её и переменилась бы, лучше было бы во многих смыслах стать личной горничной хозяйки великогерцогского дома, чем оставаться в шатком виконтском доме. Но, поколебавшись недолго, Эллинор выбрала иное. Оттого что не знала, сколько сама протянет на Севере. ---------- Глава 46 Служанка, которую невеста привозит с собой из отчего дома, — всё равно что руки и ноги хозяйки, а потому тем более оказывается в её власти. А если она умрёт? Да ещё и умрёт, не протянув и года? Пришли ей кто-нибудь из добросердечного дома приглашение к себе — работа в доме великого герцога хотя бы зачлась бы ей за опыт; но приходилось держать в уме и то, что этого может и не случиться. Вдобавок это был далёкий-далёкий Север. Стоило представить Миа, что после её смерти останется совсем одна, потерянная в том глухом краю, — и от этой мысли лучше было отказаться вовсе. По правде, больше всех хотела увезти её с собой сама Эллинор. Именно ей самой отчаянно нужны были руки Миа. Ведь даже ей было страшно умирать в одиночестве. Ведь если бы, пока она медленно приближается к гробу, рядом у постели была Миа, — было бы, наверное, хоть немного не так холодно. Но нельзя ради такого ничтожного утешения ломать Миа всю оставшуюся жизнь. Отплатить за доброту той, что до последнего была с ней ласкова, подобным себялюбием ей не хотелось. А потому Эллинор, проглотив рвущуюся мольбу — «а поедешь со мной на Север?», — с наигранным спокойствием протянула коробку. — Право, ничего особенного. Бери, не стесняйся. На эти слова Миа неуверенно потянулась и приняла коробку. Помешкав, натруженные, в ссадинах руки осторожно приоткрывают крышку. — Ой! Стоило Миа разглядеть, что лежит внутри, как лицо её стремительно переменилось. На миг оно вспыхнуло удивлением, потом брови растерянно сдвинулись, а в следующее мгновение всё лицо сморщилось, готовое расплакаться. — Агисси… — Ты же знаешь, я пока не великая герцогиня Шиермайум, так что средств у меня немного. Совсем пустяковый подарок — даже совестно. — Какое там пустяковый! Это же куплено на деньги, что вы, агисси, таким трудом заработали… Миа выкрикнула это со слезами, дрожащими на ресницах, но на деле Эллинор трудилась несравнимо легче, чем сама Миа. — Спасибо вам, агисси. Я ведь ничем не сумела помочь, а вы ещё и обо мне позаботились. И хотя уж кто-кто, а Миа знала это куда лучше самой Эллинор, она лишь крепко прижала скромный подарок к груди и без конца кивала. — Как же хорошо, что я вам служила, агисси. Честное слово. Хорошо, как же. Из-за меня упустила время сменить место — вот и застряла в этом доме на грошовом жалованье. Эллинор, знавшая, каково пришлось этой чересчур сердечной служанке, проглотила рвавшиеся слова и взяла со стола следующий подарок. — Деньгами дома великого герцога распоряжаться я пока не вправе, а вот фамилию, думаю, уже можно пустить в ход загодя. То, что она заранее написала и вложила в конверт ещё на прошлой неделе, разбирая скопом все письма, было рекомендательным письмом. Рекомендательным письмом для служанки, где поручителем значилась не фамилия Астер, а фамилия Шиермайум. — Тебе больше незачем здесь оставаться. Да и работа тяжёлая. Растерянно приняв протянутое Эллинор и поняв, что перед ней, Миа наконец не сдержала слёз — они всё-таки покатились из глаз. — Агисси, ну зачем же и это… — Устройся где-нибудь, где полегче. И скажу как Астер напоследок: особняк Астеров — не лучшее место для служанки. Не желая видеть Миа в слезах, Эллинор нарочно заговорила ещё игривее. Словно уловив это, Миа, хоть по щекам и текли ручейки слёз, широко растянула губы в улыбке. — И матушка, как услыхала про вашу свадьбу, агисси, до того обрадовалась, что в тот день даже сказала: ей и без обезболивающего укола от тётушки совсем не больно. Эллинор, знавшая, что Энн, прослужившая в доме Астер даже дольше Миа, тяжело больна, горько усмехнулась. Как незадолго до того сама Эллинор не хотела видеть слёз Миа, так теперь и Миа, будто не желая видеть эту горькую улыбку, заговорила с озорством. — Как вы уедете, агисси, так и я сразу уйду. Нет больше здесь моей агисси — чего ради мне тут оставаться? — Вот и уходи сразу. Из смутной тревоги приняв шутку всерьёз, Эллинор наказала: — И про этот дом больше даже не вспоминай, найди себе госпожу получше да живи при ней. Сказала так оттого, что казалось, будто ничего хорошего она Миа не сделала, одни тяготы, — а Миа, простодушная, только плакала и смеялась. * * * Карета с гербом великогерцогского дома Шиермайум прибыла к особняку Астеров ранним утром. Слуги дома Астер, ещё до её приезда вынесшие поклажу к парадному крыльцу, при виде величественного экипажа, запряжённого четвёркой лошадей, разом застыли, не в силах закрыть рты. Радостнее всех выглядел старый кучер Томас: с лицом несмышлёного мальчишки он увлечённо разглядывал огромную карету со всех сторон. — Скажите, а на Севере что же, в ходу кареты, где кучер сидит не на козлах, а прямо в седле, и так правит лошадьми? — Пожалуй, чаще, чем в столице. На Севере часто приходится ездить в дальнюю дорогу, да и упряжек во много лошадей хватает. На вопрос, что вырвался у Томаса, не совладавшего с любопытством, всадник в седле, несмотря на суровое лицо, объяснил всё охотно и обходительно. Разглядывая его суровое лицо и блестящий мундир, Томас сам не заметил, как расплылся в широкой улыбке. Стало быть, наша агисси Эллинор поедет под венец вот в этой самой карете. Разумеется, и сама эта карета четвёркой, сработанная из отменного дуба, была хороша, но всего великолепнее казались Томасу четыре впряжённых в неё скакуна да кучер при полном мундире. Всю жизнь проведя подле лошадей и повозок, он не мог в этом не разбираться. Лошади с таким лоснящимся волосом — порода слишком благородная, чтобы впрягать их в карету. Да и восседавший на этих спесивых с виду конях всадник был выезжен по всем правилам. Вот ради того, чтоб увидеть, как она уезжает в такой карете, я и держался до последнего, а как же. Сдержав слёзы, что от волнения навернулись на глаза, Томас отступил на шаг и всё кивал, кивал. Прошлой ночью агисси сама пришла к конюшне и вложила ему в руку дорогую золотую пуговицу и рекомендательное письмо. А на письме — ни много ни мало — стояла подпись самого великого герцога Шиермайум. Как же он расплакался, когда получил его. Но, при всей безмерной благодарности, пускать это письмо в ход Томас не собирался. Тело его и без того одряхлело вконец. Колени были такие, что каждое утро, вставая, приходилось будто маслом смазывать их кряхтеньем — ой-ой-ой, — иначе они едва слушались. По правде, он ещё поздней весной объявил чете Астеров, что собирается на покой. А задержался при этом особняке со своей едва живой каретой лишь затем, чтобы обучить новичка-кучера, которому ещё многое предстояло узнать. Хотя, если начистоту, и это отговорка. Говорят, передача дел — дело небыстрое, да только надрываться настолько нужды не было. А правил он лошадьми всё лето за половину жалованья единственно из тревоги за свою юную агисси — только в ней и было дело. Теперь, когда почти всю прислугу, включая мать Миа, сменили, не осталось никого, кто помнил бы, каким сорванцом росла здешняя агисси и каким прелестным ребёнком была вместе с тем. Но оттого, что рядом не осталось никого, с кем можно вспоминать, память ведь не исчезает. Для Томаса, знавшего всю историю каракулей, что и поныне сохранились на задней стене особняка, агисси всегда оставалась той, кого нужно опекать. И не менялось это ни когда та девочка уехала в дальние края, ни когда вернулась взрослой, с затвердевшим взглядом. Тем более что на сердце ему ложилась покойная госпожа — та, что раньше срока ушла, оставив ненаглядную малютку-дочь. Правда, при всех этих благих словах старик он трусоватый: не сдюжив перед угрозами подлого Бена, возьми да и выболтай сгоряча всю правду… И всё же желание чтить и беречь её было в нём искренним. Пусть он слабый старик, что пасует перед силой и властью, но молитва за будущее агисси Эллинор была неподдельной. Что ж, теперь можно со спокойной душой оставить службу. Томас, будто снявший с извечно тяжёлых плеч один из давивших грузов, как раз поджидал, когда выйдет агисси. И тут со стороны главных ворот, что были неподалёку от крыльца, показался верховой. Хотя вокруг царила суматоха и сновали работники, этот человек бросился в глаза сразу, и причина тому была ясна. Стоило ему появиться, как слуги великогерцогского дома, что хлопотали с поклажей, разом, как один, склонили головы в его сторону. Такое можно увидеть разве что при негласном выезде самого императора. Кощунственно, но Томасу оно виделось именно так. Картину, где множество людей разом движется, не спуская внимания с одного, Томас не раз видел и в других дворянских домах, но нынешнее зрелище было совсем иного порядка. Не то чтобы их пригибала к земле власть или сила. Нет, скорее — как бы сказать — это было ближе к благоговению, впечатанному в самую плоть… Склонившийся вместе со всеми, повинуясь общему настроению, Томас лишь теперь понял, отчего этот человек внушает такое почтение. Кертис Шиермайум, наследник великого герцога. Человек, которого не мог не знать ни один подданный империи Калинд, сошёл с коня и направлялся к ним. ---------- Глава 47 Когда наследник жестом велел прекратить поклоны, Томас распрямил спину и осторожным косым взглядом оглядел его. Прежде, прослышав о выезде, он видел наследника издали, но то был, если по правде, беглый взгляд из толпы зевак, а рассмотреть его так близко доводилось впервые. Одной половиной души Томас держал в себе благоговение подданного империи, другой — дерзкую мысль: годится ли этот человек в мужья драгоценной агисси, — и придирчиво его разглядывал. Для начала одной внешностью наследник с лихвой перекрывал проходной балл. Иссиня-чёрные волосы, в которых, казалось, и солнечный луч заплутает, и благородно сияющие тёмно-синие глаза — то, что Томас знал лишь по слухам да газетам, — ярко озаряли лицо, которое иначе могло бы показаться просто смазливым. Более того, это аристократическое лицо в сочетании с крепким, выдающим рыцаря сложением сияло ещё ярче, а та властная внушительность, какой отмечены одни лишь правители, делала прозвание «хозяин Севера» ничуть не натянутым. Но важнее наружности — то, что внутри. Тем более для той, кто, как агисси Эллинор, идёт за мужем совсем одна, без единой родной души. Однако любоваться точёной, будто резцом выточенной, статью наследника Шиермайум пришлось недолго: Томас с озабоченным лицом принялся следить за его повадкой. Казалось бы, много ли разглядишь при беглом взгляде, но Томас был старик тех лет, в какие и десять лет назад впору было бы уйти на покой. А старик, что дожил до этих лет и не помер, платой за прожитое непременно получает глаз на людей. А потому Томас — который хоть и не поручился бы головой, но брался угадать девять раз из десяти — осмотрительно приглядывался к тому, как держится аристократ. Всю жизнь он прожил кучером при знати. И чем дольше старался не перечить господским настроениям, тем безошибочнее угадывал, каков нрав у того или иного хозяина. Стало быть, он мог утверждать наверняка: этот господин не из тех, кто станет срывать зло по пустякам или распускать руки за то, в чём слуга не виноват. И в тот самый миг, как он в этом уверился, Томас невольно перевёл дух с облегчением. Слава богу. Он и так знал это по густым слухам да добрым толкам, что доходили окольными путями, но всё же изводился тревогой на всякий случай, — а теперь, поняв, что волноваться и вправду не о чем, расслабил плечи. По крайней мере не из тех, кто, когда пыл остынет, вдруг припомнит недополученное приданое да станет обижать нашу агисси. По правде, и одного этого было довольно. Дитя вроде Миа — ещё куда ни шло, но Томас, старик, поживший на своём веку сполна, на всякую там любовь особых надежд не возлагал. Разумеется, будь меж супругами такая страсть — и говорить нечего, славно бы вышло. Да и соединиться, если возможно, с тем, кого носишь в сердце, — оно, конечно, радостнее. Да разве долгая жизнь его не научила? Как ни прекрасен цветок, а однажды увянет; и солнце, что мнилось вечным, всё одно уйдёт за окоём. Томас, что с каждой новой морщиной всё выше ставил не переменчивые чувства, а нечто более прочное, рассудил: и этого довольно. Мир — не сказка. Этого и хватит. Вот так, размышляя, Томас отступил на шаг и наблюдал, как наследник раздаёт то одно, то другое распоряжение. И тот, что всё это время будто молча что-то проверял, вдруг повернул голову в сторону, где стоял старый кучер. Синие глаза, будто вобравшие в себя студёную пору, вблизи оказались куда темнее и глубже синевой, чем виделись украдкой, искоса. И властная тяжесть, разлитая в этом цвете, — тоже. Оттого ли, что он всё подглядывал, а тут встретился взглядом в упор? Или оттого, что дух, которым веяло от наследника, и впрямь был не как у простого смертного? Отчего-то оробев, точно мышь перед змеёй, Томас невольно вжал голову в плечи. — Доброе утро, наследник. Но напрягся он напрасно. Взгляд сэра Кертиса Шиермайум был устремлён вовсе не на него. — По счастью, и погода недурна для дальней дороги. Какое облегчение. Томас, невольно склонивший было голову, при голосе виконта Астера — за спиной, со стороны крыльца — и вовсе отступил в сторону. Послышалось, как наследник, немного помолчав, сдержанно отвечает на развязное приветствие человека, которому вскоре предстояло стать ему тестем: — Да, к счастью. Только боюсь, не вышло ли невежливо, что я прибыл так рано. — Да что вы, для такой дали иначе и нельзя. Даже выехав сейчас, вы доберётесь до Севера ещё очень нескоро! Виконт Астер, в одиночку раскатисто хохотнув над собственной, ничуть не смешной остротой, с деланым добродушием продолжил: — Так жаль, что не выходит поехать вместе, но раз хоть погода такая славная, всё-таки на душе спокойнее. Виконт Астер с супругой решили отправиться на Север неделей позже, а не ехать вместе с новобрачной. Отчасти — чтобы уладить дела дома, отложенные из-за хлопот со свадьбой; отчасти — из деликатности к молодым, что поженились наспех, без положенного срока помолвки. Хотя, разумеется, всё это одни отговорки: куда вероятнее, что ехать в такую даль бок о бок с зятем, при котором чувствуешь себя стеснённо, им было попросту не по себе. — И всё же тревога берёт своё, ничего не поделаешь. Уж будьте так добры, позаботьтесь о нашей Эллинор. — Вполне понимаю ваше беспокойство. Тревожится он, как же. На слова виконта Астера — на слух Томаса донельзя гнусные — Кертис ответил ровно и просто: — Приложу все силы, чтобы госпожа Эллинор ни в чём не знала неудобства. Учтивость наследника пришлась Ксавьеру Астеру по нраву, и он довольно улыбнулся. Улыбка эта отдавала даже надменностью. Едва совладав с бровями, что сами собой хмурились, Томас только теперь заметил агисси, стоявшую у Астера за спиной. До чего же хороша. Стоило Томасу увидеть Эллинор, что скромно стояла подле виконта Астера, как морщины его загнулись в другую сторону. Агисси Эллинор, что нынче отправлялась в имение мужа, была в бледно-розовом, точно весенний цвет, парчовом платье и белой кашемировой шали. Она выглядела ещё изящнее, чем на балу дома Анворт, которым Томас когда-то восхищался. Да, ей по рождению и полагалось всегда носить такие наряды. А теперь она знатная госпожа, которой впору облачаться в куда более дорогое. В один миг расплывшись в умилённой улыбке, Томас слушал виконтессу Астер: — Плащ, муфту и кожаные перчатки, что могут понадобиться в дороге, я распорядилась уложить отдельно и погрузить в карету. А горничная, которой поручено смотреть за Эллинор в пути… — Я здесь, госпожа. Меня зовут Софи. — Да, Софи. Эллинор впервые едет в такую даль, оттого мне и тревожно. Уж будь добра, позаботься о ней как следует. Несколько раз наказав что-то горничной с угрюмым лицом, Сузанна тихо вздохнула и повернулась к Эллинор, что ждала подле неё. — Что ж, Эллинор… — Как доберусь, напишу вам, матушка. — Не нужно. Просто отдыхай себе спокойно. Я ведь и сама скоро поеду следом — всё равно не успею его получить. Сузанна, до последнего разыгрывавшая любящую мать, с напускным сожалением потрепала её по плечу. Эллинор ответила на это лёгкой улыбкой и посмотрела вперёд. Кертис протягивал руку, готовясь сопроводить невесту. Пора незаметно повернула на исход лета, и солнечный свет, что вслед за понемногу убывающими днями сделался мягче, играл над иссиня-чёрными волосами Кертиса, точно нимб. Что-то, верно, ей при взгляде на него припомнилось: Эллинор с чуть порозовевшими щеками перевела дыхание и протянула руку. Белая рука новобрачной вспорхнула, точно птичка, и благополучно опустилась на чёрную ветвь. Томас молился, чтобы наследник стал для неё уютным гнездом, надёжной оградой для юной агисси, которой так долго пришлось скитаться под дождём. — Что ж, до встречи на Севере. Мужчина, подобный вековому