Труп под ногами Сакурако Shiori Ohta Я живу в Асахикаве, на Хоккайдо. Здесь же обитает Сакурако-сан — женщина редкой красоты из уважаемого рода. При всём этом её страсть к скелетам — как живых, так и не очень — существ сильнее тяги к еде. Рядом с ней я тоже начинаю чувствовать эту странную связь с мёртвой плотью. Меня постоянно затягивает в водоворот событий, где всегда замешаны кости и их бывшие хозяева. И я не против, Сакурако-сан, — причина, без сомнения, в вас. ==================== Предисловие переводчика Я родился в городе, в котором время умерло. Хорошо это или плохо, но этот город упрямо ненавидит перемены, и продолжает жить в своём спокойном размеренном темпе. Не то, что он не может меняться, думаю, когда речь идет о переменах, он просто не желает меняться. Подобный берцовой кости, невероятно прочной и тонкой, город сдерживает сердца людей. Мне нравится этот город. Но от ощущения удушья и застоя времени, иногда я испытывал нехватку воздуха — пока не повстречал ту девушку. От храма Нагаяма, который считался самым старым храмом в городе, через сто метров, по пути встретив храм Дайдо, храм Тэдзэн, храм Мёдзэн, я вышел на улицу, усаженную старыми чудом уцелевшими деревьями, такими как клен, японский вяз и ясень. Искоса, я смотрел на стены старых зданий, построенных еще в эпоху первопроходцев. Когда я шел по старой улице, в глаза мне бросилась густая зелень. Это клены, которым, как говорят, было не меньше ста пятидесяти лет. Рядом с ними, раскачиваясь на ветру, стояли японские вязы и столь же живущие вишневые деревья, чудесно расцветающие каждую весну. Среди всей этой зелени, будто закутанной в нее, стоял белый особняк. Деревянное здание в колониальном стиле; если оценить общий ущерб, было понятно, что особняк построен более века назад. Черные рамы контрастировали с белыми деревянными стенами, а эркеры, на первый взгляд, выглядевшие невероятно сложными, оставляли сильные впечатления. Парадный вход был украшен японским узорным витражом стиля семи сокровищ, который, вероятно, во времена строительства особняка был довольно современным. Это элегантное здание сочетало в себя смесь японских и западных стилей. Несмотря на весь общий ущерб зданию, в особняке ощущалось таинственное присутствие. Хоть особняк, казалось, утопал в густой зелени, глаза притягивались к белизне, которую невозможно было проигнорировать. Белизна принадлежала хозяину этого дому, "кому-то-сану". Одновременно с сильным чувством странности, в ней ощущалась опасная красота. Когда я прошел через зеленую арку, увитую диким виноградом, и свернул на булыжную мостовую, сквозь щели камней которых пробивались одуванчики и прочие сорные растения, я попал в сад. Если снаружи сад выглядел очаровательно, то внутри он оказался не очень ухоженным. Продираясь по саду сквозь свешенную на ветвях многочисленную паутину, я увидел "ее" в просвете разросшихся деревьев, в том месте, где обрывались зеленые тени. Ее белая рубашка выглядела очень ослепительной, отражая солнечный свет, среди всей окружающей листвы. Она была повернута ко мне спиной и, ничего не замечая, уставилась на корни старой вишни. Для девушки, ее рост немного великоват. Вкупе с крепким скелетом и гордой прямой осанкой, весь ее вид притягивал все внимание несмотря на то, что она просто стояла. — Привет. Мне было интересно, на сколько долго я мог любоваться ее прекрасными ягодицами, пока она не заметит, но так-как я был нетерпеливым человеком, я не мог просто так стоять и первый окликнул ее. — Наконец ты пришел. Ты опоздал. Когда я поздоровался с ней, она обернулась ко мне и приветственно улыбнулась, будто была рада услышать мой голос. "Подобно солнцу" или "Подобно цветку сакуры", эти эпитеты я прикрепил к ее улыбке. Ее улыбка блистала как солнце, как распустившийся цветок сакуры прекрасный и невинно милый. Ее улыбка казалась даже более ослепительной, чем летнее солнце. Она выглядела как молодая леди, вот почему я не мог позволить сразу же подбежать к ней. Но она начала легонько переступать с ноги на ногу, будто была чем-то раздражена. Словно ребенок, который никак не мог дождаться сластей. Вот почему я поторопился подбежать к ней. — Простите что заставил вас ждать. — Все в порядке. Мне нужно, чтобы ты, парнишка, кое в чем подсобил мне. — И с чем я должен помочь вам? — Ах, объяснить будет сложно. Лучше подожди немного. С этими словами она вздернула подбородок и показала мне на землю. Там, у основания вишневого дерева, лежал большой марлевой мешок, пропитанный темно-красной жидкостью, которая сочилась сквозь него. — Это… Я отвернулся от сильного запаха, который атаковал меня сразу же, как я подошел к нему. Густой зловонный запах крови, трупный запах, ужасный запах гниющего белка, интересно, сколько должно пройти еще времени, прежде чем я привыкну к этим ароматам? — Сакурако-сан, может быть ли это… — Разве это не здорово? Ну же, помоги мне. Прежде чем я успел что-то ответить, Сакурако-сан протянула ко мне руки и улыбнулась. Ее улыбка по-прежнему тянула на все сто баллов. К своей досаде ее улыбка снова покорила меня и в конечном итоге я взял ее за руки. ---------- Персонажи Кудзё Сакурако Барышня, которая обожает любоваться красивыми костями. Она работает остеологом-реставратором, собирающим скелеты для экспозиций, а ещё, хоть и не профессионал, способна провести нечто вроде осмотра тела. Татэваки Сётаро Обычный старшеклассник. Из-за Сакурако, помешанной на костях, он то и дело оказывается втянут в неприятности и почему-то сталкивается с разными происшествиями. ---------- Пролог Я родился в городе, где умерло время.В этом городе, упрямом, своенравном и ненавидящем перемены, даже застоявшееся течение времени называют покоем или умиротворением. Не то чтобы здесь нельзя было что-то изменить или люди не могли измениться. Они просто с самого начала не хотят ничего менять. В этом городе неизменно лежит какая-то несгибаемая прямота, крепкая, словно бедренная кость, и мне порой кажется, будто она перегораживает даже человеческие сердца.Я люблю этот город. Но от его замкнутости и остановившегося времени мне иногда становилось трудно дышать. Пока я не встретил «ту женщину».Я спешил вперёд по улице, где на несколько сотен метров тянулись старые деревья: клёны, вязы, ясени. Она начиналась у святилища Нагаяма, которое называют самым старым в городе, и шла мимо Дайдодзи, Тэннэйдзи и Мёдзэндзи. По пути я краем глаза отмечал старые здания, кое-где сохранившиеся ещё со времён освоения этих земель.Пока я шёл по старой улице, вскоре впереди показалась пышная зелень. Это был клён, которому, говорят, чуть меньше ста пятидесяти лет. Рядом с ним на ветру качались почти такой же древний японский вяз и сакура, весной покрывающаяся великолепными цветами.Словно укутанный этими исполинскими деревьями, передо мной наконец возник белый особняк. Судя по тому, как он был изношен, этому деревянному зданию в колониальном стиле перевалило за добрую сотню лет. Белые деревянные стены, чёрный каркас, резко выделявшийся на их фоне, и эркеры, с первого взгляда выдававшие искусную работу, сразу запоминались. Вход украшал витраж с традиционным узором из переплетённых кругов, похожих на звёзды, и, наверное, во времена постройки он выглядел необычайно современно. В этом доме, где смешались японское и западное, было особое очарование. С годами он обветшал буквально повсюду, но всё равно обладал странной атмосферой.Казалось, ещё немного, и огромные деревья в саду поглотят его целиком, но эта белизна первым делом притягивала взгляд любого, кто его видел. Прямо как «кое-кто», хозяйка этого особняка. Вместе с резким ощущением чужеродности в нём была опасная красота.Я прошёл под зелёной аркой, увитой плющом, свернул с каменной дорожки, из щелей которой выглядывали одуванчики и звездчатка, и направился в сад. Снаружи сад казался прекрасным, но ухаживали за ним, похоже, не слишком тщательно: внутри всё выглядело беспорядочно. Пробираясь дальше и стараясь не задеть паутину и вытянувшиеся ветки, я наконец увидел «её». Она стояла как раз там, где между густыми деревьями обрывалась зелёная тень. Белая рубашка ловила просачивающийся сквозь листву свет и казалась ослепительной.Она стояла ко мне спиной и, похоже, не заметив меня, смотрела на корни старой сакуры. Для женщины она была чуть выше среднего, а в сочетании с крепким станом, которым сама гордилась, привлекала внимание даже просто стоя на месте. И даже со спины выглядела так, будто с неё можно было писать картину.— Здравствуйте.Я даже подумал, что можно было бы ещё немного полюбоваться её красивой попой, пока она сама меня не заметит, но я человек нетерпеливый и в итоге не выдержал: окликнул её.— О, явился. Что-то ты припозднился.Она обернулась, сказала это и улыбнулась. И я сразу понял, что всё-таки правильно сделал, что заговорил. Именно её улыбка научила меня, что имеют в виду, когда говорят «сияющая, как солнце» или «словно распустившийся цветок». Её улыбка всегда была такой: по-настоящему солнечной, цветущей, вспыхивающей ярким светом, прекрасной, невинной и милой. Она казалась мне ослепительнее любого летнего солнца.Она барышня из хорошей семьи, поэтому бежать ко мне навстречу, конечно, не стала. Вместо этого она нетерпеливо, тук-тук, легонько притопнула ногой. Совсем как ребёнок, который никак не дождётся сладостей. Поэтому, как обычно, спешно подходить приходилось мне.— Простите, что заставил вас ждать.— Да ничего. Лучше скажи, юноша, ты мне поможешь?— Помочь?— Да. Моих сил тут, видишь ли, немного не хватает.С этими словами она вскинула подбородок и кивком указала на землю. Там, у корней сакуры, лежал большой марлевый мешок, внутри которого помещалось что-то крупное. С него капала ярко-красная жидкость.— Это…Стоило мне шагнуть ближе, как в лицо ударил сильный запах, и я отвернулся. Густой запах крови, трупный смрад, то есть омерзительный, невыносимый дух разлагающегося белка. С каких пор я вообще успел к нему привыкнуть?— Сакурако, только не говорите, что вы опять…— Правда, великолепно? Ну же, помоги мне.Не дав мне договорить, Сакурако раскинула ко мне руки и снова улыбнулась. Как всегда, улыбка на все сто баллов. Обидно признавать, но она опять меня этим подкупила, и в конце концов я снова взял её за руку. Глоссарий Бедренная кость (大腿骨, daitaikotsu) — самая крупная и одна из самых прочных костей человеческого скелета. Соединяет тазобедренный и коленный суставы; в тексте её прочность используется как образ несгибаемости города. Святилище Нагаяма (永山神社, Nagayama-jinja) — синтоистское святилище. Слово дзиндзя (神社) обозначает именно синтоистское святилище, в отличие от буддийского храма тэра/дзи (寺); такое соседство синтоистских и буддийских религиозных объектов характерно для японских городов. Дайдодзи, Тэннэйдзи и Мёдзэндзи (大道寺・天寧寺・妙善寺) — буддийские храмы; окончание -дзи (寺) буквально означает «храм». Их упоминание вместе со святилищем Нагаяма подчёркивает старую историческую застройку этого района. Японский вяз (ハルニレ, harunire) — крупный листопадный вяз, распространённый в том числе на Хоккайдо. Старые харунирэ могут достигать внушительных размеров и нередко воспринимаются как характерная часть северояпонского пейзажа. Ячидáмо (ヤチダモ, yachidamo) — маньчжурский ясень, крупное дерево, особенно характерное для влажных лесов Хоккайдо и северной Японии. В русском переводе он естественно передан более общим словом «ясень». Эпоха освоения Хоккайдо (開拓時代, kaitaku jidai) — период интенсивного заселения и хозяйственного освоения Хоккайдо главным образом с конца XIX века, после реставрации Мэйдзи. Сохранившиеся с того времени здания придают городам острова особый облик, где японская традиция соседствует с западной архитектурой. Колониальный стиль (コロニアルスタイル, koroniaru sutairu) — западное архитектурное направление, элементы которого проникли в Японию в эпоху активной модернизации. На Хоккайдо подобная архитектура особенно органично связана с застройкой периода освоения острова. Хоси-сиппо (星七宝, hoshi-shippō) — традиционный японский геометрический орнамент из пересекающихся окружностей, образующих повторяющиеся «звёздчатые» фигуры. Он относится к семейству узоров сиппо (七宝, «семь сокровищ»), символика которых связана с гармонией, благополучием и бесконечностью связей между людьми. В особняке этот японский мотив выполнен в западной технике витража. Смешение японского и западного стилей (和洋, wayō) — характерное для Японии Нового времени сочетание традиционных японских декоративных или архитектурных элементов с европейскими. Именно такой контраст создают в особняке западная деревянная архитектура и японский орнамент витража. Одзё-сама, барышня (お嬢様, ojō-sama) — почтительное обозначение девушки или молодой женщины из обеспеченной, знатной либо просто подчёркнуто «хорошей» семьи; буквально — «юная госпожа». Помимо социального положения, в художественной традиции это слово часто подразумевает определённую манеру поведения, воспитанность и сдержанность, что и обыгрывается в сцене. Трупный запах и разложение белков — при посмертном разложении тканей микроорганизмы расщепляют белки и другие органические вещества, образуя летучие соединения с характерным резким запахом. Для судебной медицины характер и степень разложения тела могут быть одним из признаков, учитываемых при исследовании останков. ---------- Пролог Персонажи Сакурако* Куджо* - молодая леди, обожающая кости. Занимается сбором образцов, а также способна проводить вскрытия, хоть и как любитель. *九 - “девять”, 条 - “пункт, строка, линия, разделение” (Оба иероглифа образуют "Куджо"), 櫻 - “сакура”, 子 - “ребенок, дочь” ("Сакурако"). Шотаро* Татеваки* - обычный ученик старшей школы. Познакомившись с ней, он каким-то образом оказывается втянутым в ее увлечение. *館 - “здание, дворец”, 脇 - “бок, сторона, рядом с чем-то” (Оба иероглифа "Татеваки"), 正 - “правильный, верный”, 太 - “большой, толстый”, 郎 - “юноша” ("Шотаро"). Пролог Я родился в городе, в котором время умерло. К сожалению, или к счастью, он ненавидит какие-либо перемены, потому существует в полной стагнации, которую здесь принято называть “покоем” и “умиротворением”. Не то чтобы город не способен на изменения, скорее, думаю, он вообще не хочет этого делать. В этом отношении, своей прочностью и прямотой, подобно бедренной кости, он заставляет чувствовать, будто сердца людей остановились. Мне нравится это место. Однако ощущение застоя не покидало, казалось, будто вот-вот задушит меня. Всё это было до встречи с “той девушкой”. В городе находится множество старинных святынь: храмы Дайдо, Тенней, Мёзен и Нагаяма, последний из которых считается самым древним. Как раз от него я преодолел пару сотен метров по улице, засаженной деревьями, которые теперь редко встретишь в здешних краях: кленом, маньчжурским ясенем и японским вязом. Я бросил взгляд в сторону здания, построенного в эпоху Мейдзи*. Именно к нему я спешил. *Период в истории Японии, длившийся с 23 октября 1868 года по 30 июля 1912 года. Идя по городу, пережившему не одно поколение, я не сразу замечаю густую зелень. Это был клен, который, как говорят, рос здесь чуть менее 150 лет. Рядом с ним красиво раскачивались, вероятно, такие же старые вязы и вишни, красиво цветущие весной. В окружении этих гигантских деревьев со временем появился белый особняк. Судя по повреждениям здания, построенного в колониальном стиле, можно предположить, что конструкция простояла здесь более века. Черный каркас, контрастирующий с белыми деревянными стенами и выпирающие эркеры действительно впечатляют. Вход был украшен разноцветным витражом “шиппо*”, в виде японского узора из кругов, уложенных друг на друга. Наверное, на момент строительства этот элемент внешнего декора был популярен. Само здание является смесью западного и японского стилей. Он окутан таинственной аурой, несмотря на то, что выглядит изрядно потрепанным. *七宝, по одной версии он символизирует 7 драгоценных буддийских материалов: золото, серебро, лазурит, агат, перламутр гигантского моллюска, хрусталь или розовый кварц, кораллы или жемчуг. По другой версии он олицетворяет драгоценные изделия из перегородчатой эмали, которые попали в Японию из Китая и очень ценились в древности. Строение спрятано за растущей вокруг зеленью, но его белизна не может не привлечь внимание. Как и сама хозяйка особняка. И там и там, помимо сильного ощущения дискомфорта, кроется опасная красота. Я прохожу через обвитую лозой зеленую арку, сворачиваю на булыжную мостовую, где из щелей выглядывают одуванчики вместе с прочей растительностью, и направляюсь прямиком в сад. Снаружи он выглядит довольно привлекательным, несмотря на то, что за ним явно давно не ухаживали, но внутри - сущий беспорядок. Пробиваясь через нависающую паутину и ветви, можно найти просвет в зарослях. Как раз там виднелась “она”. Её ярко-белая рубашка отражала ослепительный солнечный свет. Она стояла ко мне спиной, смотря на основании старого вишневого дерева, казалось, не обращая на меня никакого внимания. Сочетание её немного большего для женщины роста и крепкой фигуры, которой, к слову, она очень гордится, способно привлекать внимание, даже когда она просто стоит. Один только её силуэт уже выглядит достаточно живописным. — Привет, — сказала она. В голове возникла мысль о том, чтобы полюбоваться её задним видом, пока она не заметит, но я человек нетерпеливый, потому не выдержал и окликнул ее. — А ты припозднился. После того, как она повернулась, я был рад, что ответил на её приветствие. Улыбка, которой она меня одарила, сравнима с распустившимся цветком, такая красивая, милая и невинная. Еще более ослепительная, чем летнее солнце. Она не подбегает ко мне, так как это неподобающе для леди. Вместо этого слегка притопывает ногой, как ребенок, который не может дождаться сладостей. Потому я сразу подхожу к ней. — Простите, что заставил вас ждать. — Ничего страшного. Мне нужна твоя помощь с кое-чем. — И с чем же? — Ну, это будет трудно объяснить. Затем она подняла подбородок и указала на землю. У основания дерева лежал большой марлевый мешок, из которого капала ярко-красная жидкость. Там лежало что-то большое. — Это… Как только я подошёл ближе, то сразу отвернулся от сильного запаха. Воняет густой кровью, смертью или, иными словами, разлагающимся трупом белки. Интересно, когда я успел привыкнуть к подобному? — Сакурако-сан, может ли это быть… — Разве это не чудесно? Давай, помоги мне. Прежде, чем я успел что-то сказать, Сакурако-сан протянула свою руку и улыбнулась. Как всегда, она идеальна. Несмотря на то, что мне не по душе идея присоединиться к этой затее, я в итоге снова хватаюсь за неё. ---------- Первая кость. Прекрасный человек 1 В тот день я, как обычно, получил, больше похожее на приказ, сообщение от Сакурако-сан: “Зайди ко мне по дороге домой”. В электронном письме, будто написанным настоящим демоном, даже не учитывалось моё согласие, потому после школы я направился к старинному особняку, в котором она, собственно, и жила. Содержание послания не менялось, сколько бы я его не перечитывал. Так было всегда. Почему? Никогда не получал от неё обратной реакции, когда я присылал ей сообщение по типу “Что случилось?”. Если же пытался дозвониться по телефону, то она раздраженно отвечала: “Я занята!”. Конечно, я мог и не приходить вовсе, но последствия, которые произойдут после, того не стоят. Потому, лучше подчиниться. Несмотря на всё вышесказанное, я попытался вновь до неё достучаться, но она опять меня проигнорировала. Обычное дело, считайте это нашим “шаблоном”. По правде говоря, я уже привык, что меня постоянно куда-то толкает её эгоизм. Асахикава – место где я живу – третий по численности населения город на севере Японии после Сендая, был крупным военным центром до Второй Мировой войны. Также здесь расположен широко известный зоопарк Асахияма, благодаря которому, по количеству туристов, мы на втором месте во всём Хоккайдо. Однако, если присмотреться, сам город — проходная точка. Зоопарк может и привлекает, но места, в которых остаются ночевать иностранцы это Саппоро, Отару, Фурано и Биэй. Это лишает Асахикавы некоторого очарования. Город редко страдает от землетрясений, благодарю окружающим его вокруг горам. Из-за этого в том же Биеи до сих пор сохранились некоторые сооружения времен первопроходцев (эпохи Мейдзи): массивные здания из мягкого камня и деревянные постройки. Однако, они не используются для поддержания внешнего вида города, как это делают в Отару или Хакодате. Никакой романтики и изящества. Конструкции просто существуют, а если они ломаются, то заменяются новыми. В Асахикаве царит унылая атмосфера. Много кто пытается ее развеять. Происходит переоценка туристической отрасли. Город наконец-то встает с колен, вкладывая средства в перестройку. Но, увы, я думаю, причины застоя это не уберет. Дух Асахикавы все еще здесь, его корни впиты в самое сердце этого места. Живущие здесь люди по своей природе не приемлют какие-либо перемены. Сакурако Куджо является той, кого можно назвать “молодой леди”. Живёт в особняке – одном из старейших в округе – вместе с пожилой домработницей, по словам которой “когда дома холодно, то становится трудно дышать на сквозняке”. Сакурако-сан, наверное, около двадцати и она постоянно носит мужскую белую рубашку и джинсы. Вряд-ли такой образ можно назвать “модным”, но её красоты это никак не портит. По росту она выше меня, но к моему ужасу, её талия не сильно отличается от моей. Её волосы натурально черного цвета, распущенные и волнистые, достают до плеч. Так как мы говорим о Сакурако-сан, то сомневаюсь, что она завивает волосы: вероятно, они получаются такими сами по себе. Хотя, даже если ничего с ними и не делать, то они и так хороши… Сакурако-сан, довольно, необычный человек. Во-первых, несмотря на свой притягивающий образ, она, мягко говоря, не очень любит людей. Даже не потому, что им не доверяет: просто они для неё не представляют никакого интереса. Из-за этого у неё нет даже собственного мобильного телефона – незаменимого в наше время средства связи. Также она любит кости, они, бесспорно, на первом месте. На втором тоже кости. На третье, четвертом и пятом, опять же, кости. Сакурако-сан по уши влюблена в скелет абсолютно всех видов живых существ. Она часто возится с различными тушами животных, которые ей приносит дядя, работавший (нет, не скальпелем, это было раньше) преподавателем на кафедре судебной медицины в университете: сама собирает образцы из костей, передает их в нужные места, пополняет собственную коллекцию или продает их через Интернет. Под землей большого сада, раскинувшегося вокруг особняка (должно быть, его строительство было грандиозным зрелищем), захоронено множество туш крупных особей. Я помню, когда из кухни доносился запах готовящегося мяса, Сакурако-сан сказала мне: “Я нашла сбитого на дороге енота, сейчас буду извлекать кости”. Меня даже радостно повели к котлу, в котором и происходил весь процесс. Бая-сан* говорила, что если готовить его как обычно, то будет отвратительный запах, но добавив немного соевого соуса, большая часть вони уйдет. *ばぁやさん — бабушка, пожилая женщина. Полагаю, Шотару понятия не имеет какое у неё настоящее имя. Для словесного разнообразия решил включить это обращение, в особенности потому, что он использует суффикс “-сан”, что подчеркивает его манеру обращения, отличную от речи Сакурако, а использовать что-то вроде “домработница-сан”, мне не особо хочется. Вроде как, особо крупными и гниющими трупами животных Сакурако-сан занималась в саду, где установлены газовые горелки большой мощности. Подобное, правда, она делала редко, так как это выходило за рамки ее хобби. В её руках любое животное раздевалось догола и превращалось в скопление белых мозолистых костей. Она тщательно собирает все части, не оставляя ни одной, при помощи смолы и клея, после помещает в специальную витрину. Живым движущимся существам она предпочла белых безмолвных друзей, запертых за стеклом. Вообще, я познакомился с этой эксцентричной девушкой из-за кое-какого инцидента, но это уже совсем другая история. С тех пор, после нашей первой встречи, я полностью попал под её влияние. — Итак, зачем я понадобился сегодня? У дверей меня встретила морщинистая домработница, которую соседские дети прозвали “sunakakebaba”* (то ли в шутку, то ли из-за страха). Я, как обычно, прошел в гостиную. Там была Сакурако-сан, которая сидела на легком кресле необычной формы, сделанным на заказ местным дизайнером мебели (Асахикава славится как город фурнитуры), и плавно скрестила ноги. Современный дизайн казался слегка чужеродным в этом старом особняке, где всё пропитано историей, но, кажется, понимаю, почему оно приглянулось Сакурако-сан. Оно сделано на минимально обтекаемом каркасе, и по сравнению с более массивными диванами выглядит оголенным. У себя в голове я называю его “скелет-кресло”**. По произношению схоже с обычным**. *砂かけババア (Sunakakebaba, "пожилая женщина, бросающая песок" ) — дух, кидающий в лица и глаза прохожим, как неожиданно, песок. **ガイコツ椅子 (Гайокоцу-ису), 安楽椅子 (Анраку-ису). — Радуйся, парниш*. Я решила сделать тебе подарок, — улыбнулась Сакурако-сан, покачиваясь в своем кресле. *В оригинале используется "少年". У нас слово известно как "сёнен". — …Опять что-то связанное с костями, да? — Не говори “опять”. Если ты продашь это через Интернет, то выручишь неплохую сумму. Она надулась. Собирать кости - тяжкий труд. Потому, берётся за неё далеко не каждый. — И чьи это кости? — Камбалы. — Камбалы? У меня появились некоторые подозрения, потому нахмурился. Действительно, несколько недель назад я пошёл на рыбалку в компании своего дедушки и был так рад улову (я мало на что рассчитывал, когда рыбачил), что даже невольно поделился им с Сакурако-сан. — …Это одна из тех рыб, что я поймал в прошлом месяце, верно? — А-ха-ха, разумеется. Её плоть и яичники были восхитительны. Вот тебе мое “спасибо”. Сакурако-сан вручает мне чистейший белый скелет, помещенный в деревянную рамку. Упитанная и круглая черная камбала потерпела значительные изменения. Несмотря на то, что я неравнодушен к рыбе как к еде, когда я вижу нечто подобное – скелет, избавленный от лишней плоти – то оно кажется чем-то необычным, особенным. Но всё же это кости. На рамке приклеена надпись с научным именованием рыбы: “Pleuronectes obscurus”. Как и сказала Сакурако-сан, если я решусь продать “это”, то на рынке оно будет иметь неплохой ценник. — Это… довольно удивительная вещь… Этот предмет может стать отличным подарком для ценителей, но для меня, кто знаком со всем этим лишь косвенно, он вызывает чувство неудобства. Вроде бы это была обычная съедобная рыба, но я боюсь, что могу быть проклят, если не позабочусь о ней должным образом, в особенности когда она была подарена так формально. Из-за этого начинаю чувствовать вину перед Сакурако-сан. Однако, я также понимал, что размещать подобное у себя в комнате сродни игре со смертью*, потому от идеи отказался. *В Японии к останкам умерших относятся крайне почтительно, так что, считайте, парень недалек от истины. — Но разве люди не будут удивлены, если я повешу это в комнате…? По-моему, такие украшения мне не очень подходят. — Удивлены? Разве это не прекрасно? В скелете рыбы нет ничего такого, верно? Кроме того, ты имеешь мало представления о том, как тяжело удалять кости из рыбы. Сакурако-сан, видимо, не заметила моих попыток отказаться от подарка, и начала объяснять, насколько сложно собрать скелет рыбы. Она сказала, что если речь идет о костях животного, то достаточно закопать под землю или кипятить в кастрюле с чистящим средством для зубных протезов или что-то вроде того. С рыбами, полагаю, дела обстоят иначе. — Заливай ее горячей водой и тщательно, осторожно, соскребай мякоть с костей палочкой для еды или щёткой. Сакурако-сан нахмурилась. Я понимаю, сколько сил и времени требует этот процесс, одни мысли о котором заставляют мои плечи тяжелеть, но я ни разу не просил делать что-нибудь подобное…, то есть, пожалуйста, Сакурако-сан, поешьте нормально и всё. — Ну как тебе? Разве она не красива? Полагаю, ты и представить не мог этот деликатес в такой забавной плоской форме. — Хм-м-м… Ее лицо сияло будто говорило: “Ну же, бери, не стесняйся!”. Думаю, у нее нет никаких отклонений, но мне, обычному человеку, живущему обычной школьной рутиной, кажется, что у нее маловато опыта в общении с людьми. Ну или просто не понимает, как она выглядит в глазах окружающих. — Ну, в принципе, это действительно… красиво. Как бы то ни было, мне не хотелось расстраивать её. Неважно, считаю я это творение чем-то потрясающим или нет. Я не могу не радоваться, что она сделала его для меня с таким усердием. И смотря на эту, действительно, плоскую и забавную форму… её слова становится для меня не такими уж далекими. Обычно, я не обращаю внимания на кости, но сейчас, посмотрев на камбалу, она напомнила мне лист с тонкими изящными косточками, похожие на вены. Также я увидел в ней перья павлина, несмотря на то, что реальных сходств с ними нет. Хоть увидеть всю красоту подарка я не мог, но даже как человек, далекий от этой темы, понимаю, что в “этом” можно найти нечто изящное. Потому, в этой ситуации, мне стоит взять на себя роль “взрослого”. — Спасибо большое. Положу его на свой стол. Ещё раз поздоровавшись со своим уловом, изменившимся до неузнаваемости, я аккуратно положил его в сумку. — Если говорить о рыбьих костях, то мне нравится бородавчатка*. У них очаровательная мордочка. К сожалению, так мне в руках их держать не довелось. *Окодзэ, Synanceia verrucosa. Откинувшись в кресле, довольная Сакурако-сан рассмеялась и сказала: — Бородавчатка… а они водятся на Хоккайдо? — С чего бы вдруг? — Я подумала, что они любят воду по-теплее. Вероятно, мне еще предстоит увидеть эту рыбу на обеденном столе. Сакурако-сан опустила голову и на мгновенье задумалась. — Тогда, что насчет лисички-дракона*? — спросил я. *八角, "hakkaku", или Podothecus sachi. — Лисичка-дракон? — Он съедобен, правда, костей много. Зато они образуют довольно причудливый скелет. На покрове есть подобие перьев, думаю, это интересно… Сакурако-сан метнула на меня любопытный взгляд, так что я начал искать изображение в своем телефоне и показал фото этой рыбы. Сначала она пристально его разглядывала, а потом сильно просветлела. — А он действительно необычный! Сакурако-сан смеется, видя мое угрюмое выражение лица. Почувствовав облегчение, я потянулся за чашкой чая, который был приготовлен раньше, чем я успел о нем подумать. Соседские дети видят в Бая-сан екая потому, что все её передвижения бесшумны. Из-за этого даже у меня возникают мысли о том, настоящий ли она человек. Несмотря на это, чай, заваренный её, был всегда очень вкусный. Обычно, его я пью крайне редко. Никогда не разбирался в его сортах, пока пил воду с чайными листьями, заваренной моей мамой, и тогда полагал, что это неплохо. Только после встречи с Сакурако-сан я узнал, что черный чай может быть невероятно вкусным. — Тогда я принесу вам её, если поймаю. После великолепного чая и невинной улыбки Сакурако-сан я чувствовал себя гораздо лучше. — Благодарю. Твоё увлечение рыбалкой весьма полезно. Видя, как она быстро поднимает лицо с широкой улыбкой, я тоже ощутил радость. И в то же время чувствую, будто опять взял на себя лишний груз. Я, действительно, идиот. Понимаю, насколько это хлопотно, но я хочу больше общаться с ней. — Технически, это не моё хобби, а дедушки. Так или иначе, я вынужден был сказать это. За натянутой мной улыбкой был спрятан почти вырвавшийся вздох сожаления. Я понятия не имею, как ловить лисичку-дракона, но уверен, что дедушка научит меня, если я его об этом попрошу. Наверняка, моя “просьба” весьма его обрадует. Я могу убить двух зайцев одним выстрелом: получить похвалу от дедушки и удовлетворить любопытство Сакурако-сан. Отпивая из кружки, я наблюдал, как она игралась с моим телефоном, будто ребенок с игрушкой. Этот особняк всегда стоит в полной тишине. Мне здесь нравится. По началу, было неуютно находиться под постоянным взором белых костей в каждой комнате, но сейчас я чувствую себя вполне комфортно. Причина, в этом, вероятно, частый контакт с Сакурако-сан. И в этот прекрасный момент, когда было слышно её счастливое легкое дыхание, мой телефон начал играть популярную песню девчачьей айдол группы. — Простите, похоже, мне кто-то звонит. Даже музыка, которая мне нравится, кажется здесь оглушающей какофонией. У меня было неприятное чувство, будто я сделал что-то очень плохое. После того, как я взял смартфон из рук недовольной Сакурако-сан, я увидел, кто мне звонит. Зачем мама позвонила в такой неподходящий момент? Во мне возбушевала злость. — …Да? — Что такое? — также недовольно отреагировала мама. — Нет, ничего. В чём дело? Опять что-то забыла купить на ужин? — Нет-нет. Мне просто нужна помощь кое-с-чем. Тебе нужно подойти как можно быстрее. — Ага… Вдруг я осознал, почему я смиряюсь с эгоизмом Сакурако-сан. Потому что я привык к подобному со своей матерью. После того, как болезнь погубила моего отца, мне тогда было четыре, она в одиночку вырастила меня и моего старшего брата. На полученные деньги со страховки по смерти кормильца, она начала бизнес, связанный с недвижимостью, и добилась того, что сейчас управляет восемью объектами в нашем городе. Я благодарен маме за то, что мне не пришлось столкнутся с финансовыми трудностями. Думаю, она достойна уважения. Учась в старших классах, я уже могу выбрать университет на своё усмотрение, самому строить планы на будущее. Однако, несмотря на всё выше перечисленное, она довольно жестока по отношению ко мне. Карманных денег дает немного, но для неё это уже веская причина эксплуатировать меня как своего слугу. Ситуация ухудшилась после того, как мой брат переехал, чтобы получить высшее образование: теперь все обязанности по дому лежат на мне. — Вместе с тобой… упаковать что-нибудь? Такого рода помощь не может подождать пару часов? — ответил я маме, улавливая запах соевого соуса и имбиря, доносящегося из кухни рядом. Сегодня я ещё не обедал, так как занятия были утром. Потому, я был крайне рад тому, когда в дверях особняка домработница спросила меня: “Вы обедали, молодой человек?”. Она очень хочет накормить меня, по ее мнению “слишком худого”, горой всякой вкуснятины. Обычно, чаепитие не обходилось без пирожных, но я слышал, как она отругала Сакурако-сан, сказав: “Никаких сладостей перед обедом.” Я хотел немного потянуть время, чтобы успеть перекусить чем-нибудь вкусненьким. Моя мама не любит готовить – у неё это не очень получается, да и вообще она считает, что старшеклассник уже должен сам о себе заботиться. В принципе, я не против, но если выбирать между лапшой, которую я ем чуть ли не каждый день, и чем-то, приготовленным Бая-сан, то выбор очевиден. Да и если уж выполнять какие-то дела, то только после обеда… — Нет, приходи прямо сейчас. Люди подойдут к 13:30. — К 13:30? Кто подойдет? Старые настенные часы показывали 12:55. — До одного из жильцов не могут дозвониться, из-за чего его родственники хотят, чтобы я открыла дверь. У меня плохое предчувствие. Потому ты должен прийти как можно скорее. А вдруг будет тоже, что и в прошлый раз? — Ага… — вылетело разочарованно из моего рта. — Мне уже пора. Всё, иди! …Гудок Разговор завершился, и подобно письмам от Сакурако-сан, отказать возможности у меня не было. — Боже… Я еще раз разочарованно вздохнул и Сакурако-сан прищурилась на меня с любопытством. — Это была моя мать. — Она хотела тебя видеть? — Да. Мама владеет зданием, с жильцом одной из квартир которого не могут связаться его родственники, потому они просят открыть им дверь. — О-о. — В прошлый раз, когда у мамы был похожий случай, то в квартире был найден труп старика. Желание заниматься подобными ситуациями одной у неё пропало… Вот почему она требует быть с ней рядом. От этой затеи я не был в восторге. Когда я закончил изъясняться, Сакурако-сан, опустив плечи, хлопнула себя по бедрам. — Отлично, тогда вперёд. — А? — Ты же сказал, что внутри квартиры может оказаться труп, верно? В таком случае, я не вижу причин не идти туда. На её лице, без каких-либо проблем, читалось предвкушение. Я нахмурился. — Сакурако-сан… — Что? Как я и ожидал, моей интонации она не уловила. — Это крайне неэтично. После того, как я ее отчитал, Сакурако-сан дернула губой, будто надулась. В такие моменты нашей разницы в возрасте не ощущается. Должно быть, Бая-сан ежедневно сталкивается с чем-то подобным. — Однажды, вы можете столкнутся с неприятностями, если будете наслаждаться несчастьем других. В данной ситуации, я не мог взять с собой такого человека, как она. Следует сказать: “Сакурако, оставайся дома.”, как если бы я обращался к ребенку. — Я не наслаждаюсь этим. Просто мне не часто удается видеть человеческие трупы, так что считай это моим интеллектуальным любопытством. Она покачала головой, решительно показывая свое желание пойти. Не знаю, что это еще может значит, кроме того, что ей нравится сложившиеся обстоятельства. — Нет, — сказал я бескомпромиссно. — Я не буду тебе мешать. Просто буду стоять рядом. Абсолютная ложь. “Просто буду стоять рядом” невозможно для такой, как она. — Я дам вам знать, если что случится. Просто подождите в особняке… Ох. Пока я говорил, то небрежно полез в сумку за шарфом и чуть не уронил скелет черной камбалы. Внимательно проверил, не сломались ли кости. Внезапно, Сакурако-сан коснулась моего плеча и подула мне в ухо. — С-Сакурако-сан!? — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я пошла с тобой? Вдруг, там за дверью действительно лежит чье-то тело, а с момента смерти прошло несколько суток? Сейчас хоть и не лето, но это не означает, что труп не будет разлагаться вовсе. Даже ты это знаешь, верно? Щекотка ее дыхания не вызывала у меня такой же дрожи по спине, как ее слова, наполненные холодом. — Возьмем для примера ванну. Внезапно, во время водных процедур, кто-то умер от сердечного приступа. Ты и сам прекрасно знаешь, что происходит с телом, пролежавшим какое-то время в воде. Когда она произнесла это, я вспомнил труп несчастного, который мы нашли когда-то в реке – сцена, которую я не хотел никогда вспоминать и запер на задворках своей памяти. — В это время года в ванных комнатах довольно прохладно. Потому и купаются люди в воде погорячее. Кости, должно быть, без особых проблем отделяются от тела, которое варилось несколько часов. А запах… — Пожалуйста, хватит! — закричал я на неё, закрывая уши руками. Она выхватила у меня скелетный образец. — Я просто излагаю очевидные факты. Когда подобное произойдет, я могу составить заключение по тела для тебя. — … Сакурако-сан взяла мою сумку, достала и рассортировала на столе все учебники, аккуратно переложила их, и, наконец, засунула внутрь скелет камбалы и медленно застегнула молнию. — Ну так что, идём? Посмотрев на молчавшего меня, она с серьезным выражением лица аккуратно натянула шарф мне на шею. — …Не знаю, убьют ли вас, как ту кошку. Любопытство убило кошку. Любопытство убило Сакурако. Даже кошка с девятью жизнями может быть убита любопытством, чего уж говорить о Сакурако-сан. Я не ненавижу её, но мне определённо не нравится ее отношение к смерти. — Кошка. Очень красивое животное, даже когда она жива, но их кости — настоящее произведение искусства. Раньше я… — Я понял! Хватит! — Бах! Я со всего маху ударил по столу. Бая-сан, находившаяся за спиной Сакурако-сан, охнула, — Простите, я не должен был. — Ой-ой! Молодой человек, вы уже уходите!? — Извините, у меня неотложные дела… От запаха вкуснейшего потофе* и пряников на подносе, у меня заурчало в животе, но мне ничего не оставалось, кроме как поклониться домработнице. Если бы я мог, то остался бы на обед, но увы *ポトフ, традиционное французское блюдо, напоминающее суп. Представляет собой варёное мясо в бульоне с овощами. — Я тоже пойду. — И вы, госпожа? Что ж, тогда я вас подготовлю, ибо члену семьи Куджо не подобает выходить на люди в такой одежде… — Если вы хотите идти, то нам нужно выдвигаться прямо сейчас! Осталось полчаса! — сказал я Сакурако-сан. — Нет, вы не можете в этом выйти! — чуть ли не криком сказала Бая-сан. Сакурако-сан пожала плечами. — У меня нет выбора, — сказала она, после чего взяла пальто и пошла за мной. — Простите за всё! “Го-оспож-а-а!” слышалось сзади нас, когда мы покидал особняк. Бая-сан стояла у входа чуть ли не рыдая. — Эй, я ведь вернусь, — энергично сказала Сакурако-сан. Я хоть и засмеялся, но моё сердце правда-правда болело из-за Бая-сан, но ничего поделать я не мог. — Итак, куда идем? Как только я вышел на улицу, то сразу положил руки на голову, а Сакурако-сан счастливо заулыбалась. Да-а. Я взял этого человека с собой. Пришло осознание, что придется провести с ней несколько часов, и я почувствовал легкую грусть и усталость. Она хоть и сказала, что не будет вмешиваться, но ”просто стоять рядом” это не про неё. — Да уж, сегодня явно не мой день… Я глубоко вздохнул и тихо пробормотал проклятие в адрес походки Сакурако-сан, излучавшей ее приподнятое настроение. 2 Встретится с мамой я должен был у здания, которое находится в десяти минут езды от особняка. Мы собирались ехать на автобусе, но Сакурако-сан заметила, что чуть ехавшее впереди такси пустое и сразу же его остановила. Благодаря этому, мы приехали раньше, чем планировали, и потому я успел зайти в комбини* неподалеку, где купил на обед три онигири: с минтаем, тунцовой пастой** и маринованной сливой. Первый был слишком острым, второй слишком соленым, а третий не имел никакой кислинки. Я никак не мог назвать это вкусным, так что уже успел соскучиться по имбирному яки*** Бая-сан. Моё настроение определенно ухудшилось. *Небольшие магазинчики, работающие круглосуточно. Имеют широкий бытовой ассортимент. **ツナマヨ — консервированный тунец, смешанный с майонезом. ***生姜焼き — японское блюдо, которое готовится из тонко нарезанного мяса (чаще всего свинины), обжаренного с соевым соусом, сахаром и свежим имбирем. Вне зависимости от вкусности еды, желудок теперь не такой пустой. Я доедаю рисовые шарики за один присест и выпиваю чай, чтобы утолить жажду, и тут появляется моя мама. На ней модное пальто-пончо. Возможно, из-за того, что она одета довольно укутано из-за холодов Асахикавы, её немного полная фигура становится ещё более выраженной, делая её похожей на куклу Даруму. Я немного разочарован внешним видом своей матери. [3]ダルマ — японская традиционная кукла-неваляшка, олицетворяющая Бодхидхарму, в японской синкретической мифологии — божество, приносящее счастье. — Боже! Когда мы встретились лицом к лицу, то моя мама прикрыла рот рукой, вероятно, от волнения. Вообще, мне стоит так реагировать, но раз уж она увидела Сакурако-сан, то без знакомства никуда. — Ну, мам, этот человек… — Я знаю её! Не та ли это девушка из дома господина Куджо!? В момент, когда мама, кажется, начала насильно меня оттаскивать в сторону, она легонько тыкает меня в бок, и я произношу тихим голосом: — Ты её знаешь? — Конечно! Наш район, Нанко, изначально был арендован у господина Куджо. По-моему, после войны он начал медленно продавать свою землю, но он до сих пор известен как крупный землевладелец в этих краях! — Ого… Я, конечно, знал про огромный особняк, но не более… В самом деле, особняк Сакурако-сан грандиозен. В нем, десятки комнат, хотя сейчас там и живут только она с домработницей. И что еще более удивительное, так это сад, в котором поместятся два дельфина, детеныш норки, бурый медведь, три оленя и три лошади, еще и место останется. — До смерти господина произошло много чего, но когда заходит речь о нынешнем владельце особняка, сразу всплывает образ молодой леди Куджо. — Хех… — Ничего не “хех”! Зачем ты привел сюда такого человека!? — Ну, она сама попросилась. — А? Сакурако-сан поглядывала на нас некоторое время с любопытством, после её внимание переключилось на осмотр окружения. — Ну… В общем, сейчас о Сакурако-сан можешь не беспокоиться. — Я и не беспокоюсь: её вообще не должно здесь быть! — Всё хорошо, хватит уже. Сакурако-сан будет делать всё, что ей захочется. — Что ей захочется… — Она очень эгоистична, подобно ребенку. — Я слышу тебя, парниш, — сказала Сакурако-сан слегка обиженным тоном, не отрывая взгляда от окна, принадлежавшего зданию, из-за которого я сюда и приехал. Дома, которыми управляет моя мать не новостройки, а, в основном, бывшие в пользовании и хорошо отремонтированные. Выглядят, правда, несколько неприметно. Они лишены некоторой индивидуальности. — Ха-ха-ха… Вы это слышали? — Твои слова не являются ложью. Главное, не делай вид, будто меня здесь нет. После слов Сакурако-сан, моя мама изумилась. — Ох… там довольно холодно, так что если хотите, можете зайти в кафе и там выпить чаю… — сказала мама взволнованно и крайне вежливо. — Не стоит беспокоиться, — резко отказалась Сакурако-сан и теперь уже она хватает меня, и под взгляд недоумения матери, оттаскивает меня в сторону — Сколько мне еще тебя ждать? Давай, идём. — Нет, нам нужно дождаться родственников арендатора. Без их разрешения мы не можем открывать дверь. — Как же раздражаешь. Где эта квартира? Сакурако-сан б-была похожа на ворчливого кролика! В панической спешке я спросил у матери об этом. — Вот она, на втором этаже, первая дверь, — произнесла мама, — Там живет Мизушима-сан. — Что? Меня пронзило ощущение, будто по моей голове со всего маху ударили чем-то тяжелым. — Мизушима-сан…? — Да, она говорила, что планирует скоро выйти замуж и переехать. Надеюсь, с ней все нормально… — Ага… Я думал, что там проживает кто-нибудь пожилой, а не молодая женщина. И это Мизушима-сан? — Предстоящая семейная жизнь требует каких-никаких, но перемен. — Да… верно… Я надеюсь, что это всё недоразумение. Ведь я лично знаю Мизушиму-сан. Не то, чтобы бы мне было наплевать на незнакомых людей, если с ними что-то случится. Но если это “что-то” случится с тем, с кем я так или иначе связан, боли будет еще больше. Не хочется думать, что она попала в беду. — Этого не может быть, я уверен… В голове всплыл образ: её стройная фигура и чистая кожа. Внезапно после этого меня охватил страх, заставивший дрожать кончики пальцев. — Первое окно на втором этаже, верно? Там шторы задернуты. — Угу… — Нету явных причин затенять комнату в такой час. Значит, она ушла ночью и не вернулась, либо умерла до восхода солнца. — Пожалуйста, избавьте меня от своих “любопытных” выводов! Сакурако-сан, которая, казалось, была удивлена принятию мной ее слов в штыки, необычайно долго замолчала. — Эй, как-то от тебя много слов для Куджо-сан… — с беспокойством сказала моя мама и встала между нами. Я раздраженно взял её за плечи и отвел в сторону. — Разве сейчас не половина первого? Где кто-нибудь из родственников!? — Думаю, давно пора… — Разве ты не можешь им просто позвонить? — Давай подождем еще немного… — Парниш. — Да? Сакурако-сан, наблюдавшая за моим с мамой обменом слов, быстро указала вперёд. В направлении её указательного пальца, я увидел одинокую фигуру, перебегавшую дорогу. Фигура, похоже, тоже нас заметила и ускорила шаг. Навстречу нам бежала женщина, в светлом пуховике, выглядевшая бледноватой.. Она сцепила руки в надежде согреться. Её рост примерно 160 см, на щеках были ярко-оранжевые румянцы, что в сочетании с ее белой кожей создавало броский образ. Волосы коротко-волнистые. Сразу понятно, что она та ещё модница. — Эм… Вы владелец этого здания? — Да, я Татеваки, распоряжаюсь этим местом, — отвечает мама. После этого женщина быстро поправляет воротник пальто. Под ним, судя по всему, только розовый лабораторный халат. Несмотря на то, что он был брючного типа, я подумал, что при нынешней не самой теплой погоде, ей, должно быть, холодно. — Извините, что заставила вас ждать. Как только она подошла к нам, то сразу поклонилась. Её плащ колыхнулся, а на груди красовалась табличка с надписью “Мизушима”. Когда она подняла голову, то слабый аромат сладких духов щекотали мои ноздри. — Полагаю, вы родственник Мизушимы-сан? — Да, я её сестра. Меня зовут Йошима. Наша мама хотела пойти со мной, но позавчера она упала и повредила спину… — Ах~, позавчера дороги были такими скользкими, верно? — мама сказала это болезненно преувеличенным тоном, как будто волновалась, но тут же добавила — Давайте быстрее пойдем, только сперва покажите какой-нибудь документ, удостоверяющий личность. — Водительские права подойдут? — Конечно, на них же ваша фотография и имя. Из кармана пальто женщина достала фирменный длинный бумажник. Она открывала его неуклюже, возможно из-за холода, и достала водительское удостоверение. — Мизушима… Йошима… Ага. — Всё в порядке? — Могу я также узнать как зовут вашу маму? — Маму? Мизушима Миёко… — “Ми(美)” как красота, “ё(代)” как поколение и “ко(子)” как ребенок? — Да. — Извините за дотошность, просто я хотела проверить имя человека, подписавшего контракт. — Ничего… Хоть Йошима-сан и понимала, что тщательное подтверждение личности неизбежно, она бросила взгляд на квартиру на втором этаже, наверняка желая как можно быстрее проверить её. Понимая, или не понимая чувства сестры Мизушимы-сан, мама принялась сверять документы, которые достала из сумки. Я прекрасно осознавал положение Йошимы-сан и потому был раздражен, когда мама протянула бумаги и сказала: — На всякий случай, я хотела бы что вы заполнили форму согласия… — Офтальмология? — неожиданно сказала Сакурако-сан. — Простите? — удивленно спросила Йошима-сан, когда мама протягивала ей шариковую ручку. — Больница. Вы в ней работаете. — …Как вы поняли? — В такой обуви далеко не уйдешь, так что полагаю она находится где-то неподалёку. Когда она сказала это, я посмотрел на ноги Йошими-сан и увидел красные кроксы. Хоть сегодня обошлось и без снега, это определенно не та обувь, которую стоит носить в такую погоду. — Проезжая на такси рядом, я заметила две больницы: отделения педиатрии и офтальмологии. Сначала, я подумала, что вы педиатр, так как такие халаты распространены среди них… Затем Сакурако-сан постучала указательным пальцем по краю глаза. Туп-туп-туп. — …? — Вокруг глаз. На макияже еле заметный круглый след. Пока Йошима-сан заполняла бумаги, на её лице нарисовалось сомнение. — Вероятно, это следы от лазерного аппарата. Одна моя знакомая медсестра сказала что им приходится больше заботится об аппаратуре, чем о пациентах. — Это… действительно так. Поначалу я и сама была удивлена. Йошима-сан явно надулась, и когда она закончила расписываться, то изобразила ласковую натянутую улыбку. Наверное, она не понимает, кто такая Сакурако-сан. — О, так вы действительно медсестра! — в душной атмосфере прозвучало неуместное мамино удивление. — Да… ей и работаю… Йошими-сан кивнула, а лицо мамы преувеличенно озарилось чувством неожиданного открытия, но Сакурако-сан ее проигнорировала. Она говорит подобное не потому что желает ощущать превосходство над другими, или ловить комплименты. Просто если где-то кроется истина, ей не хочется оставлять её сокрытой. Однажды Сакурако-сан процитировала своего дядю, единственного человека, кого она уважает: “Истина подобна костям. Она может быть скрыта под кожей, жиром и плотью, но в самой глубине всё связывает воедино. У всего есть причинно-следственная связь. Такая же, как костей и мышц в теле живого существа”. Вот почему Сакурако-сан стремится к познанию. Она ведь любит кости, а увлекающийся таким хобби просто не может не заглядывать в потаенные уголки мира, это подобно снятию шкуры с особи… — Что ж, думаю, нам пора подниматься. Маме было неприятно из-за отсутствия внимания со стороны Сакурако-сан. Это можно было понять по её рассерженному и слегка покрасневшему лицу. Я думаю, ей следовало бы идти на поводу у моей матери, ведь, в данный момент, здесь главная она. — Ну, нам нужно работать, так что, думаю, Куджо-сан может пойти в кафе… — вежливо сказала она, но Сакурако-сан вновь её проигнорировала. — Наверх. Вперёд. С этими словами она первая начала подниматься по лестнице. Я, Йошима-сан, и мама последовали сразу за ней. — Здесь или дальше? Я первым, после Сакурако-сан, поднялся на второй этаж и кивком показал ей на дверь. На ней не было таблички с именем, но я знаю, что она принадлежала Мизушиме-сан. Сакурако-сан небрежно потянулась к ручке. Черные перчатки на ее руках хрустнули, а дверь с глухим стуком оставалась неподвижной. — Всё ещё заперта, увы. Появившаяся рядом с ней Йошими-сан бросила на меня еще один сомнительный взгляд. Видимо, она недоумевает, почему инициатива именно у Сакурако-сан. — Вы действительно не в курсе, что с вашей сестрой? — спросил я Йошими-сан, спеша поскорее разрядить обстановку. — Да… Она не отвечает ни на звонки, ни на электронные письма. — Она так часто делала? — быстро вклинилась в разговор Сакурако-сан. — Нет, она каждый день поддерживала связь со своим женихом. — О чём они разговаривали? — О самых обычных вещах: о работе, о еде и тому подобном. — Ха-ха-ха! — внезапно громко рассмеялась Сакурако-сан. Йошими-сан выглядела взволнованной и посмотрела на меня, как бы требуя объяснений. Подобные разговоры абсолютно нормальны, когда у тебя есть мобильный телефон и вторая половинка. — Сакурако-сан. Было трудно не заметить, как она издевательски смеется над словами Йошими-сан. Я потянул её за пальто, чтобы упрекнуть, но она посмотрела на меня саркастическим взглядом. — Полагаю, “если выпадет снег, он растает весной, а если исчезнет ваше сердце, вы даже не узнаете об этом”? — А? — Это не нормально. Похоже, я и не заметила, как эпоха Хэйсэй* сменилась на Хэйан**. *Период в истории Японии, длившийся с 8 января 1989 года по 30 апреля 2019 года.**Длилась с 794 по 1185 год. Сакурако-сан стояла, еле сдерживая смех. Йошими-сан посмотрела на меня, в очередной раз прося о помощи, ведь она ничего не понимает. Не сказать что и я понимаю, но она явно смеется над Йошимой-сан. Вообще, как ни коснись, Сакурако-сан всегда такая… — …В любом случае, давайте уже откроем дверь, — сказал я, после чего забрал ключи у мамы, чтобы поскорее разобраться с этим и не дать Сакурако-сан ещё кого-нибудь обидеть — Может она хотела быть одна и как следует поразмыслить. Сами понимаете, заключение с кем-то брак это серьезный шаг… — … Настроение Йошими-сан это нисколько не улучшило, скорее даже наоборот. Казалось, она хорошо знала сестру. Однако, даже сестры — разные существа. Я, например, хоть и неплохо знаю своего брата, но есть часть меня, сокрытая от него, как и у него — от меня. Йошими-сан и близко не Сакурако-сан, но неужто и она склонна ожидать самого худшего? Откинув мысли, я отпер дверь. Я предположил, что… кто-то откроет дверь вместо меня, потому убрал своё тело с прохода, после чего Йошими-сан сделала глубокий вдох и положила руку на дверь. Лязг. Звук металла оповестил о том, что дверь дальше не сдвинется. — Ох. — Цепочка… Сакурако-сан подняла обе брови. Йошими-сан и я посмотрели друг на друга и кровь отлила от наших лиц. — Ох, кажется, у нас проблема, — спокойным тоном прозвучало из уст матери. Похоже, она не поняла, что означает наличие дверной цепи — …Нам нужно что-то сделать. Может, попробуем открыть еще раз? Мне этот вопрос показался крайне глупым. — …Пожалуйста. — Да?... Ну, тогда мне придется сломать цепь, а вам оплатить ремонт. Согласны? — слегка раздраженно сказала мама и я поспешно взял её за руку — Что? Я спускаюсь по лестнице, всё ещё держа руку моей недовольной матери. — Подумай хоть немного! Если дверь заперта изнутри, то значит там кто-то есть! — …Ох, нет-нет, боже! Наконец, мама осознала всю серьезность ситуации. Если дверь заперта на цепь, значит, это сделал кто-то изнутри. И этот “кто-то” остался там. Необязательно, что это Мизушима-сан. По крайней мере, я не почувствовал никаких признаков движения внутри. Мы с мамой быстро спустились вниз к машине и достали из ящика для инструментов на заднем сиденье кусачки. — Вот… Пожалуйста… — сказала мама будто испуганным и страдающим голосом, после чего отдала мне инструмент. Да уж, меня ожидает не самая веселая работа, но, в конце концов, её нужно выполнить. Поднявшись обратно по лестнице, я увидел Йошими-сан, которая тряслась и выглядела ужасно расстроенной. Похоже, Сакурако-сан опять сболтнула лишнего. Мне стало жаль сестру Мизушимы-сан. Не стоило оставлять их одних. Сейчас же я должен разобраться с цепью. — Думаю, этого будет достаточно. — Пожалуйста, — вымолвила Йошима-сан, когда увидела кусачки у меня в руках. После всех просьб, что мне поручали выполнить когда-либо, я не думал, что придётся браться за одну из них с такой неохотой. Я несколько раз сжал рукоятку, чтобы привыкнуть к инструменту, и глубоко вздохнул. Чувствовал себя очень тревожно, нервно и странно, как-будто всё было не по-настоящему, а ручка двери казалась очень далекой. Я мог бы позвонить в полицию, но понятия не имею, приедут ли они вообще на такой вызов. У меня нет другого выбора, кроме как сделать всё, что в моих силах. — … Я осторожно толкнул дверь на максимально возможное расстояние. Очень хотелось убежать, когда я не уловил каких-либо звуков из глубины квартиры, но дрожащими кончиками пальцев я выбрал наиболее удобную часть цепи для работы с кусачками. Когда я крепко зажал эту часть инструментом и начал сводить его концы, то внезапно почувствовал тепло тела Сакурако-сан на своей спине. — Что такое, Сакурако-сан? — Если дверь откроется, я должна войти первой, — сказала она тихим шёпотом. — А? — Я чувствую запах. Если ты не хочешь в дальнейшем горько пожалеть, то лучше мне быть там первой. — Какой запах?... — прежде чем я успел закончить вопрос, Сакурако-сан отстранилась от меня. От её слов мне стало не по себе, и я невольно вдохнул воздух, доносящийся изнутри помещения, но всё что я унюхал — сильный и приятный лавандовый аромат дезодоранта. — … Терпеть не могу, когда Сакурако-сан помыкает мной. Цепочка до сих пор висит. Нужно уже наконец закончить с этим. Я глубоко вздохнул и сжал рукоять. Начал чувствовать на себе пристальные взгляды всех троих присутствующих. Цепь твердая, но у меня, на удивление, сильные руки. Я стиснул зубы, давя её, и наконец она поддалась. Сакурако-сан мгновенно открыла дверь и вошла. — Сакурако-сан! Я, хоть и немного, попытался остановить её, но она не обратила на меня внимание и быстро сняла обувь. Ничего не поделаешь. Сдержав вздох, я повернулся к удивленной Йошими-сан. — Эм… Если вы не против, можно войти сперва мне?... — ... — Я не хотел бы, чтобы с вами, в случае чего, произошло что-нибудь и… я ничего трогать там не буду! Я подумал, что предлагать такое не лучшее решение, но к удивлению, Йошими-сан кивнула. — Прошу. — А? Она еще раз кивнула, хотя, лучше стоит сказать, почти поклонилась. — Вы действительно уверены?.. — Я в порядке, так что всё нормально. — Но… Я не сумел скрыть своего недоумения, однако осознал, что Йошими-сан как можно сильнее оттягивает момент входа в комнату… — …Всё будет хорошо, я уверен. Йошими-сан, почти готовая разрыдаться из-за моих слов, дважды кивнула головой с ярко-красным лицом. Вероятно, я сказал что-то крайне банальное, но мне и самому хотелось верить в это. — Ну что ж, тогда я пошёл. Поклонившись Йошими-сан, я зашел в комнату. Окруженный лавандовым ароматом, я снял обувь. Проход в апартаменты был чистым и аккуратным, а на полу кроме моей и Сакурако-сан обуви ничего не было. — Ох… — Сакурако-сан издала вздох удивления. Я, определенно, пребывал в намного большем замешательстве, чем она. Гостиную уже можно было увидеть через приоткрытую переходную дверь. — Это… ужасно… — вырвалось вместе со стоном из моего рта. Шторы были закрыты, свет включен, а комната, представляла собой истинный хаос. Полный разгром. Тут же пришла мысль, что это, конечно, не дело рук Сакурако-сан. Хоть она и спец по таким делам, никакого шума не было, и даже она не успела бы навести такой бардак за такое маленький промежуток времени. Так что тут определённо постарались задолго до нашего прихода. Гостиная, которая раньше была довольно уютной, настолько похожа на свалку, что от былого комфорта не осталось и следа. Разбитые бокалы, опрокинутые комнатные растения, телевизор, порванные журналы и открытая аптечка — ощущение, будто здесь прошло небольшое торнадо. Я аккуратно, стараясь ни на что не наступать, последовал за Сакурако-сан, которая уже успела исчезнуть из комнаты. Хоть я и чувствовал, что это признак дурного тона, но я не мог не обратить внимание на разбросанные вокруг вещи. “Как сделать домашнее варенье максимально полезным!” гласит обложка номера кулинарного журнала за этот месяц. Аккуратно оформленный альбом (позже узнал, что это называется скрапбукинг). Чайные пакетики. Пустая коробка из под мыла британской марки… Квартира Мизушимы-сан прекрасна даже в таких мелочах. — Сакурако-сан, в любом случае, это нехорошо… Видимо, она ушла в спальню. Я заметил на диване наполовину содранное покрывало и пару розовых трусов. — Где вы? — сказал я, поспешно отведя взгляд в сторону. — Парниш, сюда. Чувствуя, как горят щёки, я оглядываю комнату. Ответ раздался позади и я иду в его направлении. Вскоре, сквозь щель двери в спальне, вижу силуэт, нижняя половина которого обтянута джинсами. — Не трогай ничего в комнате. — Сакурако-сан… — толкнув полуоткрытую дверь, я окликнул её. Она сидела перед кроватью. — … Вместо ответа, она сняла кожаные перчатки и надела одноразовые, набор которых лежал у неё в заднем кармане. Она их натянула, после чего они хлопнули об её запястья. — Сакурако-са…!? Мое тело замерло. В моих глазах промелькнуло то, чего я не хотел бы никогда видеть. — Это же… Почему? Мой голос стал беззвучен. Я был готов к этому, но всё равно этого не должно было произойти. — Эт…о не…правда… Ноги меня не держат. Опустившись на пол, на меня обрушивается слабый, почти выветрившийся запах аммиака и что-то смертоносное, нечто вроде “аромата” миазмы. — Это та женщина, жившая здесь? Закрыв рот, я многократно кивнул. У ног Сакурако-сан лежало тело Мизушимы-сан, которое, будто сломанное, свисало верхней половиной с кровати. — Пахнет еще не так дурно. Если бы не запах аммиака, образовавшийся из-за мочи, я бы ничего не учуяла. — … Я не мог поверить своим глазам. Высунутый в агонии язык, распахнутые глаза, лицо полное страданий — Мизушима-сан была не похожа на саму себя. Эта прекрасная Мизушима-сан. Раньше её белые кончики пальцев были тонкими и гладкими. Сейчас же они иссиня-черного цвета и искривлены. Из грубо растянутого ворота выпирала одна из ее грудей наружу. Непристойность этого меня не задела, в отличии от неестественной синевы ее кожи. — Нет… Печаль вместе с раскаленными добела ногтями впились в моё сердце. Я ощущал страх, гнев и отвращение. На глазах навернулись слёзы, из глубин желудка начала подступать рвота. Всегда в такие моменты в голове всплывает вопрос “Почему?”. Будь-то это близкий или не очень человек, когда его смерть так внезапна и неожиданна, меня окутывает тоска, невыносимый страх и физиологическое отвращение. Ещё больше опечалившись из-за своей реакции, я прикрыл лицо и обессилено прижался лбом к полу. Я был слишком напуган, чтобы отчетливо разглядывать ее как следует. Да и не хотелось, но ее широко раскрытые глаза уже вжглись в мое сознание — теперь мне никогда не получится их забыть. — Хм. При давлении на кожу появляются пятна. Сюда проходит какой-нибудь солнечный свет? — Нет… сомневаюсь… — Есть помутнение роговицы, но она не такая сухая, как я думала. Посмотри, зрачки расширены. Со стороны Сакурако-сан был слышен хлопок. Вероятно, она заменила перчатки. — Ага. Трупное окоченение* еще не прошло, живот пока не обесцветил. Учитывая температуру, вероятно, смерть наступила в течении суток. *Ригидность, или трупное окоченение, — это процесс, при котором мышцы тела становятся жесткими и теряют свою эластичность после смерти. Это происходит из-за химических изменений в мышечных клетках, когда запасы аденозинтрифосфата (АТФ) истощаются. Ригидность начинается обычно через несколько часов после смерти и может достигать максимума через 12-24 часа, после чего постепенно проходит. Подняв голову, я увидел радостное выражение лица Сакурако-сан. В голове появились мысли о том, как же я её ненавижу из-за того, что она превратила даже чью-то смерть в свое личное удовольствие. — Сестра! — внезапно раздался крик позади нас, — А-а, сестренка! А-а! Я забыл о ней… Да, это была Йошими-сан. — О нет… Сестра! Все же было хорошо позавчера, как ты могла! Йошими-сан, видимо, показалось странным, что мы так надолго скрылись из виду и решила сама проверить. Сейчас она сидит на кровати. — В этой комнате такой ужасный бардак… Что произошло? Сестра! — дрожащим голосом Йошими-сан разрыдалась и прижалась к мертвой Мизушиме-сан. Я очень сожалею, что забыл о Йошими-сан. Если бы я не был так разбит, то мог бы сообщить о смерти, хоть чуть-чуть подготовить ее… Какой же я тупой. — Что нам стоит делать… с этим? Йошими-сан нежно убрала с лица Мизушимы-сан чёлку и что-то прошептала нежным голосом. — Думаю, стоит позвонить в полицию. — А?... — Здесь валяется труп. Думаю, стоит об этом сообщить. — Валяется труп… — голосе Йошими-сан явно прозвучала злость. — Сакурако-сан! — я не смог сдержать и накричал на неё. Меня обуздала ярость. Сакурако-сан приподняла брови, как-будто немного удивилась, и после поджала губы от недовольства. Я знаю, что в её словах нет никакого злого умысла. Но из её уст они звучат слишком бессердечно. — …Хм, думаю, правда, стоит позвонить. И… Наверное, не стоит касаться вещей… — я уж собирался сказать “Мизушимы-сан”, но вовремя вспомнив о том, что здесь и Йошима-сан, которая также носит эту фамилию, я впервые упомянул ее имя, — Киёми-сан… Чистое и красивое*. *"清く美しい" содержит часть тех же иероглифов, что и "Киёми" — 清美. 清 — "чистота", 美 — "красота". Когда я произнёс это имя, то подумал о том, как идеально оно ей подходит. Чуть не расплакался, поняв, что настал тот момент, когда без зазрения совести могу называть ее этим прекрасным именем. — …Что ты хочешь сказать? — Из того, что я увидел… Я могу предположить, что комната разгромлена кем-то посторонним. Возможно, здесь он совершил что-то не очень хорошее… — Ты имеешь в виду… что мою сестру могли убить? — Я думаю, что вероятность этого есть. — Нет! Нет! Почему именно моя сестра!? Я не отношусь к группе людей, которые могут быть замешаны в каком-либо проявлении криминала. Полагаю, это же относится и к Йошими-сан. Однако, не только “плохие” люди бывают вовлечены в преступления. Неважно, насколько был невинен человек при жизни: суровая реальность говорит о том, что даже посторонний может внезапно и нелепо встретить свой конец. Абсурдные смерти встречают нас тут и там, даже если мы их не замечаем. — Господин… Вдруг я услышал, как мама и кто-то о чём-то разговаривают у входной двери. Не успел я подумать о том, кто же этот собеседник, Йошими-сан встала с места — Йошими… что это такое? После этих слов “кто-то” вошёл в квартиру. Поверх его рубашки был тот же халат, что и у Йошими-сан. Он шумно шагнул в гостиную и по его лицу было видно, что он не меньше нашего удивлен состоянию помещения. — Доктор! Моя сестра! Когда мужчина дошел до середины гостиной, Йошими-сан подбежала и прижалась к его груди, громко плача. Это были по-настоящему болезненные звуки, слова она выплескивала всё, что сдерживала. — …Что, чёрт возьми, здесь произошло…? — Ага, этот парень говорит, что он жених Мизушимы-сан, — прозвучали слова матери. Она стояла у входной двери и, видимо, заходить не собиралась. Увидев заплаканное лицо Йошими-сан, мама сделала потускневшее лицо, слово обо всём догадалась. Вероятно, она расстроена не только из-за случившегося, но и потому, что теперь эту квартиру будет крайне затруднительно сдавать в аренду. Мужчина, казалось, был озадачен плачущей Йошими-сан, но всё же успокаивающе похлопал её по спине и направился к нам. — Я Хашигучи, офтальмолог. Помолвлен с Киёми. — Извините… Человек, представившийся как Хашигучи, на вид был немного старше Киёми-сан: молодой, невинный, симпатичный. Но его ярко-розовый галстук, торчащий из под халата казался крайне вырвиглазным. Не знаю, почему, но не казался хорошей парой для Киёми-сан. Нехорошо размышлять о подобном, но если бы они поженились, я б почувствовал некоторое разочарование… Ей бы подошел кто-то более простой, может даже неуклюжий. Правда, сейчас это не имело значение, ведь придётся ещё раз увидеть чужое горе. Ненавижу это. Мое сердце вот-вот разорвется: настолько мне невыносимо наблюдать за страданиями тех, кому была дорога Киёми-сан. — Так… что с Киёми? — Вот… Я повернулся и указал на спальню. — …Нет, Киёми! Пропустив Хашигучи-сана с опущенной головой и Йошими-сан, последовавшей за ней, я поспешил к входной двери. — Боже мой! Киёми! Киёми! — Сестра-а-а-а! За моей спиной раздавались горестные возгласы, и, наконец, не смог сдержать и своего. Моё сердце разорвалось. Я попытался подавить поток слез, но меня тут же ударила тошнота. Я отчаянно зажал рот и попятился назад, изо всех сил стараясь сдержать и плач, и желудочные соки. Сакурако-сан, видя общую неутешительную обстановку, издала скучающий вздох. Иногда мне кажется, что ее сердце целиком состоит из холодной, твердой кости. — Сакурако-сан… — я попытался вновь отчитать её, но она меня остановила движением ладони, как бы говоря “достаточно”. — Телефон, — сказав это, она убирает руку. — А? — Мы собирались звонить в полицию. В противном случае, так и будем топтаться на месте. — …Да. Она права. Хашигучи-сан и Йошими-сан не в состоянии что-либо делать, а моя мама просто стоит без дела у двери. Только мы можем как-то поспособствовать развитию ситуации. Я уж собирался набирать номер на своём телефоне, как Сакурако-сан выхватила его. — Эм… Сакурако-сан? Она небрежно понажимала что-то на экране и спустя несколько мгновений сказала в телефон: — Это я. Мы нашли тело жильца одной из квартир, которой владеет мать парнишки. Причина смерти неизвестна, но она произошла в течении суток. Довольно хлопотное дело. Адрес… Сакурако-сан быстро проверила разбросанные на низком столике письма и без колебаний назвала местоположение. Судя по её тону, вероятно, она позвонила Арихаре-сану. Он помолвлен с Сакурако-сан. Работает в полиции в отделе общественной безопасности. Обладает хорошей внешностью, ясной головой, отличными знаниями литературы и боевыми искусствами. Классный парень, но почему-то не может и поднять головы перед Сакурако-сан. Он немного старше неё, хоть они и знакомы, так сказать, с детства. — Скоро кто-нибудь должен приехать. Она вернула мне телефон, после чего присела на корточки и потянулась к сумке, содержимое которой было повсюду разбросано. — Сакурако-сан! Не трогайте! — Почему? — Могут возникнуть неприятности. Не обращая внимания на мое предостережение, она продолжает копаться в сумке Киёми-сан. — Неприятности? Дверь была заперта изнутри на цепь. — Да, но… Не понятно, по привычке или нет, Сакурако-сан начала тщательно выкладывать, осматривать и расставлять содержимое сумки на стол. Мобильный телефон, ключ с кольцом, мешок, мешок и еще раз мешок… три мешочка разных размеров и типов, карманная салфетка, носовой платок похожее на полотенце и шариковая ручка. — Хм. В сумке, вероятно, остался кошелек. Она небрежно открыла его, проверила его (деньги были на месте) закрыла и положила к остальным вещам. — Не думаете ли, что… это был вор? — Была мысль, но я проверила окна в каждой комнате и они плотно закрыты. Я почувствовал холод в животе. Дело было, похоже не в деньгах. Тогда, тут была драка… или спланированное нападение? На полу отчетливо видны следы борьбы. А разодранная одежда в области груди... — Уф… — прозвучало злобно их моих уст. Я представил, что она испытывала в тот момент, страдая и умирая. Наконец, я не выдержал и блеванул в недалеко стоящий перевернутую мусорную корзину. Непереваренный рисовый шарик с бешеной скоростью проскочил в моё горло. Ни говоря ни слова, Сакурако-сан достала из моей сумки чай, который я собирался выпить позже и дала мне. Прополоскав им горло, я сделал два глотка. Несмотря на боль, тошнота отступила. Положив бутылку на колени, я обхватил себя, словно хочу обнять ее. Вцепился в рукава пальто так крепко, что казалось, будто они сейчас порвутся. — Кто мог это сделать?.. — В смысле “кто”? Из-за моего бормотания Сакурако-сан с любопытством моргнула. Её поведение показалось мне довольно странным. — …Что-то не так? — Я же тебе уже сказала, что все окна были заперты. Никаких способов попасть сюда нету. — …А? Моё сердце стучало так громко, что было больно. — В спальной, уборной, гостиной окна заперты. Дверь также надежно заблокирована. И ты предполагаешь, что в такой квартире могло произойти убийство? — Никаких проходов… Сакурако-сан аккуратно укладывает содержимое сумки обратно и с бряцанием опускает туда кольцо для ключей. Да, она права. Все входы и выходы были заперты изнутри. Если она так сказала, значит так оно и есть. — Вот как… Пока я понял, что ситуация напоминает сюжет из какой-нибудь остросюжетной новеллы, я услышал звук сирены вдалеке. — Как и ожидалось, довольно быстро. — Это ведь Арихара-сан, не так ли? Не так просто так попасть в службу общественной безопасности, верно? — Отец Наоэ раньше возглавлял этот отдел. Похоже, он пошел по тому же пути, и, думаю, тут больше сыграли роль его связи, чем собственные способности. Если смотреть с точки зрения карьерного роста, то он на самом дне, на фоне других отделов. Его работа больше похожа на обязанности для идиотов, — после этих слов, Сакурако-сан встала и протянула мне платок, после чего направилась к выходу. Только сейчас понял, что текут не только слезы, но и сопли. Я поспешно прижал платок к лицу. Почувствовал не только сладкий аромат самой ткани, но и запах особняка. — Идём. Ненавижу иметь дело с полицией. Сплошной геморрой. — Да… Не очень хочется доставлять какие-либо неудобства Арихаре-сану… Сакурако надела обувь и я, почувствовав себя лучше благодаря платку, поспешил к входной двери. Прежде, чем выйти, я оглянулся в сторону спальни, где лежала Киёми-сан, но из-за стены, почти ничего не увидел. От этого, внезапно, я почувствовал облегчение. — Слушай… — мама окликнула меня, но я отмахнулся, сказав ей позаботиться об остальном, после чего быстро пошел вниз по лестнице догонять Сакурако-сан. Думаю, ничего страшного не будет, если мама останется одна разбираться со всем этим, учитывая, что мы с Сакурако-сан и так сделали очень много. — …Знаете, нехорошо использовать его как инструмент, даже если он ваш жених. — Он не мой “жених”, а я не его “невеста”. Его выбрали мои родители. Думаю, в это нет ничего зазорного. К тому же он постоянно занят непонятно чем. — Как это “непонятно чем”? Разве 3-й отдел по иностранным делам не борется с международным терроризмом? — А ты неплохо осведомлен. — Недавно я искал об этом информацию на Википедии. — Как и его отец, он занимается в основном пресечением крайне левых радикалов. Продолжая разговор, мы вышли на улицу. Я пытался отвлечься от всего произошедшего, но это было невозможно. Я глубоко вздохнул, а слёзы снова начали наворачиваться. — Итак… куда мы идём? — Если мы останемся, то задержимся с полицейскими надолго, не так ли? — Тогда… может попьем чаю у меня дома? — Нет, спасибо… Довольно холодновато. Давай зайдем туда, — она показала на кафе, находящееся напротив здания, из которого мы вышли. Если мы зайдем внутрь, то сможем наблюдать со стороны. Кажется, она обеспокоена случившимся. Приближаются мигающие полицейские огни, потому мы слегка ускоряем шаг, словно опасаясь их, и заходим внутрь заведения. 3 Кафе внутри напоминал обычное жилое помещение, хозяин которого вышел на пенсию и решил обустроить свой дом для небольшого бизнеса. Из-за этого создаётся уютная атмосфера, будто мы пришли не в кафе вовсе, а в гости к другу. — Ну… это место в некоторой степени умиротворяет. Звон колокольчика на входе оказался на удивлению громким, из-за чего я слабо усмехнулся. Стены и столы (да и не только они) украшены цветными тканями. Возможно, жена хозяина увлекается лоскутным шитьем. Вся мебель здесь деревянная, ручной работы. Обилие декоративных растений добавляло еще больше разнообразия. Киёми-сан тоже любила растения. Из-за этой мысли я чуть опять не расплакался. — Должно быть, вам довольно холодно. Пожалуйста, присаживайтесь. Пожилой мужчина с седыми волосами указал в сторону столиков и мы, не раздумывая, выбрали место у окна. Сев за стол, мы взяли меню. Текст на нём написан от руки и почерк был настолько каллиграфическим, что ознакомиться с содержанием было трудновато. В этот момент перед зданием напротив остановилась полицейская машина. — … Несмотря на то, что мы с Сакурако-сан обычные гражданские, думаю, Арихара-сан может снабдить нас информацией о расследовании, если мы его попросим. При наилучшем раскладе, хотелось бы увидеть улики собственными глазами. Я вдруг начал сожалеть о том, что не стал наблюдать за тем, что будут делать полицейские, несмотря на то, что контактировать с ними хлопотно… Хотя, сомневаюсь, что они показали бы, что именно они изучают. — Два горячих шоколада. — Э? — я поднял на Сакурако-сан глаза с легким недоумением. — Два горячих шоколада, госпожа, сейчас же принесу. Слова были явно обращены не ко мне. Хозяин, принимавший наш заказ, отходя, улыбнулся. — Ага… Горячий шоколад? — Что-то не так? Например то, что я не понимаю, зачем мне он? — Эм… я предпочитаю просто обычный кофе или что-нибудь наподобие этого, — из моих уст это прозвучало с неким недовольством, из-за чего щеки Сакурако-сан надулись, будто она обиделась. — Мне не очень нравится кофе. Его запах отвратителен, правда? В нём даже есть метилмеркаптан, который также образуется при разложении мертвых тел, чью вонь ты ненавидишь, верно? — Но это не означает, что и я должен не пить кофе. Запах мертвых тел… Сакурако-сан умеет шокировать. Но это лишь один из ингредиентов, и я уверен, что здесь есть и другие напитки. Ничто не мешало заказать её этот напиток только себе. Она ткнула пальцем в меню, будто хотела что-то показать. — Смотри, на картинке есть зефир. — И? — Я много спорила с бабкой о том, что хочу пить горячий шоколад с зефиром. Ты же молодая леди. Если ты так хочешь зефир, чего не купила столько, сколько тебе нужно? Даже самый дорогой стоит не больше 1000 йен за штуку. Видимо, Сакурако-сан поняла мои мысли, так что она избавила меня от нужды произносить их вслух. — Когда я была маленькой и жила с семьей в США, меня угощали горячим шоколадом, в котором и был зефир. Он таял на языке. Было очень вкусно. Но когда я переехала в особняк, то бабка запретила мне такое пить из-за того, что напиток получается слишком сладким. Сколько бы ни уговаривала, она стояла на своём и готовила просто горячий шоколад. — Я всё прекрасно понимаю, но… мне-то зачем было заказывать? — Ну, он должен быть вкусным. Так что тебе стоит попробовать. — … Я сдался и вздохнул. Думаю, для Сакурако-сан это лишь одолжение, хоть оно и довольно навязчивое. В любом случае, я ничего не теряю, ведь платит только она. Вздохнув, я посмотрел в окно. У подножия лестницы злосчастного здания в окружении полицейских стояла моя мама. Казалось, ей было некомфортно. — Шесть человек? Много же энтузиазма должно быть для такой работы, — удивленно сказала Сакурако-сан. Двое полицейских осталось с матерью. Другие четверо поднялись наверх. — Любопытно, что у них происходит? Подошел хозяин и, видимо, решил сперва принести нам воду. Посмотрев в окно, его лицо сморщилось. — Интересно, это… из-за воров или… да уж, в опасном мире мы живём, — смутно пробормотал я. Подставка, на которой были стаканы с водой также покрыта лоскутными тканями. — В принципе, так оно и есть: пару дней назад, особенно в этом районе, произошло пару инцидентов, связанных с голым мужчиной в одно лишь пальто, извращенцем попросту говоря. В начальной школе это вызвало недовольство, где учится мой внук, и моя дочь жаловалась, что из-за этого родительский комитет решил, что детей нужно провожать по пути в школу и заниматься патрулированием улиц. — Ага… — Но всем надо ходить покупать продукты питания, а гулять в это время года по улице крайне дискомфортно. На днях у моего младшего внука поднялась температура, так что пришлось моей жене помогать дочери готовить ужин. Довольно “コワイ” история. Я не совсем понял, что имел в виду хозяин под словом “コワイ” (kowaii): “пугающая” или “утомительная” на хоккайдском диалекте. Но я решил не копать слишком глубоко, ибо оба варианта более-менее подходили. Хозяин продолжал что-то говорить, будто разговаривал сам с собой, но я его уже не слушал. Меня больше беспокоил этот “извращенец”. А что если именно он и напал на Киёми-сан? Я понятия не имел, что тут живёт такой опасный индивид. Чем занимается полиция? Почему ещё никто не остановил его?.. Я сохранял молчание, а Сакурако-сан не отрывала губ от стакана, продолжая слушать речь хозяина, пока тот не опомнился и сказал: “А, горячий шоколад, точно”, после неловко покинул нас. Я почувствовал облегчение, ибо желания продолжать его слушать у меня не было. Мигающие фары полицейских машин начали меня выводить из равновесия. Закрыв глаза, в голове мелькает печальная фигура Киёми-сан. Меня начинает тошнить, когда я вспоминаю ее страдальческое лицо. Она будто спрашивает: “Почему ты не помог мне?”. Я знаю, что не должен себя осуждать, но ничего не могу с собой поделать. — Благодарю вас, что подождали. Спустя пару мгновений, хозяин приносит две чашки заказанного напитка. В них сверху кладут две зефирины. — Может, какие-нибудь добавки? Корица – стандарт, но вы также можете посыпать гвоздикой, обычным перцем и чили. Мужчина оставил небольшую миску со взбитыми сливками и маленькую плетеную корзинку со специями, и, на этот раз, отошел от нас незамедлительно. По выражению его лица, когда он на мгновенье обернулся, можно было догадаться, что он не понимал кто мы. Справедливости ради, я с Сакурако-сан действительно смотрюсь необычно. Мы слишком близки по возрасту, чтобы быть родителем и ребенком, но не достаточно, чтобы быть любовной парой. Кроме того, красота Сакурако-сан не входит ни в какое сравнение с кем-то типо меня. — М-м-м, пахнет вкусно. Я бы гордился тем, что гуляю с ней будь я достаточно взрослым… Посмотрел на Сакурако-сан, а та сделала глоток, затем три ложки взбитых сливок, ещё глоток, и после ещё три ложки. — А вы не переборщили? Интересно, какие у неё границы определения сладкого? Я тоже отпил из своей чашки: напиток довольно горячий и насыщенный. Однако сладость была умеренной, зефир почти не чувствовался. Довольно зрелый вкус. Думаю, меня можно назвать хоть сколько-то взрослым из-за моего внимания к мелочам, но у меня все еще детский язык, потому, я тоже добавил пару ложек сливок. Решил обойтись без специй, как это сделала Сакурако-сан. — …Сегодня. — Да? — Большое спасибо, что пошли со мной, — я мог бы и промолчаит, но почему-то мне казалось, что хозяин наблюдает за нами, потому слова мом были довольно бодрыми. — Не надо за это благодарить меня. Сакурако-сан недоверчиво нахмурилась, когда я начал этот разговор, но несмотря на это, продолжил. — Возможно, но если вас бы не было, то чувствовал бы я себя гораздо хуже, чем сейчас. Это правда. Будь я один, то не смог бы так спокойно об этом говорить. Она занимает немало места в моей жизни, увы и ах. — …Или мне стоит держать на вас обиду? — Чего? — Будучи с вами, я постоянно натыкаюсь на трупы. Кто еще, помимо меня, может быть крайне благодарным, и в тоже время испытывать такую ненависть? — Ха-ха-ха! — …Это настолько смешно? — сказал я это, подняв голову от неожиданного смеха. — Ага. Я просто вспомнила женщину, которая однажды сказала мне тоже самое, что и ты. — Тоже самое? — Это была моя мать. Биологическая, — после этих слов, Сакурако-сан отпила шоколад. — …Простите, не хотел трогать за живое. Я сказал то, чего не должен был. — Не, всё нормально… так оно и есть. — Но… — Всё нормально. Ты прав. У моих ног всегда лежит чей-либо труп. — Сакурако-сан… Я не знал подробностей, но уверен, что “биологическая мать” для Сакурако-сан — табу. Обругав себя за свой длинный язык, я пододвинул свою чашку, к которой я практически не притронулся губами, в ее сторону. В ответ на этот жест она одарила меня улыбкой. Она рассеяла весь негатив, который я испытывал. Сакурако-сан совершенно асоциальная личность, своим бессердечным поведением выбивает из равновесия, но несмотря на всё это, к сожалению, её улыбка это самое милое, что я когда-либо видел. — …Кстати, пожалуйста, прекратите таскать с собой одноразовые перчатки, — сказал я это, смотря на Сакурако-сан, которая счастливо добавляла взбитые сливки в кружку. — Почему? Они довольно удобные. Цена, правда, немного выше, чем у обычных, из-за того, что они сделаны из нитрила, но благодаря этому они более устойчивы к химическому воздействию, чем обычный латекс, так что их можно использовать не только для прикосновений к мёртвым телам, — она поджала губы и уставилась на меня и продолжила, — и нет, я их не ношу в ожидании наткнутся на ещё один труп. Кости очень близки к нам, они повсюду, вокруг нас. Мне они нравятся. Но мне не в удовольствие отнимать жизни у существ, потому я и собираю туши животных с улицы. — Разве из-за этого Бая-сан не злиться? — Уже поздновато для этого. Мне было примерно десять, когда я впервые подобрала у дороги мёртвую ласку. — С десяти лет… Я представил, как примерно выглядела Сакурако-сан в детстве. Вероятно, она была довольно маленькой и шустрой, из-за чего я не представляю, насколько было тяжело с ней возиться… Раньше меня забавляли слова Бая-сан: “Простите, госпожа, но я устала”, но сейчас стало ясно, что тут далеко не до смеха. Сакурако-сан для меня больше, чем несравнимая ни с кем чудачка — она гений, которым я восхищаюсь… увы. Подозреваю, что у неё в голове время течёт иначе, чем у других людей, и я вижу в её глазах то, чего не замечают остальные. Окружающие склонны обременять таких людей словами “гениальность” или “сумасшествие”, но я уверен, что граница между этими двумя понятиями крайне расплывчата. Для такого обычного человека, как я, попадание в изнурительные ситуации, чувствовать ненависть, боль, шок — я не могу от этого рано или поздно не устать, но… это в той или иной степени очаровывает, опьяняет. Подобно наркотику. Я прислушался к приближающемуся звуку сирены скорой помощи, и, естественно, она остановилась перед тем же самым зданием, что и полицейские машины. Со слов Сакурако-сан, труп нельзя перемещать куда-либо без установки причины смерти, если это возможно. Несколько парамедиков, вероятно вызванных полицией, вышло из машины и вытащили носилки. Пообщавшись с представителями правопорядка, они поднялись наверх. Я ожидал, что это займёт больше времени, но они относительно быстро спустились с телом Киёми-сан, укрытым в полиэтиленовой пленке. Йошими-сан плакала, прижимаясь к телу покойной сестры. Позади неё Хашигучи-сан общался с полицейскими. Скорая помощь наконец-то отъехала, при этом с выключенными мигалками — очевидно, Киёми-сан не надо было никуда торопиться. Спустя пару мгновений, Йошими-сан вернулась наверх, в сопровождении моей утешающей матери. Жених Киёми-сан же оставался неподвижен. Он долго смотрел в сторону, куда уехала машина скорой помощи, даже когда начал падать снег. Насколько тяжел груз печали из-за смерти любимой женщины? Я не смог смотреть, как он стоит там один в глубокой тоске, которую даже не могу представить, потому перевёл взгляд внутрь кафе. Хозяин, видимо, всё это время за нами наблюдал, и когда его глаза встретились с моими, он поспешно спрятался за газетой. — …Она была прекрасна. — Да? — Эта женщина, которую мы нашли. Наслаждаясь горячим шоколадом, Сакурако-сан взглянула на меня с любопытством. — Летом я часто подрабатывал стрижкой сорняков. Пропалывал дворы маминых домов и получал за это карманные деньги. — Довольно тяжёлая работа. — Ну, если рассматривать ее как почасовую работу, то получаю я немного. Но как подработка вполне сойдёт. На территорию этого здания часто попадают семена с соседнего участка, и сорняки прорастают быстро. Одуванчики вылезают через трещины на асфальте парковой зоны, в щелях между булыжником, даже перед входом в здание. Работаю я сразу же, когда начинает теплеть, — я указал на участок рядом, занесенный снегом. Он принадлежит строительной компании, там сейчас потрепанный гидравлический экскаватор, затем продолжил — время от времени я видел Киёми-сан… Чаще всего летом. Она предлагала мне холодные напитки, говорила, чтобы я не получил тепловой удар. Беспокоилась обо мне. Я до сих пор помню, как она подходила ко мне в шляпке и, прищурив глаза от ослепительных лучей солнца, говорила: “Сегодня действительно жарко”. — Она отличалась от Йошими-сан, на её фоне выглядела аккуратной… можно даже сказать простой. Легкий макияж, волосы собраны в тугой пучок. Простая одежда. Ее ногти были окрашены под цвет кожи незаметным лаком. “У меня не очень длинные пальцы. Если я их покрашу этим цветом, то они будут чуть длиннее, не правда ли?” Она так застенчиво смеялась. Почему-то я посмотрел на руки Сакурако-сан: они большие, пальцы длинные. Ногти отполированы, но никак не окрашенные, имеют здоровый вишневый цвет. — Киёми-сан не была человеком, которому плевать на свою внешность или что-то в этом роде. Она была скромной, естественной и “по-тихому” красивой… — Я понимаю о чём ты. — Что же именно? — Ты хочешь сказать, что она была той женщиной, что играла определённую роль в твоих мастурбационных фантазиях? — Ах!.. Сакурако-сан! — Нечего стыдиться, ведь это признак хорошего здоровья. Я видела статистику, не знаю, достоверную или нет, что 97% старшеклассников мастурбирует. Даже если это число завышено, то, я бы сказала, что это вполне естественно. В особенности, для такого парня, как ты. Желание эякулировать в вагину молодой девушки — вполне нормально для живого организма. Я сильно покраснел, глядя на Сакурако-сан, которая точно произнесла слово, обозначающее женский половой орган на английском*. Даже если оно мне не знакомо, догадаться не трудно. *Имеется ввиду слово "cunt". Она всегда говорит вещи без каких-либо колебаний. Те части тела, о которых люди часто бояться говорить вслух, для Сакурако-сан — просто “части тела”. У неё даже не как такового чувства стыда, как у обычного человека. Однако, это не означает, что и я им тоже обделён. Более того, я не хотел, чтобы про Киёми-сан говорили в таком ключе. — Пожалуйста, прекратите! Сакурако-сан, в очередной раз, не обращает внимания на мои просьбы. — Недавно я читала в газете, что умеренный онанизм может предотвратить рак простаты. Пяти раз в неделю достаточно, чтобы снизить заболеваемость на треть. Некоторые говорят, что это вредно, но если не ублажать себя, как описывал Ницше, то не стоит беспокоиться. Потому, приятной мастурбации. — Приятной мастурбации… У меня заболела голова. — Это не то… я не это имел ввиду. Не отрицаю, я испытывал к ней что-то вроде симпатии, но ничего такого я не делал. Это просто тоска… и… Проще говоря, пожалуйста, проявите хоть немного уважения к человеку, который умер! Прошу! — Живы они или нет, люди остаются людьми. Как можно выражать уважение тому, кого я даже не знаю? Логично, безусловно. Но разве люди не должны изначально уважать друг друга? — В любом случае, она мне нравилась! Не как женщина — как человек! Я ценил ее! Так что прошу, не тыкайте в меня своими доводами! — повысив свой голос, я невольно встал со стула. Сакурако-сан посмотрела на меня непонятным взглядом и приложила палец к моей щеке. Я ужасно расстроен. — Успокойся… Я не хотела тебя унизить. Вдруг я заметил, что у меня текут слезы. Неужели Сакурако-сан не способна понять такого просто и само возникающего чувства грусти, когда умирает кто-то, кого ты знаешь? Она, похоже, только сейчас осознала, насколько мне больно, и с извиняющимся выражением лица сказала тоненьким голосом: — Мне очень жаль. — Я все еще шокирован тем, что… такое могло случиться… Все еще не могу поверить, что Киёми-сан мертва… Когда я с грохотом рухнул обратно на стул, специи на столе одновременно прозвенели, будто вздыхают вместе со мной. — Но это правда. Она умерла в своей комнате, это факт. — Правда… Квартира была заперта? — А разве не так? Все внутри говорило об этом, верно? — В комнате был… кавардак. — Может, она не любила прибираться? — Точно нет. Я уже заходил к ней однажды. Была хорошее убранное жильё, Киёми-сан мне тогда дала чашку травяного чая. Как и это кафе, ее квартира была в естественных тонах белого, зеленого и коричневого. Киёми-сан открыла окно, оттуда донесся запах свежескошенной травы, решив, что это будет лучше для организма, чем результат работы кондиционера. Шторы старого образца были с цветочным узором из оранжевого, зеленого и желтого. За ними висели кружевные занавески. Поправляя их, Киёми-сан спросила: “Хочешь пить, да?”. Она достала стеклянный заварочный чайник из холодильника. Прохладный напиток из мяты был налит в стакан с витаминным узором в виде точек. “Думаю, он освежает. Я сама его сделала”. Помню, в том году в саду было гораздо больше мяты, чем обычно. По её словам, она впервые навела этот чай, и результат получился лучше ожидаемого. Он хоть и приятно остужает, когда проходит по моему разгоряченному телу, но на вкус, честно говоря, так себе. Я и не смог бы пить его, если бы не улыбка Киёми-сан: прекрасная, ослепляющая. Я был счастлив, что меня угостили, потому заставил себя выпить его. Кажется, я сказал что-то вроде “Это очень вкусно” и “Полезно для моего здоровья”. Она вновь одарила меня своей улыбкой и налила ещё порцию. Это был обычный полдень в середине лета. Спокойный, скромный, знойный пейзаж. Я не был близок с Киёми-сан. Не думаю, что наши жизни пересекались слишком часто. Уверен, что после того, как она вышла бы замуж и покинула ту квартиру, мы бы больше не увиделись. Но на самом деле меня это устраивало. Да, не совру, что внутри меня зародилась маленькая ревность, после новости о замужестве. Но я хотел лишь, чтобы она была счастлива. Нет, думал, что человек, связанный с ней, будет счастлив. Не может быть, чтобы она, замечательная, обладающая такой улыбкой, ногтями под оттенок кожи, угощающая гостей домашним мятным чаем, не была бы любима своим мужем. Уверен, она бы стала хорошей женой и матерью, я смог бы ей искренне пожелать наилучшего. Её жизнь не должна была так оборваться. — Киёми-сан явно не тот человек, у которого можно было так просто отобрать жизнь. Она не заслужила этого, её вины в этом нет. Никак не может. Даже я могу вас в этом уверить. — Беспорядок… следы борьбы, не так-ли? Разве тебя не интересует “извращенец”, который упоминал владелец кафе? — Ты правда хочешь сказать, что это дело – убийство в квартире, отрезанной от внешнего мира? — в голос Сакурако-сан прозвучало удивление, она приподняла одну бровь. Не могу понять причины такой реакции. — …А что ещё могло произойти? На что она намекает? Что Киёми-сан умерла от болезни? Когда я недоумевающе взглянул на нее, то она начала смеяться! — Скажу тебе кое-что. Верить в такие “фокусы” – значит быть дураком. — Ах… Да, я не особо умный. Слишком часто об этом мне напоминает пребывание в её обществе. Но сейчас я понятия не имею, почему она сказала нечто подобное. — Тогда какие у вас мысли, Сакурако-сан!? — Давай по порядку. Как ты думаешь, о чём думает большинство людей в первую очередь, когда замышляют убить кого-либо? — Может быть о том, как… не быть по итогу пойманными? Сакурако-сан трижды щелкнула языком, что означало “нет”. — На уме у них только одна мысль – убить человека наверняка, — сказав это, будучи на стуле, она облокотилась на спинку и скрестила ноги, будто сидела на своем кресле в особняке, — Ими движет только одно желание: стереть человека с лица земли. Происходящее после этого, вторично. Рука Сакурако-сан ловко и бесшумно поднимает ложку со стола. — Видишь? Если некто действительно захочет убить кого-то, то сможет сделать это даже ложкой. Проще говоря, то убийство – это не про действие, а про “чувство”, “импульс”. Большая часть насильственных преступлений совершается в моменте, ими не движет ничего, кроме жажды крови. Будь они по умнее, то вряд-ли прибегли к нечто настолько глупому как лишение жизни. Существует множество других способов уничтожить кого-либо. После этих слов, Сакурако-сан направила круглую серебряную ложку в мою сторону. В ней отражалось зловещее сияние фар полицейской машины. Стало некомфортно, я аж сглотнул. — Люди совершают убийства, потому как они “больны” этим желанием, подпитываемым эмоциями. Конечно, есть те, кто готовятся куда более тщательно. Они чётко всё планируют. Однако, совершение преступления “в моменте” наиболее часто случается, потому что оно максимально просто, кроме силы ничего не требуется. Самое важное в отнятии жизни — увидеть результат своими глазами. В противном случае, оно теряет свой смысл, понимаешь? Потому в реальности такие преступления никогда не будут похожи на какую-то тайну за гранью нашего понимания. Убийство – не азартная игра, и человек не будет в ней полагаться на одну лишь случайность. — …Так, что тогда по вашему там произошло, Сакурако-сан? — Не знаю, хочешь чтобы я поиграла в детектива? — Если ранее настаивали на том, что я глупый, то прошу вас доказать это, показав, насколько умны вы. — Ну, это имеет смысл, — сказав это, она внезапно встала изо стола, — Пошли. — Э? Пока я в растерянности последовал её примеру, Сакурако-сан кивнула в сторону окна, на улицу. Полицейские садятся в машину и уезжают с места происшествия. Я поспешно надел пальто, а Сакурако-сан с легкостью подошла к кассе. — С вас 1660 йен, — сказал пожилой хозяин, который, стоя у кассы, поспешно сложил газету. Сакурако-сан улыбнулась ему, и высоко оценила горячий шоколад. Мужчина радостно покраснел после её слов. — Дома я смешиваю французский и бельгийский кувертюр*. Чтобы добиться необходимого вкуса, я обращаю внимание на содержание какао. Кроме того, я грею молоко и шоколад на водяной бане, а не на огне, чтобы аромат был… *С французского couverture — шоколад высокого качества, который содержит больший процент какао-масла (32–39%), чем обычно нужно для выпечки или еды. Также отличается особой степенью измельчения бобов какао. Либо он действительно хотел поговорить, либо зарядился энергией от похвалы, хозяин продолжил выплескивать из себя слова, как набежавшая волна. Сакурако-сан слушать его не собиралась. — Понятно, неудивительно, почему он получился таким вкусным. Она быстро зашагала к выходу, а я извинился перед погрустневшим хозяином, поклонившись. — Пожалуйста, приходите! Заходите еще! — не сдержавшись, сказал пожилой мужчина, пока дверь еще не закрылась, хоть я уже и был по ту сторону стекла. Увы, вероятно, хорошей возможности побывать в этом месте больше не будет. Каким бы вкусным не был здесь горячий шоколад, посещать это кафе будет довольно проблематично. 