дереву, которое не расколоть и молнии, отвесил поклон и, ведя агисси под руку, зашагал к карете. Не в силах вытерпеть даже этот краткий миг, юная агисси то и дело украдкой поглядывала на красивое лицо мужа. Ох ты. Углядев это вконец влюблённое лицо, Томас улыбнулся — сладко, с горьким послевкусием. Уловив в своей агисси нежное, будто только что вылупившийся цыплёнок, обожание — какого у этого аристократа, похожего на мраморное изваяние, верно, и в помине нет, — Томас тихонько вздохнул. Он был слишком стар, чтобы верить в сказки. Слишком давно понял, до чего вздорны все эти россказни про вечную любовь. И всё же хотя бы в этот миг Томасу, вопреки всякому здравомыслию, захотелось помолиться. Пусть же к нашей агисси явится волшебник, что исполняет желания. Пока он молился, дверца кареты затворилась. Томас затуманенными от воспоминаний морщинистыми глазами смотрел вслед прекрасной карете, что покидала особняк Астеров. ---------- Глава 48 Помедлившая было белая рука отдёрнула штору, что закрывала окно кареты. Ух ты. Стоило расшитой кружевом ткани открыть прятавшийся за ней вид, как Эллинор округлила губы. Если не считать Востока, где стояла школа-пансион Роделайн, столицу она покидала впервые. Да и на Востоке всё её знакомство с миром сводилось к школьной территории да считаным отведённым безопасным местам, — оттого теперь Эллинор и не могла сдержать восхищения перед незнакомыми видами. Карета дома великого герцога Шиермайум, увозившая невесту, двигалась на Север вдоль железнодорожных путей. Людей по дороге почти не встречалось, но сама она была хорошо укатана и удобна для езды — видимо, из-за особенностей северного края, куда поезда так и не дошли до самого конца. Должно быть, это оттого, что здесь то и дело сновали грузовые повозки. Иначе с чего бы дороге содержаться в таком порядке. Глядя на темневший вдали тёмно-зелёный лес, Эллинор перебирала в памяти всё, что знала о Севере. В империи Калинд, что возникла из слияния четырёх королевств, самые обширные земли занимал Север — некогда королевство Иллуэвер. В этот край, который теперь впору было бы звать великим герцогством Шиермайум, поезда до сих пор так и не пришли, — таков был приказ императора и великого герцога позапрошлого правления. Железные дороги, что тянулись всё дальше, вовсе не обходили Север стороной с самого начала. Богатый ресурсами Север империя как раз и намеревалась связать рельсами первым, но затея в конце концов разбилась о противодействие монстров. Забраться в поезд мог не только человек. Говорят, стоило обнаружить прицепившегося к последнему вагону человека-ящера, что натянул на себя людскую кожу, как тогдашний великий герцог Шиермайум приказал перерезать все рельсовые пути, связывавшие Север с остальной империей. С тех пор на Севере остались одни заброшенные рельсы, а поезда ходить перестали. Всевозможные товары везли теперь большей частью в повозках да на кораблях. Оторванность неизбежно рождает свою, особую культуру. Оттого-то великое герцогство Шиермайум и обладало куда большей самостоятельностью, чем прочие владения, — управлялось оно едва ли не как независимое княжество. И всё же, при всей своей обособленности, точно отдельное государство, Север вовсе не считался краем отсталым, — а всё потому, что великое герцогство Шиермайум было крупнейшим в империи месторождением магического камня. Магический камень — это ресурс, что добывают из тел монстров, и в империи его почитали одним из ключевых источников энергии. Способам применить заключённую в магическом камне энергию не было числа. От самых простых — обогреть дом, зажечь свет — до самых замысловатых, где камень служил главной движущей силой военного снаряжения. Империя повсюду пользовалась им как незаменимым топливом. Говорили, будто университетские инженеры бьются над поиском источника энергии, способного его заменить, — на случай, если однажды магический камень иссякнет совсем; но, на взгляд Эллинор, до этого было ещё далеко. Так вот, восемьдесят процентов магического камня — этого незаменимого для империи блага — поставляло великое герцогство Шиермайум, а точнее — окрестности гор Сиовик, где гнездились монстры. Из тех самых мест, куда сейчас и катила Эллинор в своей большой карете. Какое же оно, это место? На Севере, говорят, магический камень достать легче, чем в столице, и даже простолюдины топят им дома. Неужели правда? Снедаемая любопытством, Эллинор придвинулась ещё ближе к окну и стала вглядываться туда, куда указывали лошадиные морды. В отличие от прочих краёв, великое герцогство Шиермайум, куда не ходили поезда, было наглухо отгорожено от мира, и добираться до него из столицы было непросто. А потому Эллинор, знавшая Север лишь по газетам да книгам, вглядывалась вперёд с замиранием сердца. Оттуда, куда упирался её взгляд, налетел холодный ветер, словно гнавший прочь лето. Чувствуя, как северный ветер студит разрумянившиеся щёки, Эллинор радостно сверкнула глазами. * * * — Скоро мы прибудем к первой стоянке. Наследник Шиермайум постучал в окно кареты как раз тогда, когда Эллинор клевала носом. Радостное волнение улеглось быстро: однообразный, всё тянувшийся пейзаж скоро наскучил, и Эллинор, сама того не заметив, ненадолго прикрыла глаза. Кертис, разбудивший её учтивым стуком, на миг умолк, будто оглядывая, что делается внутри, за отворённым ею окном, и лишь потом заговорил. — Вы, должно быть, и в карете это почувствовали: в отличие от столицы, ветер снаружи довольно холодный. Пожалуй, вам стоит одеться теплее. Пока она в карете преспокойно читала книгу, а после задремала, наследник Шиермайум без передышки гнал коня и довёл их до самого порога первой остановки. И всё же на лице за окном не было и тени усталости — не то что следа утомления. — Может, достать и перчатки из оленьей кожи? — Думаю, они пока не понадобятся… Эти слова Эллинор обронила, глядя на его лицо — свежее и опрятное, будто он только что вышел из дома; а Кертис, словно прикидывая, каков ветер, что касался щеки, на миг помедлил и ответил. — Но, на всякий случай, пусть лучше будут наготове. Я скажу об этом служанке. — Благодарю вас. Кертис учтиво кивнул и направился к карете, что следовала позади. Вытянув шею, Эллинор наблюдала, как он сам что-то втолковывает служанке, — и, ощутив, что ветер на коже и впрямь стал другим, зябко повела плечами. А ведь это ещё только начало пути. И уже такая разница. С душой, где поровну смешались предвкушение и тревога, Эллинор ждала, когда служанка принесёт тёплый плащ. Практичный наследник Шиермайум не стал впустую тратить даже дорогу домой, на Север, куда вёз невесту. Местом первой стоянки он выбрал владения графского дома Оксенбрик — там, где, работай железная дорога как должно, стояла бы первая на Севере станция и где урона от монстров было сравнительно немного. И всё же, раз земли эти принадлежали Северу, ни одно владение не могло быть вполне свободно от монстров, — в чём Оксенбрик, как говорят, убедился прошлой зимой. — Говорят, спускалась стая орков. — Орки? — Да. Числом их было немного, но, судя по всему, они пытались напасть на крепостную стену. Эллинор, что как раз надевала тёплый плащ, поданный перебравшейся в её карету служанкой, при этих словах Софи посерьёзнела лицом. — На Севере… такое часто случается? — В великом герцогстве Шиермайум — не без того. А вот в Оксенбрике прежде такого не бывало, оттого, верно, и попросили лорда Шиермайума всё разведать. Служанка с неприветливым лицом, что спокойно говорила это, оправляя на Эллинор одежду, увидела её встревоженное лицо и переменила тон. — Но тревожиться вам не о чем. Нет на всём Севере места безопаснее, чем за стенами Шиермайума. Там, где стоит рыцарский орден Шиермайум, даже виверны облетают небо стороной. Проговорив это, Софи украдкой покосилась на Эллинор. А заметив, что барышня, которой вот-вот предстоит стать её госпожой, не слишком-то верит её словам, прибавила ещё и объяснение. — По правде, я и сама монстров видала нечасто. Раз десять, от силы. Да и то крупных, вроде огров, — раз-другой, а больше всё мелочь, гоблины всякие. Эллинор, что задумчиво смотрела в окно, при словах Софи не удержалась и тихонько улыбнулась. — Вот как? — Да. Высокая служанка, что с сухим лицом всё это утверждает, и не подозревает, что три года назад Эллинор при виде тех самых мелких гоблинов едва не лишилась чувств. — Вот и хорошо. Не знает она и того, что в столице полным-полно людей, которые монстров не то что несколько раз — ни разу в жизни не видали, и что там хватает тех, кто считает монстров чем-то вроде чудищ из сказок. — Да. Вам, ваша светлость, совсем не о чем тревожиться. И это неуклюжее утешение служанки, оттого лишь глубже запавшее в душу, Эллинор приняла с благодарностью. В графском доме Оксенбрик, где, похоже, уже получили весть и ждали, едва знамя с гербом дома великого герцога Шиермайум приблизилось к стенам, тотчас опустили подъёмный мост. Не успела карета переехать мост через ров, как в уши ударил рёв толпы. И хотя Эллинор этого ждала, приветственные крики были такие, что поневоле заставляли испуганно озираться, — и она, словно завороженная, глядела за окно. Толпа, что плотно запрудила улицу, была самого разного возраста. Да разве только возраст? И одеты все были по-разному, и держались всяк на свой лад, — но взгляды у всех говорили об одном. Слепая вера и благоговение перед тем, кто спасает их от монстров. И бесконечное восхищение. Глаза, что светились этим единым светом, делали их похожими на людей одного города. Не отдельными людьми, у каждого со своей историей, а членами одной общины, что несут общую боль и просто живут в одном городе. Верно, всё оттого, что — как только что сказала Софи — это люди, что выживали в краю, где всякие гоблины считаются монстрами пустячными, не стоящими внимания. Чувство сплочённости и преданность, ведомые одним лишь северянам и непонятные тем, кто вырос в уюте столицы, тяжёлым гулом отдавались в карете. Оказавшись посреди этих ликующих криков, что почему-то заставляли её чувствовать себя чужой, здесь не своей, Эллинор осторожно посмотрела вперёд, за окно. ◆ ◇ ◆ ◇ ◆ Спасибо, что дочитали! 🖤 📖 Больше глав и продолжение — на сайте:https://chaptify.ru/novel/kogda-na-zimniy-zamok-proletsya-vesenniy-dozhd-e09w 💖 Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:https://boosty.to/novelslab ---------- Глава 49 Сколько Эллинор ни всматривалась украдкой, спины сэра Кертиса Шиермайума, что ехал где-то во главе, было не разглядеть. Всё, что ей было видно, — спина возницы, правившего каретой, да несколько огромных боевых коней. Спину наследника Шиермайум, по которой можно было бы хоть немного угадать его настроение, не удавалось увидеть даже тенью. Какое же у него сейчас лицо?.. С каким лицом встречает он этот непосильный жар восторга и хвалы?.. Ей было любопытно, но узнать это она никак не могла. Эллинор оставалось лишь сидеть напротив служанки, что слушала ликующие крики с тем же выражением, какое было у жителей владения за окном, и терпеть долгое шествие. * * * — Для меня честь познакомиться с вами, дочь виконта Астера. Граф и графиня Оксенбрик встретили её так тепло, что ей даже сделалось немного неловко. Радушие их было таково, что напрочь посрамило её тайное опасение: не выкажут ли они — пусть не открыто, но исподволь — недовольства из-за её низкого положения. — Пусть и на короткий срок, но для нас честь принимать у себя будущую великую герцогиню. Если что-то доставит вам неудобство, прошу, скажите без всякого стеснения. Глаза графини Оксенбрик, что говорила это с широкой улыбкой, казались до странности чистыми для её положения. В этом ясном взгляде не было ни тени лести, какую вассал мог бы питать к невесте своего господина, ни, напротив, оценивающего холодка, — и оттого Эллинор сделалось отчего-то неловко, так что она, сославшись на усталость, затворилась у себя в комнате. Но тело, уже вдоволь наспавшееся в карете, отдыхать больше не желало. Не вытерпев этой ломоты, Эллинор осторожно выскользнула из комнаты. Она приехала, готовясь к этому, и всё же северный замок был, без сомнения, строением, задуманным для целей совсем иных, чем в прочих краях. В отличие от загородных особняков, что рядят под крепости ради светских приёмов да похвальбы богатством, здешний замок — надстроенный на старых укреплениях, сохранённых как есть, — по-прежнему нёс двойную службу: крепости и жилища. Постояв немного, Эллинор подняла взгляд на высокую боковую башню, а над ней — на дозорную вышку, вознесённую ещё выше, и снова тронулась с места. Оттого что внутрь вошёл немалый рыцарский отряд — да ещё под знамёнами с гербом великогерцогского дома Шиермайум, — за крепостными стенами царила суматоха. Отовсюду неслись оклики, дробно стучали шаги людей, что сновали туда-сюда, разнося припасы. Побродив в этом оживлении, какого не встретишь в столице, Эллинор вскоре выбрала себе цель. Место, куда она направилась, чтобы получше узнать северный край, впервые ей открывшийся, была конюшня. Двинувшись следом за боевыми конями, которых вёл мальчишка, похожий на конюшенного, Эллинор ненадолго загляделась на казармы позади замка. Но, смекнув, что того, кого ей хотелось бы увидеть, там нет, Эллинор скоро вспомнила о первоначальной цели и вошла в конюшню. — Мне бы хотелось проехаться верхом, оглядеть окрестности. Не подберёшь ли ты мне подходящую лошадь? Конюшонок, задававший лошадям корм, и с первого взгляда казался простодушным. — Лошадь, чтобы вам покататься? Мальчишка, что удивлённо смотрел на Эллинор, размашисто вошедшую в конюшню, увидел на ней белый плащ, подбитый мехом куницы, и торопливо указал на одну из лошадей. — Вон та и ростом в самый раз, и нравом смирная — кобыла, вам будет на ней покойно. Стоило Эллинор выказать интерес к той лошади с лоснящейся тёмно-бурой шерстью, как конюшонок живо вывел её из стойла и оседлал. — Э-э… Но когда она и впрямь собралась садиться, на лице его мелькнула растерянность. Косясь то на белый плащ с тонкой меховой оторочкой, то на подол платья с изящным кружевом, мальчишка спросил с встревоженным видом: — С-столица — это одно, а на Севере места суровые, да и глухих, тенистых уголков немало. Как бы знатная гостья, что приехала издалека, не поранилась… — Спасибо, что беспокоишься обо мне. Мальчишка, толком не зная, кто перед ним, без лишних слов вывел ей дорогую лошадь — и притом тревожился не о лошади, а о ней самой; и на этого мальчишку Эллинор ласково улыбнулась. — Хотя бы ради тебя я поеду осторожно, так что не тревожься. На этом Эллинор села в седло. Она рассудила, что показать делом будет вернее, чем пускаться в долгие объяснения. Увидев, как Эллинор без всякой помощи легко взлетела на высокую лошадь, мальчишка удивлённо округлил глаза. — Что ж, вернусь ещё до заката. — Да, да! Оставив позади мальчишку, что теперь, при виде её уверенной посадки, наконец согнал с лица тревогу и улыбался ей вслед, Эллинор направилась за внутреннюю стену. Замок Оксенбрик, будто нарочно выстроенный для обороны, опоясывали две стены: внутренняя, что охватывала цитадель, где жил владетель, и внешняя, что окружала весь городок. На случай беды, чтобы жители могли укрыться за внутренней стеной и жить там, во дворе цитадели устроили не только колодец, но и хранилище дождевой воды. Миновав учебный плац и оружейный склад, Эллинор благополучно прошла через крепостные ворота внутренней стены с опускной решёткой и окинула взглядом городок. Городок, где на внешней стене густо стояли часовые, не спускавшие глаз с округи, дышал оживлением. По ясным лицам, ничем не отличавшимся от столичных, и не подумаешь ни о толще суровых каменных стен, ни о мраке глубокого рва. Не зная, оттого ли это, что приехали гости, или же здесь всегда так весело, Эллинор, успокоившись, направилась на задворки городка. Как она приметила ещё когда въезжала за внутреннюю стену в карете, там стоял густой лес. Остановившись на пологом холме, откуда его было видно, Эллинор не могла насмотреться на хвойные деревья, острые до того, что, казалось, наколешься об их верхушки, — совсем не такие, как на Востоке или в Центре. Даже листва здесь и та иная. А до чего же иными будут звери, что кормятся ею и растут? Снедаемая любопытством, Эллинор, как и говорил конюшонок, погнала смирную кобылу поближе к лесу. Может, то была лишь игра воображения, но от тёмных деревьев даже запах шёл под стать их окраске — необычно тяжёлый, густой. Долго ли она любовалась окрестностями в этом свежем воздухе? Это был тот самый миг, когда Эллинор, заметив, как быстро садится северное солнце, решила, что пора возвращаться. — Да что вы такое творите! За спиной, где она, потеряв бдительность, ничего не ждала, вместе с резким стуком копыт раздался торопливый голос. Лошадь под ней испугалась сильнее самой Эллинор. Поспешно успокоив животное, что вздрогнуло и вскинулось было на дыбы, Эллинор