4 Выйдя на улицу, я увидел, как жених и сестра Киёми-сан уходили вместе от здания. Я не слышал их разговора, но Йошими-сан выглядела очень расстроенной и разговаривала с кем-то по телефону. В нескольких шагах впереди шёл Хашигучи-сан, опустив голову. — Давай, идём, — сказав это, Сакурако-сан начала идти параллельно с ними на другой стороне тротуара. Эти двое, казалось, не замечали нас. Йошими-сан всё же закончила звонок по телефону и подбежала к Хашигучи-сану, но он не поднял глаза, словно игнорировал её. — …! Йошими-сан обошла его и, встав перед ним, что-то крикнула. Я не расслышал, что именно из-за проехавшей в этот момент машины. Судя по её напряжению на лице, она высказывала некое недовольство. Однако, Хашигучи-сан оставался невозмутим, не обращая на неё внимания. Учитывая, что Йошими-сан сегодня потеряла сестру, то он мог бы отнестись к ней более снисходительно. Но я тут же вспомнил, как он смотрел на уезжающую по снегу машину скорой помощи, и мне стало стыдно за то, что я подумал о нём плохо. Он тоже потерял любимого человека — свою невесту. Сегодня умерла не только Киёми-сан, но и часть жизни этих двоих, в которых она существовала. Мне было тяжело на них смотреть. — Сакурако-сан… Как долго мы будем наблюдать за последствиями этой трагедией? Я уж хотел спросить об этом её, но к моему удивлению, она подняла руку вверх, желая поймать такси. — Сакурако-сан? — Тут мы закончили. Поехали в кое-какое другое место. — Да? И куда мы… Ой! Она заскочила в первое остановившееся такси. Я поспешно последовал за ней. Сакурако-сан показала что-то водителю и сказала: “Сюда, пожалуйста”. Когда машина поехала, запыхавшись, Сакурако-сан медленно выдохнула. — Так куда мы? — Неважно. Давай сначала разберемся с тем, что мы имеем. — А? — Расскажи мне, что ты о ней знаешь, во всех подробностях. — Ох… — Ты же хочешь, чтобы я играла в детектива, верно? — Да, но… пожалуй, я и так вам уже рассказал всё, что знал… Как я уже говорил ранее, я не был сильно близок с Киёми-сан. — Возраст, род деятельности. — Честно, я понятия не имею… — Неважно, что именно. Любая мелочь, промелькнувшая во время ваших разговоров. Есть что-нибудь? Застонав, я начал прокручивать в голове все многочисленные разговоры с Киёми-сан. Обмен приветствиями у входа в квартиру. Прополка и небольшие чаепития, которые мы проводили вместе. Летним вечером, я случайно встретил ее у киоска с едой на берегу реки Кагура во время фестиваля фейерверков. На ней тогда была черная юката, вместо розовой или светло-голубой. Слегка удивился её необычном выбору. — …Я не знал, сколько ей, наверное, она чуть старше вас. Случайно пересекся с ней в конце года, и когда затронули тему брака, то она сказала, что вряд-ли выйдет замуж до 30… Полагаю, ей было около 27-29 лет. Я не рассказал Сакурако-сан про юкату, только о предполагаемом возрасте. — Говоря современным языком, она араса*. *アラサー женщина около 30 лет. — Уверен, она была фармацевтом. Я слышал, что она работает в аптеке рядом с автобусной остановкой. Она сказала, что это удобно: можно быстро добраться до дома и пообедать, — произнеся это, мой взгляд зацепился за медленно проезжавший автобус с рекламой зоопарка Асахиямы. Сакурако-сан, будто соглашаясь, кивнула головой. — Фармацевт, да? Хорошо… Что-нибудь еще? — Еще… Не, на этом всё. — Самое незначительное, всё угодно, что ты можешь вспомнить. — Всё что угодно… О, она говорила, что очень хотела стать флористом. — Флористом? — Да. Но она сказала, что из-за воды у неё сильно грубеет кожа на руках, потому она довольствуется выращиванием растений в плантаторах в своей комнате. — Растения, да? В её квартире действительно было их не мало. — Часть из них она отдавала моей маме, та сказала, что они выглядят прекрасно, так что, полагаю, Киёми-сан любила их. Вдруг я осознал, что мята, из которого был сварен тот невкусный чай, была наверняка выращена ей самой. Интересно, кто теперь будет ухаживать за этими растениями после того, как её не стало? Они не должны увянуть. Если желающих не будет, мне хотелось бы оставить их у себя дома. Я никогда раньше не занимался подобным, но в наше время легко найти информацию по интересующей теме в Интернете, и в случае чего, уверен, что моя мама и Бая-сан научат меня заботиться о них. Я очень хочу сохранить то немногое, что от неё осталось. Честго говоря, хочу очень сильно выпить тот мятный чай, несмотря на его неприятный вкус. Я его жаждал. Мятный чай, приготовленный Киёми-сан. — … Делая вид, что наблюдая за мелькающими мимо пейзажами, я аккуратно вытер вновь нахлынувшие слёзы. На улице уже совсем стемнело. Посмотрел время на своем мобильнике: уже почти 16:00. Мама прислала несколько сообщений, но я решил их сейчас не читать. — Её жених был офтальмологом? — Видимо, да… — Её сестра работает в той же больнице. — Правда?.. А, да, вы же уже говорили об этом. — У них был роман. Ну, так как он ещё не женился, то, думаю, правильнее сказать, что он встречался с двумя одновременно. — Что? — Слезы не успевали высохнуть, мой поток мыслей внезапно оборвался. Я повернулся к ней, — Что!? Как такое возможно? — Они обнимались в квартире. — Если она из-за полного шока вцепилась в него, то это не значит что они обнимались! Не выворачивайте всё наизнанку! Своим повышенным тоном, я хотел указать Сакурако-сан, чтобы она так не делала, но она, лишь издала смешок. — Обычно, люди не обнимаются с кем-то, вроде начальника или жениха твоей сестры, в каком бы состоянии не были. Мы в Японии, где к близким прикосновениям в целом относятся не так, как в западных странах. Более того, он не проявил ни малейшего колебания, когда клал руку на спину. — Э-э… Я не смог ничего ответить на это. Думаю, даже если мужчина и женщина хорошо знакомы, то наверняка испытывали бы некоторую нерешительность при попытке внезапного физического контакта, верно? На самом деле, я был бы сбит с толку, если бы Сакурако-сан вдруг меня обняла. Я растерялся даже из-за её касания к моей щеке. — Но нельзя же такое сказать обо всех, верно? Не стоит делать подобные выводы только из-за этого… — Правда? По-моему, между ними уже была физическая близость. — Может, они просто были достаточно близкими друзьями… И, кроме того, будущий муж не должен таким занимать, верно? — Это мужчина и женщина. Как бы близки они ни были, они должны быть сдержанными, не так ли? Вероятность совпадения ДНК сестер - 1/4. 50% от матери и 50% от отца, так что вероятность совпадения ДНК отца и матери у сестер составляет 25%. У сестер, по крайней мере визуально, очень разные формы тела, и даже если их ДНК изначально одинаково, то это не означает, что у них обязательно будет один и тот же организм. Следовательно, у них даже вагины будут отличаться. — Сакурако-сан… — У младшей сестры было довольно привлекательное тело. И несмотря на то, что она была медсестрой, пользовалась духами. Может быть, у них такое и разрешено, но ей всё равно следует себя сдерживать в таких порывах. — Почему? Разве молодым женщинам не свойственно пользоваться ими? Думаю, в её возрасте это нормальное поведение. — Ладно, давай так. Ты когда-нибудь встречал медсестру, которая пахла бы духами? — Ох… И вот я снова в поисках вменяемого ответа. Когда я думаю о больницах, на ум приходит только запах спиртового раствора и дезинфицирующих средств. И люди, которые там работают, пахнут схоже. Я вспомнил сладкий запах Йошими-сан. Опять ничем не могу парировать. — Кроме того, необычно, что сестра хорошо осведомлена о переписке между женихом и жертвой. Она делилась её содержимым с ней? Или жених показывал, что пишет его невеста, когда уединялся вместе с сестрой? — Нет… — в голове пронеслись образы одиноких Йошими-сан и Хашигучи-сан, искренне оплакивающих смерть Киёми-сан, — Это не может быть правдой… Не хочу представлять себе, как у них проходили такие отношения, и как бы я не считал это немыслимым, слова Сакурако-сан заставляют меня невольно фантазировать об этом. — И самое интересное – время смерти. — А что с ним? — В течении суток… Ты видишь здесь, что кажется странным? — Что именно ты подразумеваешь под “странным”? — “Все же было хорошо позавчера” сказала её сестра. — Вы о том, что ещё два дня назад Киёми-сан была в полном здравии, а после она скончалась? Будь она мертва спустя час после разговора, то было бы как минимум подозрительно. Но с их общения прошли целые сутки, то никакого не чувствуется. — Если бы по округе разгуливал труп, то я бы, мягко говоря, удивился. — То есть по-твоему нормально ворваться в квартиру сестры, потому что от него неё не было вестей два дня, и по итогу вскрывать входную дверь? — Э…? — Шла бы речь про неделю или месяц, то я бы еще поняла. Но прошло всего лишь два дня. — О… ну, да. Всего лишь два дня. Если подумать, то последний раз я писал своему брату менее двух недель назад. Конечно, это возможно из-за того, что, мы, мужчины, не пишем друг другу чаще, но мы и так довольно неплохо ладим, так что, думаю, это нормально. С момента последнего разговора Йошими-сан и Киёми-сан прошло всего 48 часов. Даже если они были крайне близки, то бежать галопом и вскрывать дверь — крайне неразумно, так ведь? — Когда вы так говорите, то действительно выглядит странно, но… — Что “но”? — Ну… Может до этого что-то произошло? У меня было ощущение, что Йошими-сан… уже знала, что Киёми-сан по каким-то причинам могла умереть. На мои робкие слова, Сакурако-сан медленно кивнула. — Возможно, обрыв связи даже на пару дней заставил младшую сестру почему-то волноваться, и сразу предполагать худшее. — Вы абсолютно уверены в установленном времени смерти? — Я не могу быть “абсолютно уверена”, но учитывая температуру, форму тела и наличие солнечного света в комнате, разложение было не сильным. Я не эксперт, так что точного времени не скажу, но учитывая помутнение роговицы и трупное окоченение по всему покрову, я бы дала телу от 20 до 24 часов. Если, конечно, труп не перемещался или сестра не солгала, то пару дней назад жертва была ещё жива. Сакурако-сан обожает кости. Несмотря на то, что она часто контактирует с их владельцами для создания образцов, с человеческими она практически не работает. Она часто посещала лабораторию своего дяди (место, которому она отдаёт уважение столько же, как и самому дяде), так что знаний в этой области у неё на порядок больше, чем у обычного человека, но она все же не профессионал. Но в нашем случае даже я могу сказать, что тело Киёми-сан выглядит относительно неплохо. — Может быть она узнала об отношениях своей сестры и будущего мужа. Также, возможно, что она отправила сообщение, в котором явно намекала на то, что может самоубиться. — Почему сразу самоубийство? Разве это наоборот не делает Йошими-сан и Хашигучи-сан главными подозреваемыми? — Ты покончил бы с собой, если я тебя предала бы? — Сакурако-сан с сомнением приподняла одну бровь. — Не думаю, что я так бы поступил. Но вы тоже видели тот беспорядок в квартире! — В мире и вправду много вещей, которые трудно понять. Не то чтобы у меня есть сомнения в Йошими-сан и Хашигучи-сан, но состояние гостиной меня до сих пор беспокоит. — Ну что ж, может тогда поделишься своей версией событий? — А? — Твой сценарий того, как младшая сестра или жених совершили убийство. — Сценарий… Я невольно зажмурился. Суть вещей скрыта также, как и кости в моём теле. В смерти Киёми-сан есть что-то ещё. Поэтому я решил упорядочить смутные мысли в своем сознании. — Первое, на что я обратил внимание… это комната. Она была в ужасном состоянии, но признаков того, что жилец сам запустил её, по типу мешков мусора или грязи не было. Иными словами, я думаю, что это свидетельствует о том, что здесь кто-то боролся. Может это был и грабитель, но странно, что из кошелька ничего не забрали, так что думаю, эту версию можно исключить. — О-хо, — мне стало не по себе от голоса Сакурако-сан, ибо интерпретировать можно было по-разному: как восхищение или же насмешку. — Думаю, тот факт, что она сопротивлялась, означает, что Киёми-сан была в сознании. Потому не думаю, что использовались какие-либо вещества, по типу снотворного или наркотиков. Также не было следов крови, так что, полагаю, способ убийства это удар или удушение, верно? Её одежда была чистой. Грудь была открыта, но крови, по-моему, не было, да ею и не пахло. Я обратился к своей памяти, чтобы вспомнить еще что-нибудь. Да, внутренний коридор скрывал за собой кошмарный беспорядок, ведь сама он выглядел нормально. — Прихожая была в порядке. Разбросанной обуви не было или чего-то такого не было. Думаю, если кто и вошел, то с позволения Киёми-сан, то есть она знала гостя. Это мог быть Хашигучи-сан, Йошими-сан или любой другой её знакомый, о котором я ничего не знаю. Думаю, того извращенца можно исключить. Полагаю… этот человек очень умен. Или имеет опыт в таких делах. — Почему? — Потому что иначе, он бы не стал проворачивать фокус с запертой дверью. После моего уверенного заявления, Сакурако-сан прорвал легкий смех. — А-а… Почему вы смеётесь!? После моего вопроса, она продолжала хихикать, будто это её действительно сильно забавляло. Водитель посмотрел на нас в зеркало с недоумением. Я почувствовал себя очень неловко. — Перестаньте смеяться, пожалуйста. Что я такого сказал? — Почему ты меня просишь не смеяться над этим? — ответила Сакурако-сан неровным голосом, смех все ещё застрял у неё в горле. — Тогда… пожалуйста, объясните… Сакурако-сан почесала затылок, как бы говоря “боже” и уселась в прежнее положение. — Тогда подумай. Почему убийца оставил дверь запертой? — А? — Я спрашиваю, почему убийца пришел к фокусу с запертой дверью? — Ну… чтобы избежать ареста? — Ты совсем идиот? Вероятнее всего, это могло быть сделано для того, чтобы преступление выглядело как самоубийство, потому что запертая дверь исключает наличие третьей стороны, верно? Но какой смысл в этом действии, если комната всё равно выглядит так, будто произошло убийство? — Ну, это… может, чтобы сорвать ход расследования… — Да, ты точно идиот. Нет никакого смысла запирать дверь, если внутри все выглядит так, будто произошло убийство. Не имеет значения открыта она или нет. Если есть место преступлению, то полиция так или иначе будет его расследовать. Хотя, есть вероятность, что пара ленивых сотрудников могут с радостью списать это на несчастный случай. Сакурако-сан наигранно вздохнула. Зачем вы позволили мне столько говорить? Я почувствовал, как в моей груди запульсировало разочарование в самом себе, которое невозможно было игнорировать. — К тому же, как злоумышленник запер дверь? Даже не учитывая ключ: что с цепочкой? Неужто он каким-то образом повесил её снаружи, или приклеил заранее снятые детали в момент выхода? — Я не знаю, но какой-то способ есть… может быть… — ответив, я ещё больше осознавал невозможность своего “сценария”. — Ладно, как было совершено убийство меня не волнует. Но вот каким образом запертая изнутри квартира помешает поймать преступника? По-твоему, если способ побега неизвестен, человека нельзя найти? Сомневаюсь. Судмедэкспертиза, обыск, расспрос соседей о подозрительных индивидах… Всё это неизбежно приведет к возбуждению дела. Органы правопорядка имеют все ресурсы и возможности, чтобы найти убийцу и отдать его под суд, даже если он оставил дверь запертой. — Но ведь по её лицу видно, что она умерла в агонии! Было сказано достаточно. Сакурако-сан права, я тот ещё идиот. Но я всё равно не мог забыть про её выражение лица. Она выглядела так, будто ей больно. Страдание, настолько сильное, что оно не оставило и следа от прекрасного лица, что было при жизни. — Ты действительно думаешь, что если бы умер не от чужих рук, то избежал бы предсмертных мук? — Верно, но… помимо агонии, на её лице были видны гнев и удивление! Так что… это точно не самоубийство! Киёми-сан не выглядела так, будто отчаялась жить! Страдальческое выражение лица и то, как она выглядела, будучи живой сводило на нет возможность её самоубийства в моей голове. Она была внешне нежной и хрупкой, но в ней есть стержень, подобно толстой кости. У неё был собственный внутренний мир, где она обладала несокрушимой силой. Поэтому я не могу поверить, что она так сломалась только из-за измены. Никогда бы не подумал, что она бросит всё и покончит с собой. — Как был логично это не звучало, я в это не верю. Киёми-сан никогда бы не пошла на суицид. Думаю, она сильный человек. Разве нельзя предположить, что Йошими-сан или Хашигучи-сан достаточно навредили её, но она все ещё была в сознании? Чтобы защитить кого-то из них, кого она, несмотря ни на что, любила, из последних сил повесила цепочку, чтобы люди подумали также, как и ты. Наверняка так и было. Киёми-сан хороший человек, — выразился я довольно ясно. — А потом она вернулась в спальню и умерла в муках? — Может так оно и есть. Для Киёми-сан самоубийство немыслимо. — …Отчаяние – не единственная причина, из-за которой люди решаются закончить жизнь по собственной воле, — после затяжного молчания, смотря на меня, сказала Сакурако-сан. — Ну что ж, тогда разгадайте эту тайну! — Это работа полиции. Если профессиональные следователи и профессиональные судмедэксперт проведут расследование на профессиональном уровне, то правда вскроется. Нет нужды спрашивать об этом меня. — Тогда не надо быть такой самоуверенной, будто у вас есть ответ! Я уставился на Сакурако-сан, полагая, что с её стороны было бы трусостью не ответить на мои слова. Она коротко вздохнула, будто сдаваясь, и начала говорить: — Вскрытие покажет, действительно ли убитая сопротивлялась: раны, нанесенные, когда она оборонялась и какие-либо признаки борьбы в принципе. Если агрессии преступника хватило, чтобы перевернуть гостиную вверх дном, то и жертве должно было достаться. На одежде могли остаться волосы с головы нападавшего, либо остатки его ногтей, если он её поцарапал. В большинстве случае ДНК убийцы остается на месте преступления. — ДНК убийцы… — В наше время даже насильники пользуются контрацептивами. Но расчесав лобковые волосы жертвы, нередко находят и волосы преступников. Так что, если захочешь в будущем кого-то изнасиловать, рекомендую перед этим сбрить волосы рядом с гениталиями. — Я бы не стал заниматься этим! — Ну, я и не думаю, что ты настолько свиреп для этого, — снова засмеялась Сакурако-сан из-за чего я почувствовал себя не в своей тарелке. До сих пор злюсь на бесчувственность с её стороны. Впрочем, это обычно для Сакурако-сан, говорить людям то, что им может не понравится. Она изучает их реакцию, заглядывает в их мысли и манипулирует эмоциями. — Давай просто вернемся к делу. Я изо всех старался не идти у нее на поводу, потому начал вести себя спокойно. Губы Сакурако-сан скучающе подергивались. Стало понятно, что она хочет меня разозлить и закончить разговор. — Ладно-ладно… — она вздохнула и сделала неохотное лицо, — При поверхностном осмотре я не заметила у неё каких-либо значительных травм. — Может, есть какой-нибудь способ убийства, не оставляющий следов? Сакурако-сан медленно покачала головой. — Если бы ты собирался убить неприятеля, который яростно оказывает сопротивление, то, вероятно, ты его бы зарезал, ударил или задушил бы, не так ли? Однако, внешних повреждений не было, также не было следов удушья. В случае асфиксии произошло бы кровоизлияние в глазные яблоки, но у жертвы ничего подобного не было. — Может ли быть такое, что она умерла от какой-нибудь болезни…? — Ну… — Сакурако-сан дернула плечами и развела руки в стороны. — До сих остается не ясен момент с разгромленной комнатой. — Возможно, дело в истерии… Проверять это мы будет прямо сейчас. — Проверять? — Я вновь задался вопросом, куда нас везет такси, — Так куда мы направляемся? После того, как я спросил, вместо ответа Сакурако-сан протянула ладонь, между пальцами которой было зажато нечто, напоминавшее корешок билета. — Серьёзно? Она держала билет в городской ботанический сад. 5 Ботанический сад был частью крупного проекта по благоустройству территории. Объект новый, построен только в прошлом году. В нём выращиваются растения, характерные для такой местности, как Асахикава, а также других регионов Японии. Хоть число туристов и резко выросло из-за бума, связанного с зоопарком, Асахикава себе не изменял. На станции было пустовато. Заметить какие-либо скопления можно было только в выходные на парковках перед крупными супермаркетами. Так что, ох какая неожиданность, новый прекрасный ботанический сад совсем не пользовался популярностью. — Что мы тут забыли? — Я нашла в бумажнике жертвы входной билет, датированный вчерашним днём, — сказала Сакурако-сан максимально беспристрастно. — А!? Зачем!? Так же нельзя! Это же препятствование расследованию! — Меня это не тревожит. Просто у меня появилась кое-какая мысль. Как обычно, своевольный поступок Сакурако-сан выбил меня из колеи. Несмотря на то, что это лишь клочок бумаги, он может оказаться важной уликой, которая выведет на преступника. — Тем более, ты же сам сказал, что хочешь докопаться до истины. — Да, но не так! Моё желание узнать правду не даёт автоматически право делать то, что делать нельзя! В голове уже крутятся мысли пойти в полицию и извиниться, или еще хуже, попросить Арихару-сана помочь. В этот момент такси подъехало к нашему пункту назначения. — В любом случае, мы должны вернуть его. Засунув руки поглубже в рукава пальто, я аккуратно беру билет у Сакурако-сан. Заворачиваю его в салфетку, чтобы на нём точно не осталось отпечатков и ложу его в свой бумажник. — Ты и вправду зациклен на мелочах, — сказала она довольно раздраженно, после чего заплатила таксисту. Мне показалось, что она чересчур груба, но вслух об этом не сказал бы. Она из тех людей, которые могут часами выполнять работу, требующие высокой точности, в её случае отделение кости от плоти, например. Но почему она так вяло относится ко всему остальному? — Но это не мелочь! Я вышел из машины, ломая голову, что мне делать с билетом, а Сакурако-сан уже направилась к кассе. — Сад уже закрывается? Судя по вывески у входа, до закрытия оставалось меньше часа. Естественно, женщина за стойкой об этом и сказала, но Сакурако-сан коротко ответила, что с этим проблем нет и купила билет. — Куда мы? Она ненадолго заглянула в брошюру, которую дали вместе с билетом, затем резко повернула и начала куда-то идти. Меня это удручает. Сакурако-сан молча прошла через оранжерею, не обращая вниманря на разнообразных представителей фауны, окружавшие нас. — Сакурако-сан! — Это чувствительные к солнцу цветы. — Чего? — Вот мы и на месте, — сказав это, она наконец остановилась. Сакурако-сан указала на табличку у входа в помещение. — “Растения, живущие в тени (по всей стране)”? Она кивнула. После открыла дверь, издавшая неприятный лязг… Тёплый влажный воздух окутал нас. Комната тускло освещена для поддержания полумрака, а таблички с описание каждого растения нарисованы флуоресцентной краской. Очевидно, именно сюда мы и шли. На этот раз Сакурако-сан тщательно проверяла одно растение за другим. — Вот и всё, — неожиданно останавливается Сакурако-сан. — Это? У растения были чёрные плоды, похожие на ягоды. Они вырастали из листьев с острыми концами, по форме напоминающие цветки. — Скополия? На табличке написано: “ハシリドコロ (Скополия японская), семейство Пасленовых”*, а рядом предупреждение “Не трогать, опасно”. Помедлив, Сакурако-сан достала из кармана свою пару одноразовых перчаток, плотно их натянула и потянулась к нему. *Hashirigokoro, SCOPOLIA JAPONICA MAXIM — Там написано “Не трогать”. — Да, оно токсично. — А? Сев на колени, она сгребла листья и проверила стебли, с которых опустились плоды. — Что вы делаете? — Позволь мне продемонстрировать… о, вот оно, — Сакурако-сан указала на свою ладонь, — Взгляни. — Плоды были сорваны, не так ли? — Да, походу так оно и есть. При тусклом свете было трудно что-либо разглядеть, но когда я посмотрел на её руку, то понял, что предположение оказалось верным. — Что-то тут не так…? После моего вопроса, Сакурако-сан взяла плод, который был сморщен, возможно, из-за перезрелости, положила на свою руку и показала мне. — Она хоть внешне и похожа на чернику, но пара плодов способны убить ребенка, десяток даже взрослого. — Десяток…!? Повторив за Сакурако-сан, я почувствовал, как по моему позвоночнику пробежал холодок. — Вы же не думаете, что… из-за этого умерла Киёми-сан? — Возможно, — кивнула Сакурако-сан, — Очень схожа с белладонной. — Белладонна!? Серьёзно!? Теперь я понял, что это за растение. Белладонна - один из самых используемых ядов в детективах, наряду с аконитом. — Да. Японская разновидность. Это не совсем то же, что и скополия в нашем случае, но по свойствам вполне схожи. Пока я слушал её, силы покинули мои ноги. Я сел и зарылся лицом между ног, обхватив колени. — …Почему? Откуда уверенность в том, что Киёми-сан умерла именно из-за этого? — Растение назвали “ハシリドコロ” из-за того, что этим же словом обозначали ранние стадии наркомании, когда люди могли бегать в бреду и галлюцинациях, так что может в этом и причина беспорядка в гостиной. — В бреду… Ох, тогда получается… — Значит, тот погром не был результатом драки… — Если она и дралась, то только с тем, кого только она и могла видеть. — Но этого недостаточно для такого вывода… — после этих слов, Сакурако-сан ткнула мою голову. Когда я поднял глаза, то увидел, что она тоже сидит на корточках и смотрит на меня. Пока я недоумевал, что это значит, она постукивает пальцем по виску у левого глаза. — Чего? — Глаза. — Глаза? — Ты не заметил ничего странного в них у неё? — Да ничего особенного… — хоть я так и ответил, на кое-что обратил внимание. Её глаза были широко раскрыты и слегка затуманены, будто на них была легкая пленка. — Зрачки расширены. — И-и? — Тяжело определить причины помутнения роговицы, но расширенные зрачки — типичный признак интоксикацией белладонной или схожего с ней яда. — … — Её жених офтальмолог, верно? Я кивнул и снова опустил голову. — В прошлом знатные дамы использовали это растение, чтобы сделать свои глаза красивыми. Она могла узнать об этом в разговоре с женихом, а так как она была фармацевтом, то, вероятно, знала и об содержащемся алкалоиде*, атропине. Полагаю, она такой же любитель закрученных историй, как и ты. *Группа органических соединений, содержащих азот, которые обычно имеют сильное биологическое действие. Они встречаются в различных растениях и могут оказывать разнообразное влияние на организм человека и животных. Позади Сакурако-сан из динамиков, будто фоном, начало играть подобие прощального вальса, извещающий о закрытии ботанического сада, и от его печальных мотивов я почувствовал себя еще более подавленным. — Не могу сказать, было ли это преднамеренно, или произошло случайно. Если ей нравились растения, то это мог бы импульсивный поступок: она пришла сюда, чтобы развеяться, случайно увидела его, и сделала то, что сделала. А может она изначально и хотела на это пойти, желая оставить послание своему жених. Забавно, но “белладонна” содержит столько же звуков, сколько и слово “молчание*. *Мора — это ритмическая единица, которая равна одному слогу с краткой гласной. Не тоже самое, что и слог сам по себе! Например: “しん”("шин") = 1 слог, но 2 моры (согласный + гласный + "н"). “ベラドンナ” — be-ra-do-n-na (5 мор) “沈黙” — chi-n-mo-ku (4 моры) Хоть мор не равное кол-во, автор, вероятно, намеренно, опустил разницу в 1 мору для связки этих слов. В принципе, японцы и сами могут опускать, так что, не критично. — Молчание… Никогда ещё это слово не делало меня таким подавленным. — В любом случае, она скорее всего, приехала сюда вчера и пронесла ягоды домой. Трудно рассчитать смертельную дозу, чтобы хватило всего одной… Но наша жертва была фармацевтом. Должно быть, она рассчитала нужное количество и положила яд в капсулу, чтобы покончить с собой. Симптомы отравления начинают проявляться в промежутке от 30 минут до часа. — Тогда… — Наверняка, она была в ужасном состоянии и испытывала невыносимую боль вместе с помутнением рассудка. Это можно понять по всклокоченной рубашке и выражению лица. Рвоты почти не было, так что она и об этом подумала накануне. Перед смертью у нее случилось малое недержание мочи, но испражнений не было, значит кишечник она прочистила заранее. Не хотела предстать пред нами в грязи после суицида. Сакурако-сан встала и хлопнула меня по плечу. Я последовал ее примеру. — Если самоубийство можно назвать убийством, то это, действительно, убийство в запертой квартире. Она не хотела, чтобы ее кто-то потревожил. Подобное делают люди, который правда хотят покончить со всем. Думаю, если поискать, то предсмертная записка найдется. — Получается… Хотите сказать, что почти на 100% уверены, что смерть Киеми-сан было суицидом? …Я не смог выразить вопрос словами. — …Тебе действительно больше нравится история с убийством? — Потому, что самоубийство – это… слишком грустно… Естественно, я не был бы счастлив, будь это смерть от руки злоумышленника. Но реальный исход был крайне плачевным. Я закрыл лицо и задумался о том, почему это произошло. — Понимаю. Но, допустим, ты бы узнал об интимных отношениях твоей сестры и будущего мужа. Как бы ты поступил? — Я осудил бы их обоих, разорвал бы на части. Всё лучше, чем умереть самому! Потому что только они оба виноваты! Когда я повысил голос, Сакурако-сан, слегка опустив веки, посмотрела на меня. — Человеческие эмоции могут зажечься, споткнувшись о любое препятствие. Не редкость, что они и загораются. Подавляя их, ты не стираешь то, что их вызвало. Ты же не хотел бы прожить остаток своих дней в браке, постоянно думая о младшей сестре? — Можно было порвать с ним и… даже найти кого-то более достойного. — Да, могла. Но что если она не хотела? — Сакурако-сан медленно моргнула, — Что делать, если ты знаешь о предательстве любимого мужчины, но желание остаться рядом пожирает тебя? — …Значит, ничего не остается, кроме как смириться и покончить с собой? — Ха-ха-ха-ха, — она начала неожиданно громко смеяться. — Сакурако-сан… У меня не было сил пререкаться с ней, я лишь смутно ощущал запах влажного воздуха. — Она не смирилась. Наоборот, она наконец-то заполучила этого мужчину. — Что вы имеете ввиду? — Не уверена, что в записке, которую найдет полиция, будет упоминаться об измене, но в больнице наверняка об этом знают. Если они не совсем бесчувственные, то им будет трудно продолжать нынешние отношения из-за их причастности к смерти другого человека. Одному из них, или обоим, придется уволиться, чтобы не разрывать связь. Возможно, жених вовсе не испытывал чувств к невесте, и это был брак не по любви. В любом случае, чувства раскаяния и сожаления будут дуть холодным ветром в их отношениях. Ты и сам видел, не так ли? Их игра с огнем может перешагнуть за 800 °C, если переборщить. — … Температура кремации трупов как раз 800 градусов. Сакурако-сан снова засмеялась. Видимо, ей это показалось остроумным. Я не хотел больше ничего говорить и слышать. Она весело посмотрела на меня, но ничего не сказала. Мы вышли наружу, не проронив ни слова, и пошли по широкой улице. Снаружи уже стемнело, было прохладно даже в пальто, снова начали падать снежинки. Только и было слышно, как ботинки наступают на только выпавший снег, хрустит и хрустит. Сакурако-сан тихонько приоткрыла рот: — Мёртвые ничего не говорят, не оправдываются – вот почему им нет равных. Они настолько же красноречивы, насколько и однобоки. Не слушают, что хотим сказать мы, живые. По улице, по которой мы шли, пронеслись огни нескольких машин. Я увидел, как одна из них повернула и медленно двинулась по боковой улице. По какой-то причине, не сразу, этот слабый, ленивый свет напомнил мне о фонарях в доме моей бабушки, которые ставятся в память умершим. Этот печальный свет. — Ты сказал, что это грустно, верно? Я с этим не согласна. Она хитрая, самодовольная женщина. Завладела сердцем своего жениха жестоким, манипулятивным, не терпящим возражений способом. Она не просто не вызывает жалости, она – пугает. Медленно разъедает твое сердце, как яд. Слова Сакурако-сан пусто прозвучали в моих ушах. — Не уверен в этом, — я глубоко вздохнул, идя по следам Сакурако-сан, — Может быть смерть, действительно, вещь однозначная, но, думаю, из-за этого случившееся не перестаёт быть печальным. Когда я поднял голову к небу, на мои веки мягко упали легкие белые снежинки. Они были холодными, но быстро растаяли и потекли по щекам, подобно слезам. — Уверен, она не хотела напрямую обвинять, делать больно людям, которые ей были дороги, которых она любила. Не имеет значение, что Сакурако-сан этого не понимает. Я не был достаточно близок с Киёми-сан. Но в одном уверен абсолютно. — Киёми-сан была по-настоящему чистым и прекрасным человеком, до глубины души*. *Опять игра слов с “Киёми” и “чистое и красивое”, но я немного переформулировал. Заключение В тот день в вечерних новостях Хоккайдо был показан короткий репортаж о Киёми-сан. Из новостей было непонятно, что произошло: говорили то про убийство, то про суицид. В утренней газете в углу была небольшая заметка о том, что её смерть всё же была самоубийством. Через несколько дней моя мама, ловившая сплетни на лету, сообщила мне, что Йошими-сан уволилась из больницы. — Ты удивишься, но я слышала, что у них был роман! — мама сказала это с широко раскрытыми глазами. Я перестал ее слышать. Было все равно. Начал размышлять о том, что больше никогда не буду работать у того здания, ибо никто больше не предложит мне мятный чай, каким бы жарким не был день… С самого начала моя и Киёми-сан жизни пересекались лишь на пару мгновений. Поэтому до и после её смерти моя повседневность не претерпела особых изменений. Хотя нет, кое-что изменилось. В данный момент у меня в комнате есть маленький плантатор, на котором уживается звездообразный плющ и мята в форме сердца. На этом всё. Наверное, так и будет. Навсегда. Спустя несколько недель, я заметил небольшую статью в газете. Раскрашивая пластиковую модель, я посмотрел на дату и понял, что публикации уже три дня. — Это… “ДОКТОР, ПОТЕРЯВШИЙ НЕВЕСТУ, СОВЕРШИЛ САМОУБИЙСТВО” Ранним утром XX числа гражданину, чей дом находился неподалеку, показался подозрительным автомобиль, припаркованный на берегу реки Чубетцу, после чего сообщил о нем полиции. Внутри него был найдено тело мужчины, принадлежавшее 35-летнему Хашигучи Такэёши, городскому врачу. Предсмертной записки найдено не было. Поскольку в машине были обнаружены следы угарного газа, а невеста Хашигучи умерла в прошлом месяце, полиция ведет тщательное расследование, хоть и заявило о том, что это, скорее всего, суицид, а не несчастный случай или что-либо ещё. Моя рука, державшая пластиковую модель, задрожала. Не знаю из-за чего: от шока, злости или грусти. — …Тогда почему вы не позаботились о Киёми-сан? Потекли слёзы, когда перед глазами встал образ Хашигучи-сана, стоящего в тот день под падающим снегом. Не совершил ли он такую глупость, чтобы потом с раскаянием бегать за ней? Если любил, то почему предал? Теперь, когда осталась лишь одна Йошими-сан, мне стало интересно, что она сейчас делает. Киёми-сан была бы довольно всем этим, или она… Я ненавижу такие абстрактные разговоры о рае. Но все же я не мог не молиться от всего сердца, чтобы их души обрели там счастье. ---------- Кость 1: Прекрасная Особа. Часть 1 В тот день, как и обычно, я получил одностороннее письмо от Сакурако-сан «Зайди по дороге домой». В электронном письме, будто написанным злым духом, даже не спрашивалось мое согласие. Вот почему после школы я сразу же направился к старинному особняку, выполненному в западном стиле, в котором она жила. Сколько бы раз я не перечитывал письмо, особой ясности оно не приносило. Так было всегда. Почему? Что произошло? Если бы я попытался ответить звонком на ее сообщение, а не привычным электронным письмо с согласием, она бы наверняка разозлилась и прокричала: «Я сейчас занята!». Поэтому, когда я получал подобные электронные письма, я должен был немедленно идти к ней. Конечно, я мог отказаться, если бы захотел, но, если представить возможные последствия, лучше просто прийти к ней. В этот раз я отправил ей «Пожалуйста, в следующей раз напиши хотя бы причину», но уверен, как и всегда моя жалоба будет пропущена мимо ушей. Хотя, это уже привычное дело. Так называемый "шаблон". Если быть честным, я уже смирился с этим, и вновь принял ее эгоистичную просьбу. Асахикава, место, где мы живем, является третьим по величине населенным пунктом в северной Японии после города Сендай, а до войны развивался как крупный военный центр. Благодаря популярному зоопарку Асахияма, мы занимаем второе место по количеству туристов. Но на самом деле мы лишь обыкновенный проездной город. Даже если зоопарк собирает гостей, в действительности все останавливаются на ночёвку в Саппоро, в Отару, в Фурано и в Биэй. Нашему городу недостает блеска. Асахикава редко страдает от землетрясений. Вероятно, это потому, что город окружен со всех сторон горами. Благодаря этой особенности в городе до сих пор сохранились здания эпохи первопроходцев, выполненные из дерева или толстого камня. Однако в отличие от Отару, они не гордо возвышались. И даже не были восстановлены и прекрасны, как в Хакодатэ. Обыкновенные старые здания, которые если разрушатся, просто заменят на новые. Повсюду в городе царила унылая атмосфера упадка и застоя. Конечно, находилось множество людей, которые старались изо всех сил разрушить эту гнетущую атмосферу, путем пересмотра туристических ресурсов. Но даже крупная перестройка города не помогла очистить воздух от гнетущего застоя. Думаю, все дело в том, что такой уклад жизни заложен в каждом жителе Асахикава. Люди из Асахикава не выносят перемен и прочую ересь. Но даже в таком старом городе, как Асахикава, существовало то, что вызывало гордость. В старинном особняке западного стиля, про который старая кормилица приговаривала: «Когда становится холодно, ветер сквозит очень сильно» … — вдвоем со старой кормилицей жила Сакурако-сан, так называемая "молодая леди". В свои двадцать и несколько месяцев лет она всегда носила белую мужскую рубашку и темные джинсы. Ее гардероб не выглядел особо модным, но так как она была красивой девушкой с прямой осанкой и волевым взглядом, вся одежда смотрелась на ней, как из дорогих модных бутиков высокой моды. Если перейти к росту, то к моем ужасающему осознанию, несмотря на то что я достаточно высокий, наши талии были примерно на одном уровне. Ее волосы, натурального черного цвета, опускались ниже плеч и немного волнились. Зная Сакурако-сан, не думаю, что она делает химическую завивку, вероятно волнистые волосы у нее от природы. Она не делала ничего особенного со своим видом, и все равно оставалась красивой девушкой… вот каким человеком была Сакурако-сан. Однако ее личность в корне отличалась от внешнего вида. Прежде всего Сакурако-сан не питала излишней любви к людям. И нет, эти чувства не исходили из-за недоверия к людям, просто она не интересовалась ими. У нее даже не было "мобильного телефона", который в наше время стал незаменимым средством связи. Она всецело была преданна собственным увлечениям. Во-первых, это были кости. Во-вторых, это тоже были кости. В-третьих, в-четвертых, в-пятых и шестых ей все так же нравились кости. Она страстно любила кости всех видом и всех существ. Дядя Сакурако-сан преподавал в университете судебную медицину и привозил для нее туши всевозможных животных из различных мест. Сакурако-сан вручную разделывала тушки и доставала скелеты. Все эти трофеи она отдавала в нужные места, добавляла в свою коллекцию или продавала через интернет. Под землей большого сада, раскинувшегося вокруг особняка, который во время строительства выглядел впечатляюще, были захоронены туши крупных животных. Раньше, когда со стороны кухни веяло ароматом хорошо протушенного мяса, я думал: «Ну, очередная сбитая у обочины тушка тануки, и из нее добываются кости» — и теперь Сакурако-сан с огромным удовольствием тушит мясо в огромном котле. Но как потом выяснилось, Умэ-сан (так звали старую кормилицу) не нравился зловонный запах, который всегда исходил от тушения подобного вида мяса. Вот Сакурако-сан и научилась маскировать его, добавляя соевый соус и избавляясь от вони. Говорят, особо крупными и гниющими трупами животных, Сакурако-сан занималась в саду, где у нее были установлены промышленные газовые горелки особой мощности. Но подобным она занималась редко, так как это выходило за пределы ее хобби. В ее руках любое животное раздевалось догола и превращалось в груду белых высушенных костей. Тщательно собирая все фрагменты костей, она скрепляла их вместе, используя смолы или клей, и аккуратно помещала в стеклянный футляр. Вместо живых существ, она предпочитала безмолвных белых друзей, заточенных в ловушку из стекла. Я повстречал эту странную девушку в одном определённом инциденте, но это совсем другая история. С тех самых пор, после нашей первой встречи, я попал под ее влияние. — Итак, по какой причине я нужен был вам сегодня? У парадной двери меня встретила морщинистая Умэ-сан, которую дети по соседству называли "китаро с кладбища [ 1 ]" (они так боялись ее?). Поприветствовав как обычно, она провела меня в гостиную, уставленную мебелью, изготовленную мастерами Асахикава (Асахикава считается знаменитым мебель изготавливающим городом). В одном из необычном по дизайну кресле, невозмутимо скрестив ноги, сидела Сакурако-сан. Это кресло современного дизайна сильно контрастировало с окружающей, кажущейся исторической обстановкой, старинного особняка западного стиля. Хотя, кажется, я понимаю, почему Сакурако-сан нравится это кресло. Минимальный обтекаемый каркас, придавал креслу скелетообразную форму, в отличие от обыкновенного массивного дивана. Про себя, я звал его кресло-скелетом. — Радуйся, парнишка. Я намеревалась сделать тебе подарок, — слегка улыбнулась Сакурако-сан, покачиваясь в кресле-скелете. — …Дай угадаю, вероятно что-то опять из костей? — Прекращай выражаться в таком тоне. Если ты соберешься продать это по интернету, то сможешь выручить неплохую сумму, — слегка скривила губы Сакурако-сан, словно надулась. Собирать кости очень сложная работа, поэтому ей не нравилось, когда кто-то с пренебрежением относился к ним. — И чьи это кости? — Камбалы. — Камбала? У меня возникло плохое предчувствие, и я нахмурился. Дело в том, что несколько недель назад я ходил на рыбалку с дедом. Вот почему я наклонился поближе к Сакурако-сан, чтобы выяснить побольше информации. — …Это та, которую я поймал в прошлом месяце? — А-ха-ха, разумеется. Ее плоть и яичники были восхитительны. Прими мою благодарность от самого сердца, — улыбнулась Сакурако-сан и с большим удовольствием вручила мне белоснежный скелет в деревянной раме. Пухлая, черная камбала, полная икры, претерпела сильные изменения. Я очень люблю рыбу и ем ее много, но, когда мне показывают что-то вроде этого, из костей, кажущееся совершенно другим, мне становится странно. Но в конце концов это всего лишь кости. С аккуратной надписью "Pleuronectes obscurus", что было ее научным названием, "это" было помещено в футляр из тонкой деревянной рамы. Если выставить "это" это на рынок, без сомнений, можно будет выручить хорошие деньги. — Это вещь такая… удивительная… Может, кому-то получить скелетообразный экспонат в качестве подарка было бы приятно, но я совсем не отношусь к этим людям. Я ничего не имею против вкусной рыбы, но, если ее подавать в таком видоизмененном виде, когда о ней позаботилась Сакурако-сан, это немного страшно. Хотя, о чем я говорю. Вся комната была украшена костями, что считалось дурным вкусом, так как она будто заигрывала со смертью, но похоже ее это не волновало. — Но… разве все не удивятся, если я украшу комнату чем-то таким? Вам не кажется, что подобный подарок не соответствует мне? — Удивятся? Разве это не прекрасно? В рыбьих костях ведь нет ничего такого? Кроме того, ты знаешь, как тяжело удалять кости из рыбы? Сакурако-сан совсем не заметила моей попытки сменить тему, и начала рассказывать мне, как сложно убрать скелет из рыбы. Из туш животных она получает скелеты путем закапывания в землю или их варки в огромном котле с чистящим средством для зубных протезов. Но оказывается с рыбами все обстоит по-другому. — Я опускаю рыбу в горячую воду, а затем старательно соскребаю плоть с костей зубочисткой или палочкой для еды, — продолжила Сакурако-сан с нахмуренным лицом. Я даже представить себе не мог, как бы напряглись мои плечи от подобной деликатной работы. Но, с другой стороны, я не просил ее о нечто подобном… Почему Сакурако-сан не могла просто съесть рыбу, как и все обыкновенные люди? — Ну как тебе? Разве она не прекрасна? Ты ведь даже подумать не мог, что невообразимый деликатес может быть представлен в виде подобной комичной плоской формы. — Хмм… В ослепительном блеске глаз Сакурако-сан прекрасно читалось «Бери, не стесняйся». У нее не было никаких отклонений в личности, но из-за низкого коммуникативного навыка, она даже не думала, что обыкновенный человек, который ведет обыкновенную школьную жизнь, может думать иначе. — Эмм, да, точно… она выглядит прекрасно. В любом случаем мне не хотелось обижать ее. Сакурако-сан сделала эту вещь специально для меня, поэтому не важно нравится или не нравится она мне. Хотя, признаюсь, плоская комичная форма рыбы… была за гранью моего понимания. Обычно, когда я ел камбалу, я ни о чем не думал, но сейчас она была похожа на тонкий лист, чьи хрупкие тонкие косточки напоминали прожилки. До этого я не заметил, но сейчас узор из бесчисленных тонкий костей начал напоминать мне перья павлина. Как не проявляющий никакого интереса к костям, я принял их тонкую изящную красоту. Но на этом, пожалуй, все. Думаю, пришло поставить точку и перестать поддерживать этот "взрослый диалог". — Я очень рад, спасибо. Я положу это на свой стол. Переменившись в лице, я поблагодарил ее за свой трофей с прошлой рыбалки и аккуратно положил в сумку. — Если речь идет о рыбьих костях, то мне больше нравится окодзэ. У этой рыбы такие очаровательные кости. Как жалко, что я с ними никогда не работала, — с улыбкой произнесла Сакурако-сан, поудобнее усевшись в кресле. — Окодзэ… а на Хоккайдо такая не водится? — С чего это? — Ну я просто подумал, что эта рыба может любить теплые воды. По крайней мере я никогда не видел эту рыбу на обеденном столе. Тем временем Сакурако-сан немного опустила голову, будто что-то обдумывала. — Тогда… что насчет морских лисичек [ 2 ]? — Морских лисичек? — Эта рыба очень вкусная, но у нее множество костей, которые имеют необычную форму. Ее костные пластинки имеют перьевую форму, что выглядит забавно… У Сакурако-сан было странное выражение на лице, поэтому я поторопился найти изображение морских лисичек на своем смартфоне. Сначала она с подозрением смотрела на изображение на моем смартфоне, ну уже через пару секунд ее лицо посветлело. — Ах, и правда необычный вид! — пристально всматриваясь в мой смартфон, рассмеялась Сакурако-сан. Я вздохнул с облегчением и потянулся к чашечке чая, специально приготовленного для меня. Дети по соседству часто называли Умэ-сан ёкаем [ 3 ] , поэтому я и сам начал задумываться, а правда ли она человек? Однако чай, который заваривала эта пожилая женщина ёкай, был всегда очень вкусным. Обычно, я не пью много чая. Я никогда не разбирался в сортах чайных листьев и в их особенностях, пока пил чай, заваренный моей матерью. Только после встречи с Сакурако-сан я узнал, что черный чай может быть вкусным. — Тогда, я принесу ее тебе, если поймаю. Я был очень счастлив от восхитительного черного чая и от невинной улыбки Сакурако-сан, которой она меня одарила. — Спасибо. Твое хобби рыбалка выглядит полезным, — снова одарила меня счастливой улыбкой Сакурако-сан. Но в то же время я ощутил, как взвалил на свою спину лишний груз. Я и правда дурак. Понимаю, насколько это хлопотно, я почему намеренно пошел на увеличение контактов с ней. — Это не совсем мое хобби. Рыбалку любит мой дедушка. У меня не было другого выбора, кроме как сказать эти слова. Проглотив вздох сожаления, который хотел вырваться из меня, я изобразил на своем лице подобие улыбки. Я понятие не имею, как ловить морских лисичек, но, если спросить дедушку, уверен, он мне расскажет и возьмет с собой на рыбалку. Наверняка моя "просьба" даже обрадует его. Как двух зайцев одним выстрелом я заслужу сыновнее благочестие [ 4 ] от дедушки и удовлетворю просьбу Сакурако-сан. Наблюдая за Сакурако-сан, которая как ребенок, получивший игрушку, играла с моим смартфоном, я наслаждался своим чаем. В этом особняке, в котором были полностью стерты знаки о жильцах, жили только Умэ-сан и Сакурако-сан. Может быть поэтому особняк был всегда окружен торжественной тишиной. Мне нравилось быть здесь. Поначалу меня немного пугало находиться под присмотром белых костей, которые украшали комнаты, но теперь я мог спокойно расслабиться здесь. Наверное, это из-за этого, что я еще сильней попал под влияние Сакурако-сан. В такой приятной тишине, когда я мог слышать счастливое легкое дыхание Сакурако-сан, мой смартфон в ее руках внезапно заиграл популярную песню девушек идолов. — Прости, кажется мне кто-то звонит. Даже песня, которая нравилась мне, казалась здесь оскорбительной какофонией. Я прямо почувствовал, как стал виновником чего-то плохого. Когда я взял свой смартфон из рук Сакурако-сан, которая выглядела угрюмо недовольной, я узнал, что