растерянно обернулась. Когда только он оказался у неё за спиной? Наследник Шиермайум, сидя верхом на вороном боевом коне, смотрел на неё сверху вниз. — Да что вы… Похоже, поняв свою оплошность — что подъехал сгоряча к лошади сзади, — он тихо вздохнул, немного отвёл коня назад и процедил сквозь зубы: — Вы что же, полагаете, будто Север — это вам столица? Хотя оба они сидели верхом, звери под ними были такими разными по величине, что Эллинор и с седла приходилось смотреть на него снизу вверх. Растерянно глядя на Кертиса, она облекла в слова первый же вопрос, что пришёл ей на ум: — Разве вы не говорили, что заняты? Сразу по прибытии в замок Оксенбрик он тотчас отправился за внешнюю стену, чтобы своими глазами осмотреть место, где прошлой зимой, как рассказывали, напала стая орков. Он же сам сказал, что осмотр, похоже, затянется, а потому и ужинать лучше без него. Ей это запомнилось — оттого она и спросила первым делом; но, услышав её слова, Кертис грозно свёл брови. — Так вы устроили всё это оттого, что я сказал, будто занят? — Что? — Графский дом Оксенбрик — один из давних вассалов нашего рода. А защищать владения и подданных империи от монстров — важнейший долг Шиермайума. И к чему он вдруг принялся объяснять мне всё это?.. Кертис, глядя на Эллинор, что всё ещё не могла взять в толк, что к чему, и только растерянно моргала, испустил вздох, поднявшийся будто из самой глубины нутра. Он всё вздыхал, глядя в землю с таким видом, будто у него разболелась голова, а потом, откинув со лба спутанные волосы, принялся объяснять, точно вразумляя: — Я наследник Шиермайум. Я не вправе поступиться долгом ради того, чтобы развеять тоску невесты. — … — И главное — на такой случай я, помнится, ещё когда делал предложение, заручился вашим обещанием. А то, что вы, словно в знак протеста, покидаете замок и подвергаете себя опасности… — Постойте, одну минуту. Эллинор, что молча слушала, как он сердится в одиночку, не выдержала и перебила его на полуслове. — Неужели вы, сэр, сейчас… Верно ли я всё поняла? Сомневаясь даже в себе самой, она, запинаясь, шевелила губами: — Вы что же, думаете, будто я нарочно выехала верхом в лес, чтобы привлечь ваше внимание? Догадка, которую она высказала, всей душой надеясь ошибиться, по его лицу обратилась в уверенность. Разве не так? — словно переспрашивало лицо Кертиса, и, глядя на него, Эллинор невольно выдохнула. — Это не так. Она сказала это твёрдо, но застывшее лицо Кертиса и не думало меняться. От этого Эллинор стало ещё нелепее на душе, и она снова принялась возражать: — Я просто хотела осмотреть новое место, оттого и выехала. Да и хотелось проехаться верхом там, где попрохладнее. Ведь я целый день только и делала, что сидела в карете. Помимо её безответной любви к нему, в ней вскипела обида — не хотелось, чтобы её понимали превратно. И, глядя на него, — а он всё смотрел на неё так, будто перед ним кто-то, кто упорно отпирается, хоть она и объяснила уже всё как есть, — Эллинор проговорила с недоумением: — Да говорю же вам, нет! ---------- Глава 50 От всей этой нелепости у неё сам собой вырвался вздох. — Да нет же, правда. Ну с чего бы мне заходить так далеко, чтобы… Но на середине фразы она осеклась — до неё дошло. Что её словам недостаёт убедительности. За Эллинор уже водился грешок: чтобы заговорить с Кертисом, она однажды опрокинула абрикосовый тарт себе на туфлю. Да разве только это? Чтобы свести с ним знакомство, она танцевала с его адъютантами; чтобы остаться с ним наедине, в дождливую ночь зашвырнула подальше зонт. Запоздало осознав, что его заблуждение выросло из вполне здравых умозаключений, Эллинор схватилась за голову. — На этот раз… правда нет. Теперь, в отличие от недавнего, Эллинор оправдывалась совсем тихим, угасающим голосом; опустив руку, она крепко стиснула поводья. — Крепостные стены такие мощные, а рыцари, что их стерегут, несут стражу так зорко, — вот я и вышла, уверенная, что за внешней стеной безопасно. Да и то, что здесь будто вовсе не боятся нападения жителей деревни, добавило мне уверенности. — … — А главное, я ведь вышла, зная, что даже свора орков в конце концов не сумела пробить эти ворота. Мне стало любопытно, каков северный лес, — я думала оглядеть только окрестности и тут же вернуться. Я ведь и конюху обещала возвратиться до заката… От того, как Кертис, не отвечая, лишь пристально на неё смотрел, рука Эллинор, сжимавшая поводья, стиснула их ещё крепче. Ну не настолько же — чтобы я, будто дитя, которому невмоготу оставаться одной, назло полезла в опасное место. Ей хотелось так возразить, но при её-то прежних выходках сердиться пуще прежнего было уже неловко. Ну а не поверит — так тому и быть. Наполовину смирившись, она уже готова была в последний раз сказать, что ей просто, впервые за долгое время, захотелось проехаться верхом, — и как раз в этот миг… — Опасны не одни лишь монстры… Кертис, всё это время пристально смотревший только на лицо Эллинор, медленно повернул коня и проговорил: — Какими бы простодушными они ни казались, доверять всем деревенским нельзя. Ведь дурные люди, точно невзначай торчащий гвоздь, найдутся где угодно. Взглядом указав на поводья в руках Эллинор — мол, чего медлишь, не трогаешься следом, — он продолжил наставление: — Особенно легко становится мишенью чужачка в приметном наряде, под стать знатной даме. Ведь продай кто одну только эту накидку, что на вас, — и несколько месяцев можно прожить. — А я ведь нарочно оделась так, чтобы бросаться в глаза. Его вид словно говорил, что, пусть и без особой охоты, поверить ей он всё же готов, — и Эллинор, поспешно поворачивая коня следом за ним, к внутренней стене, сказала будто в оправдание: — Сегодня многие видели, как знамя с гербом Шиермайумов прошло через ворота. Стало быть, всякий поймёт, к кому принадлежит незнакомка в столь дорогом платье, — и я решила, что тронуть меня никто не посмеет. — Вы слишком уж полагаетесь на имя Шиермайум. — Кричали так, что поневоле поверишь. Бросив взгляд на то, что Эллинор едет следом, он предпочёл промолчать. Чтобы добраться от рощицы до внутренней стены, нужно было миновать пологий холм и пересечь деревню. Меж двумя всадниками, что ехали бок о бок, повеял северный ветер. От потока холодного воздуха, что растрепал ей волосы, Эллинор подняла голову и посмотрела туда, откуда налетел ветер. Незаметно солнце село, и разгоралась вечерняя заря. Не понимая, оттого ли это, что лето совсем ушло, или оттого, что северное солнце садится особенно скоро, Эллинор какое-то время смотрела на угасающий алый свет. — Вы и прежде любили ездить верхом? И всё-таки один лишь цвет заката повсюду одинаков. Тихий голос долетел до Эллинор как раз тогда, когда она с отрешённой грустью думала об этом. — Что-то не похоже, чтобы у дома виконта Астера был свой манеж. — Прежде был. Когда матушка была жива. Обрадованная тем, что молчавший всю дорогу Кертис наконец завёл разговор, Эллинор радостно откликнулась: — Не нынешней виконтессы Астер, а моей родной матери. — Вот как… Кажется, не о том стоило говорить с такой радостью. Эта мысль пришла ей как раз тогда, когда Кертис со странно застывшим лицом снова умолк. Запоздало пожалев, что была слишком откровенна, Эллинор перевела разговор на другое. — Так что какое-то время я не ездила вовсе, а потом, когда устроилась учительницей в пансион на востоке, снова стала часто садиться в седло. — Вы о пансионе Роделайн? — Надо же, вам известно. — Да так, было кое-что, в чём мне хотелось удостовериться. — А вы преспокойно признаётесь, что наводили обо мне справки. — Вам неприятно? — Нет. Мне всё равно. Можете и дальше. Мельком глянувшему на неё Кертису Эллинор улыбнулась светло и открыто и как ни в чём не бывало продолжила: — Среди учеников, которых я обучала, было немало детей не из дворянских семей, где с рождения дают уроки этикета, а из богатых купеческих домов, и потому многие толком не умели ездить верхом. Обучая таких учеников верховой езде как одному из благородных умений, я и сама, естественно, стала часто садиться в седло. — Тяжело вам, наверное, приходилось. — Вовсе нет. Было весело. Ах, не считая тех дней, когда я боялась, как бы озорники не поранились. Вспомнив те давние случаи, когда ей приходилось изрядно поволноваться, Эллинор тихонько рассмеялась и продолжила: — Когда занятия заканчивались и ученики расходились по общежитию, у меня выпадало немного свободного времени, и всякий раз я вот так выезжала верхом и неслась по пшеничным полям. Потому, приехав в столицу, я и жалела, что такой свободы мне уже не видать… — … — Захотелось вновь испытать это чувство — вот я и вышла самовольно, да и доставила вам хлопот, лорд Шиермайум. — Не то чтобы хлопоты. Глядя, как он с неприветливым лицом тихо ворчит себе под нос, Эллинор снова рассмеялась. Кертис, даже когда прямо рядом раздался этот чистый смех, не повернул головы и правил конём дальше. Закат, достигший вершины, заливал весь мир багряным светом. Даже деревья, что казались ей особенно тёмными, и бледные крыши деревни расплывались в оранжевом свете, и всё поле зрения рдело закатом. Как будто я вижу сон. Эллинор, опьянённая нереально прекрасным видом и ещё более призрачной ситуацией, вновь услышала у самого уха тихий голос. — Заведите привычку всюду держать при себе рыцаря-охранника и служанку — так, будто они часть вас самой. От этих слов с непонятным умыслом, что обронил долго молчавший Кертис, на лице Эллинор проступило недоумение. По-прежнему не глядя на неё, он бесстрастно проговорил: — В пределах внутренней стены — можно. Но за внешнюю — ни в коем случае. На этом он снова умолк. Эллинор, посреди багряного пейзажа, на который она словно смотрела глазами, перепачканными апельсиновым соком, только теперь поняла его замысел. Значит, можно скакать. Значит, он хочет дать мне ту же свободу, что была прежде. Правя конём и глядя на его точёный, будто у статуи, профиль, Эллинор вдруг уверилась. То, что она недавно думала, будто закат повсюду одного цвета, — было ошибкой. Северный закат, без сомнения, был чуть прекраснее. Чуть ярче, чуть насыщеннее — и чуть более… Чуть более… милым. * * * Вернувшись вместе с Кертисом в замок за внутренней стеной, Эллинор только теперь узнала всю историю того, как он бросился её разыскивать. — Когда я потом обнаружила, что барышня пропала, я так перепугалась… Софи, служанка с помрачневшим лицом, рассказала, что перед ужином пришла в спальню Эллинор помочь ей одеться — и тут обнаружила, что той нигде нет. Ей и в голову не пришло, что Эллинор улучила момент и тайком выскользнула наружу; она решила, что та заблудилась в замке или попала в беду. — Сперва я сообщила наследнику, а потом всё обыскивала внутренний замок. И только когда убедилась, что вас нет и во дворе крепости, вернулся наследник, закончивший осмотр. А там он сразу поднял рыцарский орден на ваши поиски. — Право, в этом не было никакой нужды… Прости. — Эллинор, с лицом, на котором смешались смущение и раскаяние, извинилась и сжала руку служанки, которой, верно, пришлось немало поволноваться. Заскорузлая от мозолей рука Софи была холодной. — Хорошо ещё, что потом юный конюх обмолвился, будто некая особа, судя по всему — барышня, взяла у него лошадь и уехала… А не то едва не приключилась бы беда. — Я бы и так скоро вернулась. — Север — это не столица, барышня. Софи, повторяя с суровым лицом ровно те же слова, что недавно произнёс Кертис, крепче стиснула её руку. Северянка, державшая Эллинор грубыми ладонями, заговорила так, будто наставляла несмышлёное дитя, не знающее жизни: — Это вам не тёплые края, где можно выходить, когда вздумается, — хоть ночью, хоть на рассвете. Теперь и барышня осела на Севере, а потому непременно должна об этом помнить. Глядя на серьёзное лицо служанки, Эллинор медленно кивнула. ◆ ◇ ◆ ◇ ◆ Спасибо, что дочитали! 🖤 📖 Больше глав и продолжение — на сайте:https://chaptify.ru/novel/kogda-na-zimniy-zamok-proletsya-vesenniy-dozhd-e09w 💖 Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:https://boosty.to/novelslab ---------- Глава 51 Эллинор отпустили лишь после того, как она несколько раз пообещала Софи и приставленному к ней рыцарю-охраннику, что впредь непременно будет говорить, куда направляется, и брать их с собой. Мало того — и за ужином с четой графа Оксенбрик, что последовал позже, ей пришлось снова пройти через те же тревожные увещевания и обещания, и только тогда день наконец подошёл к концу. Право, я будто и впрямь стала малым ребёнком. И всё же, думая так, Эллинор корила себя за беспечность, из-за которой заставила стольких тревожиться, и твёрдо решила впредь не повторять той же ошибки. Повторяя про себя это решение и снова возвращаясь мыслями к сэру Шиермайуму, она уснула. Когда она открыла глаза, уже незаметно настало утро, в которое предстояло трогаться в путь. — Для меня было честью принимать у себя будущую великую герцогиню. Что ж, вскоре свидимся в великогерцогстве Шиермайум. Как радушно графиня Оксенбрик встречала её прежде, так же тепло и учтиво она и проводила её, произнеся на прощание эти слова. — Быть может, я скажу лишнее, но и не как вассал, а как простая северянка я безмерно рада, что у наследника наконец появилась столь милая спутница. Да пребудут же с домом Шиермайум вечно покровительство и благословение божье. Затем она прибавила слова, с которыми Эллинор было трудно согласиться, но выказать сомнение в напутствии, сдобренном благословением, было как-то неловко, и она пропустила их мимо ушей, сочтя пустой любезностью. Карета, покинувшая владения графского дома Оксенбрик, споро катила вперёд и добралась до следующей остановки. И на сей раз это были земли одного из вассальных домов, где требовалась проверка со стороны великогерцогского дома Шиермайум. Остальные остановки в пути были похожи. От Эльвиры до великогерцогства Шиермайум, что лежит на самом краю Севера, дорога заняла в общей сложности две недели. За всё это время Эллинор, если не считать единственной ночёвки под открытым небом, неизменно предоставляли удобный ночлег. Позже она было заподозрила: уж не затем ли наследник нарочно устроил столько остановок, чтобы позаботиться о ней, а вовсе не потому, что ему и впрямь нужны были личные проверки да доклады? Но, вспомнив, как всякий раз по прибытии во владение он тотчас уходил спешно улаживать дела, отбросила пустую догадку. Хозяева тех мест, где останавливались колёса кареты под геральдическим стягом, по большей части были к ней чрезвычайно благосклонны, и потому — вопреки ожиданиям тяжёлого пути — путешествие вышло на редкость приятным. Но даже среди этого уюта Эллинор поминутно не могла не замечать, как приближается к великогерцогству Шиермайум, — и виной тому был всё крепчавший холод. По вине дракона Киргеина, некогда властвовавшего над горами Сиовик, на всём Севере, а особенно в ближайшем к горам великогерцогстве Шиермайум, круглый год стояла погода, подобная разгару зимы. По правде, само сравнение с зимой в столице, пожалуй, было бы неучтивостью. Ведь до того, как попасть на Север, Эллинор и не подозревала, что подобный холод вообще бывает на свете. В карете, где тепло держалось на магическом камне, было ещё сносно. Беда наступала в те мгновения, когда, желая глотнуть свежего воздуха, она ненадолго приоткрывала окно или выходила из кареты по надобности, — и всякий раз Эллинор всем телом постигала, почему Кертис и Софи твердили ей, что Север не чета столице. Холод в буквальном смысле резал по живому. Эллинор, по неведению отворившая дверцу кареты в довольно лёгком наряде, ощутила стужу, сродни боли, — будто кто-то срезал ей уши и нос. — Тёплый капор — вещь необходимая. А если собираетесь надолго задержаться на улице, лучше прихватить с собой мешочек с греющим магическим камнем. Так объясняла Софи, вкладывая в мгновенно закоченевшие руки Эллинор мешочек из оленьей кожи. — И всё же для прогулки погода пока ещё хорошая… Должно быть, вы, барышня, ещё не свыклись, оттого и мёрзнете сильнее. Этими словами она повергла и без того потрясённую Эллинор в ещё большее смятение. — А в великогерцогстве ещё холоднее, чем здесь? — Чем ближе к горам Сиовик, тем крепче стужа. Софи, поглядев на барышню, что крепко прижимала к себе кожаный мешочек с магическим камнем, будто на слабое, малое дитя, продолжила: — Вы, должно быть, уже знаете, но в великогерцогстве Шиермайум не идут дожди. Да и не могут идти. Ведь вся вода, не успев коснуться земли, замерзает и оборачивается снегом. — Удивительно, как в таком месте умудряется жить столько народу. — Ведь это крупнейший в империи край добычи магического камня. У ворот великогерцогства Шиермайум, каким бы лютым ни был холод, всегда толпятся люди, что перебрались сюда, рискуя жизнью. Магический камень и вправду приносит деньги… Эллинор, рассеянно думая об этом, ещё крепче прижала к себе кожаный мешочек, а Софи между тем продолжала: — К тому же великогерцогский дом каждый месяц позволяет купить греющий магический камень по числу домочадцев — за треть рыночной цены. Насколько мне известно, есть немало и таких, кто перебирается сюда как раз затем, чтобы, накупив их, втихую перепродать. — За треть цены? — Да. Насколько я знаю, великогерцогский дом Шиермайум продаёт их почти без всякой выгоды. Глядя на исполненное гордости лицо Софи, Эллинор вспомнила ту вздорную мысль, что приходила ей в голову, пока не настали такие холода. Подумать только — она ведь дерзнула вообразить, будто Север — это край, где даже простолюдины расточительно жгут магические камни. А ведь пользовались ими оттого, что без них замёрзнешь насмерть: то была вещь первой необходимости. И пока она запоздало каялась, стужа за стенами кареты день ото дня всё крепчала. Казалось, будто карета мчит в некий иной мир, весь свитый из мороза, — где тронешь что-нибудь, и тут же примёрзнешь. Ничего ли им скакать верхом в такую стужу? Начисто позабыв тот недавний день, когда сама лихо отправилась кататься верхом во владениях Оксенбрик, Эллинор тревожилась о том, что творится снаружи. Но, вопреки её тревоге, рыцари, чем холоднее становилось, тем, казалось, только бодрели. Глядя на рыцарей, что жили полной жизнью там, где сама она без мешочка с магическим камнем не продержалась бы от холода и десяти минут, Эллинор на миг заподозрила: уж не устроены ли северяне телесно как-то иначе. Но клеймить их про себя чужеродной породой, не похожей на прочих подданных империи из иных краёв, теперь уже не имело смысла. Незаметно великогерцогство Шиермайум подступило вплотную. Невольно напрягшись, Эллинор подняла глаза на высокие крепостные стены за окном. Так вот оно… великогерцогство Шиермайум. Стены великогерцогского замка, до которого она наконец добралась, были так огромны, что не шли ни в какое сравнение со всеми крупными крепостями, что попадались ей по пути. Перед стеной, от которой оробели бы не только люди, но и монстры, чернел ров неведомой глубины. Стоило рыцарям, вскинувшим родовой стяг, приблизиться, как с высокой передовой сторожевой башни, будто только того и ждали, разнёсся звук рога. Сперва с величавым гулом поползли вверх ворота с грозной решёткой, и громадные цепи задвигались, точно змеи. А следом, с тяжёлым бухающим ударом, грузный подъёмный мост опустился и открыл путь. Эллинор, которую всякий раз, стоило опуститься мосту, встречали громким ликованием, крепко сжала руки, полная решимости, и устремила взгляд вперёд. Наконец карета, миновав особенно длинный подъёмный мост, въехала в ворота великогерцогства Шиермайум. Но, вопреки всей её собранности, снаружи не доносилось ни звука. Что случилось? От неожиданности Эллинор растерялась и торопливо выглянула наружу. Первым, что бросилось ей в глаза, были чёрные лоснящиеся круги. Лишь пристально вглядевшись в эти быстро проносящиеся мимо круги, Эллинор поняла, что это не что иное, как человеческие головы, — а чёрными кругами они казались оттого, что люди в меховых шапках склонились в поклоне. Люди, что густо устлали обочину дороги, по которой катила карета, так что и цвета земли было не разглядеть, тянулись без конца и края. Эллинор, с онемевшим лицом глядя сверху на множество жителей владения, что благоговейно преклонили колени и склонили головы, точно в храме, вдруг различила звук, похожий на журчание ручья. Этот тихий шум был слишком слаб, чтобы счесть его человеческой речью, и до странности отчётлив, чтобы принять за наваждение. Охваченная навязчивым желанием разгадать, что это за похожий на заклинание шёпот, Эллинор, превозмогая холод, чуть приоткрыла окно кареты. Сквозь щель шириной с фалангу пальца вместе с колючим ветром просочился звук. Крепко прижимая к себе кожаный мешочек и вслушиваясь, Эллинор мельком уловила чьё-то желание. — И пусть в эту грядущую зиму семья наша живёт в мире, не ведая урона от монстров, и молю, да исцелится больное ухо нашего меньшого сына… Исцелить больное ухо? Усомнившись в услышанном, Эллинор придвинулась чуть ближе к окну и незаметно для себя оцепенела. Она было понадеялась, что её подводит слух, но то, что она слышала, и вправду было молитвой. Тот шум, что окутывал карету гулом, точно тихий плеск воды, был не чем иным, как страстными чаяниями жителей владения, что распластались ниц на земле. Они возносили отчаянные молитвы благополучно вернувшемуся наследнику великогерцогского дома Шиермайум — точно живому богу. ---------- Глава 52 — Пусть в этом году наша корова не захворает и благополучно принесёт телёнка, чтобы мы могли поить наших детей молоком. — Пусть поскорее заживёт обморожение. Чтобы снова можно было выйти на работу в мастерскую по обработке магических камней… Стоило раз распознать эти желания, как они обратились в отчётливые звуки и впивались ей прямо в уши. Слушая эти молитвы — скромные и оттого ещё более отчаянные, — Эллинор бессознательно крепче стиснула в руке мешочек. Приходила мысль: уж лучше бы шумные ликующие возгласы. Мелькало осознание, что тот рёв, от которого звенело в ушах и бешено колотилось сердце, пугал куда меньше. Для одного человека это слишком… На этот раз Эллинор не смела даже украдкой взглянуть за окно — туда, где во главе шествия ехал верхом наследник. Это же… слишком огромная вера. На миг охваченная внезапным страхом, Эллинор торопливо, будто спасаясь бегством, закрыла окно кареты. На сей раз она и вовсе не отважилась посмотреть туда, где был Кертис. * * * Путь к цитадели, пролегавший мимо бесчисленных простёртых в молитве рук, был неимоверно долог. Оттого ли, что город поражал исполинскими размерами, или оттого, что её тяготило бремя на душе, — Эллинор не могла разобрать и лишь мечтала, чтобы карета поскорее хоть куда-нибудь приехала. Её желание сбылось спустя немалое время. Карета, миновав плац и казармы, оружейный склад и деревенскую часовню, наконец въехала во внутреннюю крепость, но остановилась лишь после того, как прокатилась ещё изрядное расстояние. Снаружи доносился шум — люди сновали туда-сюда, будто сгружали поклажу. А между тем — тук-тук — по стенке кареты аккуратно постучали. За дверцей кареты, отворившейся после короткой заминки, стоял сэр Кертис Шиермайум. Эллинор, кутаясь в плащ, подбитый собольим мехом, тихо смотрела на него снизу вверх. Тихое славословие того долгого шествия, что она пережила только что, заставляло затаить дыхание даже Эллинор, к которой оно вовсе не относилось. Ей было любопытно, какое выражение застыло на лице Кертиса, что принял на себя, ничем не заслонённый, молитвы стольких людей. Обрадовался ли он этой пугающе слепой вере, приняв её за доказательство преданности? Считал ли он честью, что его род почитают, точно живого бога? Или же… — Мы прибыли во владения великого герцога Шиермайум. Эллинор внимательно всматривалась в его лицо, словно сошедшее с картины, как вглядываются в незнакомую карту, но так ничего и не смогла в нём прочесть. Наследник Шиермайум, как и на всех оставшихся позади остановках, лишь с невозмутимым лицом протянул ей руку. На этом спокойном лице не было ни гордости за род, которому поклонялись, ни того бремени, какое ощутил бы любой человек на его месте. — Ветер холодный. Вам лучше хотя бы ненадолго накинуть капюшон. Лицо наследника Шиермайум было таким же, как всегда. Строгое, неприветливое, по обыкновению безмятежное — тихое, точно накрепко скованное льдом озеро. Глядя на это лицо, будто высеченное из мрамора, Эллинор медленно сделала, как он велел. Накинув капюшон плаща, отороченный мехом серебристой лисицы, она положила ладонь в перчатке из оленьей кожи ему на руку. Она сошла с кареты, умело поддерживаемая под руку. Его расчёт оказался верным: даже на тот краткий миг, что нужно было пройти от стоявшей у входа кареты в замок, капюшон и вправду стоило надеть. Стоило ей выйти из кареты, где тепло держали магические камни, как на неё обрушился свирепый холод. Вздрогнув от пронизывающего ветра, трепавшего подол, Эллинор двинулась туда, куда он её вёл. Замок Шиермайум, к которому она подходила широким шагом, был, казалось, выстроен в ином стиле, нежели столичные. Но Эллинор, не успев толком разглядеть ни единого оконного переплёта, торопливо перебирала ногами, будто её гнал холод. Уф… По-настоящему вздохнуть удалось, лишь когда она оказалась внутри. Она всего лишь ступила в прихожую, но уже оттого, что ветер остался снаружи, Эллинор почувствовала себя куда лучше. — С вами всё в порядке? Кертис спросил, пристально вглядываясь в Эллинор, что дрожала, точно весенний цветок, некстати распустившийся среди зимы. — Сегодня вам лучше согреться тёплой водой и лечь пораньше. Приготовления к церемонии главный дворецкий и старшая горничная и без того уже почти закончили, так что ни о чём не тревожьтесь и отдыхайте хоть до позднего утра. Едва он договорил, как передняя дверь плавно отворилась. В смятении ей показалось, что они сразу вошли в замковый вестибюль, но, похоже, здесь был устроен отдельный тамбур — заслон от метели. Эллинор, впервые увидев двойные двери, о которых прежде только читала в книгах, сама того не заметив, с любопытством на лице пересекла переднюю. Быть может, замок выстроен в аскетичном стиле прошлого, что сводит убранство к малому? Что догадка, возникшая при виде скромного тамбура, была поспешной, она поняла, лишь переступив настоящий порог. Тёплый воздух встретил её первым. Словно она шагнула в иной мир: здесь стояла такая температура, что о лютой стуже за стенами замка и не вспоминалось, и это тепло принялось отогревать её застывшие щёки. Боже мой. Вслед за поразительным теплом ей открылись головокружительная высота потолков и ослепительно роскошная люстра. Головокружительно высокий потолок вздымался стрельчатым сводом, а огромную люстру, свисавшую с него, густо усеивали ярко сияющие магические камни. Пусть магические камни и вошли в жизнь столичной знати как предмет первой необходимости, по сути своей они всё же оставались роскошью. Знать охотно пользовалась ими ради удобства, но напоказ выставляла редко. Точнее, уже само то, что их тратили не задумываясь, служило достаточной похвальбой. Но чтобы вот так — лишь ради украшения, лишь ради убранства помещения, — такого она ещё нигде не видела. Разве что при дворе императора позволяют себе тратить их так. Изумлённая невиданной прежде роскошью, Эллинор сама того не заметив, оглядывала устланную красным ковром величественную парадную лестницу и галерею второго этажа. — Приветствуем ваше возвращение, наследник. Мягкий, но полный веса голос разнёсся по залу. Только на этот голос Эллинор, разглядывавшая рельефы на белых колоннах, опустила взгляд и посмотрела на выстроившихся слуг. Слуги, выстроившиеся стройными рядами в огромном холле и склонившиеся в приветствии, держались все как один почтительно. Взгляд Эллинор, что скользил по длинной шеренге с самого её края, медленно двинулся вперёд. — А также приносим первое приветствие её светлости, будущей великой герцогине. Заговоривший от лица прислуги мужчина в строгом форменном платье оказался седым как лунь стариком. Мягко собрав в улыбке глубокие морщины, он тепло блеснул глазами. — Дорога была неблизкой, вы, верно, утомились. Я — Айзек, главный дворецкий, что ведает всем в этом замке ещё со времён позапрошлого великого герцога. Отныне буду служить вам всем сердцем, чтобы в повседневной жизни вы не знали никаких неудобств. — Памела, старшая горничная; буду прислуживать вам вместе с ним. Стоявшая рядом с ним женщина с крупными кудрями представилась следом. — Весь замок с нетерпением ждал дня, когда прибудет госпожа. Если вам что-нибудь понадобится, приказывайте в любой час. Вопреки несколько строгому на вид облику, старшая горничная держалась безукоризненно учтиво. Эллинор внимательно оглядела почтительные лица Айзека и Памелы и мягко ответила на приветствие. — Рада знакомству. Надеюсь и впредь на вас положиться. — На этом с приветствиями довольно. Кертис, что поддерживал руку Эллинор и слушал, как они знакомятся, быстро оборвал разговор. — Она утомилась в долгой дороге: с её хрупким здоровьем это тяжело. Вода для купания готова? — Да. Получив весть о скором прибытии, мы не переставали греть воду. Прикажете распорядиться, чтобы госпожа тотчас же смогла отдохнуть в купальне? — Как вам будет угодно? Сперва отужинаете, а после согреетесь? Или же… Это был тот самый миг, когда Кертис перевёл взгляд на Эллинор, чтобы узнать её решение. Было видно, как он осёкся на полуслове и чуть сдвинул брови. Что это с ним? Эллинор, ждавшая, что скажет Кертис, ощутила недоумение при виде этого выражения и проследила за его взглядом. Его взгляд был устремлён на площадку посреди пышной парадной лестницы. На стене в том месте, где ступени поворачивали, висел большой гобелен, на котором была вышита повесть о подвигах героя, истребляющего чудовищ. Но даже эта роскошная вышивка сейчас не могла завладеть вниманием Эллинор. Её глаза были прикованы к одному-единственному месту — к лицу прекрасной женщины, стоявшей на площадке. С каких пор она там? Женщина, что смотрела на них сверху, была красавицей, подобной пышно распустившейся розе. Огненно-рыжие волосы ниспадали пышными волнами, а тёмно-зелёные, точно зимний лес, глаза сияли надменным блеском. В горделиво вздёрнутом подбородке сквозила особая, свойственная знатной даме, спесь. Если это та знатная дама, что осталась в замке Шиермайум… Чувствуя, как тревожно заколотилось сердце, Эллинор уже готова была раскрыть рот. — Леди Шиермайум. Ей и не пришлось ничего предпринимать — Кертис первым назвал ответ. ---------- Глава 53 Рука, опиравшаяся на его локоть, мягко соскользнула. Эллинор молча смотрела в спину мужчине, что в одно мгновение отдалился от неё и направился к другой женщине. Кертис широким шагом пересёк холл, в мгновение ока взлетел по лестнице и оказался на площадке, где стояла леди Шиермайум. — Я слышал, вам нездоровится. Он стоял к ней спиной, и лица Кертиса, произносившего эти слова, было не разглядеть. Всё, что могла видеть Эллинор, — лицо женщины, улыбавшейся светло, будто в шутку или в соблазн. — И всё-таки поздороваться нужно. Как-никак дорогая новая родня. — Добавив это будто шёпотом, леди Шиермайум легко, точно в изящном танце, сошла по лестнице. — Рада знакомству. Эллинор, смотревшая в спину мужчине, что застыл на площадке, словно окаменев, обернулась на ласковый голос. — Исадора Шиермайум. А вы пока ещё мисс Эллинор Астер, верно? Вблизи лицо женщины оказалось ещё красивее, чем издали. Зелёные глаза, мерцавшие, как густой лес, двигались осторожно, будто изучая её реакцию. — Я так хотела вас увидеть. Жаль, что сын не смог выйти со мной: раскапризничался и крепко уснул. Она вся дышала такой сияющей живостью, что в ней невозможно было признать мать ребёнка, и улыбалась ясно и открыто. «Учительница, а вы знаете? Про сэра Шиермайума. Почему он так долго не женится — на самом деле…» От этой улыбки, светлой не меньше роскошного сияния люстры над головой, слова юной ученицы, всё это время торчавшие в груди Эллинор, вырвались наружу. «Говорят, потому что наследник Шиермайум давно влюблён в жену старшего брата, Исадору Шиермайум». Как из раны, откуда выдернули стрелу, из груди, вспомнившей эти слова, потекла кровь. Эллинор безотчётно принялась искать того, кто остановил бы это кровотечение. Но мужчины, который совсем недавно заботливо стёр кровь с её ладони и перевязал её, рядом не было. Кертис Шиермайум уже успел обернуться и смотрел на жену покойного брата. Его лицо, словно сошедшее с картины, казалось таким же, как в ту минуту, когда он подавал ей руку, помогая выйти из кареты, — но Эллинор, давно и безответно любившая его, могла сказать наверняка. По краю глубоко промёрзшего озера побежала тонкая трещина. В его лице проступил еле уловимый, но явственный надлом. В тот же миг, как она это заметила, Эллинор из последних сил заставила опустившиеся уголки губ подняться. И снова перевела взгляд прямо перед собой. — Рада знакомству, леди Шиермайум. Чувствуя, как на прекрасное лицо Исадоры Шиермайум проступает слабый интерес, Эллинор постаралась, чтобы голос звучал как можно приветливее. — Меня зовут Эллинор Астер. Пусть он выбрал меня из-за этой женщины, пусть я всего лишь щит — неважно. — Зовите меня просто Эллинор. Ведь всё равно первым шрамом на его сердце останусь я. Эллинор улыбнулась так светло, будто встретила самого дорогого человека. Каким было в тот миг лицо Кертиса, у неё не хватило духу посмотреть. * * * Спокойно отдыхать Эллинор довелось лишь до следующего дня после приезда в великогерцогство. Кертис беспечно обмолвился, что дворецкий и старшая горничная наверняка уже подготовили всё к церемонии, но это были слова человека, не понимавшего, о чём говорит. На второй день после приезда, едва оправившись от дорожной усталости, Эллинор пришлось столкнуться со старшей горничной и главным