мне позвонила мать. Ну вот скажите, почему моя мать всегда звонит в самое неподходящее время? — …Слушаю, — сердитым голосом спросил я. — Что такое? — таким же недовольным голосом отреагировала моя мать на мои слова. — Да ничего такого. Что случилось? Ты опять забыла купить что-то на ужин? — Не угадал. Мне просто нужно, чтобы ты кое в чем помог мне. Пожалуйста, возвращайся поскорее. — Хорошо… Внезапно ко мне пришло осознание, почему я принимал эгоистичные поступки Сакурако-сан. Ведь я же привык к подобному поведению от своей матери. После того, как отец умер, когда мне было четыре года, нас со старшим братом мать вырастила собственными руками. На полученные страховые деньги отца, мать открыла квартирный бизнес и теперь управляла восемью объектами в нашем городе. Я благодарен своей матери, которая вырастила нас как мать-одиночка, но без каких-либо финансовых трудностей. Я думаю, она замечательные человек. Пока я доучиваюсь в старших классах, мне разрешено выбирать любой будущий колледж или университет. В ее жизни такого не было, поэтому она говорила мне, что я должен учиться там, где хочу. Однако это не мешала ей поручать мне достаточно грубые поручения. На безвозмездной основе (за работу она могла бы платить хоть небольшие карманные деньги), она эксплуатировала меня как какую-то прислугу. Кроме того, с тех пор как мой старший брат ушел из дома и поступил в колледж прошлой весной, все поручения матери о работе по дому, лежали на моих плечах. — Помочь тебе… упаковать что-то? Это может подождать пару часов? — поинтересовался я как специалист по хозяйственным работам по дому, одновременно беспокоясь о запахе соевого соуса и имбиря, доносящегося из кухни. Я еще не обедал, потому что занятия в школе были утром, а потом сразу побежал к Сакурако-сан. Как только я поздоровался с Умэ-сан, она спросила меня: «Молодой человек еще не обедал?». Этот вопрос обрадовал меня, ведь я мог не беспокоиться о своем обеде. Если быть честным, Умэ-сан всегда говорила мне, что я "слишком худой". Видимо поэтому у нее было сильное желание накормить меня вкусной едой при любом удобном случае. Обычно, к чаю всегда шли пирожные, но сегодня был только чай. Я слышал, как она отругала Сакурако-сан, сказав: «Никаких сладостей перед обедом». Вот почему я планировал оттянуть немного времени и отведать вкусного обеда Умэ-сан. Возможно, мне не стоит об этом говорить, но моя мама не очень любит готовить, потому что у нее это плохо получается. Как старшеклассник, я не считал странным готовить обед для себя сам. Теперь вам должно быть понятно, что, когда я возвращаюсь домой, обеда никакого нет. Поэтому перед выбором съесть обыденный растворимый рамен или отведать вкусную стряпню Умэ-сан, я хотел выбрать второе. Если уж и заниматься какими-то поручениями, то только после обеда… — Нет. Пожалуйста, вернись как можно скорее. Люди придут уже через полчаса. — Через полчаса? Так внезапно. Когда я взглянул на старинные настенные часы, было без пяти час дня. — Да. И это меня беспокоит. До одного из моих жильцов члены семьи не могут дозвониться, и теперь они хотят, чтобы я открыла им дверь. Надеюсь, ничего плохого не произошло. Теперь ты понял, почему я хочу, чтобы ты поехал со мной. — Да… — разочаровано протянул я. — Как бы то ни было, времени слишком мало. Возвращайся сейчас же. …Гудок. Как и в случае односторонних электронных писем Сакурако-сан, мать резко оборвала разговор, не давая мне шанса на отказ. — Боже… Когда я еще раз разочарованно вздохнул, Сакурако-сан с любопытством прищурилась на меня. — Это была мать. — Какое-то дело? — Да. В одной из квартир, которых управляет моя мать, жилец не открывает дверь и не берет трубку. Вот члены семьи и хотят, чтобы мы сами открыли им дверь. — Хо. — В последний раз, когда моя мать открывала дверь, ее ждал труп мертвого старика. Вот почему мать больше не хочет ездить одна… Я должен вернуться домой, чтобы присоединиться к ней. Мне вовсе не нравилась эта затея. Когда я понуро ответил Сакурако-сан, она решительно хлопнула себя по бедру. — Хорошо, пойдем. — Ась? — Разве ты сам не сказал, что по ту сторону вас может ждать мертвец? Я просто обязана пойти с тобой! Ее лицо было переполнено радостью, поэтому я нахмурил брови. — Сакурако-сан… — Что? Как я и думал, она ничего не почувствовала в моей интонации. — Это слишком бессовестно. Когда я отругал Сакурако-сан, она обиженно надула губы. В такие моменты она не выглядела старше меня. Должно быть Умэ-сан испытывает трудности с Сакурако-сан ежедневно. — Если ты в предвкушение чужого несчастья, когда-нибудь что-то плохое может случиться и с тобой. Я не мог взять ее с собой в ситуации, в которой мог погибнуть человек. Поэтому, как ребенку, я намеревался сказать: «Сакурако-сан, оставайся дома», — Я никогда не наслаждалась нечто подобным. Просто я не так часто видела человеческие трупы, поэтому, считай, что это мое интеллектуальное любопытство. Но Сакурако-сан отрицательно покачала головой и решительно посмотрела на меня. По ее виду я понял, она солгала мне, что не наслаждается подобным. — Нет, — безапелляционно заявил я. — Парнишка, я не буду вам мешать. Я просто тихо постою в сторонке. Опять ложь. Для Сакурако-сан это нечто невозможное. — Я дам тебе знать, если что-то случится. Пожалуйста, подожди в особняке… ох. Пока я перебрасывался словами с Сакурако-сан, я рассеяно полез в портфель за шарфом и чуть не уронил на пол подаренный скелет черной камбалы. Футляр уже был готов соприкоснуться с полом, когда я поймал его. Пока я тщательно проверял, не повредились ли косточки, Сакурако-сан прильнула ко мне сзади и задышала мне в ушко. — С-Сакурако-сан!? — Ты на полном серьезе заявляешь, что не хочешь брать меня с собой? А что, если человек действительно мертв, и это произошло пару дней назад? Процесс разложения отличается от летнего времени. От этих нашептываемых слов на мое ушко я почувствовал, как холодная дрожь выступила по моей спине. — Например ванная. Предположим, человек принимал ванну и умер от сердечной недостаточности. Думаю, мне даже не нужно объяснять, ты и так прекрасно знаешь, как выглядит тело, пробыв долгое время в воде. Когда Сакурако-сан напомнила об этом, я сразу вспомнил тот бедный труп, который однажды в реке я обнаружил вместе с ней… Как бы я не хотел забыть то зрелище, оно четко отпечаталось в моем мозге. — Сейчас в ванной комнате прохладно. Нередко в таких случаях люди любят включить воду погорячее. Легко удалить кости с тела, которое варилось на протяжении нескольких дней. А запах… — Пожалуйста, замолчи! — завопил я, зажав уши. А Сакурако-сан тем временем взяла футляр со скелетом камбалы в свои руки. — Я просто излагаю факты, которые могут произойти в действительности. И прошу тебя разрешить освидетельствовать труп от вашего имени. — … Сакурако-сан взяла мою сумку, вынула из нее все учебники, сформировала аккуратную стопку их них и положила обратно в сумку, не забыв про экспонат скелета камбалы. Медленно она застегнула застежку. — Ну так что? Пойдем? С самодовольным выражением на лице Сакурако-сан подошла к застывшему на одном месте мне, и осторожно повязала шарф на мою шею. — …Не знаю, убьют ли тебя, как ту кошку. Любопытство погубило кошку! Любопытство погубит Сакурако… Даже кошка, у которой девять жизней, согласно тому выражению, может быть убита любопытством. Сакурако-сан может сгубить то же любопытство. Я не ненавижу Сакурако-сан, но мне совсем не нравится ее отношение к "смерти". — Кошку? Кошки очень красивые создания, даже когда живы. А их кости художественно завораживающие. Знаешь… — Достаточно! Я не должен был этого говорить! Бах! Когда я грубо ударил кулаком по столу. Умэ-сан, все это время находившаяся позади Сакурако-сан, тихонько охнула. — Ах, прошу меня извинить. — Ох-ох! Молодой человек, вы уже уходите? — Мне очень жаль, но появилось срочное дело… В ее руках был поднос с потофё, от которого доносился восхитительный запах. Голодный и с кривым выражением на лице я извиняюще поклонился Умэ-сан. Прости меня, Умэ-сан. Я правда хочу все это съесть, но не могу. — Я тоже ухожу. — И вы, молодая леди? Ну что ж, давайте собираться. Выходить на улицу в таком виде не подобает леди из семьи Кудзё. — Если ты хочешь идти со мной, то нам нужно выдвигаться прямо сейчас! Члены семьи приедут уже через полчаса! Когда Умэ-сан в спешке направилась к Сакурако-сан, я попросил ее взять инициативу в свои руки. — Но ведь такой вид не подобает… — С этим ничего не поделать! — крикнула Сакурако-сан Умэ-сан и развела руками. Она взяла с вешалки только пальто и сразу последовала за мной. — Мне очень жаль! Умэ-сан! — извинился я перед старой кормилицей, которая плачущим голосом причитала «Молодая леди〜!» у входа, и вышел из особняка вместе с Сакурако-сан. — Я скоро вернусь, — рассмеялась Сакурако-сан. Мне было очень, очень жалко Умэ-сан, но я ничего не мог поделать. — Итак, куда мы едем? — радостно вытянув руки, спросила Сакурако-сан, когда мы вышли на улицу. Тогда я понял, что следующие несколько часов она будет вовсю злоупотреблять моим вниманием. От осознания этого факта я почувствовал себя подавленным и у меня закружилась голова. Сакурако-сан обещала вести себя тихо, но это совсем не про нее. — Ох, ладно, нужно взять себя в руки… Я позволил глубокому вздоху выйти из глубин моего животу и тайно ослепил проклятьями задницу Сакурако-сан, которая торжественным шагом шла передо мной. Примечания: 1. GeGeGe no Kitarou, также известной как Hakaba Kitarou. Очень старая манга 60-х годов. 2. Dragonfish или по-другому Sailfin Poacher. Вроде бы так на русском обзываются. 3. Злой дух 4. В конфуцианской философии сыновнее благочестие является достоинством уважения к родителям, старшим и предкам ---------- Кость 1: Прекрасная Особа. Часть 2 Я пообещал матери подъехать к дому, который располагался примерно в двенадцати минутах езды от особняка Сакурако-сан. Я намеревался ехать на автобусе, но потом увидел, что такси, остановившееся у особняка, свободно. Сакурако-сан быстро отреагировала и забралась в машину. Благодаря тому, что мы приехал раньше, чем планировали, мне удалось заскочить в круглосуточный магазинчик рядом с домом и съесть онигири с икрой минтая, майонезом с тунцом и сливой. Икра минтая была недостаточно острой, майонез с тунцом чрезмерно соленым, а японские сливы абсолютно лишены какой-то кислинки. Только подумать, кто-то может посчитать это блюдо вкусным. Вспомнив вкусное жаркое с имбирем Умэ-сан, мое настроение еще сильнее ухудшилось. Впрочем, несмотря на вкус, мой живот перестал урчать от голода. Вскоре, как я доел все три онигири и промочил горло остывшим чаем, появилась мать. Несмотря на то, что она была одета в модное пальто-пончо, теплая одежда под ней (в Асахикава сейчас холодно) сделала ее фигура похожей на куклу дарума [ 1 ]. Я очень разочаровался внешним видом матери. — Ах! Когда наши взгляды пересеклись, мать прикрыла рот ладонью. Я понял, что произошло недопонимание, и был вынужден представить ей Сакурако-сан. — Эмм, мам, это… — Я знаю ее! Кому на знакома молодая леди Кудзё-сан! Пока я растерянно застыл на месте, мать немного оттащила меня в сторону и легонько ткнула в бок. — Правда? Ты знаешь ее? — Разумеется! Вся земля района Нанко, на которой мы сейчас живем, в прошлом принадлежала семье Кудзё-сан. После войны они понемногу начали расставаться с землей, но даже сейчас память о их семье, как о известных землевладельцах, хранится в памяти каждого жителя! — Ого… я знал, что у нее огромный особняк, но… Особняк Сакурако-сан действительно большой. Говорят, в нем десять комнат, хоть Сакурако-сан и жила вдвоем с Умэ-сан. Но еще больше удивлял огромный сад, в котором находились два дельфина, детеныш норки, детёныш кита, голова бурого медведя, три оленя, лошади и другие живности, зарытые под землей. — Семья Кудзё начала раздавать землю еще до смерти прошлого хозяина. Но когда речь заходит о нынешней хозяйке дома Кудзё-сан, всем известно, что она прекрасная молодая леди. — Ого… — Не "огокай"! Зачем ты ее привел! — Я не приводил. Она сама изъявила желание приехать сюда. — Что? Наше перешептывание в стороне, Сакурако-сан окинула странным взглядом. Но после отвернулась и начала осматривать окрестности. — Ладно… не беспокойся о присутствие Сакурако-сан. — Не беспокоиться? У нее не было ни одной причины приезжать сюда! — Все в порядке, просто оставь ее в покое. Сакурако-сан, как ребенок, делает все, что ей угодно. — То, что ей угодно… — Это правда. Она как ребенок поступает так, как ей заблагорассудится. — Парнишка, я все слышу, — не глядя на меня, произнесла Сакурако-сан. Она внимательно смотрела на окна многоквартирного дома моей матери перед собой. Обычно, вместо того чтобы строить новый дом, люди сдавали в аренду поддержанную недвижимость. Дом, в котором была нужная квартира, как раз один из таких. Он лишен всякой индивидуальности, но все равно производил некое ощущение надежности. — А-ха-ха-ха… значит ты меня слышала? — Твои слова обо мне — правда, но не думай о том, что я тебя не слышу. Сакурако-сан произнесла свои слова непринужденным тоном, но кажется моя мать немного занервничала. — Ах… да, сейчас ведь холодно, почему бы нам не согреться и не попить чая там… Когда взгляды Сакурако-сан и моей матери пересеклись, мать торопливо указала в сторону кофейни, располагавшейся напротив многоквартирного дома. — Не нужно беспокоиться, — решительно отказалась Сакурако-сан и схватила меня за руку. Под растерянный взгляд моей матери, в этот раз она оттащила меня в сторону. — Сколько еще ждать? Пойдемте. — Нельзя. Сначала нужно дождаться членов семьи. Без их разрешения мы не можем открыть дверь. — Досадно. Но хотя бы скажи какая квартира? Сакурако-сан топнула ногой, как капризной кролик! Чтобы немного успокоить ее, я был вынужден срочно спросить у матери: «В какую нам квартиру?» — Ах, да. Первая квартира на втором этаже. Там проживает молодая леди, Мидзусима-сан. — …А? Слова прозвучали для меня как гром среди ясного неба. — Мидзусима-сан…? — Да. Она сообщила недавно, что выходит замуж, поэтому собирается переезжать. Надеюсь, с ней не случилось ничего плохого… — Неужели она… Я думал, что жилец квартиры какой-нибудь пожилой человек. Но оказывается там молодая леди, да еще и Мидзусима-сан. — Да. Сами понимаете, переезд к молодому человеку не всегда простое занятие. — Р-Разумеется… Наверное, каждому знакомо с какими трудностями связана перевозка всех вещей в другое место. Кроме того, я знал "Мидзусиму-сан". Когда что-то происходит с незнакомым человеком, ты просто поражаешься. Но когда несчастье происходит со знакомым человеком, ты испытываешь настоящий шок. Боже, надеюсь с Мидзусимой-сан ничего не случилось. — С ней все хорошо, я уверен… Когда я вспомнил ее невинную и нежную внешность, меня охватила такая сильная тревога, что кончики пальцев задрожали. — Первая комната на втором этаже… вон та? Шторы задернуты. — В-верно… — Не существует никакой причины задергивать шторы в такое время. Либо она ушла из дома ночью, либо умерла до восхода солнца. — Пожалуйста, избавь нас от своих рассуждений! Вопреки ожидаемому, на мое разгневанное лицо Сакурако-сан лишь удивлённо взглянула и ничего не ответила. — Эй, как ты разговариваешь с молодой леди Кудзё-сан…! Как тигр, мать вклинилась между нами, схватила меня за плечо и оттянула в сторону. — Разве полчаса уже не миновали? Где те члены семьи? Почему их еще нет!? — Думаю, время только что прошло… — Ты не можешь позвонить им по телефону? — Давай подождем еще немного… — Парнишка. — Да? Сакурако-сан, наблюдающая за нашим диалогом, неожиданно показала вдаль. Если проследить за ее пальцем, можно было увидеть человека, перебегающего дорогу. Кажется, человек тоже нас заметил. Это была молодая женщина в белом пуховике, судорожно пытающаяся согреть руки на морозе. Ростом примерно в 160 сантиметров ее щеки украшал ало-оранжевый румянец, что в купе с бледной кожей производило сильное впечатление. Короткие немного волнистые волосы были распущены. По ее виду сразу понятно, что она довольно модная личность. — Эмм… вы домовладелица? — Да. Меня зовут Татэваки-сан. Я домовладелица этого дома. Когда моя мать представилась, женщина взволновано потянулась к воротнику пальто, чтобы поправить. Под пальто, кажется, у нее был только розовый халат. Брюки тоже не выглядели достаточно теплыми. Лишь окинув ее взглядом, мне стало холодно. — Прошу прощения, что заставила вас ждать, — произнесла молодая женщина и извиняюще поклонилась. Ее пальто колыхнулось, и я увидел карточку с именем "Мидзусима". Одновременно в нос мне ударил слабый запах духов. — Значит вы член семьи Мидзусимы-сан? — Ах, да! Меня зовут Ёсими, я ее младшая сестра. Я должна была прийти с матерью, но вчера она поскользнулась и повредила спину… — Ох〜! Я вас понимаю, вчера и правда было сколько, — болезненно преувеличенным тоном моя мать отреагировала на слова молодой женщины. — Хорошо, я могу открыть вам дверь, у вас есть какое-то удостоверение личности? — Водительские права подойдут? — Вполне. На них же есть ваша фотография и имя. Ледяными, плохо слушающимися пальцами, молодая женщина, назвавшаяся Ёсими, достала из кармана бумажник от известного бренда и вынула из него водительские права. — Мидзусима Ёсими-сан. Да… все в порядке. — Этого достаточно? — Могу я спросить, как зовут вашу мать? — Мою мать? Мидзусима Миёко… — "Ми", как красота, "ё", как эра и "ко", как ребенок? — Да. — Прошу извинить, я просто хотела подтвердит имя человека, подписавшего договор. — Ничего… Хоть Ёсими и понимала, что моей матери необходимо проверить личность, ее взгляд пополз в сторону нужных окон на втором этаже. Ее хотелось как можно скорее проверить квартиру, но кажется моя мать не собиралась входить в положение Ёсими-сан. Она полезла в сумку, чтобы достать нужный документ. Я хорошо осознавал беспокойство Ёсими-сан, поэтому, когда моя мать протянула ей документ со словами: «В таком случае не могли бы вы заполнить форму согласия…» — я очень расстроился ею. — Офтальмология? — внезапно спросила Сакурако-сан. — Простите? Когда мать протянула Ёсими-сан шариковую ручку, вопрос Сакурако-сан заставил ее удивленно заморгать. — Я спрашиваю, в этой ли больнице вы работаете. — …Но как вы догадались? — Ваши туфли слишком легкие. До этого дома можно дойти только из близлежащих больниц. Когда Сакурако-сан ответила на вопрос Ёсими, я окинул взглядом ее ноги и увидел, что на ней надеты красные крокодильи. Пускай сегодня и не шел снег, это не та обувь, в которой стоило ходить зимой. — Когда я проезжала окрестности на такси, то заметила две близлежащие к этому месту больницы: медицинское отделение педиатрии и офтальмологию. Поскольку под вашим пальто сейчас надет розовый медицинский халат, который частенько носят медсестры в детских больницах, я сначала подумала, что вы работаете в педиатрии… — произнесла Сакурако-сан, тыкнув пальцем в направление медицинского отделения педиатрии. — …? — Но потом я заметила небольшие круглые отметины на вашем макияже вокруг глаз. Лицо Ёсими-сан приобрело подозрительное выражение, пока она заполняла форму моей матери. — Эту отметину мог оставить только лазерный фотометр. Медсестры проводят за этим аппаратом больше времени, чем пациенты. К тому же от знакомой я слышала информацию, что в офтальмологию перевели новую медсестру. — Вы абсолютно правы. Ваши слова вначале разговора, признаюсь, смутили меня, — добродушно рассмеялась Ёсими-сан, окончив заполнять форму согласия. На какое-то время между нами повисла тишина. Ёсими-сан с интересом уставилась на Сакурако-сан. — Ах, значит вы медсестра из офтальмологии, — громко произнесла моя мать, пытаясь разрушить неловкую паузу. — Верно… я из офтальмологии, — кивнула Ёсими-сан. Моя мать сразу же переключилась на Сакурако-сан и с наигранным восхищением в голосе обратилась к ней: «Ах, как быстро вы установили личность женщины!» — но Сакурако-сан просто проигнорировала похвалу. Ей безразлично чужое восхищение. Истина всегда скрыта на поверхности, нужно лишь внимательнее в нее вглядеться. Наверное, из всех людей она уважала только своего дядю. «Истина подобна костям. Несмотря на то, что они скрыты под кожей, жиром и мясом, кости существуют. То же самое можно сказать и о связи вещей с основанием в любой момент времени. Например, тело любого живого существа состоит из мышц и костей. Это состояние постоянно» Вот почему Сакурако-сан хотела знать все. Она обожает кости. И не может сдержаться, чтобы не заглянуть за скрытые тайны мира, как под плоть существа. — Ну что ж, поднимемся наверх, — произнесла моя мать. То, что Сакурако-сан проигнорировала ее похвалу, рассердило мою мать. Её рассерженное лицо немного покраснело. Впрочем, у нее сейчас работа и именно Сакурако-сан нуждалась в ней. Со словами: «Кудзё-сан, нам пора, вы можете подождать в кофейне…» — она попыталась отвадить от нас Сакурако-сан, но та снова ее проигнорировала. — На второй этаж. Пойдемте. Сакурако-сан пропустила мимо ушей слова моей матери и первой поднялась по лестнице. Сразу же за ней поднялся я, потом Ёсими-сан и замкнула шествие моя мать. — Вот, это первая квартира на этаже. Когда я поднялся по лестнице, Сакурако-сан стояла между двумя дверями, поэтому я указал ей на нужную. На дверях не было табличек с именами, но я знал в какой квартире живет Мидзусима-сан. В кожаных черных перчатках, Сакурако-сан потянулась и дернула за ручку. — Заперто. Сакурако-сан, взглянув на меня, еще раз подергала за ручку. Каждое ее движение сопровождалось характерным скрипом перчаток. Ёсими-сан снова бросила на Сакурако-сан подозрительный взгляд. Ей было совсем не понятно, кто эта девушка, и почему она возглавляет их шествие. — Вы правда никак не могли связаться с ней? — спросил я Ёсими-сан, чтобы немного разрядить обстановку. — Да. Она не отвечает ни на звонки, ни на электронные сообщения. — А раньше такое бывало? — спросила Сакурако-сан, включившись в наш разговор. — Ну, по крайней мере, она поддерживала связь с женихом каждый день. — О чем они общались? — А о чем они могу общаться? Наверное, о работе, кто когда вернулся; о еде, кто что съел на обед; о любви… Неожиданно Сакурако-сан громко расхохоталась. Ёсими-сан посмотрела на меня, как будто требовала объяснений. Нормально ли вести такие разговоры? Конечно нормально, если у вас есть мобильный телефон и вторая половинка. — Сакурако-сан. Тем не менее слова Ёсими-сан оказались для нее очень смешными, и она не смогла сдержать хохот. Когда я дернул ее за рукав пальто, она лишь иронично взглянула на меня. — Значит "Снег растает и исчезнет в весеннюю пору, но, если ты растаешь в моем сердце, мы больше не увидимся [ 2 ]"? — Чего? — Это не нормально. Похоже эпоха Хэйсэй [ 3 ] сменилась на Хэйан [ 4 ] без моего ведома, — по-прежнему хохоча во все горло, произнесла Сакурако-сан. В растерянности Ёсими-сан опять взглянула на меня, требуя разъяснений. Видимо Сакурако-сан держала Ёсими-сан за дурочку. Я, конечно, не совсем уверен, но думаю моя догадка верна… — …Ладно, давайте отопрем дверь, — проговорил я. Прежде чем Сакурако-сан успела обидеть всех, я выхватил ключ из рук моей матери и поспешил открыть дверь. — Может она хотела побыть в одиночестве и все хорошо обдумать? Сами знаете брак не простая вещь… — … Мы знали, что Мидзусима-сан собирается выйти замуж. Но на мой вопрос Ёсими-сан отреагировала мрачным взглядом, будто она хорошо знала свою сестру. Но даже сестры разные существа. У меня хорошие отношения со старшим братом, но есть некоторые вещи, которые я не знаю о нем. То же самое касается и его, он не знает все вещи обо мне. Неужели Ёсими-сан, как и Сакурако-сан, в любой непонятной ситуации видит трупы? Обдумывая эту мысль, я отпер дверь и отошел в сторону, чтобы Ёсими-сан первая вошла в квартиру. Сделав глубокий вдох, она решительно взялась за ручку и… Лязг. Раздался металлический звук и дверь отказалась открываться дальше. — …Ох. — Дверь заперта изнутри на цепочку… — произнесла Сакурако-сан. Ее брови поползли вверх. Когда я перебросился взглядом с Ёсими-сан, то почувствовал слабость в коленках. — Кажется у нас неприятности, — спокойным голосом отозвалась моя мать. Похоже, она еще не поняла, что могла означать эта цепь. — И что нам делать? Продолжить попытку открыть дверь? Какой глупой вопрос. Она и правда ничего не поняла. — …Пожалуйста. — Мы можем перерезать цепь, но тогда вы заплатите за ремонт, хорошо? — с раздражением в голосе произнесла моя мать, что вконец вывело меня. Я схватился за рукав ее пальто. — Чего? Я тащил свою недовольную мать за собой и спустил ее с лестницы. — Да включи свой мозг! Если цепочка заперта изнутри, значит в квартире человек! — …О чем ты… ах, боже! Пусть и не сразу, но мать, наконец, осознала всю серьезность ситуации. Все верно. Если дверь заперта на цепочку, значит внутри квартиры должны быть люди. Конечно, в квартире не обязательно должна находиться Мидзусима-сан, ведь мы не слышали ни одного звука присутствия людей. Моя мать поспешно вышла на улицу к машине и принесла с собой ящик с инструментами, лежащий на заднем сидении. — Вот… пожалуйста, — одновременно испуганным и растерянным голосом мать обратилась ко мне и передала ящик с инструментами. Мне поручили совсем не веселую работу, но сейчас нет времени на жалобы. Я поднялся по лестнице и вернулся обратно к Сакурако-сан и Ёсими-сан, которая вся дрожала от ужаса. Очевидно, пока нас не было, Сакурако-сан опять опустила какой-то грубый комментарий. Про себя я извинился перед Ёсими-сан, мне не стоило оставлять ее наедине с этой девушкой. Впрочем, сейчас моя главная цель — перерезать цепь. — Думаю, удастся порвать ее. — Пожалуйста, — отреагировала Ёсими-сан и поклонилась мне. Несколько раз сжав и разжав кулаки, я сделал глубокий вдох. Почему-то я чувствовал себя разбитым до такой степени, что дверная ручка казалась вдалеке от меня. Но сейчас не время хандрить. Неизвестно как отреагирует полиция и приедет ли она на наш вызов. У меня нет другого выбора, кроме как самому открыть дверь. — … Медленно я приоткрыл дверь. Как и ожидалось мои уши не уловили никакого шума в глубине квартиры. Мой мозг орал мне убегать, но дрожащими руками я потянулся к цепочке. Внезапно, когда я уже собирался вложить силы в кусачки, я ощутил прикосновение Сакурако-сан на своей спине. — С-Сакурако-сан? — Когда откроешь дверь, мы должны войти первыми, — прошептала Сакурако-сан мне на ухо. — Почему? — Воняет. Если ты хочешь избежать сожалений, позволь мне войти первой. — Запах…? — тихо спросил я, но Сакурако-сан уже отстранилась от меня. Когда Сакурако-сан опустила странную фразу, я невольно несколько раз втянул носом воздух. Но кроме слабого аромата лаванды, который ощущался в прихожей, я ничего подозрительного не учуял. — … Я не должен позволять Сакурако-сан так воздействовать на меня. Передо мной ответственная задача. Она не особо сложная, но требует некоторой силы. Я опять сделал глубокий вдох и вложил силу в кусачки. Чувствуя на своей спине тяжелые взгляды Сакурако-сан, Ёсими-сан и моей матери, я вложил все свои силы в руки. Цепь, со стороны выглядевшая очень прочной, на удивление легко сдалась. Когда я стиснул зубы и вложил всю свою массу в хватку, кусачки разорвали цепь. Я отошел назад и этим сразу же воспользовалась Сакурако-сан. — Сакурако-сан! Поспешно я попытался остановить Сакурако-сан, но та быстро скинула обувь и вошла внутрь. Мне не удалось ее остановить… вот почему я обернулся к Ёсими-сан, которая с удивлением смотрела на нас. — Эмм… вы не возражаете, если мы войдем первыми…? — … — В квартире могло случиться что-то плохое… Я обещаю ничего не трогать внутри! Со стороны мое предложение казалось абсурдным, но к удивлению, Ёсими-сан кивнула. — Прошу. — А? Когда я с удивлением посмотрел на Ёсими-сан, она опять кивнула мне. Хотя в это раз ее кивок головой был больше похож на просьбу, чтобы мы вошли первыми, а не она. — Эмм… нам действительно можно? — Все в порядке, прошу. — Но… Я не мог скрыть своего замешательства, но лицо Ёсими-сан приобрело просящее выражение. Похоже ее очень хотелось оттянуть возможный неприятный момент с членом ее семьи. — Все в порядке, делаете то, что нужно, — со скрытым рыданием в голосе, Ёсими-сан дважды кивнула. Мне хотелось произнести хоть какие-то слова утешения, но я понял, что сейчас они не к месту. — Хорошо…. Тогда извините за вторжение. Я поблагодарил Ёсими-сан и зашел в прихожую. Скинув обувь, я опять почувствовал запах лаванды. Прихожая была чистой и прибранной. Кроме нашей с Сакурако-сан обуви никакой другой не было. — Ох… Я не смог сдержать удивительного вздоха в отличие от Сакурако-сан. Через полуоткрытую дверь прихожей я мог видеть состояние гостиной. — Ужасно… что здесь произошло? Невольно из моего горла вылетел стон. Несмотря на то, что окна в гостиной плотно зашторены, с помощью электрического освещения можно было разглядеть всю ужасную подноготную. …Вандализм. Первая моя мысль, когда я увидел гостиную. Естественно, беспорядок не рук Сакурако-сан. Ее нельзя назвать любящий порядок девушкой, но даже она не могла создать такой хаос за короткий промежуток времени. По всей гостиной были разбросаны вещи. Осколки стекла, опрокинутые комнатные растения, порванные журналы, разбитый телевизор, открытая аптечка с разбросанными медикаментами… Все выглядело так, будто по комнате прошелся небольшой торнадо. Ступая осторожно, чтобы не наступить на разбросанные вещи, я последовал за Сакурако-сан, которая к этому времени уже покинула гостиную. Я просто шел по разгромленной гостиной, и ощущал себя негодяем, который подсматривает за частной жизнью. Но разбросанные повсюду вещи просто приманивали к себе взгляд. Вот лежит свежий выпуск кулинарного журнала, раскрытый на страничке "Как приготовить домашний джем!". Рядом лежал нарядный альбом (позже я узнал, что это скрапбукинг [ 5 ]). Разорванная коробочка с черным чаем из специализированного магазина. Пустые коробочки от натуральных продуктов, которые видимо были доставлены почтой из Англии… Да, комната Мидзусимы-сан видела лучшие времена. — Сакурако-сан, кажется, тут произошло что-то плохое. Видимо все это время Сакурако-сан была в спальне. Когда мой взгляд упал на розовое белье на диване, с которого наполовину было содрано покрывало, я поспешно отвел взгляд. — Ты где сейчас? — Парнишка, сюда. Чувствуя, как мои щеки пылают, я оглядел комнату, потому что голос Сакурако-сан послышался откуда-то сзади, и увидел еще одну дверь. Когда я подошел ближе, то увидел ягодицу Сакурако-сан в джинсах, выглядывающую сквозь щель между косяком и дверью спальни. — Пожалуйста не трогай ничего в комнате, — сквозь щель попросил я Сакурако-сан, когда увидел, что она сидит на корточках перед кроватью. — Сакурако-сан…? — … Вместо ответа Сакурако-сан сняла свои черные кожаные перчатки и надела одноразовые медицинские, которые всегда носила в кармане. — Сакурако-сан… ох! Когда я распахнул дверь, мое тело тут же застыло на месте. Сцена, которую мне бы хотелось позабыть навсегда, снова воскресла в моей памяти. — Это же… Почему? Слова застряли в моей глотке. То, чего больше всего я боялся и к чему не был готов, снова предстало перед моими глазами. — Кха… кха… кха… Мои колени потеряли силу, и я опустился на пол. Мой нос сразу учуял слабый запах аммиака, перемешанный с трупным запахом. — Эта женщина, она нужный нам жилец? Зажимая рот рукой, я несколько раз кивнул. Тело Мидзусимы-сан раскинулось перед моими глазами. Верхняя ее часть тела лежала на полу в ногах у Сакурако-сан, а нижняя часть было закинута на кровать. — Пахнет пока не так сильно. Если бы не запах аммиака, как от недержания мочи, я сразу и не обратила внимание на эту комнату. — Ох… Такое ужасающие зрелище, я даже усомнился в том, что вижу. Язык Мидзусимы-сан был высунут наружу, а глаза, в которых застыла агония, широко распахнуты. Прекрасная Мидзусима-сан. Тонкие, изящные, белоснежные пальцы были все скрючены от страданий и окрасились в синевато-черный цвет. Одна из ее грудей оголилась из ночной сорочки, но меня больше поразило не это казавшее пошлым зрелище, а бледный практически бесцветный оттенок кожи. — Ууу… В тот момент, когда печаль, будто гвоздями, начала царапать мое сердце, я почувствовал приступ страха, гнева и отвращения. Слезы во всю капали из моих глаз, а к горлу подступила рвота. Я всегда задумывался почему. Будь то близкий или любимый человек, если смерть произошла внезапно, начинаешь чувствовать пугающий страх и отталкивающее физиологическое отвращение. Словами сложно выразить всю мою печаль и боль. Я был так расстроен, что просто закрыл лицо руками и прижался лбом к полу. Зрелище слишком ужасное, я не хотел, чтобы мое последнее воспоминание о Мидзусиме-сан было таким. Но когда я зажмурился, то осознал, что широко распахнутые глаза этой женщины четко отпечатались в моем сознание. Уверен, мне никогда не забыть их. — Хмм, все пятна на теле выглядят как трупные. Это комната выходит на солнечную сторону? — Нет… не думаю. — Роговица мутная, но не такая сухая, как я предполагала. Зрачки расширены. И снова на руках Сакурако-сан были ее кожаные черные перчатки, которые при каждом соприкосновение издавали неприятный скрип. Видимо медицинские одноразовые она где-то уже сняла. — Тело начало коченеть, но живот все еще можно продавить. Учитывая температуру в комнате, с момента смерти прошло около двадцати четырёх часов. Когда я поднял голову, то увидел сияющие от радости глаза Сакурако-сан. Я не ненавидел эту черту в ней. Люди не должны чувствовать счастье от смерти человека. — Сестра!! — раздался крик за нашими спинами. — Ах, этого не может быть! Сестра! Я уже позабыл… Все это время с нами была госпожа Ёсими-сан. — Боже, только не это… сестра! Еще позавчера мы с тобой весело болтали! Мне стоило догадаться, что, если нас долго не будет, Ёсими-сан сама зайдет в квартиру. Войдя в спальню к нам, она рухнула на пол перед трупом Мидзусимы-сан. — Все так ужасно, повсюду полный беспорядок… что произошло? Что произошло с моей сестрой! Дрожащий голос Ёсими-сан не выдержал, и она разрыдалась, обняв труп сестры. Боже какой я дурак. Если бы я не поддался чувствам, то мог преподнести ей "смерть" Мидзусимы-сан мягче. — Что мне делать…? — голосом полным слез спросила нас Ёсими-сан, нежно поправив челку Мидзусимы-сан. — Думаю, нам стоит позвонить в полицию. — А…? — В квартире валяется труп. Нужно оповестить об этом полицию. — Валяется … В голосе Ёсими-сан прозвучали сердитые нотки. — Сакурако-сан! — не сдержался я и закричал на Сакурако-сан. Она удивлённо посмотрела на меня и сжала губы. Я знаю, что Сакурако-сан не хотела никого обидеть. Но ее обыденные бессердечные слова ни к месту в этой ситуации. — …Но нам и правда следует позвонить в полицию. Поэтому пока лучше не трогать вещи Киёми-сан… Позвонить в полицию — единственная правильная вещь в текущей ситуации. Понимая, что в комнате Ёсими-сан, чтобы не произошла путаница, я впервые назвал Мидзусиму-сан по имени. Чистая и прекрасная. [ 6 ] Когда впервые я услышал его, то подумал, как прекрасно оно подходит для нее. Но сейчас я чуть не расплакался, упомянув это чудесное имя. — …О чем ты? — Все выглядит так, будто в комнате произошла борьба. Возможно, в этом замешаны какие-то преступники… — То есть ты говоришь, что мою сестру убили? — Думаю, такую возможность нельзя отбрасывать со счетов. — Боже! Но почему! Почему мою сестру!? Я не отношусь к тем людям, которые впутываются в преступления. Думаю, так же о себя думала и Ёсими-сан. Но в преступлениях замешены не только негодяи. Печальная реальность, каким бы чистым ты не был, твою жизнь может оборвать совершенно незнакомый человек. И так происходит каждый день, каждую минуту. Абсолютно невидимая смерть каждую секунду стоит за нашими спинами. — Киёми…? Неожиданно у входной двери я услышал незнакомый голос, общающийся с моей матерью. Прежде чем я успел подумать, Ёсими-сан вздрогнула и вскочила на ноги. — Ёсими-сан… что здесь происходит? — спросил молодой мужчина, с удивлением оглядывая беспорядок в комнате. Полурасстегнутое пальто на нем очень походило на пальто Ёсими-сан. — Моя сестра! Ёсими-сан быстро подбежала к мужчине, прижалась к его груди и громко заплакала. Она испустила такой скорбный крик боли, что мое сердце чуть не разорвалось в тот же момент на части. — …Что… что здесь произошло… — Ах, познакомьтесь. Это жених Мидзусимы-сан, — донесся голос моей матери из прихожей. Она не решилась зайти вглубь квартиры, но по виду плачущей Ёсими-сан ей стало все понятно, и она нахмурила лицо. Без сомнений сейчас в ней боролись два противоборствующих чувства. С одной стороны ей было жалко Ёсими-сан, с другой стороны она начала обдумывать дальнейшую судьбу квартиры и попытки ее повторной сдачи. Тем временем мужчина, казалось, был смущен плачем Ёсими-сан, но он нежно погладил ее по спине, как бы успокаивая, и кивнул в нашу сторону. — Меня зовут Хасигути. Я врач-офтальмолог из ближайшей больницы. Киёми моя невеста. Мужчина, назвавший себя Хасигути, выглядел немного старше Мидзусимы-сан и на первый взгляд производил впечатления симпатичного человека с чувством чистоты, но кричащего цвета розовый галстук под белым халатом все нарушал. Непонятно, что нашла в нем Киёми-сан. Возможно, в этой ситуации мои слова могут прозвучать грубо, но я совсем не расстроен, что он не женится на Киёми-сан… Возможно это только мое желание, но рядом с Киёми-сан мне бы не хотелось видеть такого неуклюжего человека. Однако это не означает, что мне нравится такое печальное воссоединение Хасигути-сана с невестой. Мое сердце было готово разорваться на части от траурных лиц близких Киёми-сан. — Так… что с моей Киёми? — Там… — кивнул я в сторону спальни и посмотрел на пол. — …Быть не может, Киёми! По-прежнему с опущенными глазами я прошел мимо Хасигути-сана и Ёсими-сан, которая побежала за мужчиной, и бросился к входной двери. — Боже мой! Киёми! Киёми! — Сестра-а-а-а! Два крика боли ударили мне в спину и в конец сломили меня. Я больше не мог сдерживать плач. — Уууу… Когда я попытался подавить рыдание, к моему горлу подкатила рвота. Я отчаянно зажал рукой рот, удерживая и плач, и желудочный сок. Сакурако-сан, наблюдая за моими страданиями, вздохнула, будто ей было скучно. Честно говоря, в такие моменты мне казалось, что даже ее сердце состоит из твердых, холодных костей. — Сакурако-сан… — когда я обратился к ней, она подняла ладонь, призывая меня помолчать. — Телефон, — произнесла Сакурако-сан и вытянула ко мне руку. — А? — Мы обязаны доложить о произошедшем. Кроме нас никто не сможет это сделать. — …Ты права. Конечно, она права. Оба близких жертвы в самом разгаре горя, а моя мать, не отрываясь, смотрит на дверь. Мы единственные, кто могут позвонить в полицию. Когда я уже собирался позвонить, белые пальцы Сакурако-сан вырвали из моих рук смартфон. — Эй… Сакурако-сан? Она набрала незнакомый мне номер и через какое-то время произнесла: «Это я». — Я нашла труп жильца в одной из квартир, которыми управляет мать парнишки. Что случилось — неизвестно, но предварительно смерть произошла сутки назад. Да, я понимаю, что доставляю тебе дополнительные хлопоты. Адрес? Сейчас… — Сакурако-сан быстро перебрала разбросанную корреспонденцию на низком столике и без запинки сообщила адрес квартиры. Если судить по разговору, возможно, она позвонила Арихара-сану. Арихара-сан — жених Сакурако-сан и работает в полиции. Он отличный парень, который хорошо развит как физически, так и в умственном плане. Его никак нельзя было сравнить с Сакурако-сан. Хоть Арихара-сан и был немного старше ее, кажется, их отношения завязались с так называемых «друзей детства». — Готово. Скоро сюда подъедет полиция, — произнесла Сакурако-сан и вернула мне телефон. Внезапно, она резко присела на корточки и потянулась к сумке с корреспонденцией, которая была разбросано по всему низкому столику. — Сакурако-сан! Ты не можешь прикасаться к вещам! — Почему? — Существует вероятность, что здесь произошло преступление. — Преступление? Дверь была заперта на цепочку, — совершенно не обращая на меня внимание, Сакурако-сан ответила мне и начала копаться в сумочке Киёми-сан. — Да, но… Не знаю, дело привычки это или нет, но Сакурако-сан вытряхнула все содержимое из сумки и начала аккуратно сортировать. Мобильный телефон, ключи с брелоком, чехол, чехол, еще чехол… три мешочка разных размеров и разных типов: с носовыми платками, с одноразовыми салфетками и с шариковыми ручками. — Хмм. Видимо бумажник остался в сумке. Сакурако-сан вынула его, открыла, убедилась, что деньги не исчезли, и отложила в сторону. — …Значит тут побывал не вор? — Похоже на то. Тем более окна в квартире закрыты изнутри. Я сразу проверила это. Когда стало понятно, что дело не в деньгах, внизу моего живота похолодело. Неужели все дело в личной обиде? Или преступление с целью убийства? Разгром в комнате свидетельствовал о сопротивление со стороны Киёми-сан. Это можно было понять и по наполовину обнаженной груди… — Буэээ… На секунду представив, как она страдала в момент убийства, я не выдержал и меня стошнило в ближайшую мусорную корзину. Я ощутил, как непереваренные онигири выходят из моего горла. Молча, Сакурако-сан порылась в моей сумке и достала недопитую бутылку чая. Хоть у меня и болело горло, я прополоскал его двумя глотками чая, и приступ тошноты унялся. Отложив бутылку в сторону, я вцепился в себя руками, как бы обнимая самого себя. Я вцепился в свою куртку так крепко, что та угрожающе затрещала. — Кто это сделал… — Кто же? Когда я пробормотал в пустоту, Сакурако-сан странно моргнула. — …Что? — Я уже говорила, что все окна были заперты. Входная дверь, как ты помнишь, тоже. — …? От слов Сакурако-сан мое сердце забилось сильнее. — Окно и двери заперты изнутри. Ты знаешь, как могло произойти убийство в запертой квартире? — В запертой квартире…? На глазах растерянного меня. Сакурако-сан начала укладывать обратно в сумку все отсортированное содержимое. Момент, и вот она положила в сумку ключи с брелоком и застегнула молнию. Все верно. Абсолютно запертая квартира изнутри. Сакурако-сан сказала, что проверила все окна, нет причин сомневаться в ее словах. — Может… В ситуации, которая сильно смахивала на детективный роман, я услышал далекий вой сирен. — Как я и думала, он быстро. — Это ведь Арихара-сан из департамента общественной безопасности? Вполне естественно для человека такой профессии быстро среагировать на вызов. — Отец Наоэ тоже работал в департаменте общественной безопасности. Похоже, он унаследовал свои способности от отца. С точки зрения карьерного роста, он на самом дне по сравнению с полицейским департаментом и департаментом безопасности. Его работа больше похожа на работу для идиотов. С этими словами Сакурако-сан встала и протянула мне носовой платок. Лишь только после этого я заметил, что помимо слез из моего носа потекли сопли. Когда я в панике начал утираться, я почувствовал тонкий, успокаивающий аромат особняка Сакурако-сан. — Пойдем. Я ненавижу иметь дела с полицией. — Хорошо… Думаю, нам не стоит беспокоить Арихара-сана. Пока Сакурако-сан надевала обувь, я немного успокоился и привел себя в порядок благодаря ее носовому платку. Прежде чем выйти из квартиры, я обернулся в сторону тела Киёми-сан, но разгромленная гостиная и настежь открытая дверь скрыли от меня нелицеприятное зрелище. Внутри себя я испытал облегчение. — Подожди… Моя мать попыталась заговорить со мной, но я лишь бросил ей: «Я сделал все, что мог» — и начал спускаться по лестнице вслед за Сакурако-сан. В конце концов мы и правда сделали все возможное. С остальным моя мать должна справиться сама. — …Знаешь, нельзя так просто использовать человека, потому что он твой жених. — Он не мой жених, а я не его невеста. Его выбрали мои родители. Я не вижу ничего плохого, чтобы использовать его в своих нуждах. — О чем ты говоришь? Разве третий отдел по иностранным делам не борется с международной преступностью? — А ты хорошо осведомлен. — В прошлый раз я нашел эту информацию в интернете. — Ну, как и отец, он охотится на крайне левых коммунистов. Мы спустились по лестнице и вышли из дома. Я попытался забыть то, что увидел в квартире Киёми-сан, но это невозможно. Я был вынужден сделать глубокий вдох, чтобы снова не разрыдаться. — Так… и куда мы теперь? — Если останемся здесь до приезда полицейских, то будем вынуждены ответить на множество вопросов. А это хлопотно. — Тогда… как насчет выпить чашечку чая у меня дома? — Не стоит… Давай лучше погреемся в той кофейне, — предложила Сакурако-сан и указала пальцем на ту самую кофейню напротив дома. Если мы пойдем туда, то сможем понаблюдать за происходящим. Почему-то Сакурако-сан выглядела встревоженной. Со всех ног мы бросились к кафе от приближающихся красно-синих огней полицейских машин. Примечания: 1. Японская традиционная кукла-неваляшка 2. Строчка из японского стихотворения. Переводится как-то так, можете глянуть сами https://art-tags.net/manyo/nine/m1782.html 3. Нынешняя эпоха Японии 4. Эпоха 1700-х годов 5. Вид рукодельного искусства, заключающийся в изготовлении и оформлении семейных или личных фотоальбомов 6. 