дворецким, которые осторожно, но настойчиво расспрашивали её о ходе близящейся свадьбы. — Цветы для центральных композиций мы уже достали — белые зимние розы. Под них и скатерти выбрали, с серебряной вышивкой по краю; вас это устроит? Если пожелаете, можем сразу показать вживую. — Сегодня после полудня прибудет портной — снять с госпожи точные мерки. Как я и говорил, платье приготовлено из шёлкового бархата с тонким шёлком поверх; если на примерке оно вам не понравится, мы тотчас же… Как Кертис и говорил, какие-то рамки действительно были намечены. Но церемония — это непрерывная череда выборов. То есть, даже если ответы подобраны заранее, всё равно она, та, за кем последнее слово, должна всё проверить и утвердить, и только тогда дело сдвинется к исполнению. Да, делайте как хотите. Подавив желание сказать именно это, Эллинор старалась исполнять роль великой герцогини, хотя не привыкла ещё не то что к Северу — к самому замку Шиермайум. Даже если в будущем году она умрёт, это не давало права вовсе отречься от обязанностей. Тем более что здесь был не какой-то там дом виконта Астера, а великогерцогский дом Шиермайум. Человек уйдёт, а церемония останется. Понимая, что на кону не её честь, а честь Кертиса, Эллинор не могла отмахнуться от бесконечных просьб главного дворецкого и старшей горничной что-нибудь подтвердить. — Всё-таки с хозяйкой в доме дела идут споро. Не догадываясь, что у Эллинор на душе, главный дворецкий Айзек не скупился на лесть. Эллинор, проверяя план рассадки, составленный с учётом отношений между приглашёнными, отшутилась в ответ. Это как же — не было хозяйки? Леди Шиермайум жива-здорова, о чём он вообще. Но, подумав так, Эллинор вскоре нахмурилась с недоумением: она с запозданием сообразила, что Исадора Шиермайум, от которой она ждала вмешательства в подготовку, до странности молчалива. Дело было не просто в отсутствии вмешательства. После того первого дня, когда они представились друг другу в странной атмосфере, Эллинор ни разу больше не видела леди Шиермайум. Замок был так огромен, что это казалось возможным. Одних только комнат в нём было далеко за сотню. Но пусть даже с ней всё так — то, что и её сына, Павла, Эллинор ни разу не видела, было определённо странно. Павлу, единственному сыну, которого Исадора родила от Гамильтона Шиермайума, родного старшего брата Кертиса и прежнего великого герцога, в этом году, как она слышала, исполнилось десять. Она могла утверждать это наверняка — ей случалось учить детей. Ребёнок в таком возрасте, да ещё и с рыцарской кровью, носился бы по замку, каким бы огромным тот ни был, как по собственному двору. К тому же из великогерцогства Шиермайум нельзя было выйти за стены без надёжного вооружения. Тем более я думала, что хоть где-нибудь в замке мы да столкнёмся. Я ведь и сама из-за подготовки к свадьбе брожу повсюду. А тут — ни единого волоска не видно. Может, просто не совпадало по времени? Или няня нарочно меня избегает? Не похожа она на человека, который стал бы приказывать няне такое… Вспомнив улыбку Исадоры и блеск её глаз, что разглядывали её словно в изучении, Эллинор недоумённо приподняла брови. — Госпожа, прибыла свадебная мантия для церемонии. Осталось только в последний раз всё проверить, и можно считать готовым. Но этот вопрос вскоре потонул в очередной работе, принесённой старшей горничной. Сначала разберёмся с этим. Отложив ненужные мысли, Эллинор сосредоточилась на срочных решениях, что были прямо перед ней. * * * Подготовка, что изводила Эллинор — решишь одно, тут же появляются два новых, — завершилась лишь перед самой свадьбой. Да и то лишь потому, что сторона наследника взяла на себя устройство пира для жителей после церемонии. Само собой, Эллинор впервые в жизни устраивала столь пышную свадьбу. В Роделайне она, правда, вела уроки светского воспитания: на случай, если ученицы выйдут замуж за аристократов, им преподавали разные познания и правила, необходимые достойной хозяйке дома. Но готовить свадьбу высшей знати оказалось не по силам той тонкой теории, что она усвоила. Не вышло бы промашки. Дворецкий и старшая горничная помогали от всей души, но тревога всё равно брала верх, и до самого дня свадьбы лицо Эллинор оставалось встревоженным. — Вы невероятно красивы. То ли неверно истолковав это выражение лица, Софи, прислуживавшая ей в комнате невесты, похвалила её с невозмутимым видом. — Даже богиня, увидев госпожу сейчас, от зависти захотела бы разорвать свою вуаль. Вы уже совершенная невеста, так что улыбайтесь со спокойным сердцем. Эта лесть, так не вязавшаяся с её сухим лицом, показалась Эллинор и смешной, и трогательной, и она невольно рассмеялась. — Спасибо хотя бы на словах. — Я искренне. Северяне не умеют говорить пустых любезностей. Нет, по-моему, у вас это выходит даже легче, чем у жителей центра. Сдержав желание поддразнить её, Эллинор посмотрела на новую невесту в зеркале. Может, оттого, что она услышала слова Софи, — женщина, смотревшая на неё из зеркала, выглядела не так уж плохо. Свадебное платье, заранее приготовленное дворецким, было из шёлкового бархата, старинного покроя. Благодаря нескольким слоям атласа поверх белья оно вышло особенно пышным, и по нему струилась серебряная вышивка, что при каждом шаге переливалась волнами в тяжёлых складках подола. Украшения, надетые поверх сдержанно-роскошного наряда, тоже не кричали. Платиновое ожерелье, где бриллианты застыли, точно кристаллы льда, и серьги в форме капель — их, как говорили, передавали в великогерцогском доме Шиермайум из поколения в поколение — сияли изящно, словно хвалясь своей долгой историей. Жемчужная тиара, будто распустившийся ледяной цветок, делала красивыми даже самые обыкновенные светло-каштановые волосы. А дорогие наряды и правда хороши. Эллинор разглядывала себя, убранную в драгоценности, как чужую незнакомку, — и тут до неё донёсся стук в дверь. — Госпожа, пора отправляться в часовню. ---------- Глава 54 На эти слова, полные весомого смысла, Эллинор глубоко вдохнула и выдохнула. А потом обернулась к горничной, ждавшей за спиной. Поймав взгляд Эллинор, Софи бережно накинула ей на плечи свадебную мантию, которую держала в руках. Подкладка белой бархатной мантии, густо расшитой золотом, была плотно набита белоснежным звериным пухом — тяжёлая, но оттого и тепло укрывавшая спину. Неся на плечах эту исполненную величия тяжесть, Эллинор снова вгляделась в себя в ясном зеркале. Сегодня я, пусть и ненадолго, стану великой герцогиней Шиермайум. Пусть это подделка, пусть обман ради другого — сейчас неважно. Я с радостью доведу этот спектакль до конца ради собственной цели. По крайней мере, до того дня, когда я умру. Нарисовав себе будущее, точно подсмотрев концовку романа, Эллинор намеренно приподняла уголки губ. Теперь и правда пора было отправляться. * * * Свадьбу наследника Шиермайум по традиции справляли в родовой часовне, что стояла в пределах домена. Обряд, свершаемый там, где в подземной усыпальнице спали достойные предки, из поколения в поколение отдававшие жизнь за империю, свидетельствовал об этом священном договоре и перед богом, и перед всеми пращурами Шиермайумов. Может, оттого, что часовня была невелика? На саму церемонию пригласили совсем немногих — при том, что расходы, на взгляд Эллинор, были головокружительными. Но Эллинор знала: среди тех немногих, кто занял эти места, — посланник с высочайшим указом от императора и множество родственников курфюрстов, которых те наперегонки отправили сюда; и она ступила на белое полотно с напряжённым лицом. Часовня великогерцогского дома Шиермайум с её глубокой историей не блистала роскошью столичных, но была окутана благородством традиции. В витражах узких и длинных окон, прорезанных так, чтобы не пускать сквозняк, был изображён первый великий герцог Шиермайум, вместе с богом сокрушающий монстров, а на чёрно-серых колоннах у входа грубо высечены северные святые покровители. Минуя каменные изваяния, что с широко раскрытыми глазами стерегли часовню, Эллинор всматривалась в то, что смутно виднелось за кружевной вуалью. Лицо рослого мужчины, ждавшего её в конце белого ковра, скрытое вуалью, было плохо различимо. Но Эллинор и без глаз ясно знала, какое у него сейчас выражение лица. Наверняка такое же безмолвное, как всегда, — лицо, спокойное, точно водная гладь, которой не касается ни единый порыв ветра. Эта догадка, основанная на опыте, чем ближе она подходила к нему, тем больше становилась уверенностью. Наконец Эллинор встала у края ковровой дорожки, что казалась бесконечной. Лицо Кертиса, принявшего руку невесты из руки её отца, виконта Астера, до которого ей не было никакого дела, виднелось хоть и смутно, но заметно яснее, чем только что. Она не ошиблась. Сквозь редкое кружево Эллинор смотрела на его безмятежное лицо, по которому не пробегало ни ряби, — а потом, услышав зов священника, повернулась к алтарю. У священника волосы были под стать северной метели, но голос — не по сединам крепкий. Твёрдый, как каменные стены самой часовни, он повёл торжественный обряд. — Сегодня в этих священных стенах предстали двое, чтобы дать клятву, которую вовеки нельзя нарушить. Священник, перед которым лежало священное писание с гербом дома Шиермайум, не стал разводить долгой проповеди. Ограничившись коротким благословением — пожеланием, чтобы милосердный бог хранил Север и эту чету, которой предстоит его беречь, — он быстро перешёл к клятвам. — Спрашиваю тебя, Шиермайум. Неожиданно тьму в часовне разгоняли не магические камни. Верные традиции, повсюду стояли восковые свечи, и вопрос священника просочился сквозь их мягкий свет. — Берёшь ли ты эту женщину в жёны, чтобы любить и почитать её, как подобает мужу по отношению к жене, и в тепле солнечных лучей, и в лютой метели неизменно хранить её и заботиться о ней? — Да. Голос отвечавшего Кертиса был низким, будто стелился по полу. Снаружи, похоже, всё ещё караулил тот жестокий холод, от которого её била дрожь. Слышно было, как разъярённый ветер сотрясает двери, у которых стояли рыцари, — будто хотел восстать против святой клятвы. — Клянусь. Этот дребезжащий шум усмирил твёрдый голос. Снаружи всё стихло, а вот в собственном сердце Эллинор поднималась смута; и она ощутила на себе взгляд священника. — А теперь спрашиваю тебя, Эллинор Астер. Глубокий взгляд священника впился в неё так, будто пронзал до самого сокровенного, что она прятала в груди. — Берёшь ли ты этого мужчину в мужья, чтобы любить и уважать его, как подобает жене по отношению к мужу, и в горе, и в радости неизменно заботиться о нём и быть с ним рядом? Под этим пристальным взглядом Эллинор, с сердцем, в котором не было ни капли лжи, ответила открыто. — Да, клянусь. В отличие от лжи, которую священнику пришлось выслушать чуть раньше, это была чистая правда. Знал ли он о том или нет, но он мягко улыбнулся и объявил брак свершившимся. — А теперь обменяйтесь знаками клятвы. Дальше шло то, чего Эллинор ждала с нетерпением. Можно сказать, ради одного этого она и приехала на далёкий Север. Правда, поцелуй мне достался куда торжественнее, чем я надеялась… но беда — когда желание не сбывается; а что оно сбылось с избытком, вовсе не беда. Стараясь придавить лёгкими мыслями колотящееся сердце, Эллинор смотрела на мужчину, что коснулся её вуали. Его рука в чёрной кожаной перчатке приподняла тонко сплетённую кружевную вуаль. Эллинор не отвела глаз и не опустила их стыдливо, как делают другие невесты. Вместо этого она, широко раскрыв глаза, до мелочей рассмотрела тот миг, когда с её лица снимали ткань. Точнее, сосредоточилась она не на том, как проясняется мир перед глазами, а на лице того, кого безответно любила. В святое место не смело проникнуть ничто, добытое из тела злобного монстра, — даже побочный продукт; здесь существовала одна лишь традиция. Сухой треск поленьев в камине, что, судя по всему, вовсю пылал в скрытом закутке за алтарём, щекотал слух. От сквозняка, пробиравшегося внутрь, как плотно ни запирай, огоньки плясали на свечах и дрожали, точно марево. Стоя на почётных каменных плитах, под которыми смежили глаза щиты Севера, Эллинор — теперь уже взяв их в свидетели — подняла взгляд на мужчину, которому предстояло стать её мужем. Но даже перед последним обрядом церемонии лицо его не могло измениться. Обидно прекрасное лицо наследника было таким же, как всегда. Всё то же лицо, лишённое чувств, похожее на лёд. Та, что заставила это твёрдое лицо треснуть, — какой же любовью она его одарила? Чувствуя, как против воли разбирает любопытство, Эллинор ждала его следующего движения. Откинув вуаль назад, он какое-то время смотрел в глаза женщине, которой предстояло стать его невестой, а потом, будто решившись или собравшись с духом, взял её за плечи. В руках, легших на худые плечи, не чувствовалось ни силы, ни тяжести. Ладони лежали легко, как птицы, и передавали лишь горячее тепло тела. Ощущая этот жар, Эллинор медленно опустила веки. Чувствовалось, как он приближается. Жаль, но дыхания, что щекотало бы лоб, до неё не доносилось — он словно затаил его. Зато чувствовался тот самый жар. Нечто, полное солнечного зноя, приближалось и приближалось — и вот оставило на её лбу ожог, точно клеймо. Вот, значит, какие у него горячие губы. А я-то думала, у него даже кровь холодная. Безотчётно сжав пальцы в белых перчатках, Эллинор берегла это лёгкое, как перо, прикосновение на лбу. Но поцелуй, который она хотела бы длить вечность, кончился в одно мгновение. Она от сожаления всё не решалась поднять веки, и тут её руку снова взяли. Она почувствовала, как на пустовавший безымянный палец левой руки надевают кольцо. Вспомнилось, как старшая горничная вскользь объясняла: этот камень — родовая реликвия, что шла с самой историей дома, от первого великого герцога Шиермайум. Наконец открыв глаза, она увидела обручальное кольцо. На безымянном пальце сапфир, синий не меньше глаз Кертиса, сверкал, как море под солнцем. Хорошее совпадение. Ведь и материнская памятная вещь, которую Эллинор так и не получила, была, как говорили, ожерельем «мартини» с сапфиром. Конечно, где ему быть таким же большим и сияющим, как этот камень, и всё же. Никому не скажешь, что в глубине души я приняла его будто вместо материнского подарка, — но утешением это и правда стало. Чувствуя, как на сердце, которому на самом деле было очень горько, нисходит утешение, Эллинор посмотрела на того, кто надел ей кольцо. Он тоже смотрел на неё. Глядя на Кертиса, который отчего-то разглядывал её будто с опаской, Эллинор невольно тихонько рассмеялась. Ей захотелось поправить мысль, что была у неё в недавнем прошлом. Та ночь, когда мерзкий бывший жених вломился к ней в комнату, разбив окно, а отец вместо него обвинил её и ударил по щеке. Каюсь в собственной глупости: тогда я готова была необдуманно умереть ради какой-то мести отцу. Хорошо, что тогда я не умерла. Если бы можно было выбрать миг смерти — то сейчас. Именно в это мгновение Эллинор хотелось улыбнуться и закрыть глаза. ---------- Глава 55 Счастливый миг оказался коротким. Эллинор, опьянённой сладким дурманом поцелуя, после венчания пришлось спешить по заранее расписанному распорядку. Первым делом она участвовала в церемонии возведения в сан великого герцога Шиермайум, что прошла в холле главного замка. У высшей знати империи Калинд было заведено проходить возведение в сан при императорском дворе. Но великий герцог Шиермайум — опора передового рубежа обороны империи, за спиной у которого прямо высились кишащие монстрами горы Сиовик, — не мог надолго бросать Север ради такой церемонии: это было опасно. Поэтому дому великих герцогов Шиермайум в порядке исключения дозволялось проводить возведение в сан в северном домене, если наследование титула приходилось не на лето, когда они и без того являлись в столицу с очередным докладом. Обычно свадьбу и возведение в сан редко справляли в один день. Но титул великого герцога Шиермайум слишком долго пустовал, и император повелел, что ради спокойствия Севера церемонию лучше провести как можно скорее. Для дома это был не худший вариант. Так и вассалы, прибывшие издалека, не тратили дорогу впустую, и знатные гости, явившиеся на свадьбу, ясно видели рождение нового великого герцога. И вот на этом возведении в сан, устроенном сразу после свадьбы с единодушного одобрения, Эллинор пришлось испытать странное головокружение. Дело было не в том, что кончились силы. Просто содержание указа, который торжественно зачитывал посланник, прибывший как представитель императора, и преданность старых вассалов, что за её спиной промокали платками растроганные слёзы, — от всего этого немного перехватывало дыхание. То, о чём она тревожилась, глядя на пугающе ликующих жителей домена, теперь стало её собственной заботой. Теперь Эллинор была не просто госпожой Шиермайум, но и великой герцогиней Шиермайум — и лишь тогда она на себе ощутила смысл слов Кертиса: ей придётся быть скорее великой герцогиней, чем его женой. Может, оттого, что на голове лежал тяжёлый венец великой герцогини? Всё, что шло дальше по расписанию, показалось ей всё же посильным. Иметь дело на пиру со старыми вассалами, учтивыми, но с неведомо чем занятыми мыслями, и уворачиваться от четы Астеров, которые всё напирали на родственные чувства и заводили разговор о вложениях, оказалось не так уж трудно. А вот выйти за внутреннюю стену и помахать рукой жителям домена, что веселились на пышном пиру, было тяжеловато. Потому что они не столько наслаждались жирной снедью и кричали ей приветствия, сколько от души благословляли новую великогерцогскую чету и радовались. Простодушие жителей домена наполняло её неотвратимым чувством вины, но Эллинор до конца исполняла роль, доставшуюся ей как великой герцогине. Она изображала милосердную великую герцогиню, с напускной уверенностью повторяя правила высшей знати, которые прежде преподавала лишь в теории. Пусть неумело, но улаживала и осаживала кузенов курфюрстов, что выведывали положение дел на Севере, и самолюбивых старых вассалов. Удалось ли этой игрой их обмануть, она не знала. Эллинор двигало одно: нельзя навредить Кертису. Так незаметно день перевалил за полдень и обернулся вечером. Если вспомнить, что свадьба была ранним утром, выходило, что целый день пролетел в мгновение ока. — Госпожа, наступает ночь. И всё же Эллинор, не замечавшая собственной усталости и не покидавшая своего места, лишь после слов осторожно подошедшей старшей горничной осознала, который час. — Вам лучше уже проследовать в покои. На эти слова, прошелестевшие за спиной, Эллинор на миг замерла, пытаясь уловить их истинный смысл. То ли от усталости, но голова соображала плохо. Покои — это… Лишь спустя добрую минуту Эллинор поняла: горничная давала знать, что пришло время исполнить последнюю оставшуюся часть свадебного обряда, и напоминала, что пора покинуть общество, чтобы к ней подготовиться. С запозданием сообразив, отчего Памела шептала так скрытно, Эллинор с усилием изобразила беспечную улыбку и поставила бокал на серебряный поднос слуги. — Кажется, у меня небольшой жар: должно быть, сегодня я взяла на себя больше, чем мне по силам. Простите, но не позволите ли мне уйти первой, чтобы не доставить вам ещё больших неудобств? — Разумеется, вам непременно нужно идти, ваша светлость. Графиня Оксенбрик, которая, похоже, разгадала намёк раньше, чем сама Эллинор поняла старшую горничную, ответила ей со сдержанной улыбкой. — Вы, должно быть, очень устали. Боюсь, не задержали ли мы новобрачную непозволительно долго, не заметив этого. Мы оказались не слишком верны своему долгу. Обнаружив, что графиня, которую она считала лишь учтивой и мягкой, на удивление язвительна, Эллинор сделала вид, будто не понимает скрытого смысла её слов, и поспешно отвернулась. * * * — Госпожа, позволите войти? От ехидной шутки знатной дамы у неё, как она ни притворялась невозмутимой, заалели уши, — и тем нелепее вышло, что в ванне, усыпанной лепестками роз, Эллинор незаметно задремала. В своё оправдание — это была непреодолимая сила. Слишком долгий обряд выпал ей сегодня, слишком много людей пришлось встретить, слишком тяжкое бремя взвалить на себя. А потому нет ничего удивительного в том, что, едва тело расслабилось в тёплой воде, щедро сдобренной сладким маслом, глаза сами собой стали слипаться. Эллинор, которой было неловко за себя — задремала преспокойно прямо перед первой брачной ночью, — думала так, будто оправдываясь, и глубже погрузилась в тёплую воду. От воды, нагретой ровно до приятного, пахло цветами. Наверное, и когда она выйдет из ванны, этот запах будет стоять вокруг. Ведь этот розовый аромат пропитает её тело до самой глубины. Прямо как будто моют и надушивают, чтобы удобнее было съесть. Наверное, потом ещё и красиво упакуют. Усмехнувшись невольно пришедшей в голову мысли, Эллинор с опозданием ответила горничной, что разбудила её стуком. — Входи. Старшая горничная — на редкость чуткая, вопреки своему виду, и наверняка нарочно оставившая ей время побыть одной, — вошла в купальню с несколькими уже знакомыми служанками. Само собой, купальня при спальне великой герцогини Шиермайум была роскошна. И не в том смысле, что богато украшена, — роскошью было само удобство, продуманное так, чтобы не осталось ни единого неудобства. Столичные аристократы тоже грели воду магическими камнями. Но так расточительно тратить их — чтобы отапливать купальню, давать свет и в любой миг иметь под рукой горячую воду — они себе позволить не могли. Кажется, говорили, что здесь как-то по-особому поддерживают магоинженеров. Вспомнив слова отпрыска дома Медиан, подслушанные недавно в пиршественном зале, Эллинор смотрела на суетящихся горничных. — Позвольте расчесать вам волосы. Горничная, стоявшая за спиной Эллинор, что полулежала, откинувшись на позолоченный край ванны, учтиво произнесла это и принялась расчёсывать ей волосы щёткой из кабаньей щетины. — Разумеется, в родном доме вас должны были обучить, но… Дремота, которая, казалось, едва отступила, снова накатывала; Эллинор томно моргала, и до её слуха донёсся голос старшей горничной, похожий на колыбельную. — Позвольте старухе по её излишней заботливости преступить приличия и объяснить вам, как в великогерцогском доме Шиермайум проходит первая ночь. Но слова Памелы были не из тех, что можно слушать, разомлев всем телом. Тяжёлые веки в один миг сделались лёгкими, и Эллинор, широко раскрыв заблестевшие глаза, сосредоточилась на словах Памелы. — В столице этот обычай, насколько мне известно, отмер, но на Севере обряд постели ещё существует. Обряд постели, о котором она говорила, состоял в том, что после первой ночи повенчанных супругов вассалы дома и священник осматривали простыню, дабы удостовериться в девственности невесты и в том, что близость свершилась как должно. Как и говорила Памела, у большинства столичных аристократов он остался лишь на словах, но в иных домах высшей знати ему по-прежнему придавали значение. — Только священник и вассалы, в отличие от прежних времён, не ждут за пологом кровати: когда всё завершится, его светлость великий герцог дёрнет за шнур звонка, и священник осмотрит полотно, постеленное поверх простыни. Эллинор, испугавшаяся было, что традиции придётся следовать буквально и первую ночь надо будет провести подле священника, отделённой от него одним лишь пологом, выдохнула с облегчением. — Как госпоже известно, Север защищён щитом, имя которому — великогерцогский дом Шиермайум. Памела, сохранив серьёзное лицо даже при столь откровенном облегчении, продолжила. — Переняв завет первого великого герцога, что сразил злого дракона Киргеина и спас империю, он и поныне хранит империю как щит Севера. В строгом голосе старшей горничной сквозили разом и гордость за дом, которому она служила, и чувство долга. Глядя на её лицо, казавшееся почти благоговейным, Эллинор дала понять, что согласна. — Понимаю. Ты хочешь сказать, что потому здесь тем более дорожат кровью рода. — Остаётся лишь благодарить вас за понимание. Уловив мольбу в почти распростёршейся ниц старшей горничной, Эллинор проглотила вздох. В конце концов это значит, что от меня ждут наследника с драгоценной кровью великогерцогского дома… Ребёнок, значит. Эллинор в смятении перебрала в уме ничтожные возможности. Но сколько бы она ни ломала голову, именно на этот вопрос ответа найти не удавалось. ---------- Глава 56 Спальня, куда она вернулась в смятении, неся в себе раздумья, дававшие одни неверные ответы, изменилась с того раннего утра, когда она из неё вышла. Полог огромной кровати, к которому она успела привыкнуть за несколько дней, стал теперь красным бархатом с серебряной вышивкой, а величественный гобелен, покрывавший всю стену, сменился картиной с резвящимися пухлыми ангелами. Но самой большой переменой было освещение. Комната, прежде яркая и светлая от магических камней, обратилась в место с мягким, приглушённым светом, и лишь сегодня Эллинор впервые узнала, как сильно свет меняет всё вокруг. — Тогда мы удалимся. Эллинор, что озиралась по ставшей будто чужой комнате, как посторонняя, опомнилась лишь на звук тихо удаляющихся горничных. То ли оттого, что она вдруг осталась одна в просторной комнате, но, хотя здесь было вполне тепло, за спиной ощущался холодок. А может, оттого, что она знала: за той старинной дверью с барельефами на мифологические сюжеты выстроились в ряд священник и вассалы. Нет, на самом деле всё это отговорки, и настоящая причина, отчего она напряглась до озноба… Эллинор, безотчётно принявшаяся воображать то, во что ещё ни разу не ступала ногой, поспешно зашагала, будто прогоняя эту мысль. Белые домашние туфли на мягкой меховой подкладке направились к изящной кровати под балдахином. Аккуратно оставив туфли на пушистом ковре, Эллинор осторожно отвела бархат, по четырём углам которого пышно был вышит герб великогерцогского дома Шиермайум, и забралась внутрь, в сумрак полога. Спины коснулась мягкость, к которой она ещё не привыкла. Эллинор смотрела на роскошный узор из позолоченных роз на потолке кровати, что мерцал даже в темноте, а потом сложила руки на груди. Так и есть. Сердце колотилось так, что отдавалось в ладонях. Так он всё поймёт. Эллинор сладко вздохнула и пошевелила беззащитно открытыми пальцами ног. Горничные, что тщательно надушили её с головы до пят, выбрали для первой ночи тонкую муслиновую сорочку. Эта ткань, какую на Севере отродясь бы не надели, была так тонка и легка, что просвечивала насквозь. А снимать её — до чего же легко. Вспомнив вдобавок, как густо края были убраны кружевом и крохотными лентами, Эллинор невольно усмехнулась столь откровенному умыслу. Но и смех не снял напряжения. Эллинор снова тихо вздохнула и уронила руки с груди на простыню. Мысль о том, не слишком ли бессовестны её теперешние ожидания, пришла сама собой, и помешать этому было нельзя. Всё, чего хотела она, которой отмерили срок, — один-единственный поцелуй. И даже об этом она сама не раз колебалась: не слишком ли много? А вышло — то ли по божьему благословению, то ли по божьей насмешке — что она стала его женой. Эллинор, по правде, до сих пор с трудом верила во всё, что за такой короткий срок с ней приключилось. Она думала: один поцелуй — и можно умирать хоть сейчас, без сожалений. Верила: если бы только унести это прикосновение с собой в могилу, больше и желать нечего. Но оказалось — нет. То ли она уродилась жадной, то ли, стоило одному желанию сбыться, захотелось большего. Уловив в себе желание, что незаметно расцвело, — желание стать ему ближе, — Эллинор легонько прикусила губу. Как бы за это не поплатиться. Эллинор вспоминала глупого старика из старой притчи, который, пожелав слишком многого, навлёк на себя божье проклятие, и только вздыхала — и вот тогда-то это и случилось. За красным пологом раздался тихий щелчок. Этот звук, будто дверь открылась и закрылась, был так тих, что расслышать его, не прислушиваясь, было непросто. Но Эллинор, ловившей даже собственное дыхание, он показался громким, как звон разбившегося бокала. Звук донёсся слева от кровати — так ясно, что усомниться, не почудилось ли, было невозможно. Не оттуда, где боковая дверь, через которую ходят горничные, и не оттуда, где главная дверь, в которую вскоре войдёт священник. Оттуда, где, как обиняками дала понять Памела, был тайный ход, соединявший эти покои со спальней великого герцога. В тот миг, когда она это поняла, сердце, и без того частившее, забилось ещё громче — с этим ничего нельзя было поделать. Теперь Эллинор ясно слышала свой пульс, даже не прикладывая руки к груди. За пологом раздались тяжёлые шаги, которых никто и не думал скрывать. Звук приближался и приближался — и наконец замер на расстоянии, ближе которого уже некуда, и на миг всё смолкло. За это время Эллинор отчаянно решала, что лучше — закрыть глаза или держать их открытыми. О недавней мысли — не слишком ли бессовестны её ожидания — она к тому времени начисто забыла. Это мужчина, которого она втайне и безответно любила три года. Это имя, что первым всплыло в голове в тот миг, когда ей отмерили срок. И когда такой человек подходит к постели, где ты лежишь, — где найдётся тот, кто способен думать о том, что надо знать своё место? По крайней мере, Эллинор не была человеком настолько воздержанным и добродетельным. А потому, пока она держалась, стискивая мягкую простыню до складок, чтобы унять шумно бьющееся сердце, в поле её зрения попал медленно раздвигающийся полог. Свет ведь был такой мягкий, что казался густым и тёплым, — но снаружи, если смотреть из темноты, созданной плотной тканью, он показался ярким до рези в глазах. А может, глаза ей слепило вовсе не освещение. Может, всё дело было в прекрасном мужчине, что вошёл в поле зрения вместе с этим светом, — с чуть влажными на концах волосами. Мужчина, что, чуть отведя красный полог, смотрел на неё сверху вниз, был, как и Эллинор, в лёгкой сорочке. Его наряд не нёс такого откровенного намёка, как её, — но Эллинор, смотревшей на него, он казался не менее вызывающим, чем одеяние невесты. Сэра Шиермайума в таком неубранном виде я вижу впервые. Но даже в распахнутой сорочке он выглядел безукоризненно опрятным. Решив, что дело наверняка в присущем ему воздержанном облике, Эллинор попыталась медленно приподняться. — Можете не вставать. Так и не решив за всеми колебаниями, открыть глаза или закрыть, она встретила его с глупейшим выражением лица. А потом, когда ей стало неловко просто лежать дальше и она хотела хотя бы приподняться, Кертис её остановил. — Вам ведь всё равно придётся лечь обратно. Негромко сказав это, он забрался на кровать, где лежала Эллинор. Эллинор опустила приподнятое было тело обратно и вытерпела, как кровать качнулась под тяжестью Кертиса. Она снова откинулась спиной на мягкую простыню, но телу не стало ни капли легче. Будто лежала не на кровати, а на твёрдом холодном полу. Так на неё действовало напряжение перед тем, что вот-вот произойдёт. С запозданием пришла благодарность к пологу, укрывшему кровать. Не будь и этой темноты, мои пылающие щёки и шея были бы видны как на ладони. Моля про себя, чтобы гулкий стук её сердца слышала только она сама, Эллинор искоса взглянула на Кертиса, что сел подле неё, подогнув колено. Но и искоса смотреть долго не вышло. Она почувствовала, как синие глаза Кертиса, заведшего руку за спину, будто в поисках чего-то, скользнули в её сторону, отчего она слегка окоченела. Эллинор устыдилась себя — испугалась и отвела глаза, точно ребёнок, пойманный на воровстве, — и корила себя за это. Ну почему я такая неуклюжая, такая дура. У него ведь это не впервые. Даже если не брать в расчёт ту, кого подозревают в запретной связи, у столь знатного и прекрасного мужчины не могло не быть возлюбленных. А значит, ему только смешно смотреть, как я застыла бревном и не знаю, куда себя деть. Этот случай достался мне будто последним божьим подарком — не хочу всё испортить, ведя себя как дурочка. И вот, охваченная отчаянным и тревожным чувством, Эллинор шевельнула губами, чтобы хоть что-нибудь сказать, — и в этот самый миг… — Не волнуйтесь. Скоро всё кончится. Он произнёс это своим сухим голосом, и она уловила, как он снова перевёл руку вперёд. А следом ощутилось, как ни странно, не прикосновение, а запах. Что же это такое. От тронувшего ноздри сыроватого запаха Эллинор на миг задумалась. Я ведь точно уже слышала его. Что же это, в самом деле… Эллинор с недоумением на лице перебирала память, пытаясь понять, что за запах вдруг проник под полог, — и вскоре узнала его. Запах крови. От него пахло — совершенно точно — кровью. ---------- Глава 57 — Что вы делаете!.. Едва поняв это, Эллинор в испуге приподнялась. — Просто лежите спокойно. В отличие от Эллинор, которая с растерянным лицом беспомощно тянулась к нему, голос Кертиса был совершенно спокоен. — Вы ранены? Она спросила торопливо, но ответа не последовало. По правде, она и сама, спрашивая, думала, что вопрос странный. Это ведь постель, где должна свершиться первая ночь. Что тут может лежать опасного, чтобы рыцарь — да ещё щит Севера — поранился? Как ни думай, положение не укладывалось в голове, и Эллинор уже собиралась отвести полог, чтобы осветить сумрак внутри. — Оставайтесь как есть. Слова, что незадолго до этого заставили её окоченеть, снова раздались под пологом. — Это скоро закончится. На этот раз те же слова сковали тело Эллинор совсем в другом смысле. Возле уха раздался подозрительный звук — будто что-то с нажимом вдавили в ткань. Внутри кровати под балдахином, закрытой пологом со всех четырёх сторон, было темным-темно. Здесь, куда и тусклый свет проникал лишь однажды процеженным, нельзя было толком разглядеть даже лицо того, кто рядом. Оттого Эллинор с растерянным лицом пыталась нащупать смысл