清く (киё) — чистый, незапятнанный; 美しい (ми) — красивый, прекрасный ---------- Кость 1: Прекрасная Особа. Часть 3 Кофейня располагалась в многоквартирном доме, в бывшей квартире, которую под старость лет хозяин решил использовать в других целях. Хоть внутри и не было ощущения домашнего уюта, атмосфера бывшего жилого помещения, заставляла чувствовать себя будто ты пришел не в заведение, а в гости к другу. — Пожалуй… здесь можно обрести духовной покой, да…? Дверной звонок, издавший громкой звон, приятно удивил меня. Внутреннее убранство поражало с первого взгляда. Видимо жена хозяина заведения «болела» по лоскутному шитью. Ее изделия украшали стены и столы. Деревянная мебель по своему внешнему виду давала понять, что изготовлена вручную. Кругом стояли горшки с различными декоративными растениями. Когда я вспомнил, что Киёми-сан тоже любила растения, слезы снова чуть не брызнули из моих глаз. — Пожалуйста, выбирайте любой столик, — с добродушной улыбкой на лице поприветствовал нас седовласый хозяин. Конечно же без долгих раздумий мы сели за столик у окна. Расположившись, я взял в руки меню и обнаружил, что оно трудночитаемое, так как было полностью написано от руки. Тем временем у многоквартирного дома матери остановились полицейские машины. — … Мы считаемся обыкновенными гражданскими, но, если попробовать поинтересоваться у Арихара-сана, возможно он расскажет нам некоторые детали расследования. Однако мне очень хотелось получить максимум информации с места происшествия своими глазами. Я даже пожалел, что ушел, хоть разговор с полицейскими действительно достаточно хлопотный… Но свой человек в полиции обязан поделиться с нами информацией, верно? — Два горячего шоколада, пожалуйста. — А? Пока я парил в своих мыслях, Сакурако-сан подняла голову от меню и сделала заказ. — Горячий шоколад. Хорошо, сейчас принесу его вам. Я не успел даже возразить. По-прежнему с добродушной улыбкой на лице, хозяин заведения пробормотал: «Две порции» — и ушел от нашего столика. — Значит… горячий шоколад? — Что? Почему бы перед озвучиванием заказа, не спросить меня, чего я хочу, Сакурако-сан? Ведь горячий шоколад… Ах, неважно. Я решил проглотить свою жалобу. — …Да ничего… просто я подумал, что обычно пью кофе. Когда я невольно опустил свой комментарий, Сакурако-сан сердито надула щеки, как рыба фугу. — Я не очень люблю кофе. Разве у него не неприятный запах? В запах кофе входит метилмеркаптан. А так пахнут трупы. Разве тебе этот запах не омерзителен? — Я не предлагал тебе пить кофе вместе со мной. Пахнет так же, как и труп… Честно говоря, такое сравнение немного шокировало меня. Но ведь Сакурако-сан сама сказала, что так пах один из компонентов, создающий уникальный аромат кофе. Кроме того, она могла заказать горячий шоколад только себе. Пока я с хмурым лицом смотрел на нее, Сакурако-сан ткнула в меню, будто хотела мне что-то показать. — Смотри, у них в меню есть зефир. — Ну и что? — Я многократно просила бабушку добавить зефир в горячий шоколад. Значит все дело в зефире? Разве она не богатая молодая леди и не может позволить купить зефира столько, сколько захочет? Пачка обычного зефира продается в супермаркете примерно в 100 иен, а цена высококлассного не превышает и 1000 иен. Похоже Сакурако-сан прочитала мои сомнения и поспешила объяснить. — Когда я была маленькой и жила в американской принимающей семье [ 1 ], мне всегда давали горячий шоколад с зефиром. Плавающий зефир в чашки всегда был таким сладким и приятно таял на моем языке. Восхитительно. Но бабушка говорит, что слишком много сладостей вредно. Сколько я не просила, она делает мне только обычное какао. — Все это здорово… но причем тут я? — Горячий шоколад с зефиром восхитителен. Ты обязан попробовать со мной. — … Продолжать дальше спорить бессмысленно… я сдался и тяжело вздохнул. Ее история никак не подействовала на меня, но похоже своим поступком Сакурако-сан хотела продемонстрировать свою доброту ко мне и поделиться своей любимой сладостью. Мне не оставалась ничего другого, кроме как выпить. «Поступок настоящего взрослого», — успокаивал себя я этой мыслей. Во всяком случае, выпив угощение Сакурако-сан, я ничего не потеряю. Еще раз глубоко вздохнув, я постарался взять себя в руки и посмотрел в окно. Там, на входной лестнице моя мать, окруженная полицейскими, что-то говорила. И если судить по ее выражению лица разговор был не из легких. — Шесть человек. Не пожалел и послал столько людей, — удивленно протянула Сакурако-сан. Тем временем двое полицейских продолжили беседу с моей матерью, а оставшиеся четверо начали подниматься по лестнице. — Что-то случилось? — спросил седовласый хозяин, когда принес нам стаканы с водой. Его брови нахмурились, а на лбу над переносицей залегла морщина. — Что случилось… наверное воры… сами понимаете, в неспокойное время живем, — туманно пробормотал я, внимательно разглядывая подставки, изготовленные из лоскутной ткани. — Возможно. В последнее время в нашем районе объявился извращенец. В это холодное время года, он бродит в одном пальто на голое тело. Проблема крайне щепетильная, ведь моя внучка еще посещает начальную школу. Ассоциация родителей и учителей порекомендовала сопровождать детей по дороге в школу, на что сильно ворчит моя дочь. — Ха… — Из-за всех неприятностей, скоро будет проблематично выйти вечером за продуктами для ужина. На улице холодно, не хотелось бы добираться до магазинов по обходным путям. Недавно у моей внучки поднялась температура, и моей жене пришлось прийти к дочке, чтобы приготовить им ужин. Что за "страшная" история. Я не совсем понял, назвал он историю "страшной" или "утомительной" на диалекте Хоккайдо [ 2 ], но долго раздумывать над этим не стал, ведь и то, и другое значение применимо в его рассказе. Хозяин говорил продолжительное время в надежде, что мы поддержим разговор, но делать этого я не собирался. Новость о "извращенце" полностью поглотила меня. Неужели именно этот извращенец напал на Киёми-сан. Я вообще не знал, что в этом районе объявился такой опасной человек. Что делала полиция? Неужели она не смогла его остановить. Я не проронил ни слова, а Сакурако-сан прижалась лицом к стеклу и делала вид, что слушает историю хозяина (хотя уверен, как и я, она пропускает все мимо ушей). Наконец хозяин произнес что-то наподобие: «Ох, кажется вода закипает» — и неловко покинул нас. Я ощутил облегчение, потому что не мог больше следить за его рассказом. Мигающие сирены полицейских машин терзали мое сердце. Когда я закрыл глаза образ несчастной Киёми-сан предстал в моей голове. С чувством легкой тошноты, я чувствовал, как ее осуждающий взгляд спрашивал меня: «Почему ты не помог мне?» — Извините за ожидание. Чуть погодя седовласый хозяин вернулся к нам с двумя чашками из неглазурованного фарфора, в которых был налит горячий шоколад. Две чашки с налитыми доверху горячим шоколадом, в которых плавал кусочек зефира. — Пожалуйста, выбирайте. Обычно все выбирают корицу, но, если добавить немного гвоздики, японского перца или перца чили, будет тоже вкусно. Вместе с порциями горячего шоколада, хозяин принес небольшую миску со взбитыми сливками и такую же небольшую корзинку со специями. В этот раз он покинул нас сразу же, но его выражение лица, замеченное мною, было подозрительным. Он видимо не понимал, кем мы приходимся друг другу. Для родителя и ребенка наша разница в возрасте не так огромна, а на парочку мы не похожи. К тому же Сакурако-сан по-настоящему красивая девушка, а я всего лишь обыкновенный старшеклассник. — Ммм, пахнет вкусно. Возможно, в будущем, когда повзрослею, наши с ней встречи будут поводом гордости для меня… А сейчас Сакурако-сан положила три ложки со взбитыми сливками, сделала глоток и добавила еще две ложки. — Ты не перестаралась? Как сильно она любит сладкое? Когда я сделал глоток, то почувствовал теплый и насыщенный вкус шоколада, но сладость ощущалась скромно, вот почему я ничего не имел против зефира. Настоящий взрослый вкус, который можно разбавить различными специями. Я старался подражать взрослым, но так как я еще несовершеннолетний ребенок с детским языком, мне не хватило сладости, и я тоже добавил пару ложек взбитых сливок. Гладкость, свойственная молочному жиру, показалась мне достаточной, и я решил больше ничем не мешать вкус. Я обошелся без добавлений пряностей. Я не отношу к тем людям, которые экспериментируют над собственным блюдом. Сакурако-сан, кажется, тоже не использовала пряности. В полном молчании мы потягивали горячий шоколад. Хотя, признаюсь, я больше притворялся, что пью и на самом деле просто поднимал чашку к своему лицу. Когда я глянул на стену, то увидел часы, показывающие, что время перевалило за три часа дня. — …Сегодня. — Да? — Спасибо, что пошла со мной сегодня. Мне хотелось продолжить нашу молчанку, но я чуял спиной, что хозяин наблюдает за нами. Вот почему наигранно веселым голосом я заговорил с Сакурако-сан. — Ты не должен благодарить меня за это. Моя благодарность, кажется, заставила Сакурако-сан почувствовать себя неловко. Но я не закончил и тем же наигранно радостным голосом продолжил диалог. — Да, но, если бы не ты, Сакурако-сан, отчаяние поглотило меня. Я не слукавил. Если бы не она, сомневаюсь, что смог сам успокоиться и прийти в себя. Её присутствие всегда действовало умиротворяюще на меня. — …Или ты считаешь, что я должен обижаться на тебя? — самопроизвольно вырвалось из меня и я впился глазами в стол. — Что ты имеешь ввиду? — Ты знаешь. Когда я с тобой, мы всегда находим трупы. Я никак не мог разобраться в своих чувствах. Моя благодарность к ней была перемешана со злостью. — А-ха-ха! — …Я насмешил тебя? Когда Сакурако-сан громко рассмеялась, я невольно поднял голову. — Ага. Я вдруг вспомнила, что в моей жизни уже была женщина, которая говорила точно такие же слова, что и ты. — Точно такие же? — Да. Моя мать. Биологическая, — произнесла Сакурако-сан и залпом допила остатки горячего шоколада. — Извини, я не хотел тебя обидеть. С большим опозданием до меня дошло, что я не должен был это говорить. — Ничего, все в порядке. Ты прав. — Но… — Все в порядке, не волнуйся. Трупы всегда лежат у моих ног. — Сакурако-сан… Я не знал всех подробностей, но без сомнений для Сакурако-сан слово "биологическая мать" — табу. Еще раз отругав себя за длинный язык, я молча придвинул к ней свою порцию горячего шоколада, к которой практически не притронулся. На мой жест Сакурако-сан нежно улыбнулась. Ее улыбка, наверное, была главной причиной, из-за которой я не мог возненавидеть ее. Сакурако-сан плохо общается с людьми, своими бессердечными комментариями она даже жестока, но черт возьми, у нее такая милая улыбка. — …Пожалуйста, прекрати таскать с собой повсюду одноразовые резиновые перчатки, — произнес я, наблюдая, как Сакурако-сан радостно начала добавлять ложки со взбитыми сливками в предложенный мною горячий шоколад. — Почему? Они ведь такие удобные. Эти перчатки сделаны из нитрила, поэтому стоят дороже, но зато они более устойчивые к маслам и химикатам, чем обычные из латекса. В них я могу без всяких забот прикасаться к трупам, — поджала губы Сакурако-сан и пристально уставилась на меня. — Я ношу их не для того, чтобы натыкаться на человеческие трупы. Кости везде. Они внутри и снаружи нас. Я люблю кости, но я против отнимания жизни у живых существ. Я собираю кости и работаю только с мёртвыми телами животных. — Умэ-сан больше не сердится на твое хобби? — Уже нет. Помню, когда мне было лет десять или около того, в качестве первого трупика я принесла сбитую ласку, валявшуюся у обочины дороги. — С десяти лет… Только подумать Умэ-сан испытывала с ней трудности с раннего детства… А с другой стороны что она могла сделать с проворным ребенком, способным двигаться без малейшего шума. Раньше меня забавляли слова Умэ-сан: «Простите, молодая леди, но сегодня я устала» — но сейчас я понял, что тут далеко не до смеха. Для меня Сакурако-сан гений, я уважаю ее странную личность больше, чем кого-либо в нашем мире. В ее голове время плыло по другому течению, а глаза были способны разглядеть нечто невидимое. Люди зовут таких как она гениями или сумасшедшими, но на мой взгляд граница между этими понятиями размыта. Когда Сакурако-сан втягивает меня, обыкновенного человека, в очередное происшествие, я чувствую усталость, боль, разочарование, ненависть… но как наркотик, я не могу обойтись без ее общества. Вот послышались новые звуки сирен, и перед домом остановилась скорая. Врачи не спешат как можно скорее бежать к телу и начать реанимацию. Как-то раз Сакурако-сан говорила, что труп нельзя перемещать с места, пока врач не установит причину смерти. Из машины скорой помощи, которая приехала по сигналу полицейских, вышло несколько человек с носилками. О чем-то переговорив с полицейскими, они начали подниматься к квартирам. Я думал у них займет много времени, но уже через несколько минут они вынесли тело Киёми-сан, укрытое простыней и понесли к машине. Стараясь не отставать, рядом бежала Ёсими-сан и плакала. Потом в сопровождение полицейских вышел Хасигути-сан. Когда тело Киёми-сан погрузили в машину, скорая помощь тут же умчалась без воя сирен. Хотя, это очевидно, спешить то больше не за чем. Как только машина скорой помощи исчезла вдалеке, Ёсими-сан в сопровождение моей матери вернулась в квартиру, но Хасигути-сан не сдвинулся с места. Абсолютно неподвижно он смотрел вдаль туда, где исчезла карета скорой помощи с его невестой. Шел снег, но кажется ему было все равно. Насколько тяжело потерять любимую невесту? На одинокую фигуру в глубокой печали, которую я лишь мог представить, было так тяжело смотреть, что я вернул свой взгляд внутрь кофейни. Видимо все это время хозяин наблюдал за нами. Когда я посмотрел на него, он сразу же спрятал лицо за газетой. — …Она была прекрасной особой. — Да? — Я про погибшую. Сакурако-сан, все это время попивающая мой горячий шоколад, вопросительно взглянула на меня. — Летом я частенько подрабатываю газонокосильщиком на полставки. Я кошу траву во дворе домов под мамином управлением и за это получаю деньги на карманные расходы. — Хороший физический труд. — Но низкооплачиваемый, если вспомнить мою почасовую оплату. Впрочем, неважно, так я хоть могу заработать немного денег на карманные расходы. Соседний участок пустует и семена сорных растений проникают во двор этого дома. Одуванчики прорастают через трещины на асфальте парковки, через булыжные мостовые и даже у порога дома. Я приступаю к своей работе сразу же, как начинает теплеть, — произнес я и показал на заснеженный участок по соседству с многоквартирным домом. Участок принадлежал строительной компании и сейчас там стоял грязный гидравлический экскаватор. — Иногда я виделся с Киёми-сан… Когда я косил сорняки летом, она, переживая о возможном тепловом ударе, предлагала мне прохладительный напиток. Я до сих пор помню, как Киёми-сан подходила ко мне в шляпке и, прищурив глаза от ослепительных лучей солнца, говорила: «Привет, сегодня так жарко». В отличие от своей сестры Ёсими-сан, ее внешний вид был опрятным и чистым… Мои слова могут прозвучать грубо, но на фоне сестры она выглядела достаточно скоромно. Волосы, собранные в пучок, а на лице легкий макияж. Простой костюм. Окрашенные в телесный цвет ногти на изящных пальцах. «Я не могу похвастаться длинными пальцами, поэтому крашу ногти в телесный цвет. Так мои пальцы хоть немного кажутся длиннее, да?» Вспомнив смех Киёми-сан, мне стало неловко, когда я взглянул на руки Сакурако-сан. У Сакурако-сан такие длинные пальцы. Ее красиво отполированные ногти были естественного оттенка цветущей сакуры. — Киёми-сан не заботило, что о ней подумают окружающие. Несмотря на свой скромный вид, она выглядела такой естественной и прекрасной… — Вот, значит, как. Понятно. — Что тебе понятно? — Эта женщина сыграла определённую роль в твоих мастурбирующих фантазиях. — Кха…! Сакурако-сан! — Не переживай, твои слова служат отличным доказательством. Я натыкалась на статистику, в которой говорилось, что 97 % старшеклассников мастурбируют. Не знаю, насколько точны цифры, но для таких как ты, парнишка, испытывать влечение к женщинам и желать эякулировать в их ваг**ы[ 3 ], абсолютно нормально. Это здоровый животный инстинкт. Хоть слово, слетевшее с губ Сакурако-сан, было мне не знакомо, я густо покраснел. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что незнакомое слово обозначало по-английски женские гениталии. Сакурако-сан спокойно разговаривает на подобные темы. Некоторые части тела человека, чье упоминание табу в повседневных разговорах, для нее лишь обыкновенные органы. Она лишена даже капельки стыда. Но это не значит, что и я тоже. Я не желал слышать в свой адрес обвинения об осквернении образа Киёми-сан. — Пожалуйста, замолчи! Но Сакурако-сан, как и обычно, проигнорировала мои слова. — Недавно я читала статью в газете, что умеренная эякуляция предотвращает рак простаты. Эякуляция по пять раз в неделю снижает риск заболевания простаты на треть. Кто-то считает, что мастурбация вредна для организма, но пока вы не стали ею зависимой, как описывал Ницше, все в порядке. Поэтому не стесняйся мастурбировать. — Не стесняться… От подобных разговоров у меня разболелась голова. — Пожалуйста, хватит… я имел ввиду не это. Я правда испытывал симпатию, но я и не думал делать что-то подобное… Прояви же хоть какое-то уважение к человеку, который ушел в мир иной! Прошу! — Живой или мертвой — не важно. Человек всегда остается человеком. Почему я должна оказывать уважение к незнакомому человеку? — категорически заявила Сакурако-сан. Ее "довод" казался логичным, но разве люди не должны уважать друг друга всегда? Даже в заповеди говорится возлюби ближнего твоего, как самого себя. — Так или иначе! Да, она мне нравилась! Но я любил ее как человека, а никак женщину! Я уважал ее! Поэтому, пожалуйста, оставь свое странное мнение при себя! — вскочил я на ноги и повысил голос. Лицо Сакурако-сан приняло удивленное выражение, и она прижала палец ко рту. — Успокойся… я не хотела унижать тебя. До этого я не заметил, но слезы во всю струились по моим щекам. Неужели Сакурако-сан лишена простого и обыкновенного чувства печали, когда из жизни уходит знакомый человек? Видимо и сама Сакурако-сан поняла, что сделала мне больно. С немного извиняющим выражением на лице она тихо пробормотала: «Мне очень жаль». — Я до сих пор не могу поверить… что Киёми-сан умерла. Когда я рухнул обратно в кресло, специи на столе подпрыгнули, будто поддерживали мои смятенные чувства. — Смирись. Мы обнаружили ее мертвое тело в квартире. — Но что произошло… квартира правда была полностью заперта изнутри? — Да. Дверь ты видел. Окна во всех комнатах тоже были заперты. — А тот беспорядок… полностью разгромленная комната… — Может та бедная женщина не любила убираться? — Нет, однажды я побывал у нее в квартире и внутри было все прекрасно. Она напоила меня травяным чаем. Чистая и опрятная квартира. Как и эта кофейня, квартира Киёми-сан была выполнена в естественных белых, коричневых и зеленых тонах. Киёми-сан предпочитала вместо кондиционера открывать окна, поэтому, когда я пришел к ней, в квартире пахло немного скошенной травой. Кружевные белоснежный занавески красиво гармонировали со шторами ретро узора. В тот раз она достала стеклянный заварочный чайник из холодильника. Холодный чай из мяты она начала наливать в стакан с витаминным узором в виде точек. «Думаю, чай из мяты должен хорошо освежать. Я сделала его сама», — произнесла Киёми-сан и налила полный стакан. В этом году урожай мяты был большим, поэтому чай из мяты не удивил меня. Она сказала, что заварила его впервые, но вкус был гораздо лучше, чем я ожидал. От работ на солнцепёке мое тело разгорячилось, поэтому, хоть вкус и не был восхитительным, я с удовольствием утолил жажду. Но даже в такой ситуации я чувствовал себя счастливым. Все это время пока я пил, Киёми-сан улыбалась мне нежной и прекрасной улыбкой, которая могла посоперничать с сиянием солнца. Наверное, тогда я сказал ей что-то наподобие: «Очень вкусно» или «Чай из мяты полезен для здоровья» — и тогда Киёми-сан улыбнулась еще более ослепительно и налила мне новую порцию. Эту скромную сцену летнего дня я бережно хранил в своей памяти. Я был не очень близок с Киёми-сан. Наши пути в жизни не часто пересекались. Вот почему я спокойно принял новость о ее будущей свадьбе и переезде. Не буду лгать, что не почувствовал легкую ревность где-то в глубине сердца, когда узнал о ее будущем замужестве. Но больше всего мне хотелось, чтобы она всегда была счастливой. Такой человек как она обязана быть счастливой. Не вижу ни одной причины, из-за которой муж не должен заботиться о таком приятном человеке с нежной улыбкой, которая красит ногти в телесный цвет и угощает людей мятным домашним чаем. Я был убежден, что она станет хорошей женой и любящей матерью, вот почему вполне честно и открыто поздравил ее. Ее жизнь не должна была закончиться на такой ноте. — Киёми-сан должна была прожить долгую, прекрасную жизнь. Ее ждало счастливое будущее. Я мог заявить это с абсолютной уверенностью. — Хаос в комнате… разве это не следы драки? Может в этом замешан тот извращенец, о котором поведал хозяин? — А? Значит ты и правда думаешь, что в закрытой комнате произошло убийство? — спросила Сакурако-сан, приподняв брови в удивлении. Я не мог объяснить, почему это так ее удивило. — …А ты так не считаешь, Сакурако-сан? Что она имеет ввиду? Неужели она хочет сказать, что Киёми-сан умерла от болезни? Пока я, затаив дыхание, озадаченно смотрел на Сакурако-сан, та громко прыснула. — Вот что я тебе скажу. Если ты поверил в эту "уловку" — ты настоящий глупец. — Ах… Я не считал себя умным. В обществе с Сакурако-сан я еще сильнее в этом убеждался. Но сейчас я правда не понимал, что такого глупого в моих словах. — Что ты имеешь ввиду, Сакурако-сан? — Сначала я хочу кое о чем спросить тебя, парнишка. Как ты считаешь, о чем думают убийцы, когда убивают людей? — Эмм… может о том, как не попасться? На мои слова Сакурако-сан трижды щелкнула языком, что означало "нет". — Они думают о том, чтобы убить человека наверняка, — заявила Сакурако-сан, глубоко откинувшись на спинку кресла и скрестив ноги, как будто она была дома. — Если человек кого-то захотел убить, он это сделает любыми средствами. Он будет одержим идеей стереть чью-то жизнь с лица земли. А о том, чтобы не попасться, он подумает только в самый последний момент. Сакурако-сан на секунду прервалась, взяв в руки ложки. — Понимаешь? Если бы ты захотел, ты мог убить кого-то вот этой ложкой. Убийство — это не действие, а "чувство" или "импульс". Большинство людей идут на убийства, потому что хотят смерти своей цели. Но как показывает практика причина большинства убийств кроется в какой-то глупости. Люди даже не задумываются, что существуют другие способы уничтожения людей и вполне можно обойтись без убийств. С этими словами Сакурако-сан направила ложку на меня. Круглая, серебряная ложечка отражала свет мигалок полицейских машин и зловеще поблескивала. Непроизвольно я сглотнул слюну. — Движимые эмоциями, "проклятье" заставляет их убивать без раздумий. Именно таких людей ловят и сажают в тюрьмы. Конечно, находятся те, кто тщательно планируют свое дело. Они не полагаются на удачу и используют более надёжные методы. Но проклятье "хочу убивать" самый простой, примитивный и грубый метод, не требующий подготовки. Ты понимаешь куда я клоню? Без одержимой идеи убивать бессмысленно. Тайное всегда становится явным и когда-нибудь убийца всплывет. — …Так что, по-твоему, случилось в той квартире, Сакурако-сан? — Ты хочешь, чтобы я снова сыграла в детектива? — Чуть ранее ты сказала, что я глупый. Тогда докажи мне, продемонстрируй свой ум снова. — Хмм, в этом что-то есть, — произнесла Сакурако-сан и резко встала с кресла. — Пойдем. — А? Пока я растерянно последовал за ее движением и тоже вскочил с кресла, Сакурако-сан кивнула мне в сторону окна. Я выглянул и увидел, что все полицейские покинули квартиру и садились в машину. Пока я поспешно начал одевать пальто, Сакурако-сан спокойно направилась в сторону кассы. — С вас 1160 иен, — так же неторопливо убирая газету, произнес седовласый хозяин. — У вас очень вкусный горячий шоколад, — с улыбкой произнесла Сакурако-сан. — Дома я смешиваю французский и бельгийский шоколад кувертюр. Чтобы добиться такого вкуса, я особо внимательно отношусь к содержанию какао в шоколаде. Кроме того, запах молока и шоколада усиливается при нагревании на водяной бане, а не на открытом огне… — начал старик, раскрасневшись от похвалы Сакурако-сан. Возможно, ему хотелось поговорить или его просто так сильно обрадовала похвала, но седовласый хозяин выплевывал слова пулеметной очередью. Естественно, Сакурако-сан не выдержала и оборвала его поток слов. — Да-да, горячий шоколад восхитительный, — бросила она и направилась к выходу. В след за ней к выходу направился и я, не забыв извиняюще поклониться обиженному хозяину. — Пожалуйста! Заходите еще! Тем не менее перед тем, как дверь за нами захлопнулась, хозяин попрощался, и я ответил ему кивком. Нет, старик, извини. Каким бы вкусным не был горячий шоколад, заходить в твоем заведение слишком хлопотно. Примечания: 1. Семья, которая добровольно, без материального вознаграждения берет на себя роль новых «мам, пап, братьев, сестер» для иностранного школьника 2. Речь идет про слово 怖い (ковай) 3. В оригинале автор употребил слово cunt (грубое название женских гениталий) ---------- Кость 1: Прекрасная Особа. Часть 4 Мы вышли на улицу и увидели, что Ёсими-сан с Хасигути-саном покинули квартиру и куда-то брели вместе. Я не слышал её разговор, но кажется в беспорядочных чувствах Ёсими-сан с кем-то беседовала по телефону. В нескольких шагах впереди нее шел Хасигути-сан и молча смотрел в землю. — Пойдем, — произнесла Сакурако-сан и первой пошла вперед. Мы шли по одной стороне улицы, а они параллельно нам по другой. Кажется, Ёсими-сан нас не заметила. Она закончила свой разговор по телефону и подбежала к Хасигути-сану, но тот, даже не подняв голову, полностью проигнорировал ее. — …! Вот Ёсими-сан немного обогнала Хасигути-сана и начала на него кричать. Я не услышал ее слов, потому что именно в этот момент по проезжей части проехала машина. Если судить по ее напряженному выражению лица, она обвиняла его в чем-то серьезном. Но Хасигути-сан в том же поникнутом состоянии не проронил ни слова. Ёсими-сан только что потеряла старшую сестру. Эта сцена заставила меня почувствовать себя неприятно. Хасигути-сану следовало бы отнестись к ее чувствам более мягче. Но в тот же момент мне стало стыдно за свои мысли, когда я вспомнил тот его взгляд, когда он одиноко провожал скорую помощь, мчащуюся вдаль. Хасигути-сан потерял любимую невесту. Его печаль ненамного легче боли Ёсими-сан. Этот инцидент забрал не только жизнь Киёми-сан. Вместе с ее смертью эти два человека потеряли свой смысл жизни. Слишком невыносимое зрелище для окружающих, включая и меня. — Сакурако-сан… — обратился я к своей спутнице, но тут же осёкся. Она вытянула руку вперед, будто собиралась остановить такси. — Сакурако-сан? — Нам нужно сделать кое-что. Поехали. — Да? И что мы должны сделать… Ах, неужели? Когда догадка проскользнула в моей голове, такси остановилось перед нами. Пока я торопливо садился в машину, Сакурако-сан уже что-то показала таксисту и произнесла: «Сюда, пожалуйста». После ее слова такси тронулось с места и Сакурако-сан глубоко вздохнула. — Что мы должны сделать? — Пока не бери это в голову. Прежде, давай немного разберемся во всем произошедшем. — А? — Пожалуйста, расскажи мне абсолютно все, что знаешь о нашей жертве. — Ох… — Хочешь, чтобы я задавала тебе наводящие вопросы, как детектив? — Ох… дело в том, что я не так много знаю о ней. Я уже упоминал, что мы с Киёми-сан не были настолько близко знакомы. — Возраст и род занятий? — Не думаю, что мы открыто разговаривали на эти темы… — Что-нибудь. Может какая-то информация вскользь пролетела в вашем общении? Мне хотелось застонать, но я послушно начал проматывать в голове давнишний разговор с Киёми-сан. Перед тем как попасть в ее квартиру, я обменялся с ней приветствием. Потом у нас прошла совместная прополка сорняков, а после небольшое чаепитие. Все. Хотя… Однажды одним летним вечером на фестивале фейерверков Кагура [ 1 ] я увидел, как она покупала варенную кукурузу в одном из продовольственных ларьков. Вместо привычной розовой или светло-голубой юкаты, она надела черную, что меня очень удивило. — …Я не знаю точный ее возраст, но думаю, что она постарше тебя, Сакурако-сан. В конце прошлого года мы случайно встретились с ней и наш разговор как-то перешел на тему воздержания от замужества. Тогда она рассмеялась и сказала, что успешно справляется со своей задачей уже почти тридцать лет. Думаю, ее возраст в промежутке между 27〜29 лет. Я ни слова не упомянул о юкате. Сакурако-сан не за чем о ней знать, поэтому я просто поделился с ней своим предположением о возрасте Киёми-сан. — Значит она араса [ 2 ]. — По профессии Киёми-сан фармацевт. Я слышал от нее, что она работает в аптеке напротив автобусной остановки. Она хвасталась мне, что во время обеденного перерыва может ездить домой. Когда я проводил своим взглядом автобус, сбоку которого красовалась реклама зоопарка Асахияма, Сакурако-сан кивнула. — Фармацевт, значит… Понятно. Что-то еще? — Что-то еще… Я был не настолько близок с ней. — Расскажи мне обо всем, что сможешь вспомнить. Сгодится любая мелочь. — Любая мелочь… Ах, точно. Она хотела стать флористом. — Флористом? — Да. Она хотела стать флористом. Но испугалось того, что от частого контакта с водой её руки огрубеют. Вот почему она любила выращивать растения в плантаторах [ 3 ] у себя в квартире. — Плантаторы. Ах да, у нее дома было много горшков с цветами. — Частью из них она делилась с моей матерью. Тогда мне мать и сказала, что Киёми-сан выращивает растения дома, и что они ей очень нравятся. Только сейчас до меня дошла мысль, что мята, из которой она заварила не особо вкусный чай, был выращен ею. Кто теперь будет заботиться о ее растениях, после того как её не стало? Надеюсь, найдется человек, который возьмет их себе и не даст им завянуть. Если такой человек не найдется, мне бы хотелось забрать их к себе. Раньше я никогда не задумывался о выращивание растений, но думаю с помощью бабушки, матери и советов в интернете, я научусь ухаживать за ними. Мне хотелось позаботиться о тех жизнях, которые остались после нее. По правде говоря, я хотел бы еще раз выпить тот чай из мяты, который был не особо то и вкусным. Выпить мятный чай, приготовленный руками Киёми-сан. — … Я сделал вид, что любуюсь пейзажем за окном, а сам тем временем украдкой смахнул слезу. Снаружи на улице совсем потемнело. Когда я достал свой смартфон, то увидел, что время перевалило за четыре часа. Так же в уведомлениях висело множество сообщений от матери, но я пока решил не отвечать на них. — Ее жених был офтальмологом. — Видимо да… — А ее младшая сестра работал с ним в одной больнице. — Да…? Ах, точно. Она же сама сказала нам об этом. — И эти двое находились в любовных отношениях. Несмотря на помолвку, кажется, жених не собирался заканчивать свою двойную игру. — Ч-что…? Слова Сакурако-сан резко отрезвили меня. Мои беспорядочные мысли улеглись, а слезы высохли в глазах. — Эй!? С чего ты это взяла!? — Те двое обнимались в комнате. — Ёсими-сан в расстроенных чувствах вцепилась в него, это не было объятиями! Ты делаешь слишком поспешные выводы! Слова Сакурако-сан меня разозлили. Я попытался одернуть ее, но она лишь рассмеялась. — Обычно в расстроенных чувствах не спешат лезть обниматься с боссом, который к тому же еще и жених твоей сестры. Мы сейчас в Японии, в этой стране не устоялась привычка обниматься при встрече, как в западных странах. Тем более тот мужчина без колебаний положил свою руку ей на спину. — Эмм… — Наши с тобой отношения можно назвать близкими. Если я тебя внезапно обниму, как ты считаешь, сможешь ли ты без стеснения приобнять меня в ответ? На вопрос Сакурако-сан я затруднялся ответить. Даже если меня обнимет кто-то из знакомых, меня все равно смутит внезапный контакт с противоположным полом. С Сакурако-сан тем более. Меня смутит даже ее прикосновение к щеке. — Но все люди разные. То, что для нас дико, для них нормально. Я не думаю, что между ними любовные отношения… — Нет. Я просто уверена, что между ними существует физическая связь. — Может они просто близкие друзья… Взрослый мужчина во время помолвки не должен заводить любовные отношения на стороне. — Мужчина и женщина. Независимо от того, насколько вы близки, нужно быть осторожными. Вероятность совпадения ДНК у сестер — одна четвертая. От матери мы получаем 50% ДНК, следовательно, оставшиеся 50% наследуем от отца. Из этого можно сделать вывод, что шанс совпадения материнского ДНК между сестрами составляет 25%. Я поверхностно взглянула на них, и похоже у них разное телосложение тела. Другими словами, даже если у них одинаковое ДНК, их тела отличаются и вагины, следовательно, тоже. — Сакурако-сан… — Я не сомневаюсь, что тело ее младшей сестры мужчины находят более привлекательным. Кроме того, она работает медсестрой. Но при этом во всю пользуется духами. Может быть в офтальмологической больнице это в порядке вещей, но ей не следует душиться, хоть это и не запрещено. — Что плохого в духах? Разве молодые женщины не пользуются ими постоянно? — Хорошо, зайдем с другой стороны. Ты когда-нибудь встречал медсестру, которая пахла духами? — Эмм… И снова вопрос Сакурако-сан поставил меня в тупик. Если речь идет о больнице, то в моей голове сразу всплывают запахи спиртовых растворов, характерные для больниц, и какие-нибудь запахи дезинфицирующих средств. Когда я вспомнил сладковатый запах Ёсими-сан, то вместо ответа тяжело вздохнул. — Кроме того мне показалось странным, что она так хорошо осведомлена о переписке своей сестры с женихом. Жертва рассказала ей о своих любовных переписках, потому что они сестры? Не думаю. Уверена, она находилась рядом с ее женихом, когда тот набирал любовные письма. После работы они, уединяясь вдвоем, шутили и общались с жертвой вместе. — Не может быть… В моей голове предстали образы Хасигути-сана и Ёсими-сан, глубоко скорбевшие по смерти Киёми-сан. — Этого просто не может быть… Мне не хотелось даже думать о том, что те двое были в таких отношениях. Но Сакурако-сан своими словами посеяла во мне семя сомнений. — И что самое смешное — это время смерти. — Время смерти? — По моим предположениям после смерти жертвы прошло двадцать четыре часа. Ты ничего не находишь в этом странного? — А что тут может показаться странного? — Ее сестра упомянула, что еще позавчера они весело болтали. — Тебе кажется странным, что еще два дня назад Киёми-сан была в полном порядке, а на следующий день умерла? Если бы смерть произошла через час после общения, думаю, это и правда выглядело странным. Но с их общения прошли целые сутки. За такое время могло случиться что угодно. — Значит ты считаешь вполне нормальным ворваться в квартиру, потому что не можешь связаться с сестрой в течение нескольких дней, и даже позволишь домовладелице взломать дверь? — Эмм…? — Напомню, жертва не выходила на связь всего лишь два дня. Не месяц, и даже не неделю. — Ох… я понял. Верно, прошло всего лишь два дня. Когда я подумал об этом, то сразу вспомнил, что последний раз писал старшему брату две недели назад. Может, потому что мы парни, и у нас нет такого тесного общения, но для близких людей вполне нормально не общаться пару дней. С момента последнего общения прошло всего сорок восемь часов. Даже если вы супер близкие сестры не думаю, что делать такие опрометчивые движения и вскрывать дверь умно. — Когда ты так говоришь, это действительно выглядит странно… но… — Что «но»? — Ну это… Может до этого что-то произошло. И теперь Ёсими-сам почувствовала, что с ее сестрой случилось что-то нехорошее, — пробормотал я. На мои слова Сакурако-сан медленно кивнула. — Значит ты предполагаешь, что могла сложиться ситуация, когда обрыв связи даже на пару дней мог заставить младшую сестру волноваться и предсказывать худшее? — Может ты ошиблась с установлением времени смерти? — Стопроцентных прогнозов я дать не могу, но, если учитывать температуру в комнате и солнечный свет, в теле не начались процессы разложения. Я не специалист, но думаю, что после смерти прошло от 12 до 24 часов, учитывая помутнение роговицы и трупное окоченение. Да это и не важно. Если младшая сестра не врет, пару дней назад жертва была жива. Сакурако-сан восхищается костями. Она постоянно имеет дела с телами, которые еще не приняли ее любимую скелетообразную форму. Но даже она не так часто имела дела с человеческими останками. Как я говорил ранее, она уважала своего дядю и постоянно ходила с ним в лабораторию. Ее знания о человеческом строение гораздо глубже моих, но она не профессионал. Однако здесь это и не важно. Я собственными глазами видел труп Киёми-сан, и он выглядел достаточно свежим. — Возможно жертва узнала о любовных связях своего жениха. Может быть даже она прислала письмо своей младшей сестре, в котором недвусмысленно намекала на самоубийство. — Самоубийство!? Разве тогда это не означает, что Ёсими-сан была обязана что-то подозревать? И Хасигути-сан тоже? — Если бы ты узнал об измене, ты покончил с собой? — спросила Сакурако-сан, прищурив глаза. — Не думаю, что поступил бы так. Но Сакурако-сан, неужели ты позабыла о разгромленной гостиной! — Несомненно в мире много вещей, которые сложно понять. Как бы мне не хотелось сомневаться в Ёсими-сан и Хасигути-сана, но гостиная в квартире Киёми-сан была абсолютно разгромлена. — Что ж, может ты тогда поведаешь мне о своих рассуждениях? — А? — Расскажи мне свой сценарий, где жертва погибла от руки жениха и собственной сестры. — Сценарий… Когда Сакурако-сан огорошила меня внезапной просьбой, я растерялся. Но также как у моего тело есть кости, у любой вещи должно быть основание. Без сомнений в смерти Киёми-сан есть что-то загадочное. Но прежде, чем начать говорить, я решил привести свои чувства и мысли в порядок. — …Первое что приходит в голову — это гостиная. Комната полностью разгромлена. В прошлом я побывал в квартире Киёми-сан, там было чисто и опрятно. Другими словами, я предполагаю, что это следы драки. Сначала я подумал, что дело рук воров. Но ты сама проверяла ее личные вещи, деньги и документы не вытащили из кошелька. Значит версию с ворами можно откинуть. Когда я сделал паузу, Сакурако-сан громко присвистнула. То ли она высмеяла меня, то ли восхитилась мною. Из-за непонимания я ощутил некое беспокойство. — Я думаю, что вовремя драки Киёми-сан оставалась в сознание, поэтому версию с наркотиками и снотворным тоже можно отбросить. На ее теле не было следов крови, может причиной смерти послужил сильный удар или удушение? Верно, Киёми-сан полулежала на кровати, а ее одежда была в целости. Ее грудь немного оголилась, но зато мы увидели, что следы крови на теле отсутствовали. Среди всех запахов в спальне запаха крови тоже не было. Я промотал в голове все воспоминания и припомнил, что в отличие от разгромленной гостиной, в прихожей царил абсолютный порядок. — Прихожая была опрятной. Никакой разбросанной обуви и никаких грязных следов. Следовательно, этот человек вошел без сопротивления и Киёми-сан сама пригласила его домой. К таким людям можно отнести Ёсими-сан, Хасигути-сана или какого-то третьего человека, про которого мы ничего не знаем. Думаю, версию с извращенцем можно исключить. Такие люди… не особо умны. У Киёми-сан не могло быть таких знакомых. — Почему исключить? — Подобным людям не мог прийти в голову трюк с запертой изнутри квартирой. Неожиданно над моими словами Сакурако-сан громко рассмеялась. — Эй… Почему ты смеешься! Но даже мой вопрос не прервал смех Сакурако-сан. Она громко хохотала, будто у нее случилась истерика. Когда водитель косо глянул на нас через зеркало заднего вида, мне стало неуютно. — Пожалуйста, прекрати так громко смеяться. Что смешного в моих словах? — А сам ты не догадываешься? — сквозь смех спросила Сакурако-сан. — Нет… пожалуйста, объясни… Я уже собирался начать злиться, когда Сакурако-сан легонько потрепала меня по волосам. — Сам подумай. Что заставило убийцу оставить квартиру запертой изнутри? — Эмм? — Я спрашиваю, почему убийца решил остановиться на варианте с квартирой, запертой изнутри? — Ну… Может чтобы его не арестовали? — Ты что, совсем дурак? Чтобы все выглядело как несчастный случай или самоубийство? Чтобы скрыть факт вмешательства третьей стороны? Какой смысл в запертой изнутри квартиры, если вся ситуация выглядит так, как будто произошло убийство? — Ну… чтобы сорвать расследование… — Нет, ты точно дурак. Нет никакого смысла в запертой изнутри квартире, если все выглядит так, будто произошло убийство. Открыта квартира, закрыта, неважно. Если это похоже на убийство, полиция в любом случае проведет расследование… Хотя я признаю, что среди полицейских могут найтись ленивые люди, которые и правда поверят в версию с самоубийством, чтобы не вести расследование. Сакурако-сан преувеличенно вздохнула. В ее вздохе сквозило разочарованием, что я отчетливо почувствовал, как заныло у меня в груди. — Зайдем с другой стороны, как закрыть квартиру изнутри? Ладно ключ, но как ты объяснишь цепочку? Убийца закрыл дверь на цепочку, обратился призраком и прошел сквозь дверь? — Не знаю, но должен быть какой-то способ… — промямлил я. Внутри себя я уже понял, что все мои "рассуждения" слишком неразумны. — Хорошо, давай тогда на время забудем про цепочку. Объясни мне другое, как запертая изнутри квартира может помешать аресту преступника? Если неизвестен способ побега преступника, его нельзя поймать? Не думаю. Судмедэкспертиза, обыск, расспрашивание соседей о подозрительных незнакомцах… и еще сотня доказательств может быть добыта в процессе расследования. Полное собрание улик позволит арестовать убийцу, даже если он оставил квартиру запертой изнутри. — Но ведь! У погибшей было такое страдальческое выражение на лице! Ладно. Слова Сакурако-сан о том, что я дурак, не лишены основания. Но я не мог понять выражение на лице умершей Киёми-сан. Она выглядела так, будто перед смертью ей было очень больно. При жизни я любовался прекрасным выражением на ее лице, но после смерти на ней явно застыла гримаса страданий. — Вот именно. При убийстве она бы не испытывала такую сильную боль. — Да… но помимо агонии, я увидел в ее глазах удивление и гнев! При самоубийстве… такие эмоции не застыли бы в ее глазах! Перед тем как Киёми-сан умерла, она не испытывала никакого отчаяния! Я продолжал в это верить. Страдальческое выражение, застывшее на лице Киёми-сан, не давало мне подумать о том, что она могла сама покончить с собой. При жизни она была доброй и казалась немного хрупкой, но я чувствовал, что внутри нее твердый стержень, похожий на толстую кость. Она существовала в собственном мире. В нем она была неприкосновенной. Я сомневаюсь, что измена со стороны жениха, могла заставить ее наложить на себя руки. Это просто невозможно. — Что бы тебе не казалось, Сакурако-сан… Киёми-сан не могла покончить с собой, потому что она была сильной женщиной… Почему ты так вцепилась в эту версию и не хочешь признать возможность других? Например, жених и Ёсими-сан могли сговориться убить Киёми-сан. Она об этом узнала и из последних сил заперла на цепочку дверь, чтобы защитить близкого человека, который после покинул место происшествия. Киёми-сан именно такой человек! Я еще раз категорически заявил о невозможности сценария Сакурако-сан. — А после вернулась в спальню, пострадала и умерла? — Думаю, так оно и было. Киёми-сан не тот человек, который мог думать о самоубийстве. — …Отчаяние — не единственная причина, из-за которой люди выбирают смерть, — произнесла Сакурако-сан после затяжного молчания. — Тогда поздравляю!! Сакурако-сан, ты разгадала тайну смерти! — Это работа полиции. Если судмедэксперты и следователи отнесутся без халатности к своей работе, тайное станет явным. Мне не обязательно разгадывать обстоятельства смертей людей. — Тогда прекратить обманывать меня, будто точно знаешь, что произошло в той квартире! — прокричал я, бросив злобный взгляд на Сакурако-сан. Какое-то время моя спутница молча смотрела на меня, но потом коротко вздохнула, будто сдалась, и открыла рот. — Вскрытие все покажет. Судмедэксперты найдут все посмертные раны и выяснят, защищалась жертва или нет. Если кто-то смог так разнести гостиную, его сил должно вполне хватить для убийства человека. Тогда на теле жертвы обязаны остаться волосы преступника или кровь под ногтями, когда она царапала своего убийцу перед смертью. Как показывает практика, почти всегда на теле жертвы остаются ДНК убийцы. — ДНК преступника… — Кроме того наш мир вступил в эру, когда насильники пользуются контрацептивами. Но когда расчесывают лобковые волосы изнасилованной жертвы, не редко обнаруживаются лобковые волосы преступника. Если тебе в будущем захочется кого-то изнасиловать, рекомендую выбрить лобковые волосы. — Я не собираюсь делать ничего такого! — Знаю. Тебе не хватит свирепости пойти на такое, — рассмеялась Сакурако-сан. От ее смеха мне стало крайне неуютно. Почему-то насмешки надо мной злили меня гораздо меньше, чем ее бессердечные слова. У Сакурако-сан есть плохая привычка говорить вещи собеседнику, которые ему могут не понравиться. Так она исследует его реакцию, заглядывает внутрь сознания и берет его чувства под свой контроль. — Пожалуйста, давай вернемся к нашей теме. Я постарался произнес эти слова максимально спокойным голосом, чтобы не попасться на удочку Сакурако-сан. В ответ она недовольно поджала губы. Похоже она рассердилась, что не смогла докончить начатое. — Хорошо… — вздохнула Сакурако-сан и нахмурилась. — … Я поверхностно осмотрела ее тело, но не смогла найти ни одного кровоподтёка и никаких видимых следов травмы. — Может это особый способ убийства, не оставляющий после себя следов? На мои слова Сакурако-сан медленно покачала головой. — Чтобы убить отчаянно сопротивляющегося человека, вы должны либо задушить его, либо нанести колотую рану, либо со всей силы ударить. Но мне не удалось найти на ее теле никаких следов травм и удушения. В случае смерти от асфиксии происходит кровоизлияние в глазное яблоко, но у жертвы подобных симптомов не было. — Может ли быть такое, что она умерла от болезни…? — Хмм, — развела руками Сакурако-сан, будто признала собственное поражение. — Но тогда возникает вопрос, почему комната разгромлена…? — Возможно дело в истерии, я как раз и хочу это проверить. — Проверить? Только сейчас я задумался, куда едет такси. — Эй, а куда мы едем? Когда я спросил об этом у Сакурако-сан, она вытянула ко мне руку, между пальцами которой было зажато что-то наподобие корешка билета. — Ботанический сад? Между своими пальцами Сакурако-сан держала корешок билета в городской ботанический сад. Примечания: 1. Древние ритуальные синтоистские танцы, сопровождающиеся игрой на барабанах и флейте 2. Дословно и переводится «около тридцати». С недавних пор этот термин кроме женщин применяется и к мужчинам. 