в действиях мужчины, чьё занятие оставалось непонятным, — в намерении новобрачного, что подле неё, приподнявшейся, будто мазал чем-то простыню. — Позвольте на минуту. Именно тогда его рука приблизилась к её бёдрам. Эллинор, что раздумывала, не пренебречь ли словами Кертиса и не откинуть ли полог, вздрогнула и втянула плечи, ощутив, как из-под неё вытягивают ткань. — День выдался долгим. Благодарю вас за труды. Его голос, до того сухой, что казался деловым, породил странное предчувствие. — Что ж, доброй вам ночи. Предчувствие, о котором она молила, чтобы оно не сбылось, стало явью. Эллинор оцепенело смотрела в спину уходящему Кертису, что отвёл полог, на простыню у него в руке и на рану, наверняка скрытую под сорочкой. Полог сомкнулся, и свет, что на краткий миг озарил всё перед ней, исчез. Эллинор, одиноко сидя на кровати, залитой темнотой, услышала, как открывается дверь. — Ваша светлость. — Я не хотел утомлять невесту ещё больше, потому вынес сам. Проверьте. Разговор за пологом казался далёким, точно из другого мира. И всё же их слова доходили до неё с прозрачной ясностью и впивались в слух. — Да, я всё проверил… Спустя мгновение торжественный голос священника разнёсся по комнате. — Непорочная кровь засвидетельствовала союз двоих, а посему объявляю священный брак наконец свершившимся. Наместник бога с властным видом провозгласил, что брак обрёл полную законную силу, но Эллинор его слова показались пустыми, как никакая ложь. Вслед за поздравлениями, похожими на невнятное бормотание, снова раздался звук закрывающейся двери. Эллинор напрягла все нервы, вслушиваясь в шаги, приближавшиеся вглубь комнаты. Но эти шаги больше не остановились у кровати, где она сжалась. Завершив последний обычай, великий герцог Шиермайум так и скрылся в проходе, что вёл в его комнату. Щёлк. Тихо отозвался звук закрывающейся мужниной двери слева от кровати. Эллинор ждала и ждала, пока отзвук, возвестивший разрыв, не растаял окончательно, — и в конце концов рухнула на кровать, как обессиленная. Лишь ощутив, что простыня под лицом влажная, она поняла, что плачет. Не надо было надеяться. Не надо было, услышав про обряд постели, зря думать, будто теперь и великий герцог ничего не сможет поделать. Почему я позарилась на то, что мне не принадлежит? И почему теперь горюю о том, что и с самого начала не было моим, что я лишь ненадолго взяла взаймы, — будто у меня это отняли? Не находя, кого бы винить, Эллинор пыталась заслонить свою горечь укорами себе — и снова жалела. Сегодняшнее утро, о котором говорили, что для Севера день выдался на редкость ясным, точно бог благословлял. Тот час, когда солнце, проходя сквозь таинственные витражи, сияло всеми красками. Тот миг, когда в прекрасной часовне она приняла поцелуй жениха. Всё-таки надо было умереть тогда. * * * Как и предчувствовала новобрачная, после первой ночи проход, соединявший её покои со спальней великого герцога, ни разу не открылся. Горничная Софи, поглядывая на неё с опаской, говорила, что его светлость только принял титул и, похоже, очень занят, — но Эллинор, уже смирившейся, это утешение было ни к чему. Впрочем, то, что великий герцог Шиермайум занят до невозможности, похоже, было правдой. И дело, судя по всему, было не столько в том, что Кертис взошёл на место великого герцога, сколько в том, что само это место не давало передышки. В последнее время его и в замке-то было не увидеть; Софи объясняла, что его светлость так занят оттого, что нужно закончить приготовления к зиме до поздней осени. — Монстры с приходом зимы буйствуют куда сильнее. Вот он заранее и сокращает их число, чтобы срезать заразу на корню. Оказывается, и в этом холодном краю есть четыре времени года. Значит, сейчас начало осени — а какова же тогда зима? Слушая рассказ Софи, Эллинор рассеянно думала о чём-то таком. — А это не опасно? Но вопреки мыслям с губ сорвалось вот такое. — Ты ведь сказала, он выступил к горам Сиовик, чтобы истреблять их. Там же логово, где кишат всякие чудища… С ним точно всё хорошо? А ведь мне хотелось хотя бы возненавидеть его. Или, если не выходит, пусть бы сердце хоть немного остыло. Но губы, которым не было дела ни до того, ни до другого, не ведая о досаде своей хозяйки, бормотали лишь тревогу за него. — Опасно, конечно. Про землю в горах Сиовик даже говорят, что она всегда красная, пропитанная кровью рыцарей. Софи ответила спокойно, глядя на её потемневшее лицо. — Но госпоже волноваться не о чем. Это ведь не кто-нибудь, а его светлость великий герцог Шиермайум. Он с самого детства рос под разговоры о том, что превзойдёт и прежнего великого герцога в искусстве меча, и позапрошлого — в искусстве стратегии. И, смею доложить, так оно и вышло. Заверив в этом с размахом, как и подобает северянке, она прибавила ещё более дерзкие слова. — А главное, люди великогерцогства Шиермайум не считают ни горем, ни страхом пасть в бою с монстрами, защищая империю. Наоборот, у нас говорят, что человек с честью принят в объятия бога. Лицо Софи, полное достоинства, светилось северной гордостью. Но Эллинор не смогла с ходу согласиться и лишь сомкнула губы. Ни горя, ни страха, значит. Считают, что человека с честью приняли в объятия бога, значит. А ведь смерть от этого не перестаёт быть смертью, после которой уже не увидишься. Где-то в глубине души поднялось это возражение, похожее на бунт, но Эллинор, которой предстояло ещё год прожить северянкой, лишь молча кивнула. В огромном замке, где она, опьянённая сладким сном, вышла замуж за Кертиса Шиермайума, но не могла его увидеть, Эллинор вела обыденную жизнь без особых происшествий. К счастью, за долгое отсутствие хозяйки здесь сложился налаженный порядок, и распоряжаться Эллинор приходилось нечасто. Когда главный дворецкий или старшая горничная являлись с докладом или за советом, довольно было изобразить раздумье, попросить принести бумаги за прошлый год, немного в них порыться и дать подходящий ответ. Может, оттого, что нежданно свалившийся досуг был ей непривычен? Или оттого, что она никогда не задумывалась, как распорядиться остатком жизни, что уцелел после достижения цели? Закончив немногочисленные дела, Эллинор не знала, чем занять оставшееся время, и слонялась без цели. Поразмыслив, она отправилась, как и следовало ожидать, в библиотеку. Подумывала было, обняв магический камень, покататься верхом, пока не похолодало ещё сильнее, но, услышав, как ветер сотрясает окна в коридоре, отказалась от этой мысли. К счастью, библиотека в главном замке Шиермайум была необъятных размеров. Софи объясняла, что здесь полно книг, которых не сыщешь и в императорском дворце. Место, мол, такое, что добраться сюда непросто, а потому немало и запрещённых книг, упущенных цензорами. И словно в подтверждение этих слов замковая библиотека Шиермайумов и впрямь оказалась сокровищницей знаний, вобравшей в себя несколько столетий. Эллинор глубоко вдохнула воздух величественного книгохранилища, где смешались запах старой кожи и лёгкий аромат кедра, и оглядела просторный зал. Несмотря на величие книг, громоздившихся до головокружительно высокого потолка, внутри библиотеки, залитой алым светом, было уютно. С чего бы начать? Эллинор, не помнившая уже, когда в последний раз спокойно читала, впервые за долгое время развеселилась и подошла к стеллажу, тесно уставленному старинными книгами. Тук, тук. Этот звук раздался, когда Эллинор с головой ушла в книгу, выбранную после долгих раздумий. Что это за звук? Эллинор, которой ясно говорили, что сюда допускают только получивших разрешение да прямых членов великогерцогской семьи, с недоумением посмотрела в сторону шума. ---------- Глава 58 Этот размеренный стук доносился откуда-то дальше вглубь, за диван, на котором она сидела. Кто бы это мог быть? Не вылезая из дивана, Эллинор попыталась угадать виновника шума. Вряд ли это горничная, пришедшая смахнуть пыль, или слуга, явившийся прибрать хранилище. Слугам ведь доложили, что я в библиотеке, и шуметь так подле госпожи они не станут. Да и убираться в те часы, когда я здесь, никто не придёт. Значит, это кто-то из прямой родни, кто пришёл сюда раньше меня. Великий герцог выступил к горам Сиовик, значит, не он. Остаётся… Вспомнив изящную улыбку Исадоры Шиермайум, Эллинор тихо закрыла книгу. А потом, не колеблясь, поднялась с места. Раз уж стало ясно, что шумит там, скорее всего, леди Шиермайум, задерживаться здесь дольше Эллинор не собиралась. Не то чтобы та её пугала или когда-либо чинила ей зло. Напротив, даже в день свадьбы Исадора постояла призраком и исчезла. А на последовавший пир и вовсе не явилась. Какие уж там мелочные придирки — от неё и тени было не увидеть. И всё же Эллинор не могла скрыть, что ей с ней неловко. И виновата в этом была не столько Исадора Шиермайум, сколько нынешний великий герцог. Эллинор живо помнила и сияющее солнце дня венчания, когда казалось, будто всё счастье мира легло ей в руки, и безнадёжную тьму первой ночи, что принесла ровно столько же отчаяния, — а потому хотела по возможности избегать её лица. Пусть это и малодушие — ничего не поделаешь. Если подумать о груди, которую в миг встречи яростно расцарапают, бегство было самым безопасным ответом. Эллинор взяла ручную грелку с греющим магическим камнем, что согревал воздух вокруг, и повернулась. Так и пошла бесшумно по ковру, отыскивая выход. Она наверняка тихо выскользнула бы оттуда. Если бы не тихий голосок, что донёсся откуда-то изнутри, прежде чем она успела совсем покинуть хранилище. — Ай… Это был даже не голос, а скорее стон. Уловив звук обострёнными чувствами, Эллинор замерла прямо на ходу и навострила уши. Но больше никаких зацепок не последовало. Дальше был всё тот же размеренный стук. И всё же Эллинор не смогла пойти дальше и осталась стоять на месте, прислушиваясь. Чей это был голос, она не знала, но одно было точно. Тот, кто издал в глубине библиотеки этот странный звук, — не взрослый. Издать в этом замке такой звук — звук совсем юного мальчика, у которого ещё не ломался голос, — насколько знала Эллинор, мог только один человек. Павел Шиермайум. Единственный сын прежнего великого герцога Шиермайум и племянник нынешнего. Так, значит, здесь не Исадора, а её сын? Вспомнив о ещё одном прямом родственнике, о котором она не подумала, Эллинор повернула голову в сторону звука. Если мальчик, которого она до сих пор ни разу не видела под предлогом тяжёлой простуды, на самом деле засел здесь, всё становилось понятно. Ведь в библиотеку Эллинор впервые вошла только сегодня. Да и детям тут играть довольно занятно. Так что довольно было подумать: вот оно что, — и пройти мимо. Исадора ли, Павел ли — встречаться, честно говоря, не хотелось ни с тем, ни с другим, а значит, стоило просто повернуться и уйти, как она и решила. Но… звук, похожий на стон, что она услышала только что, не давал покоя. Это точно был звук боли от удара. Если прислушаться, постукивание походило не просто на удары, а на то, как чем-то вроде палки бьют в одно и то же место. Она понимала, что вероятнее всего ошибается. Кто станет в замке великого герцога Шиермайум мучить ребёнка, носящего фамилию Шиермайум? Да ещё в замке, где живёт хозяин Севера и щит империи. Но как назло именно сейчас этот защитник Севера отлучился ради похода, а до самого прихода Эллинор в этом месте не было других глаз. Ну кто может обижать этого ребёнка. Думая так, Эллинор всё же не смогла снова повернуть к выходу. А тем временем звук ударов палкой по чему-то не прекращался. Прислушавшись внимательнее, она поняла: это больше похоже на глухие удары по чему-то мягкому, как плоть, а не по стене. — Ых… К звуку удара снова примешался болезненный стон. Он был тих, как мимолётный вздох, но до слуха Эллинор, что не сводила внимания с глубины зала, дошёл отчётливо. В тот миг, когда она это уловила, Эллинор тихо вздохнула. А потом окончательно отвернулась от выхода и зашагала туда, откуда шёл звук. Что это пустая тревога, она знала лучше всех. Но на свете есть то, чего не можешь не сделать, даже понимая всё наперёд. Для Эллинор этим было — не пройти равнодушно мимо ребёнка, которого, быть может, обижают. Не знаю. То ли это оттого, что меня хоть недолго, но звали учительницей, то ли оттого, что вспоминается собственное детство. Точно было одно: и когда она была Астер, и теперь, став Шиермайум, Эллинор считала, что взрослый, срывающий злость на ребёнке, должен быть наказан. С этим неизменным убеждением в сердце Эллинор быстро пошла туда, откуда шёл звук. Прятался он, похоже, довольно глубоко: звук стал отчётливым, лишь когда она зашла куда дальше того уголка с диваном, где только что читала. Удары стали заметно ближе, и Эллинор, и без того следившая за своими шагами, заглушила их как могла и осторожно приблизилась. Из окна, сделанного узким и высоким, чтобы не пускать лютый ветер и монстров, падала полоска света. Луч солнца, что показывало лицо лишь ненадолго около полудня, был тусклым, словно его наполовину сдуло сильным ветром. И этот сумеречный свет всё-таки был светом: мальчик стоял там, где бледные лучи занимали больше всего места. Это было перед лестницей, что вела на галерею второго этажа. Эллинор, спрятавшись за большим стеллажом поблизости, пристально смотрела на ребёнка. Библиотека размером с несколько десятков комнат имела повсюду отопление, чтобы не пускать стужу, но прогреть её целиком было невозможно. Просторное место перед винтовой лестницей, где стоял мальчик, как раз было одним из обделённых. Щёки тронула прохлада, совсем не та, что там, где сидела Эллинор, — где Софи даже поставила ей ручную грелку и было просто тепло. Но, в отличие от Эллинор, которой было зябко, на лбу у мальчика бисером выступил крупный пот. Тревога, как и следовало ожидать, оказалась напрасной. Мальчика, в котором безошибочно угадывался сын Исадоры, никто не обижал — он упражнялся с мечом. А тихие стоны были всего лишь звуками, что он время от времени издавал, растирая покрасневшие ладони, устав от бесконечных повторений. Эллинор всматривалась в мальчика, что размеренно бил по подушке, привязанной к столбу, будто наблюдая за ним. Причина, по которой Эллинор с первого взгляда не могла не увериться, что это Павел Шиермайум, была не в дорогой одежде мальчика и не в крепком сложении, заметном даже в ребёнке. Дело было единственно в его лице. Павел Шиермайум был похож на мать так, будто её красоту перенесли на него без изменений. Волосы Исадоры, рыжие, как пылающий закат, и тёмно-зелёные глаза, точно лес, на который опустилась тьма, были в точности перенесены на лицо мальчика. Совпадало не только сочетание красок, но и расположение черт. Будто смотришь на детство Исадоры, только другого пола. Убедившись, что в кукольном лице ребёнка растворилась одна лишь материнская красота, Эллинор почувствовала, как напряжённые плечи расслабились. Это была реакция на то, как отпустило напряжение, о котором она сама не подозревала. Безотчётное движение, вызванное тем, что отпустила тревога: а вдруг в лице Павла обнаружатся черты Кертиса, и на без того густое подозрение ляжет ещё один, ещё более тёмный слой. Ни капли не похож. В тот миг, когда она сделала этот вывод, у неё сам собой вырвался долгий вздох. К счастью ли, к несчастью ли, что Павел пошёл лицом только в мать, — разбираться в этом ей пока не хотелось. Эллинор лишь с облегчением выдохнула оттого, что день, когда придётся узнать страшную правду, удалось хоть немного отсрочить. Вздох, похоже, вышел громче, чем она думала. Размеренные удары разом смолкли. Спохватившись, она повернула голову — и увидела мальчика, что смотрел на неё широко раскрытыми глазами. — Э… Точно так же, как она с первого взгляда узнала мальчика, и он, похоже, мигом сообразил, кто перед ним. Растерянно забегав глазами, мальчик вскоре смущённо спрятал за спину деревянный меч. — Здравствуй. Эллинор, смутно ожидавшая надменности, вопреки ожиданиям встретила простодушие — и поздоровалась ласково. — Ты упражнялся с мечом? Пусть ей и хотелось всеми силами избегать встречи — незачем давать ребёнку об этом знать. Вина и недоразумения — дело взрослых, детям их нести не полагается. — Какой ты усердный. — Нет. Но в ответ на ласковую похвалу пришла не смущённая улыбка, а испуганное отрицание. — Я вовсе не упражнялся ни с каким мечом. ◆ ◇ ◆ ◇ ◆ Спасибо, что дочитали! 🖤 📖 Больше глав и продолжение — на сайте:https://chaptify.ru/novel/kogda-na-zimniy-zamok-proletsya-vesenniy-dozhd-e09w 💖 Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:https://boosty.to/novelslab ---------- Глава 59 Мальчик резко растёр выступивший на лбу пот и раздражённо заговорил. — Это просто… мне хотелось выпустить злость, вот и всё. По живым людям ведь не помашешь. Чтобы выйти наружу, надо выпрашивать разрешения, а в замке играть особо не во что. Вот я просто… Эллинор молча слушала сбивчивую речь Павла. — Это просто игра от скуки и безделья, а никакая не тренировка. Отрицал он решительно, но, договорив, тут же принялся следить за её лицом. Эллинор пристально смотрела в глаза мальчику, что прибавил ещё раз: «Совсем нет», — а потом перевела взгляд на деревянный меч, спрятанный у него за спиной. Только что она была слишком занята разглядыванием лица Павла и не заметила. В руке у ребёнка был не детский деревянный меч. Даже издали видно было, что он старый, и для тела десятилетнего мальчика он был слишком велик. Стоило приглядеться с сомнением — и странностей оказалось не одна. Пока у нынешнего великого герцога Шиермайум и у неё нет детей, первым в очереди наследования стоял Павел, единственный сын прежнего великого герцога. Даже столичные графы, вовсе не собирающиеся растить из сына рыцаря, приставляют к наследнику дорогого учителя фехтования. Так почему же наследник великогерцогского дома — да не какого-нибудь, а дома Шиермайум, зовущегося щитом империи, — упражнялся с мечом один в углу библиотеки? Да ещё не учебным мечом по возрасту, а старым деревянным, который будто выбросили оруженосцы. Мальчик, что пытался замять всё это, выдав за простую игру, был сообразителен. Уловив, как лицо Эллинор становится всё серьёзнее, Павел, помявшись, спросил: — Вы расскажете?.. — О чём? — Что я тут… махал мечом. И при этом он ловко избегает слов о том, что упражнялся с мечом, — вдруг Эллинор хоть немного поверила его отговорке. Да что же тут происходит? Глядя, как единственный наследник великого герцога, имеющего право курфюрста, украдкой поглядывает на её лицо, Эллинор мысленно вздохнула и спросила. — Ты хочешь, чтобы я не рассказывала? — Да. — Почему? Ответив с отчаянным лицом, мальчик на следующий вопрос рта не раскрыл. Всё-таки это странно. Эллинор не доводилось учить детей высшей знати такого положения, но что дело никуда не годится — это она понимала. И речь была не только о том, что он в одиночку упражнялся с негодным снаряжением. Для десятилетнего наследника великогерцогского дома Павлу не хватало ни подобающей степенности, ни учтивой манеры речи. Скорее в нём было простодушие, напоминавшее её прежних юных учеников, и от этого Эллинор стало не по себе. Потому что Павел начал видеться ей не единственным сыном Исадоры, а просто ребёнком. Охваченная неразрешимыми вопросами и странным чувством, Эллинор всё же прикрыла молчание Павла. — Похоже, об этом трудно говорить. — … — Хорошо. О сегодняшнем я говорить не стану. Глаза Павла округлились — будто он услышал ответ, на который и не надеялся. Даже это выглядело слишком простодушно для отпрыска высшей знати, и Эллинор, добродушно усмехнувшись, продолжила. — Но пообещай мне одно. Если снова встретишь меня здесь, тогда поздоровайся вежливо. — Вежливо?.. — Да. Как подобает. Мальчик, будто крепко над чем-то задумавшись, вскоре кивнул, а и без того разгорячённые щёки залились ещё большим румянцем. — Слушаюсь, ваша светлость. Всё-таки не то чтобы его совсем ничему не учили. Успокоенная безупречной учтивостью, которую Павел проявил с запозданием, Эллинор приняла его приветствие. * * * После того как Эллинор ушла первой, Павел спрятал своё ветхое сокровище в потайном углу книгохранилища и выбежал из библиотеки. Грудь вздымалась так часто, что было не разобрать, кто бежит по лестнице — ноги или сердце. Развевая рыжими волосами, Павел вспоминал её светлость, что приехала, как говорили, из далёкой столицы. Её светлость, на которую он до сих пор только украдкой поглядывал издали и которую впервые увидел вблизи, была прекрасна, как принцесса из его воображения. Янтарные глаза, светлые, как высокое летнее солнце, были тёплыми, точно костёр, а ласковый, будто поющий голос — мягким, как пух новорождённого цыплёнка. И этим кротким голосом она дала ему обещание. Что не расскажет. И что в следующий раз они снова смогут встретиться здесь. Правда ли это? Перепрыгивая через ступеньку на ещё коротких, не выросших ногах, Павел нарочно попытался усомниться. Правда ли она сохранит тайну? Неужели она и вправду закроет глаза на мою провинность… Но сомнение, начавшееся будто в противовес чрезмерно возбуждённому сердцу, быстро нашло себе доказательства. Взрослые лгали слишком легко. Няня, обещавшая скоро вернуться, больше ни разу к нему не пришла, а рыцарь, посуливший подарить меч, в конце концов слова не сдержал. Значит, может, и её светлость солгала. Но, вооружая сердце недоверием, Павел всё же не мог отбросить крупицу надежды. Ведь она принцесса не с Севера, а из тёплой столицы. Ведь она, увидев мои неумелые упражнения, не засмеялась, а похвалила за усердие… Может быть. Может быть, и правда. Чувствуя, как сердце колотится, будто прилипло к самому уху, мальчик остановился. Комната Павла была этажом выше покоев великого герцога. Добежав без остановки от самой библиотеки, мальчик, едва оказавшись на своём этаже, принялся выравнивать дыхание и старался идти степенно. Проходя мимо материнской комнаты, он заглушил шаги ещё старательнее. Дыша с опаской — вдруг услышат, — Павел у своей двери достал платок и вытер лоб. Новая няня не стала бы подозревать неладное, увидев его взмокшим, и уж тем более доносить матери, но всё же — мало ли. Тщательно вытерев и лицо, и шею, Павел аккуратно сложил платок, убрал в карман и с напускной уверенностью открыл дверь. — Сыночек мой… Но в тот миг, когда дверь открылась и он увидел, что внутри, мальчик не смог унять дрожь в плечах — точно зверь, попавший в капкан. — Откуда ты идёшь? Рядом с няней, что склонила голову, будто отбывая наказание, сидела мать с ледяным лицом. Как и подобает комнате единственного ребёнка в замке, спальня Павла была устроена уютно. Гобелен, покрывавший стену, был выткан изображением кроткой богини, а греющих магических камней здесь было заметно больше, чем в других комнатах, и они согревали воздух. Но Павлу его комната, где было тепло и без лишней одежды, показалась холоднее воздуха библиотеки, из которой он только что вышел. — Неужто ты опять занимался чем-то опасным вроде упражнений с мечом? Ведь тепло чувствуют не одной кожей. Не разбирая, отчего дрожит спина — от холода или от страха, — Павел нерешительно шагнул в комнату. — Нет. Я ходил на кухню. Заметив, как от его нерешительности взгляд матери делается острее, Павел поспешно изобразил бодрость. — Сходил, выпросил печенья. А потом катался по перилам, и ещё в библиотеку ходил, книжку читал… — Подойди-ка сюда. Он не успел договорить всё, чему на всякий случай заранее создал доказательства, — мать поманила его пальцем. Павел прошёл мимо няни с полным тревоги лицом и приблизился к столу, за которым сидела Исадора. У матери, видно, снова разыгралась нервная болезнь: рыжие волосы были распущены как попало. И всё же мать была прекрасна. Как бы она на него ни злилась, ни бранила, ни била в слезах — для Павла мать всегда оставалась самым красивым человеком на свете. — Ты точно не махал там никаким деревянным мечом? Увидев, как глаза матери — пусть она и часто его бранила, но глубоко его любила — сузились от подозрения, Павел торопливо кивнул. Пристально глядя на разгорячённое лицо сына, она рванула его руку к себе. Расстояние между матерью и сыном разом сократилось. Лишь тогда Павел понял, что от материнского дыхания несёт крепким спиртным и что няня оцепенела именно оттого, что мать снова пришла к нему в комнату пьяной. Если много выпьет, завтра ей будет плохо. Опять что-то её расстроило… Павел с тревогой всматривался в бледное, исхудавшее лицо матери — и в этот самый миг… Раздался шлепок, и голова его вдруг мотнулась в сторону. — М-молодой господин! Лишь услышав пронзительный вскрик няни и почувствовав её руку на своей голове, Павел понял, что мать ударила его по голове. ---------- Глава 60 — Вы целы? Ох, молодой господин!.. Няня, не смея перечить матери, лишь без конца обхватывала его ушибленную голову, но, вопреки её тревоге, Павлу было не так уж больно. Опять только звук был громкий. Как и почти всякий раз, когда мать лишь изображала побои. — На руках мозоли, а меча ты, значит, в руки не брал? Будто не слыша причитаний няни, мать бешено кричала в ярости. — Сколько раз повторять, Павел! Никаких мечей! Нельзя! Мать, что кричала так и колотила по столу, походила на полубезумную. — Ну почему ты всё за своё? Возьмёшь меч — умрёшь, сколько раз я, твоя мать!.. Исадора, что вопила, будто извергая обиду или стоя перед врагом, вдруг словно опомнилась и посмотрела на сына, лежавшего перед ней. — А… С её губ сорвался мучительный стон, полный густого раскаяния. В её зелёных глазах, которые Павел любил без памяти, вмиг набухли слёзы. Наполнив большие глаза до краёв, влага тут же перелилась на щёки. — П-прости, Павел. Павел прочёл отчаяние в глазах матери, что, дрожа всем телом, ползла к нему. — Прости, сынок. Няня, поняв, что настал час покаяния, вздохнула и уступила место. Торопливо заняв пустоту подле сына, Исадора крепко обняла ребёнка и без остановки роняла слёзы, пахнущие спиртным. — Прости, это всё оттого, что мама трусиха. Прости… Павел знал, что мать скажет дальше. — Если и ты уйдёшь, мама останется совсем одна… Вот потому так и вышло. Прости. — Я люблю тебя, Павел. Правда. Правда люблю больше всех на свете… Слушая эту исповедь, Павел обнял покрасневшими ладонями тонко вздрагивающую спину матери. Всё-таки мать должен защищать я. * * * — Чего стоишь, тяни живее! Замешкаешься — начнётся трупное окоченение! Северный ветер сотрясал окна, но в мастерской по обработке магических камней, что стояла на краю великогерцогства Шиермайум, било удушливым жаром. Среди криков, что били по ушам со всех сторон, Кертис в чёрной защитной маске оглядывал внутренность здания придирчивым, проверяющим взглядом. Огромное каменное здание, похожее на бойню, соединённую с кузницей, было ладно разделено по назначению. Первым, ближе к входу, располагался разделочный двор, где громоздились туши монстров, притащенных рыцарями с гор Сиовик. — Эй, подмастерья! Если сдохнуть не хотите — берегитесь, чтоб кровью не окатило! Видно было, как опытные мастера, посмеиваясь, вспарывают загривок лютоволка магическим орудием с вделанным когтем адской гончей. Из туш монстров, что рядами висели на крюках, вскоре выпустят всю кровь и сдерут шкуру — на дорогие доспехи, что держат клинок. Скользнув взглядом по столу, где уже шла обдирка, Кертис задержался на работнике рядом: тот в особо изготовленном защитном облачении осторожно вынимал внутренности монстра. — Если, дробя кость, не так тронешь оболочку вокруг магического камня, взрывом оторвёт руку. Смотрите внимательно и учитесь. — Да! У немолодого мастера, что показывал приём целой стайке подмастерьев, глаза были в красных прожилках. Убедившись, что в длинном крепком позвоночнике бусинами сидят магические камни, он велел стоявшему рядом мастеру принести особую механическую пилу, чтобы дробить кость. Отведя взгляд от места, откуда вот-вот должен был раздаться грохот, Кертис посмотрел в самую глубину просторной мастерской — туда, где инженеры и обрабатывали магические камни. Там, за перегородками из прозрачного стекла, то и дело вспыхивали разноцветные молнии, будто внутри делали грозу. Вдобавок в углу поднимался мутный дым — похоже, сегодняшние подмастерья что-то напортили. И всё же дело, кажется, идёт своим чередом. Кертис, что сразу по возвращении из похода первым делом отправился в мастерскую, чтобы проверить, как держатся сегодняшние подмастерья, уже собирался перейти в примыкающую кожевенную. — Умираю… Чед, вошедший в мастерскую вместе с телегой, гружённой трупами гоблинов, заковылял к нему, ноя. — Видно, старею. Кости ломит, в горах Сиовик уже не уснуть. Может, мне и правда перевестись в писари? — Сам храпел во сне, и туда же. Пропуская мимо ушей нытьё адъютанта, повторявшееся всякий раз, Кертис заглянул в телегу, которую привёз его оруженосец. — С лютоволками покончено? — Ещё голов десять осталось. Сэр Баскервиль вот-вот привезёт, он за это отвечает. Он сам вызвался. Это не я на него спихнул. Десять голов, значит. Не обращая внимания на оправдания адъютанта, у которого заранее заскребли кошки на душе, Кертис пересчитал туши лютоволков в мастерской. Главной добычей этого похода, что бы кто ни говорил, было сокращение числа волчьих монстров. С тех пор как десяток с лишним лет назад вымерли гарпии — птицелюди из числа монстров, — горы Сиовик всё время пребывали в шатком состоянии. Беда была в том, что рухнула одна из опор естественного порядка. Стоило исчезнуть гарпиям, их природным врагам, как гоблины расплодились сверх меры. Вслед за ними чрезмерно размножились и ящеролюды с ограми, что держат гоблинов в услужении. Горы Сиовик, потеряв равновесие, вскоре обратились в побоище. Борьба за корм ожесточилась, и низшие монстры начали спускаться к ближним деревням, а те, что посерьёзнее и умели шевелить мозгами, забирались даже за пределы Севера. Весь урон от этого целиком ложился на великогерцогский дом Шиермайум. Кертис с облегчением слушал грохот дробящихся костей: стаю лютоволков, что и этой зимой наверняка напала бы с голоду на дома селян и снова обернулась бы виной великогерцогского дома, удалось благополучно проредить. Но успокаиваться совсем было нельзя. Уже утративший равновесие мир монстров не приходит в порядок оттого, что подрезали одну ветвь. А главное, всё больше становится видов, у которых размножение идёт уродливо… — Ого, и насколько же вы разбогатели на сей раз? Не ведая о тяжких раздумьях своего господина, Чед глазел, как добывают магические камни, и задавал беспечные вопросы. — Всё это ведь пойдёт прямиком в родовые склады? Дайте-ка подумать… а система против краж камней в мастерской по-прежнему строгая? Кертис и на этот раз хотел пропустить пустую болтовню Чеда мимо ушей и вернуться к размышлениям. Но, увидев, как адъютант, оглядываясь, крадучись подбирается к сейфу, где первым делом хранят добытые камни, поделать уже ничего не смог. — Так и вижу убитое горем лицо графа Хьюза, когда он увидит голову младшего сына, выставленную на крепостной стене. — Вот уж правда, у кого есть, тот и жаднее. Я же пошутил! На эти зловещие слова Кертиса Чед проворчал в ответ, возвращаясь на прежнее место. — При такой-то плотной и суровой охране — ну какой дурак сумеет расколоть камень помельче, сунуть за пояс штанов и вынести? Для человека, который так говорит, способ он описал на редкость подробно; Чед причмокнул. — Да и вообще, вы же сделали так, что вынести и продать от себя уже нельзя. С тех пор как позапрошлый год случилась та контрабанда. У того, что Чед мигом вернулся на место после слов Кертиса о казни, была причина. Он и правда два года назад видел, как на крепостной стене вывесили голову магоинженера, посмевшего присвоить камни великого герцога. Внутри великогерцогства магическим камнем не пользовался разве что редкий человек, но это дело добывающего края: и в столице, и даже в тех частях Севера, что подальше от гор Сиовик, камни шли как роскошь, дороже золота. Недаром в столице процветало мошенничество: мол, на никудышном клочке земли на самом деле навалены туши монстров с камнями внутри. Случай сорвать куш — а найдись хоть одна туша виверны, и род в тот же день пошёл бы в гору — хотел заполучить всякий. Не могло не быть такого желания и у работников, что каждый день видят камни и держат их в руках. Оттого в мастерской великогерцогства досмотр и надзор были ежедневными и не менее суровыми, чем в императорском дворце. И всё же время от времени вскрывались случаи контрабанды. Чтобы это пресечь, позапрошлый год ввели порядок, при котором каждому камню присваивают порядковый номер. — С тех пор ведь, даже если сбудут краденое, сразу можно отследить. Чед ворчал так, будто ему было жаль порядка, что только-только начал складываться. На его бормотание — мол, эх, теперь куш не сорвёшь — Кертис как раз раздумывал, не швырнуть ли Чеда в чан со стёкшей кровью монстров, и в этот самый миг… — Вот вы где, ваша светлость. Джереми, вошедший с телегой, доверху набитой тушами лютоволков, отвесил ему поклон. — Рад, что весь отряд вернулся целым. В отличие от Чеда, ходившего с ними к горам Сиовик, Джереми оставался в главном замке и охранял замок Шиермайум. Прежде он тоже не пропускал ни одного похода, но с этого раза решили увеличить число рыцарей, стерегущих замок. — А сэр Баскервиль? — У входа. Разбирается с оставшимися. — Видно, силы девать некуда. Ещё и другим помогает. Похоже, завидуя товарищу, что один спал в тепле, Чед принялся его задирать: «Что-то ты хорошо выглядишь?». Кертис, будто не слыша их перепалки, смотрел вглубь мастерской, а потом равнодушно спросил. — Великая герцогиня. Как она? ◆ ◇ ◆ ◇ ◆ Спасибо, что дочитали! 🖤 📖 Больше глав и продолжение — на сайте:https://chaptify.ru/novel/kogda-na-zimniy-zamok-proletsya-vesenniy-dozhd-e09w 💖 Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:https://boosty.to/novelslab ----------