3. Что-то большой кадки для цветов. ---------- Кость 1: Прекрасная Особа. Часть 5 Ботанический сад Асахикава сравнительно новый объект в нашем город. Являясь частью комплекса зоопарка Асахияма, в нем выращивались преимущественно те растения, которые естественным путем росли в Асахикава. Хоть число туристов резко возросло из-за бума в зоопарке Асахияма, Асахикава оставался прежним. Сейчас, в будний день на станции было тихо. Только в выходные огромная парковка перед супермаркетом, который соседничал с ботаническим садом, заполнялась жителями города. Как я уже говорил, многие люди пытались разработать новые туристические маршруты, но все они оказались малоэффективными. Думаю, отсутствие результата дело рук жителей Асахикава, которые не выносят перемен. Вот почему новый и красивый ботанический сад оказался не у дел. — Почему мы здесь? — Билет на вчерашний поход в ботанический сад лежал у нее в бумажнике. — А!? — с удивлением я взглянул на Сакурако-сан. — Так ведь нельзя! Ты забрала улику с места происшествия! Это может помешать расследованию! — Мне стало любопытно. Поэтому не вижу ничего плохого в своем поступке. Как и всегда самовольный поступок Сакурако-сан взволновал меня. Конечно, это всего лишь клочок бумаги. Но он мог бы оказаться серьёзной уликой к аресту преступника. — Ты же сам говорил, что хочешь докопаться до истины. — Да, но не таким образом! Мои слова не были сигналом начать действовать неразумно! Когда я задумался над тем, как заставить Сакурако-сан извиниться перед полицейскими и вернуть улику, наше такси остановилось у входа в ботанический сад. — Как бы то ни было, мы должны вернуть билет обратно. Я засунул руки поглубже в рукава куртки и, стараясь не прикасаться голыми руками, взял корочку билета у Сакурако-сан. Аккуратно завернув в салфетку, чтобы не оставить отпечатков пальцев, я положил билет в кошелек. — Зачем так волноваться из-за мелочи, — произнесла Сакурако-сан, расплачиваясь с водителем. Мне хотелось обвинить ее в грубости, но я промолчал. Сакурако-сан способна провести многие часы за тонкой работой по отделению костей от плоти. Почему она не может так же бережно отнестись к маленькому клочку бумаги? — Это не мелочь, Сакурако-сан! Пока я выходил из машины и думал, что делать с трофеем в кошельке, Сакурако-сан уже направилась к билетной будке ботанического сада. — Разве ботанический сад уже не закрывается? Если судить по вывеске, до закрытия ботанического сада оставалось меньше часа. Женщина за кассой сразу нас предупредила: «Мы скоро закрываемся». — Мне все равно, — произнесла Сакурако-сан и купила билеты. — Эй, куда ты направляешься? Какое-то время Сакурако-сан молча разглядывала брошюру, выданную с билетом, а потом резко куда-то пошла. Я начинал раздражаться, когда последовал за ней. Сакурако-сан стремительно шла вперед, совершенно не обращая внимание на окружавшие ее растения. — Сакурако-сан! — К цветку, который уязвим к солнечному свету. — Цветок, уязвимый к солнечному свету? — Верно. А вот и он. Сакурако-сан резко остановилась и показала мне на табличку у входа в отдельное помещение. — "Растения, живущее в тени (всего мира)"? Пока я зачитывал табличку, Сакурако-сан кивнула… и открыла дверь. В тот же момент нас обволок теплый и влажный воздух. Внутри помещения царила темнота, чтобы воспроизвести естественные условия растений. Но на табличке было упомянуто, что каждое растение намеренно помечено флуоресцентной краской. Очевидно, "цель" Сакурако-сан находилась здесь. Она решительно вошла в помещение и начала проверять растения одно за другим. — А вот и оно, — произнесла Сакурако-сан, резко застыв на месте. — Это? У наших ног росла низкая трава. Растение с овальными слегка зазубренными по краям листьями имело небольшие похожие на чернику плоды. Листья чем-то напоминали гортензию, но это было незнакомое ранее мне растение. — Скополия? Рядом с растением стояла табличка "Скополия японская" и тут же рядом "опасно, не трогать". Однако, как и всегда, предупреждения не оказали никакого эффекта на Сакурако-сан. Она достала уже привычные мне одноразовые резиновые перчатки и потянулась к растению. — Послушай, тут предупреждение, что растение нельзя трогать. — Знаю, оно ядовитое. — А? Сакурако-сан опустилась на колени и начала аккуратно отводить в сторону листья, как будто что-то ища. — Что ты делаешь? — Ищу доказательства… А вот и они, — воскликнула Сакурако-сан. — Посмотри. Видишь ягоды вон там? — …Ну есть что-то… В темноте ничего не видно, но понемногу мои глаза начали привыкать. Сакурако-сан расправила листья в сторону и показывала мне узловатое место стебля, предполагающее созреванию плодов. — Но зачем они нам? Когда я поинтересовался у Сакурако-сан, она сорвала один из перезрелых сморщенных плодов, положила себе на ладонь и показала мне. — Ягоды этого растения похожи на чернику, но на деле они смертельно ядовиты. Пара ягодок убьет ребенок, а дюжина здорового взрослого. — Дюжина… От слов Сакурако-сан по моей спине пробежал холодок. — Ты хочешь сказать Киёми-сан…? — Возможно, — кивнула Сакурако-сан. — Белладонна. — Белладонна!? Неужели!? Только сейчас я понял истинную природу этого растения. Белладонна наряду с аконитом одни из самых известных ядов, часто использующиеся для скрытных убийств. — Да. Хоть скополия японская и белладонна совершенно разные растения, их характерные свойства одинаковы. Пока я слушал Сакурако-сан, у меня подкосились ноги. Я опустился на землю, обхватил колени руками и скрыл свое лицо меж ног. — …Почему? Почему ты уверена, что это растение причина смерти Киёми-сан? — На ранних стадиях отравления, у человека начинается умопомешательство и галлюцинации. В бреду она может крушить все вокруг себя. — Умопомешательство… Значит… — Тогда в ответе за разгромленную гостиную не драка с кем-то, а… — Верно. Если она и дралась в гостиной с кем-то, то только с самим собой. — Но откуда ты… Прежде чем я успел полностью озвучить свой вопрос, Сакурако-сан тыкнула в меня пальцем. Я поднял голову, но к этому времени моя напарница сама опустилась на землю и пристально уставилась на меня. Пока я раздумывал, что это могло значить, Сакурако-сан коснулась чуть повыше своего левого глаза. — Что? — Глаза. — Глаза? — Ты не заметил ничего странного в ее глазах? — Нет… — соврал я. Я помнил, что глаза Киёми-сан были широко распахнуты и немного затуманены, будто покрыты пленкой. — Расширенные зрачки. Хоть роговица помутнела и было достаточно сложно разглядеть, у жертвы явно расширены зрачки. Это типично для отравления белладонной. — … — Ее жених же офтальмолог? Я кивнул и снова уставился в землю. — В прошлом знатные дамы использовали белладонну, чтобы сделать свои глаза красивыми. Возможно, она узнала об атропине у своего жениха-офтальмолога. Или прочитала в каком-нибудь детективном рассказе. Пока Сакурако-сан объясняла мне, из динамика за ее спиной полилась мелодия, уведомляющая о скором закрытие ботанического сада. Грустная мелодия, напоминающая прощальный вальс, только сильнее растревожила чувства в моем сердце. — Не знаю, намеренно получилось это или случайно. Ее поступок мог быть импульсивным, когда она наткнулась на хорошо знакомое растение здесь в ботаническом саду. А может она пошла на подобное намеренно, чтобы оставить скрытое послание своему жениху. Подозреваю, ты не знаешь, но на языке цветов это растение означает "молчание". — Молчание… Впервые это слово отдалось печалью в моем сознание. — Она посетила ботанический сад вчера и украдкой нарвала ягоды этого растения, чтобы употребить их дома. Смертельную дозу рассчитать сложно… но не стоит забывать, что жертва фармацевт. Она приготовила отраву и, думаю, положила в пустую капсулу, чтобы покончить с собой. Первые симптомы при отравление белладонной наступают в промежутке между пол часом и часом. — Другими словами… — Она намеренно приняла смертельную дозу. И после страдала от болезненного бреда. Это можно понять по всклоченной рубашке и по страдальческому выражению на лице… Что касается рвоты, ее было немного. Подозреваю за день до случившегося она очистила желудок. Перед смертью у нее случилось небольшое недержание мочи, но она не испражнилась, значит кишечник она опорожнила тоже заранее, чтобы ее тело не предстало в негожем виде после смерти. Думаю, она давно задумывалась о самоубийстве. Сакурако-сан хлопнула меня по плечу и встала на ноги. Я последовал за ней и тоже встал. — Самоубийство — это то же самое убийство, и оно правда случилось в запертой изнутри квартире. Должно быть она заперла дверь на ключ и цепочку, чтобы никто не потревожил ее. Она хотела умереть. Думаю, если произвести обыск в квартире, должна найтись предсмертная записка. — Тогда… Значит Киёми-сан умерла не по случайному стечению обстоятельств, а целенаправленно? Я до сих пор не мог переварить эту правду. — Ты чувствуешь себя легче от мысли, что Киёми-сан не пала от руки убийцы? — Но ведь самоубийство… такой же печальный конец жизни… Конечно, самоубийство менее трагично, чем убийство, но результат все же один. В отчаяние я закрыл лицо руками. — Вот как. А если представить, что твоя невеста изменила с другим парнем, как ты поступил бы? — Осудил и разорвал все связи с ними. Это гораздо лучше, чем покончить с собой! Гнусный поступок совершил не я, а те двое! Когда я на повышенных тонах озвучил свой ответ, Сакурако-сан прищурено взглянула на меня. — Человеческие эмоции разгораются не хуже огня. И в отличие от пламени их не так просто погасить. Разорвав все связи, от прошлого не сбежать. А если не сделать этого, перед их браком нависла бы огромная угроза в лице ее младшей сестры. — Она могла разорвать связь с ними… и найти партнера получше! — Верно. Но что, если она этого не хотела? — спросила Сакурако-сан. — Что делать, если жгучая мысль о предательстве близкого человеку пожирает твое сердце изнутри? — …Значит ничего не остается как смириться и покончить с собой? — А-ха-ха, — расхохоталась Сакурако-сан. — Сакурако-сан… Ни сил, ни желаний отругать Сакурако-сан у меня больше не осталось. Я просто слушал ее смех и вдыхал влажный воздух. — Думаешь она смирилась? Ничего подобного! Наоборот, ей наконец-то удалось заполучить этого мужчину к себе. — О чем ты говоришь? — Я не знаю, описала ли жертва отношения своего жениха с сестрой в предсмертной записке, которую найдут полицейские, но в больнице явно работают не слепые люди. Они должны были заметить связь между теми двумя. Однако теперь, младшей сестре и ее жениху будет сложно поддерживать прежние отношения, зная, что по их вине погиб человек. Возможно, брак погибшей и того мужчины был решен семьями, а он сам не испытывал никаких чувств к ней. Но теперь чувства раскаяния и сожаления холодным ветром пройдутся между ним и младшей сестрой. Они и раньше и играли с огнем, но теперь, если продолжат, градус накала может превысить температуру кремации трупов. — … Кажется, температура кремации трупа превышает 800 градусов. Сакурако-сан не переставала тихонько посмеиваться, но мне уже было все равно. Я больше ничего не хотел говорить и слышать. Возможно, моя реакция могла казаться забавной, но Сакурако-сан, наоборот, замолчала. В полном молчании мы покинули ботанический сад и вышли на широкую улицу. На улице уже стемнело, а когда я застегнул куртку, повалил снег. Сакурако-сан почему-то прикрыла рот рукой. Только звуки хруста свежего снега под нашей обовью разбавляли молчание, между нами. — Мертвые не говорят и не оправдываются, вот почему никто не сможет их победить. Какое красноречие не использовали бы живые, нам суждено только проигрывать. Несколько автомобильных огней проплыло навстречу нам. Вот один из огоньков развернулся и медленно двинулся по боковой улице. Эти огни почему-то напомнили мне печальный свет фонарей [ 1 ], которые я видел, когда я играл в доме бабушки. — Ты считаешь происшествие печальным? Но это не так. Погибшая была хитрой, эгоистичной женщиной, которая грубой силой завладела сердцем своего жениха. Она не нуждается в твоем сочувствие. Ее душа было отравлена почище любого яда. Слова Сакурако-сан пролетели сквозь меня — …Так ли это. Я шел по следам Сакурако-сан и глубоко вздохнул. — Какой бы не была смерть, она всегда останется печальным явлением Когда я поднял голову к небу, снежинки начали падать на мои глаза. Оставляя холодные ощущения, они быстро таяли, оставляя мокрые следы на моих щеках, будто от слез. — Я уверен, что она хотела выговориться, но боялась навредить или обидеть близких для себя людей. Сакурако-сан не нужно ничего понимать. Я был не очень близок с Киеми-Сан, но ошибки быть не могло — Киеми-сан была прекрасным человеком с чистым сердцем. Примечания: 1. Речь идет о фонарях, зажигаемых на могилах. ---------- Кость 1: Прекрасная Особа. Заключение В тот день в вечерних новостях Хоккайдо упомянули про смерть Киёми-сан. Ведущий новостей сообщил, что расследование ведется и пока не ясно убийство это или самоубийство. Но уже на следующий день в утреннем выпуске новостей бегущей строкой уведомили, что версия с самоубийством подтвердилась. Еще через несколько дней мать сообщила мне, что Ёсими-сан ушла с работы. — Я так удивилась, когда узнала про ее роман с женихом погибшей! — с широко распахнутыми глазами поделилась новостью мать. Но я не удивился. Мне уже было все равно. Я просто подумал, что больше никогда не захочу косить траву у того дома. Ведь какая бы не стояла жара на улице, мне больше никто не предложит холодного чая из мяты. Моя жизнь пересеклась с жизнью Киёми-сан лишь однажды. Так что после ее смерти, ничего не изменилось. Хотя нет, изменилась. Но только в одном. Теперь в моей комнате стоял плантатор, в котором рос крапчатый звездообразный плющ и в милой форме сердечка мята. Спустя пару недель, на мои глаза попалась небольшая газетная заметка. Я раскрашивал модель и увидел газету трёхдневной давности. «Врач, потерявший невесту, покончил с собой» Ранним утром X числа жители с подозрением отнеслись к машине, припаркованной у берега реки Сирибэцу. Прибывшая полиция обнаружила в машине труп Такаёси Хасигути (35 лет) врача, работавшего в одной из больниц префектуры Хоккайдо. На месте происшествия предсмертная записка не была найдена, но внутри машины обнаружились следы угольных брикетов. Месяц назад невеста погибшего совершила самоубийство. Полиция ведет расследование, но существует высокая вероятность, что мужчина решил повторить судьбу невесты и покончить с собой. Моя рука, держащая модельку в руках, задрожала. Не знаю от печали, шока или гнева. — …Почему ты при жизни так не ценил Киёми-сан? В моей голове отчетливо предстала сцена одинокого Хасигути-сана, застывшего под снегом, и я не смог сдержать слез. Если ты так скорбел о произошедшем, почему позволил этому случиться? Если ты так любил Киёми-сан, почему ты решил ее предать? Что сейчас с Ёсими-сан, которая осталась одна? А Киёми-сан? Осталась ли она довольной всем произошедшем. Мне ненавистна мысль о счастливом конце на небесах, но все же я не мог не молиться о том, чтобы эти две души обрели счастье. ---------- Кость II. Голова 1 Третья неделя мая. Долго властвовавшая зима наконец покинула свои территории, и деревья, выпустив почки, спешно распустили листья. Курильская сакура, возвещающая о раннем начале лета, зацветала хрупкими белоснежными лепестками — в этот самый момент я мчался по скоростному шоссе, находясь в Renault New Kangoo, за рулем которого сидела Сакурако-сан. Ярко-голубое небо и согревающие лучи солнца дополняют и без того прекрасные пейзажи за окном. Сакура, если говорить о других регионах вроде Хоншу, это цветы выпускных и вступительных церемоний*. Но здесь, на Хоккайдо, она распускается в пору Золотой недели**. И когда думаешь: “О, сакура зацвела” — это уже не столько символ текущей весны, сколько предчувствие грядущего зеленого лета, и сердце наполняется восторженным предвкушением долгожданного отдыха. *Большинство сортов сакуры цветет с конца марта до середины апреля. Как раз совпадает с выпускными, проходящими в марте, и началом академического года в апреле. **Один из самых значимых и продолжительных праздничных периодов в Японии, когда несколько государственных праздников (день Шова, день Конституции, день зелени и день детей) следуют друг за другом. На Хоккайдо наиболее узнаваемой, безусловно, является сакура вида “сомей-йошимо” (да и, в принципе, по всей Японии), несмотря на то, что тут растут также курильская, хоккайдская горная, туманная и глубинно-горная: из них мне больше всего нравится курильская. Она зацветает, когда уже сомей-йошимо начинает осыпаться и, кажется, остается таковой дольше всех. Её бутоны и только что раскрывшиеся цветы ярко-красные, но к моменту опадания становятся полностью белыми. В этом есть что-то чистое и прекрасное. Я не особо разбираюсь в цветах, за исключением, как вы уже поняли, сакуры. Когда я учился в четвертом классе начальной школы, моя бабушка умерла. Она обожала сакуру. Поэтому, смотря на нее, я вспоминаю, как однажды, обняв меня, она мягко сказала: “Это хоккайдская горная, видишь?”. Возможно, из-за этого в такой солнечный день, нет ничего более замечательного, чем наблюдать за сакурой, даже если за рядом со мной — Сакурако-сан. Я невольно уставился на ее профиль. — …Что-то не так? — спросила она, подняв одну бровь и спешно бросив на меня недоуменный взгляд. — Ничего. Просто я был уверен, что вы не умеет водить. — Неужели? — Ну, мы все время ездили на такси. Хоть Сакурако-сан и леди, у нее нет ни дворецкого, ни личного водителя. Думал, что в этом и кроется причина, почему мы ехали на чем угодно, но только не на собственной машине. Я и не знал, что у нее есть права, а уж то, что у нее есть такой автомобиль вовсе стало для меня сюрпризом. — В прошлом году я отправила в утиль другую машину. — Авария? — Не-а, олень. — Вы врезались в оленя? Какой кошмар! — выпалил я, округлив глаза. Среди всех диких животных, что выскакивают на дороги, жители Хоккайдо больше всего бояться оленей. Появляются они внезапно, а своими габаритами могут разнести машину вдребезги, что часто и происходит. Несмотря на это, на мою реакцию Сакурако-сан лишь равнодушно пожала плечами. — Это была не авария. В разгар лета я нашла труп оленя. Решила его перевести, но тело успело разложиться из-за жары. — А-а… Всё понятно – дальше можно было не продолжать. — И, раз животное было дикое, в салоне обосновались блохи и клещи, а трупный запах никак не выветривался. Мне-то было плевать, но бабка и Наоэ так надоели беспокоить меня по этому поводу, что пришлось отправить машину на свалку. — Да кому вообще понравится такая машина!? В отличие от вас, Сакурако-сан, обычные люди не выносят трупный запах! Еще блохи с клещами… От одной мысли о них, у меня зачесалась вся кожа. Сакурако-сан, не познавшая невыносимость зловонного запаха, лишь недовольно поджала губу. Бедный Наоэ. Если Бая-сан еще можно понять с ее стороны, то его-то точно отчитали за “слабость перед каким-то запахом”. Почти представил эту сцену. — Зимой-то я редко куда выбираюсь, так что и такси сгодиться. Но увы, на нем за костями не поедешь. Вонь даже от одного зайца, и водитель откажет на месте. — Очевидно. — Потому, пришлось купить новую машину. — Ага. Но разве история не может не повториться, раз машина принадлежит тебе? Несмотря на это, в новом автомобиле было так комфортно, что, расслабившись в сиденье, я прикрыл глаза. Машина Сакурако-сан, что неудивительно, была редкостью для такого места, как Асахикава. Управляла она ей отлично, так что я надеялся, что Сакурако-сан не будет снова пихать внутрь почти разложившуюся тушу. — Значит, сегодня вы впервые за этим рулем? — Верно. Так что, если я из-за своей неопытности врежусь куда-нибудь, то не вини меня, ладно? — … — Шутка. — Пожалуйста, обойдитесь без таких шуток. Вопреки моим опасениям, Сакурако-сан была куда более умелым водителем, чем я ожидал. Конечно, это отчасти благодаря удобству самого автомобиля, но ее врожденная ловкость, неплохая координация и привычка действовать без лишних раздумий делали ее управление более плавным и уверенным, чем у моей матери, несмотря на ее многолетний опыт. Именно так я провел ясное воскресное утро: находясь в автомобиле Сакурако-сан. — Эх-х… А куда мы вообще едем? — В Машику. — Машику? — Хочу к морю. — Море… Звучит неплохо. Первая поездка на совсем новой машине — и сразу к морю. Звучит тривиально, но для Сакурако-сан это, на удивление, мило. Особенно учитывая, что мы живем в Асахикаве: в городе, запертом в горах. Все водные развлечения находятся на реке. Огромные водоемы для нас — это нечто особенное. Этот день становится все лучше. Голубое небо, новый автомобиль, сакура, море — я позволил этим прекрасным словам увлечь меня, полностью забыться. Правда, оглядываясь назад, я поражаюсь собственной беспечности — почему в тот момент я не заметил “этого”? Рядом со мной была никто иная, как Сакурако-сан. Разве все могло ограничиться чем-то беззаботным? Я никогда не должен забывать. Сакурако-сан — человек, неизбежно притягивающий смерть. 2 Северо-запад Хоккайдо. Примерно в двух часах езды от Асахикавы, на юге округа Румои расположился городок Машике*. Население насчитывает около 5000 человек. Это место живет не только рыболовным промыслом, но и выращиванием фруктов. *На японском пишется как “増毛町” (“машике-чё”). Если убрать последний иероглиф, означающий “город”, то “増毛” будет иметь значение “увеличение волос на голове”. Не умиляйтесь, это лишь атэдзи, т.е. иероглифы подобрали исключительно по звучанию, близкому к иностранному оригиналу, чей смысл тяжело передать. Его необычное название становится источником дискуссий. Этимология упирается к айнскому* слову “машке-ин”** или “машке”** , что означает “место, где много чаек”. Говорят, что здесь раньше ловили столько сельди, что море буквально белело от этих птиц. Сейчас же Машике ассоциируется не с сельдью, а с королевскими и сладкими креветками (амэ-эби), на упаковке которых, вероятнее всего будет написано “произведено в Машике”. *Айнский язык — язык айнов (коренных жителей Японии), распространённый, главным образом, на Хоккайдо. До XIX века был доминирующим на значительной части японских островов (часть Хонсю и весь Хоккайдо), на Сахалине, Курильских о-вах и юге Камчатки. Использовался только в устном бытовом общении, официального статуса не имел. Сейчас уже относится к языкам, находящихся под угрозой исчезновения. **”マシュケ” и “マシュケ” соответственно. Среднестатистический японец съедает 3 кг креветок за год. Думаю, я спокойно перевыполняю эту норму. Можете назвать меня совсем маленьким, но я обожаю креветки в кляре. Положите их в удон или собу и всё – счастье достигнуто. К чему это я? Просто, думаю, раз уж я, такой фанат креветок, то после слов Сакурако-сан: “Обещаю тебе гору сладких креветок и икру морских ежей. Поможешь мне часик до перекуса?” — дать безоговорочное согласие не является чем-то грешным, верно? — …Сегодняшняя поездка не является праздничным тест-драйвом из-за покупки автомобиля, верно? — Разве? Два часа же катались. — Верно, но… — Протяженная зелень, море, голубое небо над головой… Чего тебе не хватает? Стоя на пляже Шоккан, я уныло смотрел на Сакурако-сан, которая, нахмурившись, посмотрела на мое выражение лица. — И что мы здесь делаем? — Собираем кости. — … — Море их часто выбрасывает. Если повезет, может найдем даже китовые. — Китовые… Меня охватил страх от осознания вероятности этого не только потому, что придется тащить эту махину, сколько и из-за того, что на костях может остаться мясо… — Не кисни. Все равно ведь останешься на обед? Сейчас в Машике сезон ловли амэ-эби. Бабка попросила купить их побольше. Сегодня мы объедимся свежайшими креветками, еще живыми и полупрозрачными. — Звучит заманчиво, да… — Тогда помогай без каких-либо возражений. Хоть я все равно был не согласен, сказать вслух об этом не решился. Причина первая: она безусловно останется на своем. Причина вторая: креветок-то всё равно хочется… Однако мысль о том, что придется сесть в машину с полуразложившимся китом и ехать с ним до самой Асахикавы, сводила с ума. — Кстати… как часто тут находят кости кита? — Понятия не имею. Сама на них только пару раз натыкалась. Настоящая редкость. — Ясно… Думаю, это логично. Вряд-ли пляж был бы таким популярным, если бы вместе с приливом море выбрасывало кости кита. Жуткое зрелище. Я с облегчением вздохнул и после небольшой паузы кивнул. — Только на один час, хорошо? Сегодня такая чудесная погода. Не будь лишним и размяться перед едой. Осталось только надеяться, что все найденные кости будут чистыми, без намека на плоть. Смирившись, я поплелся за Сакурако-сан, которая резво шагала по песку. Обтянутая джинсами фигура подчеркивала каждый изгиб ее бедер и ее длинные ноги. — Пахнет морем… Я глубоко вдохнул, откинув мысли. Давно не бывал на побережье без рыбачьих инструментов. Соленый воздух наполнял мои легкие, а слабый аромат водорослей разбудил желудок. — Это естественно, ты же у моря, — услышав урчание живота, отметила Сакурако-сан. — Да, но… — Ты вдыхаешь диметилсульфид*, производимый планктонами. Запах как у тухлой капусты или перегара. *ДМС, имеет формулу (CH3)2S. Не путать с ДМТ — C12H16N2 . — Перегар… Она убивает всю романтику. — Точно уверены, что здесь есть кости? — Они повсюду. Просто люди их не замечают. — Ясно… Если бы оно так и было, то это означало бы, что весь пляж усеян останками. Довольно пугающе… — Смотри, вот здесь. — А? — она указала на песок у моих ног, у которого я остановился, и усмехнулась, — Это что, оно!? — Безусловно. — … Посмотрев вниз, я увидел, что там действительно лежала одна кость, ставшая коричневой. Нечто похожее на “кость” в форме, собственно, кости. — Что-то не так? — А может это быть подделкой? — Бывают поддельные кости? — посмотрела она на меня с недоумением. Видимо, Сакурако-сан посчитала мои слова странными, хоть и моя реакция, пожалуй, была адекватной. Мы ведь говорим ни про что иное, как “кость”. Она напрямую связана со “смертью”, вызывая одновременно ужас и отвращение. Именно такое может просто так валяться под ногами? — Это… не человеческая, правда? — робко спросил я. — Это? Человеческая? — после этих слов Сакурако-сан громко рассмеялась. — Не надо так ухахатываться… — Ну, если смотреть с точки зрения того, что его владелец относился к классу млекопитающих, то да, ты прав. — Млекопитающее? То есть, возможно, дельфин?.. — Я бы обрадовалась этому, но по размеру это, вероятно, бедренная кость лисы. — Правда? — Да. Вот здесь, — она провела рукой от верха к низу по своему бедру, — У нас, млекопитающих, это самая длинная и прочная кость. Несмотря на то, что жест Сакурако-сан излучал беззаботность, кость передо мной вернула меня в апатичное состояние. Когда я слышу слово “кость”, то представляю нечто белоснежное, а не что-то желтоватое — хоть и без мяса — с красно-коричневыми пятнами. Не просто “кость”, а нечто, бывшее частью живой лисы. — Фу-у… Аппетит мгновенно пропал. Будучи живыми, эти животные такие пушистые и милые, но стоит им превратится в кучу останков, то они почему-то вызывают физиологическое отвращение. Мысль была неприятной. — И… мы берем это с собой? — У меня дома уже есть несколько лисьих скелетов, так что нет, спасибо. Я немного успокоился после ее слов, потому, хоть и без особого энтузиазма, продолжил ей помогать. Честно говоря, даже если тут еще есть что искать, я не стал бы обращать на них внимание. Поскольку голыми руками искать кости было совершенно неприятно, я получил от Сакурако-сан пару ее одноразовых нитриловых перчаток. По ее словам, синтетический каучук растягивается хуже, чем натуральный латекс, так что, действительно, перчатки прилегли к пальцам с меньшим комфортом, чем обычные резиновые. Тем не менее, немного подергав всей ладонью, я почувствовал, что они плотно покрывают всю поверхность и неожиданно обрел спокойствие. Странно: даже такой тонкий слой материала дарует ощущение защищенности и значительно снижает возникающее отвращение. Плетясь за Сакурако-сан, которая тяжело шагает по белому песку, оставляя глубокие следы, я вглядывался в песчинки. Хоть запала во мне было маловато, сам процесс нахождения сокрытого был слегка похож на поиск сокровищ. В этом можно было найти нечто притягательное. Предпринимая попытки подбодрить себя (или обмануть), я начал идти, слегка разгребая песок своей обувью. Песок был крупным, смешанным с галькой, иногда попадались камни размером с кулак. Возможно, из-за этого, несмотря на всю голубизну неба, море казалось серым. Я редко бывал у него не с целью порыбачить. Вероятно, я и не купался здесь вовсе со времен начальной школы. Хоть целью и были кости, спустя время поиск превратился в источник натурального удовольствия. Конечно, никаких драгоценностей тут не было — только бесполезная мелочевка. Ладно, пусть моей целью будет найти целую красивую ракушку. Я наткнулся на что-то, в этот раз имеющее белый оттенок. Подняв это, я увидел тонкий скрученный предмет, поверхностно напоминавший кость рыбы или другого мелкого животного: подобие тазовой кости или рыбьего черепа. — Вот. Это обломок кости? — показал я “трофей” Сакурако-сан. — Нет, скорее всего, ракушка. Полагаю, внутренняя часть крупной улитки, вроде трубача. — Эх, жаль. Сакурако-сан медленно покачала головой, но на ее лице появилась улыбка. Вероятно, она заметила, что наше занятие начало мне нравится. Стало слегка стыдно, и я кинул осколок ракушки в воду. Наверное, у меня выражение лица, полное глупой обиды и досады. Увидев его, она заулыбалась еще шире. — Парниш, ты знаешь, что в теле человека тоже есть “ракушка”? — Ракушка? — Есть часть тела, называемая “раковинная кость*”. Это неформальное название. *貝殻骨 или “кайгарокоцу” — Раковинная кость? Я покачал головой, указывая на свое незнание. После Сакурако-сан взялась за мое плечо, провела пальцами по основанию моей руки, около плеча, и остановилась. — Лопатка? — В простонародье как раз “раковинная кость”. Плоская, слегка вогнутая спереди, и изгиб, напоминающий двустворчатую раковину – отсюда и название. Подняв с песка расколотую раковину, она положил мне ее на ладонь. — Ого… Не знал этого. — Сегодня мне они не нужны, — подняв указательный палец, она помахала им из стороны в сторону, — Хотя, если найдешь человеческую – буду рада. Сакурако-сан повернулась ко мне спиной, и вновь зашагала. Шутить она изволила: уж что-то, а человеческую лопатку я точно не в руки не возьму. В любом случае, неужели, она правда поняла, что о чем я думал? Я еще больше разозлился и швырнул плоскую ракушку в море. Хотел бросит дальше, чем в прошлый раз, но, возможно из-за сопротивления ветра или неудачного замаха, приземлилась она еще ближе. Было ощущение, будто она тоже смеется надо мной. После анатомических фактов от Сакурако-сан, я начал с опаской смотреть даже на ракушки, так что от цели на сегодня отказался. Увы, задание по поиску костей никто не отменял. Ничего страшного: все равно не люблю не съедобные ракушки. Снова задался вопросом: правда ли, что кости валяются повсюду? Будь сейчас сезон активного купания, местные жители, как обычно, жарили бы мясо на пляже, после чего, наверняка, тут попадались бы чьи-нибудь ребрышки. Так или иначе, делать сейчас нечего. Я покорно шагал, разгребая песок. Мысль о том, что до лета еще не скоро, вызывала раздражение: на мне футболка с длинными рукавами, а солнце уже начинает печь. Вытирая пот со лба, мой ботинок в очередной раз наткнулся на что-то твердое. — Э? Присмотревшись, я увидел, что частично скрытый под песком объект был опять белым, хрупким на вид, и я подсознательно понял, что это не камень и не ракушка. — А-а-а! — невольно вырвался из моего рта возглас. Быстро присев, я начал разгребать песок руками. — Вау, неужели всё-таки можно найти нечто подобное? — прошептал я, и продолжил копать. Это было нечто напоминавшее кость, сохранившее свою первоначальную форму, вокруг которого был ком песка. — Что-то нашел? — заметив меня, Сакурако-сан быстро подошла. Я, стараясь не двигать находку, продолжал счищать песок. — Великолепно. Богатый улов, — вскоре произнесла Сакурако-сан, стоя рядом, после начав насвистывать веселую мелодию. — Это? — Ага. Скорее всего, тюлень. Ты счастливчик, — ее искренне радостный голос поднял мне настроение. Редко выпадает возможность услышать похвалу от нее. Словно взяв на себя роль археолога, я продолжил заниматься раскопками. Сакурако-сан достала цифровой фотоаппарат, чтобы зафиксировать расположение костей для будущей сборки. После щелчка, она вытащила из сумки герметичные пакеты и подписала их перманентным маркером: “голова”, “грудная клетка” и так далее. Затем, она аккуратно разложила фрагменты. — Это всё? Может, если продолжить, чего еще найдем? — Возможно. Похоже, основная часть костей уже у нас. Перебрав песок, я ничего более не нашел. Решив проводить рукой по окружавшему место песку, я, как и ожидал, нашел еще что-то: снова кость, слегка пожелтевшую. — Это… фрагмент черепа? Больше ничего не нашлось. Вместе со странным чувством неудовлетворенности, я поднял этот предмет. Он был размером с кулак, имеет ряд зубов — похоже, часть челюсти. — Тюленья? — спросил я Сакурако-сан. Вместо ответа, она лишь медленно моргнула. — Сакурако-сан? — …Где ты это нашел? — Э? Здесь же, — после этих слов, я наклонил голову, указываю в сторону лежащих рядом костей тюленя. — Дай посмотреть. — Это что-то редкое? — Нет… Обычная кость. Крайне распространенного существа. Я уж решил, что нашел что-то ценное. Меня накрыло разочарование. — Хм… — однако, Сакурако-сан, кивая, пристально осматривала находку. — Значит, она вам не нужна? — Напротив, еще как. — А? Правда? Она улыбнулась, и я расслабился. Раз кость “обычная”, то я думал, что у нее таких полно. Но после того, как она поднесла ее к моему лицу, будто сравнивая, мои внутренности похолодели. — Ч-что это?... — Женщина или ребенок… — Э-э!? Дурное чувство сдавило мне горло. — П-погодите! …Чья эта кость? — Человека. — И… — Это часть черепа. Если быть точным – верхняя и нижнее челюсти, а также правая скуловая кость. Хорошая находка. — Ч-че… челюсти… кость… Сакурако-сан, держа в руке фрагмент черепа, погладила меня по голове. Никакой радости в этом для меня не было. Вернее, мне не хотелось, чтобы она трогала меня рукой, которая только что касалась найденной кости. — Нет-нет-нет! Быстрее! Выбросьте! — Чего ты кричишь? Это просто кость. Тут нет плоти. “Это вы ненормальная, если не кричите”, — едва воздержавшись от этих слов, я отстранился от Сакурако-сан и кости в ее руках. Пока я отходил от произошедшего, она выкопала еще одну часть – фрагмент теменной кости, “крышку” черепа. — Э-это… человек, которому не повезло на море? — Возможно. Или черепно-мозговая травма от удара тупым предметом. — …Э? С чего вдруг? Я вновь онемел. У Сакурако-сан на руках лишь малая часть черепа. Неужели по таким обрывкам можно определить причину смерти? — Похоже, кого-то действительно ударили чем-то тяжелым, — уверенно заявила она. — Т… такая… часть черепа… и можно понять? — Подойди сюда, — позвала она, несмотря на мои попытки увернутся. Но если отказаться, то она сама подойдет. Лучше уж на своих условиях. Я сократил дистанцию, хоть и неохотно. — Вот здесь. Сакурако-сан велела встать рядом, после чего резко поднесла к моему лицу теменную кость. — У-у-ух! — Посмотри сюда. Видишь вмятину? — Вмятину, эту… да, есть… Я поспешил согласится, хоть ничего и не мог разглядеть, так как мои глаза были закрыты. Сакурако-сан фыркнула, будто поняла, что я не смотрю, но, к счастью, не стала приставать. — И… что это за вмятина? — Видишь, как ее края приподняты? Это след от удара тупым предметом с небольшой площадью воздействия, допустим, палки. От сильного удара место контакта вдавилось, а окружающие ткани выбухли наружу. Женщина, вероятно. Азиатка. Возраст не установить, но по степени износа зубов ясно, что она не юна. — Вы и такое можете определить? — Могу, — Сакурако-сан самодовольно улыбнулась, глядя на удивленного меня — Череп является одной из самых красноречивых костей в теле. Прежде всего, теменная кость. Обычно, у мужчин наклон более выражен. Затем, зубы: этот U-образный зубной ряд — особенность монголоидов. Также глубина нёба у них меньше. У европеоидов чаще V-образная. Зубы могут быть показателем возраста, хоть это и зависит от образа жизни и экономического положения человека, — произнеся это, Сакурако-сан внимательно осмотрела челюстную кость, после чего достала из сумки герметичный пакет. — Э-э-э!? Куда! — Что? — Вы ведь не собираетесь это забирать!? — Еще как заберу. Человеческие кости где попало не валяются. — Естественно! “Не валяются”... Их вообще никому нельзя брать! Оставьте это здесь и быстро вызовем полицию. — С чего вдруг? Они просто лежали тут – значит теперь мое! — “Мое”... Да что за чушь вы несете! — ну и ну, что за человек! Даже я не выдержал, и мой голос стал резким, — Это совершенно недопустимо! Это же преступление! — Да брось, если будешь молчать, никто и не узнает. — Дело не в это! Это вопрос морали! И потом, что будет, если из-за этого у Бая-сан и Арихары-сан возникнут проблемы!? — … Сакурако-сан не очень любит живых людей. Из всех людей, населяющих планету Земля, она доверяет лишь знакомому с детства Арихаре-сану и ставшей ей родной Бае-сан (и, признаться, в тайне я надеюсь, что в этот узкий круг вхожу и я). Потому, озвученное вслух упоминание близких ей людей — крайняя мера, когда нужно достучаться до Сакурако-сан. Такой подход мне не по душе, и я стараюсь этим не злобоупотреблять, но на это раз она перешла все границы. — Это же останки жертвы убийства. Я не знаю, какое наказание грозит за хранение такого у себя дома, но возникшие проблемы коснутся не только лично вас, Сакурако-сан! Вы вообще представляете, как будут страдать эти двое, если с вами что-нибудь случится!? — … На обрушившийся поток слов, Сакурако-сан обиженно надула губы, как ребенок, и прижала часть черепа к груди, будто драгоценную игрушку, которую у нее пытаются отнять. — Грустное лицо тебе не поможет. — Не хочу! Они мне нужны! — Я же сказал – нельзя! Если не положишь на землю, я позвоню Бае-сан. — …Какой же ты бессердечный. — Чтобы ты не говорила, я не передумаю. Оставь кость здесь, после об этом мы обязательно сообщим полиции. — Ненавижу их – сплошной геморрой! — Ничего не поделаешь – мы же уже нашли останки! Я тоже терпеть не мог лишние хлопоты. Но что сделано, то сделано: кости-то мы выкопали. Сакурако-сан, похоже, не желала такого исхода, потому, продолжая сжимать свое сокровище, вся поникнув, уселась на песок. — Ну вот, почему всегда так получается… — огорченно сказал я. Бросив взгляд на ее полную обиды фигуры, я набрал номер полиции и задался вопросом: сколько раз я уже звонил на 110 с этого телефона? 3 Полицейский, вопреки моим ожиданиям, появился спустя всего пару минут. Перед нами, все еще эмоционально не остывшим, предстал молодой офицер*, назвавшийся “Ямаджи**” – мужчина лет тридцати с густыми бровями. Его загорелая кожа излучала энергичность, а улыбка располагала к себе. *巡査, или “джюнса”. Здесь это не просто обозначение, что он полицейский, а конкретно низшее звание в их служебной иерархии, т.е. он занимается в основном патрулированием и первичным приемом заявлений. **山 - “гора”, 路 - “дорога, путь”. — Это вы нашли человеческие останки? — Э… да Предупредительно переглянувшись с Сакурако-сан, во избежание конфликтной ситуации, я уточнил свой ответ на вопрос офицера: — Точнее, только пару костей. — Костей? — Да, кажется, это части черепа. — Вот это… Дрожащими руками, на которые, естественно, до сих пор были надеты перчатки я протянул одну из находок. Даже сквозь слои ткани и пластика, казалось, просачивалось нечто ядовитое, неприятное. — …Вы уверены, что это человеческие останки? — офицер Ямадзи скептически нахмурил брови. Хоть я отчаянно ждал, когда же он возьмет кость, тот с этим явно не спешил. Я, избегая прямого взгляда на челюсть, почти выгнувшись назад, терпеливо ждал. — Ну… полагаю, что да. — Хм… Может собаки или тюленя? Действительно, трудно на глаз не профессионалу определить человеческая кость это или нет. На мгновенье, я заколебался, не зная, как объяснить, и в эту паузу влезла Сакурако-сан: — Зубы, прочно закрепленные в челюстной кости – признак млекопитающих. По этой округлой форме вы и сами можете понять, что это не челюсть остроносового существа. Если конкретно про зубы, то для примера возьмем обезьяну. У них, как и у людей одинаковое количество зубов, но клыки и другие типы отличаются. Исходя из этого, я считаю, что это фрагмент человеческого черепа. Кость, похоже, далеко не нова. Вам нужно дальнейшее объяснение? — Сакурако-сан, как обычно, излагала мысли раздраженным тоном. — …Вы, видимо, очень хорошо разбираетесь в этом, — лицо офицера Ямаджи напряглось. — Это вы просто неуч. — Сакурако-сан! Положение становилось все более шатким. Чтобы разрядить атмосферу, я поспешно встал между ними. — Видите ли, у Сакурако-сан есть дядя, который работал судмедэкспертом, и благодаря этому она очень хорошо разбирается в костях. Да и вообще, она занимается изготовлением анатомических экземпляров. — Судмедэкспертом? — офицер, смотревший на нас с явным подозрением, еще сильнее сморщил лоб. — Да, если быть точным, он был преподавателем на кафедре судебной медицины в университете и проводил вскрытия по запросу полиции. Сейчас он уже пенсии из-за болезни. Я посмотрел на Сакурако-сан, но она уже полностью потеряла интерес к Ямаджи-сану и с любопытством разглядывала найденную челюсть. Я осторожно назвал имя дяди, подумав, что офицер мог хотя бы его слышать. В этот момент выражения лица Ямаджи-сана резко изменилось. — О-о! Вы же говорите про сенсея? — А, вы знаете его? — Знаю ли я… Это же знаменитый специалист! Видимо, авторитет дяди был весомее, чем я предполагал. Ямаджи-сан пробормотал: “Значит, вы его племянница. Неожиданно”, и снова поклонился нам (точнее, Сакурако-сан). Я же до сих пор нетерпеливо ждал, чтобы у меня забрали кость. — Потому, я и уверен, что Сакурако-сан права. — Хм… Ну раз вы так говорите, мы займемся этим, но сейчас у нас другой инцидент поблизости, все заняты. — Инцидент? Казалось, офицер Ямаджи наконец решил забрать часть черепа. Когда он всё-таки протянул руки, я поспешно, довольно грубо, передал ему кость. Он не смог правильно ее взять. — Ай-ай-ай! — почти одновременно я вскрикнул с офицером. Мы начали перебрасывать челюсть, будто это мяч. Наши попытки поймать его, напоминавшие движение танца ава-одори*, были напрасны – мы уронили кость на песок. Теперь мы точно прокляты. *Традиционный японский танец из Токусимы. — Итак, что за инцидент? — Сакурако-сан, словно не видевшая этой нелепой сцены, спокойно подняла находку, стряхнула песок и продублировала вопрос офицеру. — Э-э, да, совсем рядом нашли хотэки-санов*. *Эвфемизм (мягкое или иносказательное выражение, используемое для замены грубых, неприятных или табуированных слов), обозначающий мертвое тело. Дословно переводится как “господин Будда”. — Совсем рядом… в море? — Именно. Меньше пяти километрах отсюда. Утопленники. Пот после нашей нелепой игры с челюстью еще не высох, а тут такое рядом… По спине пробежали мурашки. Нам могло не повезти еще больше, если б вместо пары костей нашли бы целое тело. — Потому я и подумал, что ваша находка может быть связана с нашим делом, и сразу примчался. Так или иначе, за ночь так хорошо кости не счищаются, — горько усмехнулся офицер и больше не пытался взять в руки кость. Несмотря на его спокойный вид, было очевидно, что он не больше меня хотел вновь касаться ее. — Значит, вы до этого были неподалеку? Просто вы приехали так быстро, что меня изрядно впечатлило. — Ха-ха-ха, получается, если бы я сейчас промолчал, вы бы решили, что я трудоголик? Какая досада, — с этими словами Ямаджи-сан непринужденно рассмеялся и, оставив челюсть на месте, пошёл к машине. Несмотря на то, что утопленники не имели отношения к этой части черепа, такую находку всё равно нельзя было игнорировать. Через рацию он связался с коллегами, и вскоре начал осмотр места происшествия. Нас решили допросить в участке, и мы поехали туда на машине Ямаджи-сана. Хоть это уже третий раз в моей жизни, когда я еду в патрульной машине (и, разумеется, правонарушений с моей стороны не было), почему-то сердце бешено колотится, нервничаю, и появляется чувство, будто я в чём-то виноват. Заметив мое напряжение в зеркале заднего вида, Ямаджи-сан усмехнулся. — Включить сирену? — Не надо! Разве ее можно включать без экстренной необходимости? — Если не превышать скорость и не проезжать на красный, то это считается профилактической мерой – так что никаких проблем. Ямаджи-сан пояснил, что наличие полицейской машины в поле зрения окружающих само по себе снижает риск возникновения преступлений. В нашей ситуации необходимости спешить не было, тем не менее, он включил мигалки и спокойно повел машину. Сначала офицер задавал нам различные вопросы: под видом легкой беседы он, вероятно, проверял нас. В отличие от меня, отвечавшего прямо, Сакурако-сан игнорировала большую часть, всем видом показывая, как ей надоело происходящее. Из желания расшевелить молчаливую Сакурако-сан, или из личного интереса, после небольшой паузы Ямаджи-сан вдруг спросил: — Так вы, собираете образцы… Ваши скелеты – это те, что висят в школах, болтающиеся реквизиты? — …Это же не настоящие человеческие кости. Но вообще, я действительно передаю экспонаты в школы и музеи, — фыркнула Сакурако-сан. Когда зашла речь об объекте ее любви, она оживилась. В зеркале я увидел, как губы Ямаджи-сана искривились в самодовольной ухмылке. Похоже, офицер был куда проницательнее, чем показался изначально. — О, кстати, в местном музее я видел скелет лисы. — Крупные экземпляры приходится собирать, просверливая в костях отверстия – это долго и трудоемко, потому я не люблю такими заниматься. А вот животных, которые помещаются в котел, я часто обрабатываю и передаю в школы. Университеты тоже иногда высылают заказы. — В котёл!? — Ямаджи-сан вскрикнул от неожиданности. Я его прекрасно понимал – до знакомства с Сакурако-сан я тоже не знал о таком способе. — Мясо мешает, верно? Если хорошо проварить, в зависимости от размера, через несколько дней плоть легко отделяется. — О-о… Я думал, их растворяют в химикатах или закапывают в землю. — Закопать и отдать на обед плотоядным насекомым – тоже вариант, но требует времени. Например, жуки дерместиды едят мышцы, но не связки, поэтому можно получить соединенные кости. Увы, жир так не удалить. — Он в будущем доставляет неудобства? — Главная проблема – внешний вид. Белоснежные кости выглядят куда привлекательнее. Тем более, если жир остаётся, появляется характерный органический запах. То есть пахнет гниением, очевидно. — Хе-е-е… — протянул Ямаджи-сан с видом искреннего интереса. Не ясно, притворялся он или нет, но Сакурако-сан, кажется, это очень польстило. — При создании образцов я использую разные химические соединения – например, раствор для чистки зубных протезов. Но обычно плоть реагентами не растворяю. Да и закапываю в землю только крупных особей, не влезающих в котел. Занимает много времени, да и кости после этого сложно собирать. Потому, если животное помещается в котел, я снимаю шкуру, удаляю лишний жир, разделываю на куски, помещаю в марлевые мешки, чтобы не потерять, и варю. Это самый эффективный метод. — Разделываете на куски… — офицер сначала слушал внимательно, будто хотел расширить свой кругозор, но сейчас стало ясно, что он уже на пределе. Однако, Сакурако-сан, войдя в поток, продолжала свою речь, и выражение лица Ямадзи-сана помрачнело. Неудивительно: если разговор идёт о мёртвых животных, разделке их туш, мешках и варке костей, то подобное трудно для восприятия кем-то заурядным. Я в курсе того, что она не убивает их, но расчленение всё равно ощущается, как некое табу, несмотря на то, что Сакурако-сан точно скажет: “Это как обычная готовка”. — Ладно, в любом случае, возвращаясь к теме – полагаюсь на вас. Вероятно, это убийство, — подытожила Сакурако-сан. — Убийство? Это можно определить только по одной кости? — офицер удивленно ахнул, и Сакурако-сан объяснила ему тоже, что и мне до его приезда. Выслушав, он протянул: “Ну и ну”, затем, будто меняя тему, ткнул в окно: — Вон там. О чем я упоминал ранее. Парное самоубийство*. *В оригинале было 心中 (“синджю”), на русский переводится как “единство сердец”. Это совместное самоубийство двух влюбленных, которые не видят другого способа остаться вместе. — Самоубийство? — Да. Мужчина и женщина. Они крепко связали друг другу руки. — Остановите машину, — внезапно приказала Сакурако-сан. — …Что? — мой с Ямаджи-саном голоса слились воедино. — Если тела еще на там – я хочу их увидеть. — Это невозможно. — Я не помешаю. Только посмотрю, — Сакурако-сан, как ребенок, начала трясти заблокированную дверь. — Сакурако-сан, нельзя, — я поспешно остановил ее, получив в ответ взгляд полный презрения. — Это глухая провинция, тут не бывает чего-то криминального. Мы, конечно, проверим, но всё очевидно – это двойное самоубийство. Начальство с нами солидарно. С телами хотят разобраться быстро, но криминалисты задерживаются… — Почему вы сразу пришли к такому выводу? — Он напрашивается сам: они крепко привязаны руками друг к другу. — …Понимаю. Но пока существуют люди как таковые, преступления будут совершаться: и в городе, и в деревне. Где бы ни находились эти двое, убийство всегда будет иметь место быть. — Это да, но… — Только взгляну. Никак не помешаю. — Ха-а… — лицо офицера выражало крайнюю растерянностью. Просьба, действительно, выходила за рамки дозволенного. Тем не менее, к моему удивлению, под напором Сакурако-сан он все же остановил машину. — …Минута, ладно? — вырвалось со вздохом из уст Ямаджи-сана. Сакурако-сан сияюще улыбнулась, и, кажется, офицер теперь был не так уж и недоволен. Ее улыбка и вправду невероятно обаятельная. — Эм, это точно правильно? — Такое не разрешается, но… пусть проверит возможную связь с вашим случаем… Покоренный убийственной милотой Сакурако-сан, офицер разблокировал дверь. Я отнесся с беспокойством к решению Ямаджи-сана. Мне стало не по себе, но так как мы в небольшом населенном пункте, а за нами нету никаких прямых подозрений в чем-либо, возможно, он просто ослабил бдительность. Что касается меня, я категорически не хотел видеть тела умерших, но мысль о том, что Сакурако-сан там будет одна вызывала дискомфорт, потому медленно пошел следом. На месте происшествия стоял полицейский средних лет с таким лицом, будто он разжевал горького жука. Находясь за желтой лентой, он смотрел на нас. — Чего случилось? — спросил он Ямаджи-сана. — Не-е~, просто… вдруг, если их находка как-то связана, то стоит проверить. — Находка? Так там же только одна-две кости. — Осмотр не повредит. Игнорируя этот разговор, Сакурако-сан самовольно зашла за ленту. — Эй, стойте, посторонним вход запрещен! — полицейский остановил меня, когда я попытался последовать за ней. Благодаря нему, мне не удалось напрямую увидеть мертвецов. Сакурако-сан же, уставившись на два уже начавших разлагаться трупа, без всякого сомнения сорвала синий брезент, после чего свистнула. — Состояние хорошее. Еще не вздулись. Похоже, в воде были недолго. — Куджо-сан! — Зачем ты их привел!? — рявкнул полицейский на Ямаджи-сана, который, взвизгнув, позвал Сакурако-сан. Та, как обычно, натянула резиновые перчатки с характерным звуком и надула губы. — Я же сказал – трогать нельзя! Хватит! Давайте уже уйдем, это уже совсем бессовестно! — повысил я голос, а Сакурако-сан в ответ лишь сморщила нос, явно недовольная. В добавок к этому, мне приходилось не позволять организму блевать от запаха разложения, напоминавшего протухшую рыбу. — Ну и упрямый же ты человек. — Сакурако-сан, вы совсем себя не сдерживаете! Пока я ворчал, она все же сдалась и вернулась, принеся с собой сильную трупную вонь. Ненавижу это: запах смерти легко въедается в одежду. Расслабленный Ямаджи-сан кланялся своему коллеге средних лет. Бедняга, наверняка получит выговор. Косо глянув на них, я повернулся к Сакурако-сан. Ужас, какая отвратительный запах. — Блин, теперь не смогу поесть сегодня! — я поспешно достал из сумки карманный спрей-дезодорант. Несколько раз пшикнув своим незаменимым средством на Сакурако-сан, я заставил ее скорчить лицо. Даже если ей это не нравится, я и не думал останавливаться. Я понимал, что смысла от этого немного, ведь мне еще предстоит ехать с ней в тесном пространстве, но нужно было хотя бы на чуть-чуть, но уменьшить вонь. Я обрызгал ее с ног до головы, и когда она чихнула, то сказал: — Ладно, пойдемте обратно к машине. — Кстати… — шмыгнув носом она внезапно остановилась, — Можно задать один вопрос? — Да? — спросил раздраженной повышающейся интонацией полицейский. — В руках. — Э? В руках? — Тела. Они что-то сжимают? Водоросли, песок? — У них ниче нет. А что? — он ответил характерным для хоккайдского диалекта “наммо”, вместо стандартного “нанимо”.* *В оригинале фраза выглядит так: 「なんも持ってませんが、何か？」 Шотаро говорит о том, что полицейский употребил разговорное “なんも” (наммо), вместо обычного “なにも” (нанимо), что аналогично “ниче” и “ничего” на русском. Причина, соответственно, та же – упрощение произношения. В зависимости от диалекта интонация может разнится. — Уверены? — А вы назойливы. Понимая, что такими темпами участь Ямаджи-сана становится все более незавидной, я легонько хлопнул Сакурако-сан по спине. — Сакурако-сан, хватит. — Ладно, я в целом поняла. — Что? — Пойдемте. Поскорее закончим и пообедаем. Сама остановила патрульную машину и сама же сейчас шагает к ней. Мы с Ямаджи-саном переглянулись и бросились за ней. 4 — Это не двойное самоубийство, — такими были ее первые слова, когда мы сели в машину. — Что? — П-почему вы так думаете? Когда мы с Ямаджи-саном снова переглянулись, она фыркнула и усмехнулась, словно мы были умственно отсталыми. Наверное, она удивлялась тому, как мы не поняли очевидного. — Узел был слишком аккуратный, да и завязан чересчур туго. — Разве… не для надежности? — На мужчине часы были на левой руке. Конечно, есть люди вроде Наоэ, носящие их на ведущей, но все же большинство надевают на противоположную. Да и по расположению ремня и узлу галстука – хоть это и не абсолютный показатель – он, скорее всего, был правшой. Однако, его правая рука связана с женщиной. Разве это не странно? Если бы он кого-то связывал, то делал бы это основной рукой, и она осталась бы свободной. — Может, связывала женщина? — сказал Ямаджи-сан, глядя на часы на своей левой руке. До этого он держал шариковую ручку в правой, так что, полагаю, он правша. — Такой вариант исключать нельзя. Но если они действительно связывали руки так, чтобы их нельзя было развязать даже после смерти, разве не мужчина, обладающий большей силой, должен был сделать это? Если это было осознанное решение, принятое по взаимному согласию, то, логично, что именно он занимался этим. И вправду, если они хотели умереть вместе, то должны были затянуть узлы максимально туго, что, обычно, мужчине сделать легче, чем женщине. — А если предположить, что мужчина был против? — Он бы сопротивлялся. Мужчина весит около 85-90 кг… Даже если бы его оглушили, женщине одной было бы слишком сложно дотащить его до сюда, связать руки, и прыгнуть с ним в море, не так ли? — Но разве она не могла проплыть с трупом в воде? Сакурако-сан покачала головой. — Здесь мелководье. — Точно… Дно каменистое и протяженное, совсем не подходит для плавания. Местные даже предлагали закрыть пляж как опасный, но тогда получится, что в приморском городке нельзя купаться… — сказал Ямаджи-сан, будто оправдываясь. — Не заметил еще чего не обычного? — Что именно? — Они использовали булинь, но веревка была затянута вверх. Булинь – король узлов, самый надежный. Его легко можно завязать и развязать, но при этом он прочный и надежный. Часто используют для швартовки лодок. Я научился ему у одного рыбака, когда в очередной раз выбирался на с дедушкой на его хобби. — Но булинь… обычно и завязывают вверх, — высказывал я сомнение, показывая в воздухе, как вяжется узел. — Безусловно. Но попробуй представить, как завязал бы его на себе. — На себе…? Я попробовал воспроизвести это действие. Одна рука свободная – вторая должна завязать узел на запястье. Но чтобы мне затянуть узел, нужно тянуть веревку вниз. На трупах она затянута вверх. Слова Сакурако-сан о том, что это не самоубийство, вдруг стали вселять в меня страх. Хотя, возможно, они вместе завязывали? Я продолжил мысленно экспериментировать с воображаемой веревкой. Вдруг меня осенило. — …Когда руки направлены ладонями друг к другу, узел получается перевернутым… В отличие от обычного прямого узла или банта, булинь затягивается не горизонтальным натяжением, а пропусканием петли вверх, потому узел приобретает 8-образную форму с выраженной верхней и нижней частью. — Верно. Если завязываешь свои руки, веревка тянется в направлении ладоней. Значит, с нашей точки зрения, узел на опущенных руках должен иметь натяжение вниз. — Вообще, можно завязать, потянув веревку и на себя, но это крайне неудобно. Нет смысла специально усложнять себе задачу… — И еще. Не стоит делать поспешных выводов, но обычно, при утоплении смотрят на две детали. Первая – держат ли они что-то в руках. Утопающие часто инстинктивно хватаются за что-нибудь: траву, гальку, водоросли. Даже если добровольно идешь на смерть, тело рефлекторно будет цепляться за жизнь. А в случаях, подобных нашему, характерно, что самоубийцы часто сжимают в руках волосы партнера. — Волосы… — Предсмертные страдания, видимо, сильнее даже любви. Хоть они и могли выбрать общую кончину, но когда настал момент, каждый готов был утопить другого лишь бы выжить. Таков инстинкт, — сказав это, Сакурако-сан подавила короткий смешок. Ни я, ни Ямаджи-сан не находили в этом и намека на юмор. Мы переглянулись и опустили глаза. Инстинкт выживания, безусловно, силен – он и должен быть таким. И всё же мысль о том, что люди топят друг друга в борьбе за жизнь, была невыносимо жалкой и печальной. — …Вы проверили, было ли у них что-нибудь в руках? На мой вопрос она улыбнулась, настолько беззаботно, что трудно было поверить, что мы говорим о разлагающихся телах. — А вторая деталь – область вокруг рта. — Рта? — Легкие начинают выделять слизь при попадании в них воды. Она смешивается с воздухом, образуя белую пену, которая выделяется изо рта и носа. У этих двоих не было ничего в ладонях – и никаких следов пены. — … Глухой стук… Взглянув на водительское сиденье, Ямаджи-сан молча уткнулся лбом в руль. — Вы правы… ничего такого действительно не было, — пробормотал он с горечью, и из его груди вырвался тяжелый вздох. — Если подытожить, то мы должны рассматривать версию, что третье лицо убило их, связало им руки и сбросило в море. Пуговицы на одежде жертв еще на месте, в воде они пробыли недолго. — Но… как вы можете утверждать такое, осмотрев тела всего за чуть более минуты? — голос Ямаджи-сана, в котором смешались раздражение и потрясение, выдавал то, что у него на уме: его первоначальный вывод о двойном самоубийстве мог быть ошибочным. — Всё просто. В отличие от вас, я хочу, чтобы эти тела оказались жертвами убийства. — Сакурако-сан, это неприемлемо! — не смог сдержаться я. Она словно радовалась несчастью погибших. — Но это правда. Пожалуй, слово “хочу” не совсем подходит. Люди – не дикие звери. Увы, человеческие трупы просто так на улице не лежат. Поэтому, когда я все же натыкаюсь на тело, я сразу предполагаю неладное. Конечно, смерть может быть и естественной, но я изначально смотрю на это с подозрением. В этом и проявляется различие между нашими подходами. Если бы провели вскрытие, то по наличию воды в легких, цвету трупных пятен и витальной реакции тканей*, стало бы очевидно, что это не утопление. Но в наше время судмедэкспертов не хватает, да и полиция, похоже, не сильно жалует расследования. Если дело с первого взгляда похоже на самоубийство, то вы закрываете дело, как “суицид”, не утруждая себя перепроверкой. Кто же любит лишнюю работу? Раз уже есть версия о парном самоубийстве, то зачем копать глубже? Вот в чем наша принципиальная разница. *Ответ тканей на различные воздействия, такие как травмы, инфекции или другие неблагоприятные факторы при жизни организма. Эти реакции могут включать в себя воспаление, регенерацию, а также адаптацию к условиям окружающей среды. — Вы хотите сказать, что мы, полиция, не хотим раскрывать преступления? — Я лишь говорю о системе. Конечно, есть и дотошные следователи. Я не о конкретных людях… А что вы скажите, офицер Ямаджи? Вы ведь тоже решили, что раз похоже на самоубийство – значит и проверять нечего. Но… кажется вас все же что-то смутило? В противном случае, вы бы не подпустили меня осматривать тела, не так ли? — … Ямаджи-сан не ответил. Его молчание я расценил как согласие. — Что ж… — вздохнула Сакурако-сан, — доставка тел судмедэкспертам – история непростая. Бюджетное финансирование ограничено, и каждое вскрытие приносит убытки. Определение точной причины смерти стоит около 200,000 йен, а иногда даже больше. Государство компенсирует лишь 70,000. Во многом все зависит причастных к процессу, их чувства справедливости и желания докопаться до истины. Она пояснила, что существует три типа вскрытия. Судебно-медицинское производится при подозрении на насильственную смерть. Административное – при неясной причине, без явных следов на преступление. Патологоанатомические – по инициативе самих врачей, например, когда пациент умирает во время операции. — В случаях, вроде нашего все зависит от полиции – классифицировать дело как судебное или административное. В Японии нет должности “коронер*”, административные вскрытия производят “надзорные врачи**” – они есть только в Токио и трех соседних префектурах. Потому, обычно телами занимаются профессора судмеда из ближайших университетов… Вроде моего дяди. *Это должностное лицо, занимающееся расследованием обстоятельств насильственной, скоропостижной или подозрительной смерти. **監察医 – специфический японский термин, обозначающий госсудмедэксперта, проводящего административные вскрытия. — Всего 70,000 йен? Это же так мало, разве нет? — Верно. Пресса любит критиковать полицию за падающий процент раскрываемости преступлений, но проблема глубже – само государство, видимо, не хочет всерьез браться за это. Как я уже сказала, судмедэкспертов не хватает, а при совершенно неясной причине смерти могут не вскрывать тело в принципе – достаточно написать в заключении “сердечная недостаточность”. И даже если возникают сомнения в правдивости парного самоубийства, то для полиции это не проблема. Оспаривать выводы судмедэкспертизы могут только родственники погибших, — Сакурако-сан легонько посмеялась, но ни я, ни Ямаджи-сан не разделяли ее веселья, — …Но это убийство. Не забываем про булинь. Так вяжет тот, кто хорошо знаком с морскими узлами: пожарные или рыбаки, возможно альпинисты. Впрочем, научиться так связывать может любой. Узел, действительно, не такой сложный – сам его использую, когда рыбачу… Тем не менее, это не самый распространенный способ связывания чего-либо. Даже Сакурако-сан научилась узлу именно от меня: для газет и журналов булинь идеален. Логично предположить, что убийца, так или иначе, взаимодействовал до этого с канатами или лодками. — У жертв разные обручальные кольца. Значит, у каждого была своя семья. Если признать их смерть, как суицид, то родственники, наверняка, просто замнут дело. Неплохая задумка, но реализация примитивная. Вскрытие без проблем покажет было ли утопление. Хитро, но не умно… Хотя, мне-то что? Это кости все равно мне не достанутся. Сакурако-сан удовлетворенно сложила руки за головой и откинулась на сиденье. Ей важно было добраться до самой сути – моральная оценка деяния не вызывала у нее ни малейшего интереса. — Если вы, полиция, хотите списать это дело, как самоубийство и избежать лишней работы, то что ж, ваше право. — Нет… мы учтем ваши доводы. Ямаджи-сан несколько раз стукнул лбом о руль, будто ругая себя, затем, с неподъемным вздохом, нажал на педаль газа. — Вы странный полицейский. С таким подходом, по карьерной лестнице вам не продвинуться. — …Возможно. — Вообще странно, что убийца решил сымитировать добровольный уход из жизни, будто мы живем в эпохе Эдо*. Сейчас уже никто не станет связывать друг друга и бросаться в воду. Есть же намного более эффективные методы: сероводород, угарный газ. *1603-1868 гг. Я хотел было высказать согласие, но промолчал. Не стоит ранить Ямаджи-сана еще сильнее. Остаток пути до участка мы провели в тишине. Прежде такой дружелюбный Ямаджи-сан общался с нами официально-холодным тоном. Было досадно – я уже начал ему симпатизировать. Но чего еще было ожидать? Сакурако-сан умеет мастерски отталкивать от себя людей. После того, как мы закончили, было крайне неловко перед ним, потому я сказал, что мы вернемся на такси, но в итоге Ямаджи-сан довез нас прямо до машины Сакурако-сан. По пути мы изредка прерывали молчание. Когда до пляжа оставалось совсем немного, Ямаджи-сан вдруг хрипло сказал: — Спасибо за вашу помощь сегодня. — Нет, это мы вас побеспокоили, — я поспешно поклонился. Ямаджи-сан грустно улыбнулся, глядя в зеркало. Сначала я подумал, что он показал улыбку мне, но, видимо, его взор был направлен на Сакурако-сан. Она, будто не замечая нас, слушала музыку через iPod. Она любила хэви-метал, потому, вероятно, нас не слышала. — Сакурако-сан, — мне стало жалко Ямаджи-сана, потому я толкнул ее локтем. — …Что? — Ямаджи-сан хотел вежливо попрощаться, надо хотя бы послушать. — Попрощаться? — А, нет-нет! Ничего особенного… Ямаджи-сан вновь замолчал. Я пожалел, что, наверное, излишней заботой подкосил ему настроение, но когда мы остановились за машиной Сакурако-сан и вышли, он снова улыбнулся: — Извините, что задержал вас надолго, — сказал он благодарным тоном, — Вы ведь еще не обедали? — А? Я посмотрел на телефон: было уже три часа. — Если хотите куда сходить, то рекомендую ресторан моего друга. Суши. Еда средняя, но я попрошу, чтобы он как следует постарался. Будь у меня возможность, то я бы к вам присоединился, — лицо Ямаджи-сана наполнилось сожалением. Даже после того, как я с Сакурако-сан сели в ее автомобиль, Ямаджи-сан остался на месте. Мы опустили окна машины, чтобы попрощаться, и он, положив руку на дверцу, с более мягким взглядом, чем при встрече, сказал: — Если у вас получится, приезжайте снова. — Ну… Кости – на тебе. Если их хозяин не найдется, то пришлите мне, — из уст Сакурако-сан было неясно, является ли это просьбой или обычной шуткой. Ямаджи-сан засмеялся, решив что это проявление ее своеобразного юмора, но, вероятно, она не полагала, что на ее слова будут так реагировать. Похоже, она до сих пор очень хочет эту челюсть и фрагмент теменной кости. — Спасибо за сегодня, — когда я попрощался, Ямаджи-сан выглядел грустным. Казалось, он хотел еще что-то сказать. Я не поднял окно и толкнул локтем Сакурако-сан, и с удивленным она посмотрела на нас. Наконец, Ямаджи-сан, слегка облизнув губы, и, как будто набравшись решимость, кивнул сам себе и сказал: — …Даже после ухода на пенсию вашего дяди, здесь, на Хоккайдо, его называют “богом судебной медицины”. …Куджо-сан, а вы не думали продолжить его дело? — Мать была против. — Если позволите так грубо выразиться, даже мне было бы неприятно, если бы моя дочь периодически ковырялась в трупах, так что тут ее я понимаю. — Правда? — Ну да… Но… жаль, — Ямаджи-сан тяжело вздохнул, словно выдыхая всю горечь этих слов, — …Безусловно, никто не любит лишние заботы. Но если бы удалось доказать, что смерть наступила не по их инициативе, родственники были бы счастливы. Мы, рядовые полицейские, мало что решаем… Но в этом случае я сделаю все возможное. Кто бы что ни говорил, но я не позволю списать это дело в утиль. Эти слова, будто вырванные из самых глубин его души, засели в моем сердце. В них чувствовалась непоколебимая воля — бросить вызов системе и любой ценой поймать виновного. — Изменили супругам, да еще и парное самоубийство… Какой позор для семей, — пробормотав это, Ямаджи-сан поднял глаза к небу, затем пожелал нам беречь себя, после чего отошел от машины на несколько шагов. Kangoo плавно тронулся с места. Когда автомобиль начал движение, он поднял правую руку, подобно воинскому приветствию, а затем низко поклонился. Его голова была, пока мы не скрылись за поворотом. 5 Ресторан, который порекомендовал Ямаджи-сан, оказался не просто “средним”, а действительно хорошим. Я заказал кайсэндон, то есть блюдо с рисом, покрытым живыми креветок, маринованными в соевом соусе; свежайшим, только что пойманным сладким морским ежом, не вымоченного в борной кислоте* или квасцах*, и щедро усыпанным кусочками упругого осьминога. Сакурако-сан же, непринужденно выбрала суши. Когда я попытался расплатиться за еду, меня вежливо остановили, сказав, что это за счет Ямаджи-сана… Мне стало неловко. Надо было есть скромнее. *Раньше ими могли обрабатывать морепродукты для их сохранности, целости, или создания особой фактуры, но из-за токсичности этих веществ их запретили использовать в качестве консервантов. — Как-то так получилось, что наш поиск костей закончился ничем, верно? — Да. — Что теперь? Купим сладких креветок и поедем домой? — Настроение на нуле. Похоже, больше ничего не остается. После запоздалого обеда мы купили в магазине, располагавшемся рядом с сакэварней “Кунимарэ”*, целый контейнер прозрачных креветок. Обошлось все в 3,000 йен – невероятно дешево. *Реально существующее место, работающее с 1996 года по сегодняшний день. Не вытерпев, я достал одну, прекрасную, будто драгоценный камень, креветку и она резко щелкнула меня хвостиком по пальцу. Сдирать с нее панцирь живьем казалось для меня довольно жестоким, к тому же он так плотно прилегал к телу, что снять его было проблематично. Когда я, наконец, отправил прозрачное мясо в рот, мир словно перевернулся. Даже без соевого соуса, с привкусом морской воды, это было восхитительно. Заместо той привычной сладости был сильно ощутимый аромат. Мясо было не просто упругим, а прямо-таки пружинистым, доставляя необычайное удовольствие. Не в силах удержаться, я тайком съел несколько особо вкусных креветок, на что Сакурако-сан изначально удивленно воскликнула: “Ты уже ешь?”, но после мне пришлось очистить больше двадцати штук и для нее. Если быть неосторожным при снятии панциря, то можно оторвать хвост вместе с половиной тела. Все неудачные попытки отправлялись ко мне в рот. Несмотря на свою сытость, я умудрился запихнуть в себя еще целую кучу креветок, из-за чего после, погруженный в чувство сытости и странной усталости, вяло наблюдал за проплывающими мимо пейзажами. Если бы не сегодняшнее происшествие, я бы ощущал счастливое чувство насыщения, но, к сожалению, на душе была лишь горечь. — Кстати, Сакурако-сан, почему вы слушаете только такую музыку? — невольно вырвалось из моих уст. Мне хотелось спать, но сон все не наступал. Одна из причин – оглушающий металл, гремящий из автомобильный стереосистемы, к который был подключен iPod. Шум вызывал у меня раздражение. — Как почему? Нет более прекрасного голоса чем у его превосходительства Диабеля*, и нет группы лучше, чем Seiki Mk-II*. Это же очевидно. *Seikima II – японская хэви-метал группа, основанная еще в 1982 году, официально распалась 31 декабря 1999 года. Возможно, автор не хотел напрямую указывать на группу, потому слегка видоизменил название и псевдоним лидера группы, “デーモン閣下” или Demon-Kakka (о-хо-хо-хо-хо), что можно перевести как “Его демоническое величество”. — Ха-а… Разве классика не является чем-то присущим для людей ее статуса? Отчаявшись понять неизменно непостижимый вкус Сакурако-сан, я сдался и слегка откинулся на сиденье. Машина ехала вдоль береговой линии, по старым улочка рыбацкого городка. Кажется, это место даже использовалось в качестве съемочной площадки для какого-то фильма… Думая об этом, я рефлекторно посмотрел на ближайшую автобусную остановку, когда машина остановилась на светофоре. — …Эм. — Что такое? — Подождите секунду, там, на крыше! — Что там? — Посмотрите, вон там… Попросив в спешке остановить автомобиль, она с недоумением припарковалась на ближайшей стоянке. Убедившись, что Сакурако-сан неторопливо следует за мной, я подбежал к остановке. Там, на деревянной крыше, напоминавшей сторожевую будку, лежал какой-то белый пушистый комок. Приблизившись, мое предположение переросло в уверенность. В действительности, это был не комок, скорее, труп какого-то мелкого животного. — Хо! — увидел это, Сакурако-сан издала звук, похожий на крик совы, и рукой указала мне присесть. — Чего? — Поднимешь на плечи. — Э-э-э? Сакурако-сан обладала хорошим телосложением, но худой она не выглядела. Талия тонкая, ягодицы казались подтянутыми, но она была высокой, в добавок хвасталась (?), что у нее здоровые и крепкие кости. Поэтому, простите за грубость, Сакурако-сан была тяжелой. — Быстрее. — Хорошо… Мои опасения были ей безразличны: она нетерпеливо притопывала ногой. Как бы далека не была Сакурако-сан от деликатности, я не мог прямо сказать женщине, что она нелегкая. Мне и самому такое говорить не хотелось, потому я неохотно опустился на колени. — Тогда, прошу… Внезапно длинные ноги Сакурако-сан перекинулись через мою шею. — Ладно, поднимай. Как я и полагал, она оказалось весомой. Несмотря на ее “ладно”, мне было совсем не хорошо. Однако, сейчас поздно отказывать, да и я ведь мужчина. Опершись одной рукой и коленом о землю, я попытался медленно поднять таз, но Сакурако-сан чуть не упала. — Аккуратнее! — сверху раздался недовольный голос. Несмотря на это, ухватиться за ее бедро было слегка стыдно и я колеблелся. Увы, сегодня ничего не поделаешь. Я убедил себя, что не из-за каких-то низменных побуждений, после чего ухватился таки за нее. — Уг-ги-ги-ги-ги… — собрав все силы, я поднялся. — Какой же ты слабый. — Пожалуйста, не говорите так… Всё-таки Сакурако-сан трудно подъёмная. Кажется, сейчас сломается шея или вывихнется плечо. Однако, мысль о том, что ее ягодицы покоятся на моих плечах, была, пожалуй, не такой уж и плохой. — Хорошо, можешь спускать. — Вы достали? — Ага, без проблем. Проблем как раз хватает… Цепляясь за стену автобусной остановки, я опустил Сакурако-сан на землю, и в нос уже во второй раз ударил трупный запах. — …Уп-п. — Маленькая собачка. Разложив белый комочек шерсти на капоте машины, Сакурако-сан удовлетворенно фыркнула. — Всё-таки тело животного… Похоже, мы нашли мальтийскую болонку. Белая курчавая шерсть, будто овечья, слиплась от вытекшей из тела жидкости. В качестве доказательства необратимой смерти на ней копошились насекомые, глазные яблоки полностью потускнели, а из-за рта безвольно вывалился изменивший свой цвет язык. Похоже, благодаря теплой погоде, разложение быстро прогрессировало. Я начал ощущать резкую ужасную вонь, от которой меня чуть не вырвало съеденными ранее креветками. — Почему здесь… — Нет одной задней лапы. — Точно, и ошейник на ней, — пока я бормотал, глядя на этот маленький комок, явно живший раньше в домашних условиях, Сакурако-сан достала из сумки большой герметичный пакет. — Угу. Впритык, но войдет. — Сакурако-сан!? — Чего? Неужели ты снова собираешься сказать, что я не должна это забирать!? Ошарашенный тем, что она начала быстро засовывать щенка в пакет, я невольно хлопнул по капоту! — Конечно! Если у него есть хозяин, он, может быть, ищет его! — Мне-то какое дело. — Нашел его я. — Чего? — Раз уж заметил его я, то и поступать с ним могу как захочу. Иначе, я и кости того тюленя домой заберу! — … Сакурако-сан отвернулась от меня с надутым видом, но когда я взглянул на нее с суровым выражением лица, она тяжело вздохнула и протянула мне пакет с трупом щенка. — Ну ты и тип! — игнорируя ее ворчание, я, задержав дыхание, потянулся к шее щенка. Хоть и желание прикасаться не было, других вариантов я не видел. Осторожно сняв ошейник, я увидел на его обратной стороне надпись “Нана” и рядом выцветшие десять цифр, начинающиеся с 0164. Телефонный код Асахикавы – 0166, так что Машика, расположенный не так уж и далеко, наверняка имеет схожие цифры. — Так и есть. На обратной стороне ошейника… это, наверное, номер телефона. — Вот и славно, — безразлично буркнула Сакурако-сан. Я горько усмехнулся и, набрав написанный номер на смартфоне, благополучно дозвонился. Нана действительно оказалась потеряшкой. Кое-как успокоив и уговорив недовольную Сакурако-сан, мы направились к дому хозяина. 6* *陸 в значение числа 6 употребляется лишь в определенном контексте, более общее значение: “суша, земля, континент”. Дом находился в десяти минутах езды от автобусной остановки. — Ах, правда. Это Нана. — Нана, ага*. *В оригинале присутствует обращение “お父さん”, что на русский дословно переводится, как “папа, отец”. Думаю, вам ясно, что в прямом переводе оно не используется, так что, судя из информации в Интернете, оно соответствует нашему старославянскому обращению, например, собственно, “отец”. Встретившие нас супруги лет пятидесяти, увидев щенка, бережно завернули его остывшее тельце в полотенце, обняли его и зарыдали. — …Он лежал на крыше автобусной остановки вдоль дороги. — Как в такое место!? Вероятно, мужчина* имел “как он там оказался?**”. Заметный резкий диалект, характерный для приморских районов. *Шотаро называет его “おじさん” (оджи-сан), в данном случае используется для вежливого обращения к мужчине, обычного среднего или пожилого возраста. **В оригинале диалектное「なしてそったら所に」, что соответствует стандартному「どうしてそんな所に」 — Ну… — начал я, но Сакурако-сан резко сказала: “Птицы”. — Птицы? — Скорее всего, вороны или коршуны. — А? — Щенок был для них добычей, но не осилив его вес, они бросили его, оставив у себя в клюве только его заднюю лапу. — Птица, значит… — мужчина пробормотал это низким стоном. — Помимо отсутствия лапы, явных внешних повреждений нету. Поскольку недавно был дождь, следов кровотечения не увидеть невооруженным глазом, но, думаю, причиной смерти стал либо геморрагический шок из-за потери одной конечности, либо синдром длительного сдавливания от удара при падении. — Сдавливания?.. — Внутри мышечных клеток содержится белок под названием “миоглобин” и калий в концентрации в двадцать раз больше, чем в окружающей среде. При сильных ушибах или сдавливании, он в больших объемах вытекает за пределы клеток. Калий способен вызвать остановку сердца: он в больших количествах быстро поступает туда, вызывая шоковое состояние. Это и есть синдром длительного сдавливания. — То есть… смерть наступает из-за шока? — Да. Например, бывают случаи, когда люди, находившиеся под обломками, умирают сразу после спасения. Причина та же – синдром. Если человек находится под давлением более двух часов, вследствии чего мог потерять чувствитеотность конечностей, лучше избегать необдуманного вытаскивания. Следует ограничиться согреванием и восполнением жидкости и, по возможности, проводить спасение под наблюдением врача и тому подобное. Я все понял, но обязательно было говорить подобное перед этими людьми? Глядя на молчаливую пару хозяев Наны-чан, я стал судорожно подбирать слова, чтобы разрядить обстановку, но Сакурако-сан коротко вздохнула: — …Ну, если перефразировать мной сказанное, то… собаки – существа, обладающие крайне выразительной мимикой. Но глядя на труп этого щенка, мне кажется, у него не такое уж и страдальческое выражение лица. Поэтому, возможно, он умер быстро, не успев ощутить боль в полной мере. Смерть при синдроме наступает спустя сутки, соответственно, и попавший в такую ситуацию страдает примерно столько же. Потому, полагаю, причиной смерти – геморрагический шок. Если так оно и есть, то такое маленькое тело умрет быстро, — прозвучало довольно скромно, вероятно, из-за того, что она стеснялась. Я почувствовал облегчение, когда понял, что это были непривычные для Сакурако-сан слова утешения. Наконец, женщина* поняла смысл ее слов: *おばさん (оба-сан). Идентично “оджи-сан”, только для женского пола. — А-а… — прорыдала она, после чего обняла тело Наны, — Если она* не страдала, то хорошо… *В оригинале нет четкого указания на пол Наны, но, возможно, ключом к разгадке является обращение “-чан” к щенку, которое было в мыслях Шотаро ранее. — На прошлой неделе умерла бабушка, а мы, видите ли, были заняты похоронами и всем таким, и когда опомнились, Нана пропала. Эх… Нана больше всего привязалась к бабушке, поэтому, мы думали , что она, может быть, искала ее и пропала. — Получается, птица ее и утащила, — продолжая слова мужчины, женщина гладила Нану, обернутую в полотенце. Будто надеясь, что если согреть ее, то душа Наны вернется, или возможно, просто желает хоть немного согреть ее остывшее тело. — Она постоянно бегала туда-сюда, но чтобы ее утащили! Глупая Нана, глупая! — женщина сказала это, будто ругала неподвижную собаку, но в ее голосе, пропитанном слезами, чувствовалось любовь. — Может, ей было жаль, что она отпустила бабушку одну… — с грустью произнес мужчина. Стало ясно, насколько сильно любили Нану в этой семье, и сколько счастья дарила она сама. — Спасибо, что приехали. Мы вам безмерно благодарны. — Нет, мне наоборот очень жаль, что пришлось сообщить такую печальную новость… Супруги поклонились нам, и я поспешно поклонился в ответ. — Благодаря вам, мы можем похоронить ее вместе с бабушкой. Наблюдая, как капли слез падали на колени опустившейся женщины, я вдруг пришел к мысли, что за сегодня я поклонился довольно много раз. Всё так или иначе вертится вокруг головы: и челюсть, и сами поклоны. Никакого смысла задерживать здесь больше не было, но когда мы собрались уходить, пара предложила нам хотя бы выпить чаю. Было неудобно злоупотреблять их гостеприимством, да и Сакурако-сан могла ляпнуть лишнего, так что я отказался, сославшись на то, что мы из Асахикавы и нам пора отправляться, с чем они и согласились. Время уже приближалось к 18:00. Супруги, чувствуя себя виноватыми, что мы проделали такой путь, несмотря на то, что мы выехали в такую даль намеренно, предложили нам взять с собой хотя бы пару угощений. Подобно Ямаджи-сану, жители Машике оказались довольно отзывчивыми. — Может, и голову осьминога возьмете? Он очень мягкий и вкусный. — А… пожалуй, тогда, возьмем. Мне показалось, что отказываться было бы бестактно, поэтому я решил целиком и полностью принять их любезность: саке тоба* из лосося, сушеный кальмар, замороженный вареный осьминог и соленая маринованная сельдь, который отлично подойдет для супа**… Да уж, Бая-сан, наверное, удивится, когда мы вернемся. *Вялено-сушеные палочки из лосося, продукт, характерный для Хоккайдо. **三平汁, или санпейджиру – традиционный японский суп, родом из Хоккайдо, тесно связанный с культурой айнов. — Как так получилось, что уже теперь мы доставили вам хлопот. — Да ниче, ниче*. *Помните “ниче” и “ничего” в речи коллеги Ямаджи-сана на пляже? Тут идентично. В стандартном японском это означало бы “ничего” или “нет-нет, не за что”, но это диалектное “ниче” содержит в себе неописуемую доброту, как бы говоря “не беспокойтесь об этом” и “всё в порядке”. Мне это очень понравилось. — Тогда с радостью примем ваши вкусности. Простите, что мы так поздно. — Уже стемнело, так что возвращайтесь аккуратней. — Да, спасибо. — Если еще будете здесь неподалеку – заходите. — Да, обязательно, — ответив слова женщины, я поклонился первым на прощанье . Понятия не имел, было ли ее предложение искренни или просто навсего проявлением вежливости, но мне казалось, что повторный визит напомнит им о смерти Наны, так что я даже и не знал, как поступить. И все же, было бы неплохо, если бы мы снова встретились. 7* *漆, ситуация аналогична, что и с 陸. Общее значение: “лак, лаковое покрытие”. Обратная дорога в Асахикаву была наполнена странным бессилием. — Этот саке тоба так восхитителен, верно? — Угу. Я не был голоден, но пока мы ехали, от скуки грыз подаренную закуску. — Какой-то совершенно непредсказуемый день. — Точно. — Я как-то странно вымотался. Развалившись на сиденье, я потянулся. Кости на пляже, тела самоубийц, щенок – день вышел каким-то безумным, а мысли о Ямаджи-сане и хозяевах Наны словно впились осколками в сердце, но я, как ни странно, не чувствовал каких-либо сожалений. — Получился совершенно бессмысленный день. — Не говорите так, мы же нашли кости тюленя. — …Ах да, точно! Тут Сакурако-сан вспомнила об останках тюленя, найденные мной на пляже, и улыбнулась, подобно распустившемуся цветку. Ослепительная улыбка. — Составь мне компанию и в следующий раз. Позже, будем искать в лесу – похоже, кости к тебе благосклонны. — Э-э-э!? Нет уж! Не хочу! — Хорошо бы найти кролика в хорошем состоянии. Тебе пора научиться извлекать и собирать кости. Руки у тебя ловкие – быстро освоишься. — Спасибо, не надо. — Ну же, не стесняйся. — Да не стесняюсь я, просто не хочу! — Почему это!? — Почему… Эй! Лучше смотрите на дорогу и ведите машину! Сакурако-сан!! Несмотря на то, что она была на месте водителя, Сакурако-сан смотрела на меня, и я, запаниковав, закричал: — В любом случае, чтобы вы ни говорили, я действительно, определенно, абсолютно точно не пойду с вами в следующий раз! “Кости к тебе благосклонны” — ну и кошмар. Меня не интересуют скелетные образцы. И уж тем более не хочу искать в каком-то лесу трупы животных! …Хотя, в итоге мне все равно придется. Сакурако-сан существует в своем ритме. Спустя несколько дней после этого рыбак, живший неподалеку от места обнаружения тел, был задержан по обвинению в убийстве. Арест произвели незамедлительно. Было установлено, что веревка, которой были связаны руки жертв, была на морском узле, который часто использовал рыбак; следы пурпурных пятен, оставшиеся на телах, совпадали с узором платформы его мини-грузовика; также были финансовые разногласия между ним и убитыми. Остальные улики были найдены также быстро. Прошло полгода. Я уж и позабыл об инциденте в Машике, когда в особняк Сакурако-сан прибыл огромный груз — от того самого полицейского, с которым мы тогда успели немало пообщаться. В коробке, к нашему большому удивлению, находился полный скелет морского льва! Приложенное к посылке письмо содержало следующее: Это Ямаджи. Минуло уже полгода с тех пор, как вы внесли неоценимый вклад в расследование. Извините за поздний отчет. Наверняка вы уже знаете о том, что дело о “парном самоубийстве” завершилось арестом преступника. Прошло все очень гладко, и я до сих пор уверен, что без вашей помощи, Куджо-сан, это было бы невозможно. Что касается костей, которуе вы нашли: экспертиза установила, что они, вероятно, принадлежали женщине, жившей в период конца эпохи Эдо – начала Мейджи. Как вы и сказали, Куджо-сан, имеются следы травмы. К сожалению, даже если это и было убийство, срок давности истек, и найти преступника уже не удастся. В знак благодарности, несмотря на то, что она мне кажется сомнительной, я отправил вам целый скелет морского льва, хоть и совсем детеныша. Мне его передал мой знакомый – потомственный охотник на сивучей (в Машике они наносят серьезный ущерб). Наш городишко богат морепродуктами и фруктовыми садами. Здесь также есть отличная пивоварня. Если представиться возможность – пожалуйста, приезжайте снова. И если вдруг вам понадобится помощь, то обращайтесь без колебаний. Искренне благодарю вас. Ямаджи Тэрухико* *輝彦, разбирается на 輝 – “сияние”, 彦 – “юноша”. — …Он действительно странный, — усмехнулась Сакурако-сан, просматривая письмо. — Разве? Кажется, он хороший человек. — Ну… по крайней мере, креветки там были вкусные. Славное местечко. — Согласен. Мне вдруг очень захотелось вновь встретится с Ямаджи-саном. Хотя, наверняка, он как раз хочет увидеться с Сакурако-сан. — У вас есть кости морского льва? — У меня самой их нету: лишь сделала несколько образцов на заказ. — В таком случае, хорошо, что они появились. — …Пожалуй, — прищурившись, Сакурако-сан кивнула и нежно провела пальцем по изгибу белой кости. — Летом снова поедем туда – поблагодарим их. — Ты тот еще кадр. Однако, то что она не отказалась, говорило о ее скрытой заинтересованности. В итоге, мы сдружились с офицером Ямаджи, и с тех пор в особняк Сакурако-сан несколько раз в год стали приходить деликатесы из Машики: осьминог, сладкие креветки и вишни. А после того, как более она была не в состоянии их получать, посылки отправлялись ко мне. Каждый год я навещал его, пробовал премиальное сакэ с самого северного завода Хоккайдо, сделанного из подземных вод Шоканбецу, и закусывая креветками, мы раз за разом оживляли рассказы о “подвигах” Сакурако-сан. Но это уже другая история, случившаяся гораздо позже. Кстати, я всё-таки случайно встретил хозяйку Наны. “Теперь птицы точно не утащат!”, — сияя, сказала старушка, рядом с которой стоял пушистый самоедский пес по имени Хачи (оказывается, Нана была седьмым питомцем в этой семье), — “Он родился в день годовщины смерти моей бабушки. Смотрите – на одной лапе шерсть чуть коричневатая. Будто Нана переродилась.” Я потер массивную голову Хачи. В ответ он одарил меня широкой улыбкой. Она была идеальна, потому я не смог сдержать и своей. ---------- Кость 2: Голова. Часть 1 Третья неделя Мая. Долгая, суровая зима закончилась, и деревья уже стремятся первыми распустить листья, символизируя начало лета. Курильская сакура [1] распускается своими бледными цветами вдоль шоссе, по которому я ехал с Сакурако-сан на её Renault New Kangoo [2]. Небо бледно-голубое, солнечный свет тёплый, и цветущий пейзаж просто прекрасен. Деревья сакуры обычно цветут во время церемонии выпуска, или перед церемониями вступления, но здесь, на Хоккайдо, они цветут в период золотой недели [3]. Поэтому фраза “Вишнёвые деревья цветут” наполнена такими чувствами, словно тебе говорят “Поехали в путешествие!”, а не чувством начала весны. [4] Самое распространённое вишнёвое дерево Хоккайдо – вишнёвое дерево сорта «Ёсино», однако для этого места также характерны и «Курильская Сакура», «Сакура Эзояма», «Корейская Холмовая Сакура» и «Сакура Мияма». Особенно мне нравятся «курильские» вишни. «Ёсино» опадают поздно, так как долго цветут. Когда они начинают цвести, они становятся ярко-красными, однако, когда собираются опасть, окрашиваются в белый цвет. Вообще-то я довольно плохо разбираюсь в растениях, но к вишнёвым деревьям это не относится, они для меня особенные. Когда я учился в 4 классе, моя бабушка, которая любила вишнёвые деревья, умерла. Теперь, когда я смотрю на сакуру, вспоминаю, как моя бабушка с добрым выражением лица меня учила: “Смотри, это Сахалинская Вишня”. Интересно, наверное, поэтому я люблю порой прокатиться и полюбоваться цветением сакуры в такие прекрасные дни, как этот. Даже если водитель – Сакурако-сан. - Что-то не так? Я смотрю в профиль на Сакурако-сан. Сжимая руль и приподняв бровь, она выглядит озадаченной. - Ничего, я просто не знал, что вы умеете водить машину. - Правда? - Все потому, что мы постоянно пользуемся такси. Хоть она и женщина, у неё не было и нет никакого личного «дворецкого» или «шофёра», поэтому основным средством передвижения Сакурако-сан являлось такси. Так что я удивился не только тому, что у неё есть права, также и тому, что у неё есть машина. - В прошлом году, я сломала одну машину. - Это был несчастный случай? - Нет, это был олень. - Олень? Вы сбили оленя? Олень – дикое животное, которого больше всего боятся люди на Хоккайдо. Мало того, что они выскакивают внезапно, так еще они очень большие... Нередко бывают размером с машину. Сакурако-сан, вероятно, просто пожала бы плечами в подобной аварии, в то время, как кто-то вроде меня был бы очень напуган. - Нет, это вовсе не была случайность. Мне повезло, и я нашла тушу оленя, однако это было в середине лета, так что она сильно разложилась. - Вот как… Ей не нужно было больше ничего говорить, чтобы я мог представить то мерзкое зрелище. - Так как это было дикое животное, в машине развелись блохи и клещи, и от запаха разложения было трудно избавиться. Мне то было всё равно, но бабушка и Наоэ постоянно насчёт этого возмущались, так что я избавилась от машины. - Ну да, никому ведь не нужно такое отвратительное средство передвижения! В отличие от вас, Сакурако-сан, простые люди не выносят трупного запаха. Кроме того, блохи и клещи… Подумав об этом, у меня пробежались мурашки по коже. Также немного пугало то, насколько Сакурако-сан устойчива к запаху разлагающихся трупов. Мне жаль не только бабушку, но и Аривару-сан за то, что им пришлось мириться с «запахом смерти». - Что ж, зимой мы редко выходим наружу, так что можно и воспользоваться такси, но такси не очень подходит для сбора костей. Даже при виде одного мёртвого кролика водители отказываются везти. - Вполне логично. - Вот почему я и купила машину. - Эмм... Постойте-ка, если Сакурако-сан – хозяйка машины, не закончится ли это все так же? Размышляя о том, насколько хороша была машина, откинувшись на спинку я расслабился и решил прикрыть глаза. Хоть такие автомобили и нечасто увидишь в нашем городе, она вполне подходит чудачке Сакурако-сан. Однако должен признать, мне очень нравится эта машина, поэтому молю от всей души, лишь бы Сакурако-сан никогда больше не сажала гнилых животных себе в машину. - Вы впервые на этой машине? - Ох, да ладно, ты же не испугаешься если мы случайно попадём в аварию из-за моей неопытности? - … - Да шучу я. - Пожалуйста, прекращайте с такими шутками. Вопреки моим ожиданиям и страху, Сакурако-сан водит довольно хорошо, в разы лучше, чем я думал. Однако удобство салона, вместе с ловким управление Сакурако-сан всё равно не могло сравниться с тем чувством плавности и безопасности, которое я испытываю, когда езжу с матерью, которая уже много лет водила машину. Таким образом я провожу своё солнечное воскресное утро в машине Сакурако-сан. - Куда мы едем? - В Масике. [5] - Масике? - Да, я хочу отправиться к морю. [6] - Море значит… Что ж, звучит хорошо. Вот как. Это хороший выбор для первой поездки на новой машине, но трудно представить, что Сакурако-сан могла сделать такой прекрасный выбор. Особенно для нас, жителей Асахикавы, которые окружены горами и для которых играть в воде, означает играть в реке [7], море – особенное место. Голубое небо, новая машина, деревья сакуры и океан – такие потрясающие слова, что я был в полном восторге. Я был так расслаблен и восторжен, что чуть не позабыл об «этом». О том, что рядом со мной Сакурако-сан. Я не должен забывать о всех прошлых с ней совместных поездках. Они никогда обычно не приносили никакого веселья. Ведь в ногах Сакурако-сан всегда лежат трупы. Примечания: 1 – Курильская сакура – вид сакуры, характерный для северной Японии: в стороне Хоккайдо, Курильских островов (отсюда и название) и Сахалина. (На латинском, вид называется «Prunus Ssiori») 2 – Название машины (хетчбека). 3 – Золотая неделя – период с 29 апреля по 5 мая. Во время неё, справляют 4 праздника. 4 – Во время Золотой Недели, в Японии принято путешествовать по стране, а также в популярные места (Киото и т.п.), а т.к. автор упомянул, что Сакура на Хоккайдо цветёт во время Золотой Недели, здесь имеется в виду то, что жителям Хоккайдо после фразы “Вишнёвые деревья цветут” первым в голову приходит именно путешествие по стране. 5 – Масике – посёлок в Хоккайдо. Находится на берегу. 6 – В оригинале автор использует слово «океан», однако Масике находится на берегу Японского моря, поэтому я использовал слово «море». 7 – Асахикава – город в котором огромное количество рек. ---------- Третья кость. Под розовым кустом 1 «Цветочная дорога 237» — такое прозвище родилось у национальной трассы 237, когда Асахикава и окрестные городки, через которые она проходит, вместе взялись создавать красивый пейзаж. Самая северная точка маршрута начинается от фермы Уэно, принадлежащей Уэно Саюки — знаменитой ландшафтной дизайнерше, работающей в английском стиле и создавшей запоминающийся сад для дорамы Курамото Со. А ещё там есть розарий Тиёда, про который в Асахикаве уже больше десяти лет говорят: «Если розы — то туда». И там, и там горожан и туристов круглый год радуют красивые сезонные цветы. Впрочем, цветами я не то чтобы особенно интересуюсь, так что сам по себе почти никогда ни туда, ни туда не езжу. Особенно в розарий Тиёда: про него вполне серьёзно передают городскую легенду, будто пары, которые туда сходят, потом расстаются. Поэтому ноги туда и не несут. Хотя… если честно, мне и расставаться-то не с кем: девушки у меня нет. Так что в один июльский день, когда Сакурако вдруг предложила: «Поедем в розарий», я удивился, но при этом почувствовал что-то вроде свежего интереса. В последний раз я был в розарии ещё в детском саду, на экскурсии. Помню, тогда в киоске продавали нежно-розовое мягкое мороженое с розой. Мне до безумия хотелось его попробовать. Интересно, его до сих пор продают?.. Неделю назад я впервые за этот год ездил с дедом за кальмарами, так что под предлогом «поделиться вяленым кальмаром» заглянул к Сакурако и теперь, удивляясь её приглашению, уплетал обед. Конечно, истинной целью моего «поделиться» была вкусная еда, которую готовит няня. Мама ещё вчера уехала на два дня и три ночи на горячие источники. Как обычно, стоило няне увидеть моё лицо, она спросила: — Молодой господин, вы уже обедали? Я ответил, что с утра съел только одну чашку лапши быстрого приготовления, и няня с воплем «Боже мой!» исчезла на кухне. Примерно через час на столе появились куриные дзанги, соте из паприки и цукини в бальзамическом соусе, салат из фиолетовой спаржи и кресс-салата, мисо-суп с таким насыщенным соевым вкусом тофу, что сразу становилось ясно: тофу, наверное, из той самой знаменитой лавки в соседнем Хигасикаве, про которую хочется сказать «если тофу — то сюда!», и горячий белый рис, сваренный в глиняном горшке. Говорят, продовольственная самообеспеченность Хоккайдо составляет примерно двести процентов. А Асахикава особенно помешана на «местном, хоккайдском». Иногда говорят, что здесь слишком полагаются на качество продуктов и потому меню в ресторанах выходит консервативным, но, проще говоря, нам досталось счастье, при котором еда почти всегда вкусная даже без особых ухищрений. И это касается не только риса. Дзанги — можно сказать, душевная еда жителей Хоккайдо. Формально это курица во фритюре, но уроженцы Хоккайдо такими вычурными словами не разбрасываются. Сложив ладони и поблагодарив за еду, я впился в дзанги, снаружи хрустящие, а внутри мягкие, сочные, полные мясного сока, и набил рот блестящим рисом с чёткими, упругими зёрнами. Юмэпирика — дорогой сорт, его даже называют северным косихикари. Совсем не то, что у нас дома, где обычно берут только нанайцубоси или хосиноюмэ по акции. Хотя если так сказать, может прозвучать несправедливо: и нанайцубоси, и хосиноюмэ правда очень вкусные. Но юмэпирика — особенный рис. Вот настолько он хорош. Сладость у него сдержанная, зато вкус глубокий, а главное — эта умеренно клейкая, упругая текстура просто великолепна, и я невольно запихивал в рот слишком большие порции. Мой старший брат, большой любитель риса, всегда говорил: «Рис надо чувствовать горлом!» Раньше я над ним смеялся, но теперь, кажется, начал понимать, что он имел в виду. Пока я наслаждался прекрасным рисом так, что едва не подавился, я улыбнулся няне, заваривавшей чай. Она в ответ тоже улыбнулась, по-настоящему счастливо. И именно в этот благословенный момент, когда я пребывал в лучшем расположении духа и всецело наслаждался счастьем живота, Сакурако без промедления предложила на следующий день поехать в розарий. — Я не против… Но всё равно немного неожиданно, что вы захотели посмотреть на цветы, Сакурако. Варка лишила фиолетовую спаржу её яркого цвета, но даже после сезона она оставалась сладкой и вкусной. Жуя мягкий цукини, который отлично сочетался с бальзамическим уксусом, я невольно склонил голову набок. — Правда? — Если бы вы сказали, что в розарии закопан труп какого-нибудь животного, я бы, пожалуй, не удивился. — Что это значит? — Ничего… Голос у неё стал суровым, и я поспешно отвёл взгляд. Объяснить, что именно это значит, смелости у меня не было. — Ладно. Впрочем, ты прав: смотреть на цветы я там не собираюсь. Просто с госпожой Сёко, владелицей розария, мы давно близко знакомы. Сакурако на миг нахмурилась, но тут же словно передумала и продолжила. — А, вот оно что… Но почему я тоже должен ехать? — Сейчас как раз пора роз. — То есть вы хотите показать мне, как они красиво цветут? — Нет, не то. Я имею в виду, что уже много отцветших бутонов. Если у роз не удалять увядшие цветки, они завяжут плоды, и питание перестанет нормально распределяться. «Что ты несёшь?» — словно говоря это, Сакурако медленно покачала головой. Ну да, конечно. Кто-кто, а Сакурако точно не стала бы просто так радовать меня красивыми цветами. — Значит… мы едем помогать в саду? — В общем, да. Но сезон роз как раз совпадает с сезоном черешни. Если приехать к госпоже Сёко, помочь в саду, то она непременно угостит свежесорванной черешней прямо из сада при особняке. А ты, когда дело касается еды, сразу становишься куда усерднее, верно? — Ну… отрицать не буду. Да, аппетит у меня хороший, и черешню я обожаю. — Но черешню ведь сейчас можно поесть где угодно, разве нет? Асахикава лежит в котловине, и перепады температур здесь сильные, поэтому климат подходит для выращивания самых разных фруктов. В окрестностях полно садов, и сейчас почти везде можно самому собирать урожай. Яблоки, виноград, клубника — вариантов много, но среди всех этих «сборов» самым выгодным, по моим меркам, я считаю сбор черешни. Черешня, кажется, созревает сверху вниз, так что чем выше залезешь на дерево, тем слаще и вкуснее ягоды. Иногда там можно столкнуться с японским полозом и вздрогнуть от неожиданности, но это уже часть развлечения. За отведённое время наесться до отвала черешней куда более сладкой и насыщенной, чем в супермаркете, — по сравнению с другими фруктовыми сборами тут и удовольствия больше, и выгода ощутимее. Ну, по крайней мере, для меня. — Верно. Но у меня там своё дело. Послезавтра я еду проведать дядю и хочу взять в подарок самые лучшие цветы. — А… Так вот в чём дело. — Если приехать, она всегда отдаёт мне лучшие цветы. Но взамен заставляет работать. — То есть… эту работу должен взять на себя я? Наконец всё поняв, я кивнул. Даже Сакурако, которую не интересуют ни люди, ни цветы, по-видимому, понимает: если принести больному красивые цветы, ему будет приятно. Раз так, позвольте уж мне, Татэваки Сётаро, скромно сопровождать вас. — Хорошо. Я сегодня всё равно свободен. Заодно будет зарядка после еды. Я постучал палочками по краю миски и доел рис. В этот момент няня, незаметно оказавшаяся рядом, протянула ко мне руки. Видимо, собиралась положить добавку. Я сказал: «Можно половину», — няня кивнула и навалила в миску гору риса. Вот беда. Теперь придётся заново просчитывать соотношение риса и закусок. Но противник тоже был не прост: будто смеясь над моими пустыми тревогами, няня принесла ещё одну тарелку куриных дзанги. — Ты, как всегда, ешь много. — Мне часто говорят, что у меня, наверное, гастроптоз. — Хм. Про людей с большим аппетитом часто говорят, будто у них гастроптоз или ещё что-нибудь в этом роде, но это чистой воды заблуждение. У людей с гастроптозом желудок работает плохо, так что переедание им совершенно противопоказано. Питательные вещества у них и правда хуже усваиваются, поэтому им труднее поправиться, но в твоём случае, думаю, у тебя просто большой желудок и хороший обмен веществ. — Растущий организм. — Это верно. Сегодня вечером я собиралась ужинать с Наоэ. Раз уж так вышло, можешь присоединиться. Мать ведь и сегодня не дома? — Что? Нет, спасибо. У вас же свидание. — Я не против. — Ну… может, вы и не против, но Арихара точно будет против. Из-за работы в общественной безопасности никогда не понятно, где Арихара и чем занят, но выглядит он вечно занятым. И если уж у него выдался редкий свободный вечер, который он хочет провести с Сакурако, то я, встряв между ними, точно навлеку на себя кару небес. — Я давно не был в розарии, так что не беспокойтесь обо мне. Не хватало ещё оказаться затоптанным за вмешательство в чужую романтику, поэтому я сказал это с кривой улыбкой. Сакурако, будто у неё отняли великолепную идею, какое-то время подносила к губам чай и смотрела крайне недовольно. — Тогда… если уж не ужин, угостите меня розовым мороженым. Тогда я с радостью помогу. Если за несколько часов работы мне перепадут мороженое и черешня, пережить это можно. Но, оглядываясь назад, я думаю, что именно это решение было ошибкой. Нам не стоило навещать госпожу Сёко. Словно намекая на то, что ждало меня впереди, небо, на которое я случайно взглянул через окно, было тёмным и затянутым тяжёлыми облаками. 2 Я думал, мы сразу поедем, но няня этого не позволила. Она стояла на своём: «Надо переодеться!» — и я почти час ждал, пока Сакурако подготовят к выходу. Что женщинам нужно много времени на сборы, я знал по маминым бурям перед каждым выходом из дома. Но что они там, в глубине комнаты, всё это время делают? Для меня это всегда оставалось загадкой. Я уже доел домашний пудинг на десерт, лёд в айс-ти полностью растаял, а заряд моего смартфона упал до одного деления, когда Сакурако наконец выпустили. — Ну правда, няня всегда преувеличивает. Я всего лишь еду за цветами! Недовольная Сакурако была слегка накрашена и переодета в белое платье. Так называемое макси — длинное, сейчас модное. Цвет был не чисто-белый, а белый с едва заметным оттенком. Иначе говоря, цвет кости. Любимый цвет Сакурако. Поверх платья она накинула джинсовое болеро, на голову надела соломенную шляпу с белым кружевом, на ноги — сандалии, и теперь передо мной стояла несомненная барышня из хорошей семьи. — На что ты смотришь? Я невольно засмотрелся, и Сакурако угрюмо прищурилась. — Ни на что… Голос у меня сорвался. Я словно заново осознал, что Сакурако красавица, и почему-то страшно разволновался. — Тогда поехали. Но из машины, в которую она с этими словами села, тут же раздался высокий вопль Диабеля, вокалиста любимой метал-группы Сакурако «Сэйки Mk-II»: «Оскверняй! Разрывай!» — и моё очарование мигом развеялось. Как бы Сакурако ни оделась, она всё равно оставалась Сакурако. Под пасмурным небом машина тронулась. Я был уверен, что мы поедем прямо в розарий, и потому растерялся, когда Kangoo Сакурако направился в тихий дорогой жилой район Кагуры. — Сначала заедем к госпоже Сёко. Она сказала это раньше, чем я успел спросить, и уверенно повернула руль, будто прекрасно знала дорогу. Я забеспокоился: если мы задержимся, не начнётся ли дождь? Поэтому проверил погоду на смартфоне. Снаружи было так темно, а прогноз обещал переменную облачность, потом солнце и вероятность осадков тридцать процентов. Ну, значит, скоро прояснится? Я успел заглянуть на видеосайт, и тут машина въехала в ворота роскошного особняка. Я снова удивился. Видимо, здесь и жила та самая госпожа Сёко. — А я думал, дом будет прямо рядом с розарием. — Рядом с розарием живёт супружеская пара садовников, которые за ним смотрят. Владелица, госпожа Сёко, тоже настолько хорошо выращивает розы, что у неё весь сад ими полон, и сама она иногда работает в розарии. Но всё же она хозяйка, а не человек, который в одиночку ухаживает за всеми цветами. — А-а… Ну, при таких размерах и правда одному было бы тяжело. Я слышал, что розы особенно капризны, поэтому европейская знать любила сажать их в садах. Если в саду цвели красивые розы, это означало, что хозяин держит умелого садовника, а значит, само по себе становилось признаком статуса. Так или иначе, мы приехали в особняк Тиёды Сёко, владелицы розария. У входа домработница сказала: «Госпожа в саду», — и Сакурако, будто всё здесь знала, сразу зашагала вглубь. Я поспешил за ней. Воздух был полон сладкого аромата цветов; повсюду цвели розы самых разных цветов и сортов — красные, белые, жёлтые. Мы прошли под аркой из белых роз, и перед кустом красных роз с небольшими лепестками увидели женщину в перчатках, державшую секатор. На вид ей было где-то около сорока пяти. Фартук у неё был с виниловым покрытием, а шляпа — с широкими полями, полностью закрывающими лицо, такая, какие надевают для работы в поле. Но под этим на ней было изящное, удивительно элегантное бежевое платье. Заметив нас, женщина моргнула и мягко, спокойно улыбнулась. Сакурако подошла и поклонилась, я последовал её примеру. Наверное, это и была госпожа Сёко. У Сакурако улыбка тоже невероятно милая, но у этой госпожи Сёко улыбка была чудесная по-своему. Ямочки в уголках губ казались очаровательными, и в ней было что-то детское: будто от улыбки она вдруг становилась моложе. — Сакурако! Воскликнув, госпожа Сёко положила секатор на землю и быстрыми короткими шагами подбежала к нам. — Ну что за девочка! Почему ты всегда являешься так внезапно? Говоря это, она с несколькими розами в одной руке другой обняла Сакурако за спину. В отличие от Сакурако, её движения были изящными и прямо-таки светскими. А вот Сакурако, хоть сегодня и была не в обычных джинсах и мужской рубашке, а в платье, ради которого няня явно постаралась, всё равно казалась какой-то мужественной, даже дикой. И пусть они были близки, но, как выяснилось, Сакурако не потрудилась даже позвонить перед визитом в чужой дом. Пока я мысленно поражался, она, не обращая на меня внимания, грубовато ответила: — Завтра собираюсь навестить дядю. Но, похоже, госпожа Сёко была так близка с Сакурако, что даже такая невежливость казалась ей милой. А может, она просто была очень хорошим человеком. Она не стала укорять Сакурако, только пальцами поправила выбившуюся прядь её волос, мягко кивнула: «Вот как», — и вдруг озабоченно нахмурилась. — Но, прости, сегодня вечером у меня будут гости. — Ничего страшного. Если позволишь взять что-нибудь на своё усмотрение, мы сразу уйдём. Свяжись с супругами Нисидзима, — сказала Сакурако. Супруги Нисидзима, наверное, и были теми садовниками, которые ухаживали за розарием. Пока эти двое разговаривали, я смотрел на маленькие фиолетовые цветы, посаженные рядом с розами, точнее, на трудолюбивых шмелей, жужжавших вокруг этих цветов. — Раз это для больного, мне хотелось бы самой выбрать лучшие цветы. Прости, ладно? Да нет, это скорее Сакурако виновата, что приехала без предупреждения, — мысленно пробормотал я. Вслух не сказал, потому что атмосфера была не совсем такой, чтобы я вмешивался. Вскоре они двинулись, и я поспешил следом, но тут госпожа Сёко впервые посмотрела на меня. — Так это вы и есть «молодой господин»? — Что? — Госпожа Осава часто о вас рассказывает. Я поспешно поклонился. Госпожа Сёко прищурилась и снова тихо рассмеялась. Я не понял, кто такая «госпожа Осава», и ответил неопределённой улыбкой, но она не стала ждать моего ответа и направилась к особняку. Я выдохнул с облегчением. — Кто такая госпожа Осава? — Няня. Мы шли за госпожой Сёко, и я украдкой спросил у Сакурако. Если подумать, «молодым господином» меня называет только няня. Возможно, это какая-то связь между богатыми семьями. В любом случае стало ясно: эта госпожа Сёко действительно очень близка с Сакурако. У входа в дом госпожа Сёко сказала домработнице: «Позвони Нисидзимам, пожалуйста», — и с трудом сняла перчатки. От запястья до локтя они были из красивой ткани с цветочным узором, а ладонь и пальцы, кажется, из кожи. — У роз есть шипы. Сакурако тихо сказала это мне. Сначала я подумал: «Ну и что за очевидность?» — но, присмотревшись, понял, что она объясняет устройство перчаток. У роз шипы, значит, те части, которыми касаются растений, делают из толстой кожи, чтобы защитить руки. Пока госпожа Сёко разговаривала с домработницей и начинала куда-то звонить, я решил немного осмотреть особняк. Он был больше, солиднее и явно новее дома Сакурако. Особняк Сакурако выглядел так, будто японцы построили здание в западном стиле, а дом госпожи Сёко был западным с первого взгляда. Как и положено Асахикаве, городу дерева, стены и полы здесь были деревянными, но отполированными до блеска, а большая лестница напротив входа сразу создавала ощущение богатого дома. При этом картины и скульптуры, расставленные тут и там, оказались работами художников, связанных с местными краями, вроде Накахары Тэйдзиро и Сунадзавы Бикки. Это мне понравилось. В них было не просто красивое украшательство, а что-то живое, крепкое, будто в доме проходил настоящий позвоночник хозяина. — Это вкус моего мужа. Я рассматривал характерный тонкий геометрический узор на скульптуре Сунадзавы Бикки, когда госпожа Сёко, незаметно подошедшая сзади, сказала это. — Он говорил, что чувствует в них несгибаемую волю и страсть… и сам вдохновляется, словно нельзя сдаваться. — Мне… тоже так кажется. Жизненная сила, что ли. Или какая-то первичная человеческая мощь… Я ответил, и госпожа Сёко мягко прищурилась, а потом вдруг, будто что-то придумала, посмотрела на Сакурако. — Точно! Сакурако, вы ведь тоже можете присоединиться. — Присоединиться к чему? Сакурако подозрительно приподняла одну бровь. Госпожа Сёко прикрыла рот ладонью и лукаво рассмеялась. — Сегодня вечером у нас в салоне будет спиритический сеанс. — Спиритический сеанс? — Ну знаешь, есть ведь городской депутат Мидзуки? Он недавно сказал, что у его знакомых есть человек, способный проводить спиритические обряды. Вот и вышло: почему бы однажды не устроить? — Розы я попрошу Нисидзимов доставить вам, — добавила она, спросила Сакурако: — Ну как? — потом снова посмотрела на меня и хлопнула по спине. — Вы ведь тоже не против? Если Сакурако будет одна, госпожа Осава может забеспокоиться. — Э-э… Спиритический сеанс. У богачей даже отдых какой-то по-богатому необычный. Я успел впечатлиться, но, если тебя внезапно зовут на сомнительный обряд, сразу и не поймёшь, что отвечать. — Неинтересно. Зато Сакурако, как всегда, отрубила одним махом. — Ну не говори так! Раз уж выпал случай, Сакурако, останься, пожалуйста! — Вынуждена вежливо отказаться. — Ну что ты, не вредничай! Снимая шляпу, госпожа Сёко обиженно надула губы. Без шляпы она стала выглядеть ещё более неопределённого возраста. Наверное, изначально она была не столько красавицей, сколько милой женщиной. Не ослепительной, но с той приветливой, светлой привлекательностью, которая не позволяет её невзлюбить. — На самом деле должна была прийти ещё одна моя подруга, с которой я пью чай… Но у её мужа вчера вечером ухудшилось самочувствие. Будет ещё одна женщина, но мы с ней не то чтобы близко общаемся… И знаешь, мне как-то неспокойно… — Тогда не устраивай никакого спиритического сеанса. — Не говори так, ну? Мидзуки был близок и с Акихито, да и у меня есть всякие обязательства. Не все люди в этом мире могут жить так свободно, как ты, Сакурако. Я чуть было не кивнул: уж это точно. — Ладно? — Прошу прощения, но сегодня вечером у меня ужин с Наоэ. — Ах, тогда я ему позвоню. Если откажу я, он ведь не станет жаловаться. С этими словами госпожа Сёко наконец перешла к силовому решению и попросила домработницу: — Позвони Наоэ, пожалуйста. Вот уж дела. Я-то отказался от совместного ужина, а Арихаре, похоже, всё равно суждено остаться без ужина с Сакурако. — Подождите, она и Арихару знает? Я невольно понизил голос и спросил у Сакурако. — Госпожа Сёко немного старше, но она кузина Наоэ. Детей у неё нет, поэтому она с давних пор любит о нём заботиться. Наоэ нередко проводил здесь летние каникулы. — А, понятно… Наконец всё сошлось. Я слышал, что Сакурако знакома с Арихарой с детства. Если летом Арихара приезжал сюда, неудивительно, что и Сакурако доводилось здесь играть. Даже если она временами вела себя невежливо, для людей, знавших её с детства, это, наверное, проходило под категорией «ну что за трудный ребёнок». — Кузина, значит. Теперь, когда мне это сказали, госпожа Сёко и правда чем-то напоминала Арихару. Не настолько, чтобы я мог сказать, чем именно. Вообще, по словам Сакурако, у двоюродных родственников совпадает только одна восьмая генов, так что сильно похожими они быть не должны. Но всё равно в госпоже Сёко было что-то такое, из-за чего слово «кузина» казалось убедительным. — Ну правда… Что за глупость, спиритический сеанс. Домработница уже начала звонить Арихаре, и Сакурако, ворча, вздохнула так, будто смирилась с неизбежным. — Ничего не поделаешь. Ты тоже останешься. — Э-э-э, я тоже?! — Взамен как-нибудь угощу тебя суши в «Дзэнмото». — Что?.. А, да. Проклятье. Я опять клюнул на еду. Я кивнул и тут же пожалел. Но это ведь «Дзэнмото». От такого просто так не откажешься. Однажды Арихара уже водил меня туда. «Дзэнмото» — знаменитый суши-ресторан на окраине Санроку-гай, развлекательного квартала Асахикавы. Среди посетителей были какие-то невероятные врачи, которых называют божественными руками и показывают по телевизору, политики и люди в очевидно дорогих костюмах. Меню там не было, а за ужин на двоих, хотя ел в основном я, Арихара заплатил больше тридцати тысяч иен, и я едва не лишился чувств. Но суши были настолько вкусными, что я подумал: таких я в жизни не ел. И неудивительно, что ради них некоторые приезжают с другого конца страны. До сих пор не понимаю, как один всемирно известный гид умудрился их пропустить. Так что нельзя винить меня за то, что я поддался искушению. — Значит, решено. Госпожа Сёко, смотревшая не на Сакурако, а на меня, услышала мой ответ и улыбнулась. Я опять продался за еду. Эх. Я и правда дурак. 3 Раз уж это спиритический сеанс, участники, как выяснилось, должны были прийти попозже. Госпожа Сёко, похоже, решила, что я люблю суши, хотя точнее было бы сказать, что я люблю рыбу вообще, и специально заказала на ужин много суши. — Вы ведь растёте? Госпожа Осава рассказывала, что вы правда с таким аппетитом едите, что любо-дорого смотреть. Не стесняйтесь, ешьте сколько хотите. С этими словами она поставила перед нами кадку с суши, которых было, наверное, на добрых пять человек. Пусть это было не «Дзэнмото», но такие суши я в обычной жизни точно не мог себе позволить. Рис рассыпался во рту идеальным мягким движением. Сладкий, тающий морской ёж был таким вкусным, что слова пропадали. Упругая местная камбала. Плотное, ароматное морское ушко с Хоккайдо. Тунец из Тои, который госпожа Сёко хвалила так: «По жирности он уступает тунцу из Омы, но по качеству мяса и вкусу красной части этот куда лучше», — и так далее. Это был настоящий миг гастрономического счастья. Всего несколько часов назад я ел нянины дзанги, но, пользуясь разрешением, легко умял суши. Приятно было и то, что госпожа Сёко радовалась: в последнее время она ужинала одна каждый день, а сегодня ужин наконец вышел оживлённым. Домработниц у неё было две, но, похоже, в этом огромном особняке госпожа Сёко жила одна. Я поддерживал разговор вместо Сакурако, которая едва ли подходила на роль собеседницы для светской болтовни, и госпожа Сёко, выпив один бокал вина, всё повторяла, как ей сегодня весело. — Смотреть, как мальчик ест, прямо душу очищает. В следующий раз приходите и один, — сказала она, и это, похоже, не было простой вежливостью. Совсем уж нагло пользоваться её добротой я, конечно, не мог, но ответил: — Если понадобится мужская помощь, зовите. — И в доказательство, что это тоже не просто вежливость, мы обменялись адресами почты. Что значит женщине одной держать дом, я, выросший в семье с одним родителем, немного понимал. Свежесорванную черешню на десерт я тоже ел без всякого стеснения и с тоской думал: вот бы теперь домой и спать, было бы счастье. Но, к сожалению, главным событием сегодняшнего дня был не ужин, а спиритический сеанс. Правда, я впервые в жизни участвовал в таком «сеансе» и понятия не имел, что там делают. Вообще я с детства плохо переношу всякую оккультную жуть. Когда был маленьким, брат взял напрокат старый хоррор «Полтергейст», и после него я какое-то время не мог есть жареную курицу. Там была сцена, где человек ест курицу и переживает ужасные минуты. Честно говоря, мне совсем не хотелось оставаться, но, глядя на светлое лицо госпожи Сёко, я всё же не смог сказать, что ухожу. Поздним вечером нас провели в салон с окнами во все стороны, откуда открывался вид на сад. Прогноз погоды, конечно, ошибся: за ужином немного прошёл дождь, и когда я открыл окно, внутрь ворвался пахнущий землёй холодный ветер. — Совсем стемнело. Я вздрогнул и закрыл окно. После летнего солнцестояния дни уже стали длинными, поэтому пока было светло, всё казалось не таким страшным. Но когда я увидел, как между облаками выглядывает половина луны, ко мне снова подкрались смутная тревога и страх. — Что вообще делают на спиритических сеансах?.. — Откуда мне знать. Сакурако ответила отрывисто. — Я вообще не верю в духов. — Правда? — Разумеется. Человек ничем не отличается от машины. Он движется электричеством. — Электричеством? Я невольно переспросил. — Только не вздумай сказать глупость вроде «но ведь у нас нет провода питания». Мышцы, сердце, сетчатка, желудок, мозг — самые разные органы испускают слабый электрический ток. Потому и можно снимать электрокардиограмму и электроэнцефалограмму. Даже сердце, пока работает, производит ток в сто милливольт. А сердце, между прочим, машина крайне простого устройства. Я-то думал, она заговорит о синапсах или о чём-нибудь таком, поэтому её объяснение немного меня удивило. Но если заново подумать о слове «электрокардиограмма», да, выходит, так и есть. Кстати, в детстве, когда врач на обследовании прилепил мне электроды к рукам, я удивлялся: почему не к груди, если проверяют сердце? Видимо, дело в том, что руки — проводники. — Значит, электричество… Но «машина» звучит так, будто человек просто вещь. — Разница лишь в том, сделан он из металла или из мяса. Отдельные механизмы просты, но если рассматривать их в совокупности, человек собран крайне сложно. Запомни: человеком движет не душа, а электрическая энергия. Следовательно, спиритизм — бессмыслица. Сказав это с раздражением, Сакурако сделала большой глоток уже начавшего остывать чая. Я подумал: ну что с ней поделать, — но уверенное отрицание оккультизма из её уст всё же ослабило мой страх. Я глубоко выдохнул и тоже отпил чая. Его купили в «Лайф Лапсан», старейшей чайной лавке Хоккайдо. Это был ограниченный непальский сорт, очень сладковатый и мягкий, с завораживающим ароматом, похожим на шоколад. — И всё же состав сегодня какой-то впечатляющий. В салоне понемногу собирались участники. Пока все ждали остальных, чай в заварнике успел стать слишком крепким и начал горчить, так что я добавил густого молока, оглядел салон и сказал это. Сакурако безразлично фыркнула. — Вот тот человек — председатель Охара, глава группы Open Field, сети супермаркетов, широко развернувшейся по северу Хоккайдо. Тот — владелец популярной театральной труппы. А ещё городской депутат Мидзуки. — Ты хорошо осведомлён. — Это вы просто слишком мало интересуетесь окружающим миром, Сакурако. Хотя владельца театральной труппы я знал только потому, что мой любимый артист, который сейчас случайно стал популярен по всей стране, раньше состоял в этой труппе. А председатель супермаркетов был свеж в памяти лишь потому, что вчера вечером о нём случайно показывали сюжет в местной информационной программе. Я объяснил всё Сакурако с самодовольным видом, но, конечно, не сказать, чтобы я разбирался в политике, финансах или мире богачей. Городской депутат Мидзуки, из-за которого, как говорили, и устроили сегодняшний вечер, любезно занимал гостей вместо госпожи Сёко, которая постоянно входила и выходила, готовясь к сеансу. Мидзуки, сторонник развития Асахикавы, продвигал лозунг «город, поддерживаемый горожанами, город, создаваемый вместе с горожанами» и даже попадал в местную газету как депутат, который ездит по городу на велосипеде. Его избирательный штаб находился как раз по дороге в школу, и я часто видел, как он выезжает оттуда на велосипеде. Мне показалось, что это странный человек, я поискал информацию и понял: видимо, он делает ставку на политику, близкую простым людям. Именно благодаря ему в Асахикаве начали создавать велосипедные стоянки формата «велосипед плюс автобус». Проще говоря, возле автобусных остановок ставят парковки для велосипедов, чтобы людям было удобнее ехать на работу по схеме велосипед → автобус и чтобы увеличить число пассажиров автобусов. Как и было написано в интервью местной газете, он сам ради поддержания формы по выходным ездил на горном велосипеде за город и по окрестностям. Лицо у него было сильно загорелое, тело крепкое и подтянутое. Он производил впечатление не депутата, а энергичного учителя физкультуры. Рядом с ним председатель Охара куда больше походил на политика. Председатель Охара был грузным, отлично носил дорогой костюм и вообще обладал какой-то… моментально притягивающей взгляд внушительностью. Не зря о нём говорили как о харизматичном директоре, который когда-то был молочным фермером, а потом за одно поколение нажил состояние. Чуть в стороне от них, как и мы, пил чай Кобаси, владелец театра Linus, который также писал сценарии и ставил спектакли. Среди гостей он, похоже, был самым высоким, но почему-то казался маленьким: наверное, из-за худобы и привычки сидеть, сутуля спину. Когда я видел его раньше на сцене, он держался очень уверенно, а сегодня то ли нервничал, то ли ужасно робел, и это так расходилось с прежним образом, что я удивился. Когда Мидзуки, беря сандвич с тарелки, легко похлопал Кобаси по спине и сказал: «Не переживайте, всё будет хорошо», — я подумал, что, возможно, он боится ещё сильнее меня. Должны были прийти ещё трое гостей, но все внезапно отказались по причинам вроде плохого самочувствия. Может, на самом деле им просто было страшно? Если я так подумал, то, наверное, потому, что сам хотел сделать то же самое. Или, может, какая-то духовная сила мешала им явиться… Я успел подумать и об этом, но стало только страшнее, так что я прекратил. В итоге сегодняшних участников, кажется, было семеро: те трое, о которых я говорил, ещё одна яркая грузная дама, разговаривавшая с Мидзуки и ещё более внушительная, чем председатель Охара, — я толком не понял, но она вроде бы жена какого-то известного человека, хотя даже услышав имя, я бы всё равно не сообразил, — мы с Сакурако и хозяйка вечера, госпожа Сёко. Среди этих людей я чувствовал себя явно не на месте, да и Сакурако выглядела недовольной. Я уже подумал: всё-таки надо уходить, — но тут в комнату неторопливой походкой вошёл высокий мужчина в чёрном капюшоне, до смешного похожий на «настоящего» медиума. Мидзуки, который, как я понял, был с ним знаком, встал и поздоровался, а медиум ответил. В его речи была странная интонация. Присмотревшись, я понял, что он, похоже, иностранец. Я думал о том, что японский у него беглый, хоть и с акцентом, смотрел ему в спину и почему-то чувствовал странность. Почему? Я задумался и понял: он стоял очень прямо, с вытянутой спиной и прекрасной осанкой. Видимо, в моём представлении медиум должен был быть скорее сгорбленным, как Кобаси. Я так и не смог сказать, что ухожу. Вскоре подошло время начала, свет в салоне погасили, а вместо него зажгли множество свечей. Я неожиданно подумал, что они дают довольно много света, но дрожащее оранжевое пламя вырезало по комнате бесчисленные чёрные тени, и страх снова навалился на сердце. — Что ж, начнём, — сказала госпожа Сёко, и все расселись за круглым столом. Только молодой человек-медиум стоял во главе стола и смотрел на нас. По обе стороны от него сели госпожа Сёко и Мидзуки, остальные устроились дальше. — Сегодня мы призовём покойную супругу господина Мидзуки. Медиум произнёс это торжественным, почти шепчущим голосом. — Ах, значит, господина Мидзуки? Я-то думала, речь о господине Тиёде… Так сказала грузная дама, и я снова украдкой шепнул Сакурако: — Господин Тиёда — это кто? — Тиёда Акихито. Муж госпожи Сёко. Полгода назад погиб в результате несчастного случая. — Что?.. Услышав, что он умер, я ужасно удивился. Когда госпожа Сёко говорила о муже у скульптуры в холле, она говорила так, будто он всё ещё жив. Поэтому я решил, что её муж либо живёт далеко из-за работы, либо, как Арихара, настолько занят, что почти не бывает дома. — Говорят, он напился и упал с лестницы. Печальный случай, но он любил выпить, так что в некотором смысле ушёл, как хотел. Сакурако прищурилась и прошептала это мне. Тогда, подумал я, ей ведь и правда следовало бы вызвать мужа. Но, возможно, когда после расставания прошло так мало времени, это только причинит новую боль. По крайней мере, в сердце госпожи Сёко муж, наверное, ещё был жив. — И всё же… Неужели духи правда появятся? Кобаси произнёс это с оттенком сомнения. Но его тон звучал не столько сомневающимся, сколько злым, неприятным, будто насмешливым, и я заметил, как Мидзуки сурово нахмурился. Зато медиум легко усмехнулся: — Разумеется. — Они уже рядом с нами. — Что? У всех, кроме Сакурако, вырвались удивлённые возгласы. Я, конечно, не был исключением. — Не верите? — Да… простите. Госпожа Сёко, к которой он обратился, честно и виновато опустила глаза. — Тогда сейчас дух немного пошалит с вами. — Пошалит…? Госпожа Сёко с беспомощным, чуть испуганным голосом слегка склонила голову. — Дух коснётся вашего тела. Не волнуйтесь, это женский дух. Медиум произнёс это мягко, и только Мидзуки тихо рассмеялся. Но госпоже Сёко было явно не до смеха: лицо у неё застыло. — Нет… мне страшно. — Всё в порядке, бояться нечего. Вы просто почувствуете немного странное ощущение. — Странное? — Сначала дайте мне руку. Через моё тело дух войдёт в ваше. — А это… безопасно? — Это временно, не беспокойтесь. Когда дух будет входить и некоторое время после этого, ваша рука просто будет казаться горячей. — Горячей? — Духи, полные злобы или скорби, холодны. А добрые духи несут тепло, похожее на тёплый солнечный свет. Медиум протянул руку, и госпожа Сёко посмотрела на нас. «Так в итоге коснётся не дух, а вы сами», — подумал я и забеспокоился. Но все, кроме Сакурако, которая сонно прикрыла глаза, смотрели на госпожу Сёко с ожиданием. Сама она, естественно, радостной не выглядела. Вдруг госпожа Сёко взглянула на меня, словно прося о помощи, и мне стало ужасно неловко. Ладно, раз так, хоть и страшно, но я могу вместо неё… Я уже начал приподниматься, чтобы это сказать, но госпожа Сёко быстро покачала головой. Затем она выдохнула, будто набираясь решимости, и осторожно взяла медиума за руку. Наверное, она считала, что как хозяйка вечера обязана это сделать. Мне стало жаль её решимости, и я даже почувствовал что-то вроде злости. Возможно, потому что только что узнал: её муж умер совсем недавно. Медиум сжал руку госпожи Сёко, неразборчиво забормотал слова, похожие на заклинание, слегка помассировал её руку и сказал: — Расслабьтесь. Ослабьте силу. С напряжённым лицом, но всё же с усилием удерживая улыбку, госпожа Сёко глубоко вдохнула и послушно выполнила его слова. — Ну как? — через некоторое время спросил медиум. — Я… не очень понимаю. — Постепенно должно становиться горячее. Сказав это, медиум погладил её руку. Я нахмурился, и чуть позже госпожа Сёко тихо выдохнула: — Ах… — Стало горячо? — Да… правда, кожа стала горячей. Боже, как страшно… — Не бойтесь. Тепло означает, что дух безвреден. Успокойтесь. Напротив, если вы испугаетесь или отнесётесь к нему плохо, дух может обидеться. — Вот как… Духи такие же, как люди. — Да, совершенно такие же. Более того, душа, освобождённая от оков плоти, куда эмоциональнее живого человека. Говоря это, медиум потянулся рукой ко лбу госпожи Сёко. — Похоже, дух полностью вошёл в ваше тело. — Правда? — Да. Вы этого не замечаете, но дух уже управляет вашим телом. — Что? — Попробуйте встать. — Встать? — Да. Поднимитесь со стула. — … Госпожа Сёко озадаченно посмотрела на него, а потом попыталась подняться. — Ах… Вдруг из её уст вырвался тихий испуганный звук. — Что чувствуете? — Странно… Почему я не могу встать?.. Госпожа Сёко пробормотала это с побледневшим лицом, и её состояние совсем не походило на игру. — Это шалость духа. — Ну так… вы же держите её рукой, разве нет? Кобаси пробормотал это бормочущим голосом, будто одновременно удивлялся и сдерживал смех. — Я её не держу. Лишь касаюсь кончиками пальцев. Медиум тут же ответил: — Я только сдерживаю духа. Для этого достаточно кончиков пальцев. Вот, даже так вы не можете двигаться, верно? — А… да. Чтобы показать, будто не прикладывает никакой силы, медиум оставил на её лбу только указательный и средний пальцы. На самом деле есть там сила или нет, я понять не мог. — Хорошо. Теперь вы снова сможете встать. Наконец медиум мягко произнёс это, снова пробормотал заклинание и убрал руку со лба госпожи Сёко. По его приглашению она ещё раз оглядела нас, а потом осторожно поднялась со стула. — Ах… Теперь правда получилось. Когда госпожа Сёко встала и облегчённо пробормотала это, Мидзуки вдруг энергично зааплодировал. Мне пришлось последовать его примеру. Когда редкие, сдержанные хлопки всех, кроме Сакурако, стихли, медиум довольно выдохнул. — И всё же дух ещё внутри вас. Теперь он говорит, что пошалит с вашей рукой. — С рукой? — Да, с рукой. На этот раз медиум взял госпожу Сёко за локоть. — Ослабьте силу. Ваши пальцы начнут двигаться вне зависимости от вашей воли. — Пальцы? Поскольку это было уже второй раз, страх госпожи Сёко, похоже, немного ослаб. Она глубоко вдохнула и закрыла глаза. Её рука обмякла, будто она действительно расслабилась, пальцы оставались слегка согнутыми. Вскоре они начали подёргиваться. — Дух ими движет, верно? — Да… Из уст госпожи Сёко вырвался удивлённый голос. — Вы правда не сами ими двигаете? Так спросила грузная дама, и госпожа Сёко кивнула: — Да… Я расслабилась… Удивительно… Когда пальцы наконец перестали двигаться, медиум снова произнёс какое-то заклинание и отпустил её руку. Затем обошёл госпожу Сёко со спины и, продолжая бормотать, легонько стукнул её по спине крестом. — Теперь дух вышел. Госпожа Сёко облегчённо положила руку на грудь и глубоко вдохнула. — …Но ведь может быть, что госпожа Тиёда с вами заодно… Кобаси пробормотал это, и медиум сказал: — Тогда попробуем и на вас. И проделал те же «шалости» уже с Кобаси. Кобаси, которым, кажется, вертели эти шалости духа, от страха, удивления и, наверное, переизбытка адреналина рассказывал нам о пережитом на странно взвинченном тоне, разбрызгивая слюну. Куда только делась его прежняя робость. Похоже, он тоже окончательно поверил в существование духов. Хотя, если он боялся с самого начала, возможно, не то чтобы не верил — просто хотел отрицать. Глядя на Кобаси, я и сам окончательно перепугался. Одна только Сакурако всё так же скучала и смотрела в сторону. 4 — Похоже, у вас хорошая совместимость с духами. Раз уж так вышло, попробуем связаться через доску Уиджа. Так всем будет понятнее. После ритуала с «шалостями» медиум сказал это и достал что-то похожее на игровую доску с буквами алфавита. — Доска Уиджа? — В Японии тоже есть что-то подобное. Детские гадания с духами и прочие забавы, — шепнула мне Сакурако. — Но эти шалости духа выглядели настоящими. — Настоящими? Ты и правда глуп. — Значит… всё-таки трюк? — Разумеется. Пусть это просьба госпожи Сёко, но я не собираюсь терпеть этот фарс. Пустая трата времени. — Но уйти мы тоже не можем, верно? Потерпите ещё немного. — Этот мужчина руководит театром, да? Где доказательство, что он не играет? — Но госпожа Сёко не похожа на сообщницу. То, что было с ней, правда… — Поэтому я и говорю, что ты глуп. Всё это естественные реакции с научным обоснованием. — Тише. Медиум сурово окликнул нас, переговаривающихся шёпотом. — Если будете шуметь, дух уйдёт. — Дух? — Именно. Душа уже сошла в тело этого человека. — Я чувствую! — Да! Мне почему-то кажется, будто тело греется изнутри. Кобаси взволнованно ответил чрезмерным жестом, словно стоял на сцене, и Сакурако фыркнула: — Ха! Медиум тихо вздохнул. — Какая чушь. — …Не беспокойтесь, так говорите не только вы. В мире много несчастных людей, которые способны верить лишь в то, что видят глазами. — Я несчастный человек? — Да. Вы действительно жалки: меряете вещи только стороной мира, которую называете наукой. — … Сакурако сердито уставилась на медиума, но вдруг тихо усмехнулась. — Знаете ли вы? Говорят, когда в мозге не хватает серотонина, человек теряет контроль над эмоциями. Но я не отношусь к людям с плохой выработкой серотонина. Поэтому не стану здесь раздражаться из-за вашего балагана. Продолжайте, как пожелаете. Я посмотрю на ваше забавное представление. С этими словами Сакурако величаво уселась поудобнее. Мне показалось, что лицо медиума на миг напряглось, но он тут же снова учтиво кивнул с видом человека, жалеющего Сакурако. От этого нарочитого жеста и выражения меня кольнуло раздражение. Возможно, мне стало обидно, что оскорбили Сакурако. В такой колючей атмосфере сеанс всё же возобновился, а мне между медиумом и Сакурако стало ужасно неуютно. Доска Уиджа, как и сказала Сакурако, была чем-то вроде детского гадания с духами: задаёшь вопрос, и дух якобы сам двигается, указывая на буквы. На деревянной доске слева и справа были нарисованы луна и солнце с лицами в виде черепов, по краям — демоны и множество звёзд. На ней были буквы от A до Z, цифры, YES и NO, а также Hello и Goodbye. По доске скользила маленькая пластина с отверстием посередине. Позже я узнал, что она называется планшетка. С её помощью, как говорили, и слушают духов. — Начнём. Медиум положил руку на планшетку. Кобаси последовал его примеру. Медиум снова тихо произнёс незнакомые слова. — …Вы Мидзуки Таэко? Через некоторое время планшетка, к которой они приложили руки, ответила, издавая звук, будто дерево тёрлось о дерево: з-з, з-з. NO — Нет? Медиум произнёс это удивлённым голосом. — Странно… Похоже, пока здесь шумели, вошёл другой дух. — Другой дух? — Спросим его имя заново. Как вас зовут? З-з, з-з, з-з. Планшетка снова скользнула по доске, указывая по одной букве. A — K — I — H — I — T — O. «AKIHITO». — Акихито…? После мгновенной тишины госпожа Сёко произнесла это дрожащим голосом. — Какая дурная шутка! Он ведь умер совсем недавно! Услышав это, председатель Охара резко встал. Затем, с беспокойством глядя на госпожу Сёко, сказал: — Не принимайте близко к сердцу. Даже для шутки это заходит слишком далеко. И сердито посмотрел на медиума, Кобаси и Мидзуки, который, как я понял, представил медиума. — …Это правда ты, Акихито? Но госпожа Сёко дрожащим голосом переводила взгляд с доски на медиума и всё же спросила. YES. Ответила планшетка. — Может… Да, может, вы зададите вопрос? Например, о чём-то таком, что известно только вам. Так сказал медиум. — Госпожа Тиёда, вам незачем заставлять себя участвовать в этом. Хватит. Председатель Охара говорил с гневом в голосе. Я был с ним согласен. Вчерашний сюжет, где его называли властным, но человечным человеком, похоже, не врал. Но госпожа Сёко покачала головой, обращаясь к председателю, и закрыла лицо руками. — Родинки… Сквозь пальцы донёсся глухой голос. — Родинки? — У моего мужа… у тебя была необычная родинка, правда? Госпожа Сёко словно обращалась к доске. Снова зазвучало трение — з-з, з-з, — и планшетка стала указывать буквы. TRIANGLE. — …Треугольник? Я невольно повторил. Взгляды всех собрались на мне, а госпожа Сёко улыбнулась так, будто вот-вот заплачет. — На ягодице Акихито были три родинки, расположенные треугольником… Такое, кроме меня, никто не знал. — Не может быть… Госпожа Сёко тихонько рассмеялась, потом глубоко выдохнула. — Я так долго… хотела увидеться и поговорить с тобой, Акихито… — Прекратите! Это оскорбление мёртвых! Вдруг господин Охара почти крикнул. В тот же миг с громким звоном рухнуло одно из салонных окон. — … Всё вокруг оцепенело. В комнату, согретую пламенем свечей, ворвался наружный воздух, и салон резко похолодел. — Не повышайте голос. Дух гневается. Медиум сказал это низким голосом. — Дух гневается? — Да. И, похоже, он хочет что-то передать. Что-то важное. — Важное? — Да. Спросим его. — Я тоже хочу услышать. Медиум произнёс это, и госпожа Сёко кивнула. Кобаси с беспомощным видом снова положил руку на доску Уиджа, и планшетка пришла в движение. Теперь куда плавнее, чем прежде. M — U — R — D — E — R. «MURDER». — …Убит? Убийство? Почти одновременно со мной это повторил Мидзуки. — Вы говорите, что вас кто-то убил? YES. — Нет… — Чепуха! Господин Охара с хлопком ударил по столу. — Но если это правда, дело серьёзное. Очень серьёзное… Кобаси сказал это с ошеломлённым лицом. — Мужа госпожи Сёко… убили? — Эй, юноша. Ты-то что несёшь? Когда я пробормотал это, Сакурако издала раздражённый вздох. Она, похоже, до конца не верила в этот сеанс. Но мне всё сильнее казалось, что это не ложь. — Но господин Тиёда ведь погиб… в результате несчастного случая? Грузная дама испуганно спросила госпожу Сёко. — Да… Сказали, что он выпил и упал с лестницы… Муж снимал одну квартиру, чтобы работать или проводить время одному. Наверное, он работал и пил. Квартира была мезонетного типа… Он упал с лестницы и умер. NO. Кобаси, похоже, смотрел на госпожу Сёко. И всё же планшетка сама двинулась, и он вскрикнул: — И-и! Что это?! Сама! И-и-и! Не отцепляется! — Нет… Словно отрицая слова госпожи Сёко, планшетка снова и снова стала ездить по слову NO. Кобаси, чья собственная рука теперь вертела им как хотела, почти плакал и просил медиума о помощи, но тот лишь коротко, растерянно выдохнул и смотрел. — Дух… Неужели Акихито действительно здесь?.. Глядя на планшетку, раз за разом вырезающую NO, Мидзуки пробормотал это в оцепенении. — Чушь! Только голос господина Охары пусто прозвучал в салоне. Если не считать Сакурако, он, наверное, уже остался единственным человеком в комнате, отрицавшим существование духов. — Значит, вас убили? Это сделал… кто-то из ваших знакомых? Дрожащим голосом спросил медиум. YES. — Мужчина? Женщина? MAN. — Вы всё ещё ненавидите этого человека? YES. Скорость, с которой планшетка выводила буквы, постепенно росла. Вскоре она начала яростно двигаться, указывая только на YES. Снова и снова. — П-прекратите! У меня руку оторвёт! Кобаси закричал, пугаясь собственной разбушевавшейся руки. — Вы думаете о мести? YES, YES, YES, YES. — Хотите убить его проклятием? YES, YES, YES, YES. — Ненависть духа усиливается. Это опасно. Медиум торопливо схватил Кобаси за руку. Но планшетка, словно сопротивляясь, не останавливалась и таскала обоих вместе с рукой медиума. — Э-это будет последний вопрос! Если продолжать, Кобаси и остальные могут оказаться в опасности! — Скорее! Сделайте что-нибудь! Кобаси закричал. Медиум глубоко кивнул. — Среди присутствующих есть человек, который вас убил? YES. В это мгновение планшетка остановилась. Внезапно. Словно именно это и хотела сказать. — …Что? В вернувшейся тишине никто из нас не мог открыть рот. — Вот это да… Мидзуки тихо застонал. — YES?.. Ты хочешь сказать, что среди нас есть человек, убивший Акихито?.. Госпожа Сёко ошеломлённо пробормотала это, и грузная дама, не выдержав, вскочила со вскриком: — И-и-и! Я ухожу! — Подождите! Вы сбегаете? — Что вы имеете в виду?! Госпожа Тиёда, неужели вы всерьёз в это верите? Жуть какая! — Но среди нас убийца! — Вы подозреваете меня?! Прекратите! Какая глупость! Гремящим движением отодвинув стул, дама вылетела из салона. — Постойте… Ах! Госпожа Сёко попыталась её остановить, но своим тонким телом не могла удержать такую крупную женщину. Она преградила ей путь, но её отбросило, и госпожа Сёко опустилась коленями на пол. — Всё в порядке, это, скорее всего, не она. Ваш муж сказал, что его убил мужчина. Медиум мягко удержал госпожу Сёко за плечо, хотя та всё ещё пыталась броситься следом. — Тогда… мужчина?.. — … Салон снова погрузился в тишину. Госпожа Сёко с дрожащими от потрясения губами, Кобаси, бледный и измученно трясущийся, Мидзуки с серьёзным взглядом, рассерженный господин Охара, и, наконец, всё такая же скучающая Сакурако и напуганный я. Мы переглядывались, и каждый из шести был совершенно другим. Первым двинулся господин Охара. — Хватит этой чепухи. Я тоже ухожу. — …Господин Охара, вы мужчина. — Неужели вы и правда думаете, что среди нас есть убийца? — …Я не знаю. Не знаю, но… — Нет, знаете. Это балаган. Сакурако резко произнесла это, словно разрезая спор между госпожой Сёко и господином Охарой. — Сакурако… Но… — Никаких духовных сил не существует. — Это не ложь! Меня правда швыряло существом по имени дух! Вы ведь тоже видели! Медиум отпустил руку. Кто-то невидимый, кроме меня, точно двигал эту планшетку… Кобаси попытался возразить, но Сакурако мгновенно отрезала: — Нет. Духовных сил в этом мире не существует. — Девушка, на каком основании вы такое… Мидзуки, видимо, был сильно увлечён разговорами о духах, потому что лицо у него исказилось от злости. Сакурако тоже поморщилась: — Основание есть. Начнём с первого трюка. Чтобы сидящий человек встал, он должен перенести центр тяжести вперёд. Если помешать движению головы, центр тяжести не изменится, и человек не сможет подняться. Большая сила не нужна. Достаточно, чтобы сам человек не попытался подать голову вперёд. Если бы госпожа Сёко сдвинула голову в сторону или сначала отклонилась назад, она бы спокойно встала. — Центр тяжести?.. Услышав это, я попробовал подняться со стула. Само собой, ноги напряглись. Значит, центр тяжести переместился от таза к ногам. В тот же момент, наверное, двигалась и голова. Теперь я попробовал встать так, чтобы голова не двигалась, и понял, что не то что не могу перенести центр тяжести — я вообще не понимаю, как подниматься. — …И правда. Если не подать центр тяжести вперёд, встать невозможно… — Самопроизвольное движение руки тоже естественная реакция. Медиум касался локтя. Вероятно, вы должны были почувствовать в локте тепло или лёгкое покалывание. — Если так сказать… Госпожа Сёко вздрогнула и нахмурилась. — Думаю, он воспользовался передачей раздражения по периферическим нервам. Если пустить ток через локоть, раздражение передаётся дальше и двигает пальцы. В таком наряде медиуму легко что-то спрятать. Маленький генератор, какие используют в азартных играх или фокусах, кажется, бывает размером с небольшую сумку. — Генератор для азартных игр? — Да. Такие иногда используют для жульничества. В стол и грани костей встраивают магниты, чтобы управлять выпавшими числами. Когда подаёшь ток, магнитная сторона оказывается снизу. Если когда-нибудь будешь играть на деньги в дешёвом баре, будь осторожен. Да и толстые чёрные перчатки летом выглядят неестественно, верно? Думаю, в этот раз он встроил что-то в перчатки и подавал слабый ток от генератора. Если это не так, пусть снимет перчатки. — Значит, тогда… Госпожа Сёко прошептала это с облегчением. — Именно. Это не дело рук духов. Ничего странного здесь нет. — Но как объяснить, что рука стала горячей?! — Госпожа Сёко, видимо, не знает о такой удобной вещи, как греющий крем. Зимой, когда я собираю скелеты в том холодном доме, пальцы иногда начинают плохо двигаться, и я тоже им пользуюсь. В нём есть перечный компонент, так что если лизнуть место, которого касались, оно, вероятно, будет немного жечь. — … — И окно разбилось в этой тёмной комнате. Вполне возможно, кто-то бросил камень или что-то подобное. В тот момент все разом смотрели на господина Охару. Неудивительно, что никто не заметил бы, если кто-то что-то сделал. — Духи не лгут! Медиум снова заговорил суровым голосом, но теперь его слова лишь пусто прозвучали для нас. — Вот как. Тогда пусть будет так: духи не лгут. Но «вы» ведь можете лгать? Медиум уставился на Сакурако, будто хотел что-то ответить, но в итоге ничего не сказал. Воздух стал ужасно неловким, и господин Охара, поднявшись, бросил: — Глупость! Я ухожу! — Разговор ещё не окончен! Медиум преградил ему путь. — Чушь! Но господин Охара отмахнулся от него и вышел из комнаты. Всё-таки человек, который за одно поколение разбогател и добился успеха, обладал соответствующей внушительностью. Перед его тяжёлым, не терпящим возражений присутствием медиуму оставалось только смотреть ему вслед. Когда господин Охара скрылся, медиум прямо там осел на пол. — …Верно. Это совершенно бессмысленный вечер. Так прошептала Сакурако. — Ты… Ничего не знаешь. Мидзуки сказал это, глядя на Сакурако. На его лице ясно проступила злость. — Не знаю? Знаю. Знаю хотя бы то, что всё это нелепо… Верно ведь, отец Маскарад? Сакурако, обращаясь к медиуму, хищно усмехнулась. — Отец? Мы с госпожой Сёко произнесли это одновременно. — Мне несколько любопытно, почему Божий слуга устроил такой балаган. Хотя когда-то спиритические обряды изначально проводили священники, так что, возможно, с вашей стороны как раз правильно вести этот ритуал. Пока мы хлопали глазами, не понимая, о чём она говорит, Сакурако произнесла это своим обычным неприятным тоном, который прекрасно умеет злить людей. Но хотя её слова казались внезапной странностью, медиум почему-то не стал отрицать. — …Почему вы решили, что я священник? — Шея. — Шея? — Лицо загорелое, а горло до самого воротника белое. Такую одежду с высоким воротом носят либо священники, либо школьники. Ну, судя по вашему смятению, я не ошиблась. Медиум опустил голову. — Неужели правда… всё было ложью? Госпожа Сёко встала со стула, и в её голосе прозвучал гнев. — Зачем вы это сделали?! Это жестоко! — Я не хотел причинить вам боль! Просто у нас было дело, которое мы должны были сделать! — Дело, которое вы должны были сделать?! — …Подробно рассказать не могу. Но оно связано с господином Тиёдой. — Тиёдой… С моим мужем? На вопрос госпожи Сёко медиум… нет, священник тихо выдохнул. — Он погиб не из-за несчастного случая. Его правда убили. — На каком основании ты это утверждаешь? Резко спросила Сакурако. — Я не могу сказать. — Не понимаю. Говорите. — Я не могу ещё сильнее ранить госпожу Тиёду. И мне больше не хочется произносить ложь. — Чем вы меня раните? — … Священник не ответил на вопрос госпожи Сёко. — В любом случае господина Тиёду убили. И убил его никто иной, как председатель Охара. — Доказательства? — Я видел. — Видел? — Я своими глазами видел, как он убил господина Тиёду. — …Что это значит? Госпожа Сёко обняла себя руками, словно её тело сковало. Снаружи снова дохнуло холодным ветром, и я почувствовал, как по коже пробежали мурашки. 5 — Если моего мужа и правда убили, расскажите. Если это истина, у меня есть право знать… Нет, думаю, я обязана знать. Госпожа Сёко с этими словами приблизилась к священнику. — Я приму всё. Поэтому скажите. — …Не могу. Священник опустил взгляд и покачал головой. — Почему? — Этого я тоже не могу сказать. Госпожа Сёко крепко сжала кулак у груди и ещё раз, теперь уже шёпотом, хрипло сказала: — Почему… Голос у неё звучал так, будто она вот-вот расплачется. Но священник всё равно оставался непреклонен. — Подождите. Если господин Охара и правда преступник, вы ведь… э-э… укрытие пре… — Укрывательство преступника и уничтожение доказательств. — Да, именно. Вас могут обвинить в укрывательстве преступника и уничтожении доказательств. Это тоже серьёзное преступление. Я не выдержал и встал, но посреди фразы запнулся, и Сакурако пришла мне на помощь. Укрывательство преступника и уничтожение доказательств — это, проще говоря, наказуемое преступление, когда человек знает преступника, но молчит, прячет его, защищает или портит улики. — Вы же священник. Разве можно помогать такому преступлению?! Я невольно повысил голос, но священник возразил ещё громче: — Я ни в коем случае не защищаю преступника! — Тогда почему вы не можете сказать?! Надо обратиться в полицию! — Если бы мы могли, не мучились бы. К моему удивлению, ответил не священник, а Мидзуки. — Что?.. — Мы и мучимся, потому что не можем. — «Мы»? Что это значит… Священник бросил взгляд на растерянного меня и глубоко вдохнул. — …Вы правда не пожалеете? — Да. Даже если пожалею, винить вас не стану. — Я боюсь не обвинений. Просто… Я не хотел причинять вам страдание… Сначала священник говорил, что не хочет рассказывать, но после препирательств с госпожой Сёко в итоге, кажется, сдался, поднял лицо и сел на пустующее место господина Охары. — Не думаю, что этот рассказ принесёт вам облегчение. Вы всё равно хотите услышать? — Если я останусь в нынешнем положении, мне будет ещё больнее. — Я не хотел обманывать вас. Пожалуйста, поймите: я молчал, думая о вас. С этими словами медиум… нет, священник снял капюшон, в котором только что сидел. Теперь в нём действительно появилось что-то не медиумское, а скорее честное, принадлежащее Божьему слуге. Хотя Сакурако, наверное, сказала бы, что между религиозным человеком и мошенником тонкая грань. — …С чего начать? — Мой муж должен был умереть в квартире. Вы были там? — …Нет. Не был. Священник снова глубоко выдохнул, будто собираясь с духом. — Но есть видео. — Видео? — Существует запись места убийства. — Почему вы её не обнародуете?! Я невольно сорвался. — Потому что обнародовать её не обязательно было бы правильно. — Вы хотите защитить убийцу моего мужа? — Нет, дело не в этом. Но это видео ни в коем случае нельзя публиковать. — …Простите, я не понимаю… Госпожа Сёко прижала руку ко лбу, будто сдерживала головную боль. — Отец Йорк… Мидзуки и Кобаси тоже вздохнули, и Мидзуки осторожно, с сочувствием, коснулся плеча священника. — Расскажите всё, что можете. Думаю, она не сможет просто смириться с таким объяснением. — Но это история, которую я не хотел бы, чтобы вы слышали. Вместо священника ответил Мидзуки. — Почему? — Акихито этого не хотел. Он всё время скрывал это от вас. — Да. Это и ради Акихито тоже. Священник выдавил эти слова горьким, сорванным голосом. — Понятно. Под розой, значит. Вдруг Сакурако издала восходящий свист и пробормотала это. — Теперь всё сошлось. Иными словами, это была нескладная пьеса о мести. — Сакурако? — Священник, Мидзуки и Кобаси, да?.. Вы были сообщниками. В сегодняшнем балагане. Ради мести тому человеку? — Нет. Чтобы заставить его сдаться полиции. Священник резко, почти обиженно возразил. — Вот как? — Я не собирался мстить! — Хватит уже, наверное? Вдруг заговорил Кобаси, до этого молчавший. Голос, натренированный сценой, низко и отчётливо разнёсся по салону, и мы все невольно прервали разговор. — Может, уже расскажете всё? Господин Тиёда, наверное, не хотел бы этого… Но я думаю, госпожа Сёко имеет право услышать всё. В полной тишине взгляды всех собрались на нём. Он снова робко опустил глаза и сказал это слабым голосом, а Мидзуки и священник переглянулись. Похоже, настоящий Кобаси именно такой, тихий человек. Я понял, что он театрал до мозга костей: меняется только на сцене. — Даже если спектакль пошёл не по сценарию, занавес всё равно должен опуститься. Вы двое, как выяснилось, не очень сильны в импровизации. Если теперь сказать, что вы не можете говорить, госпожа Тиёда не сможет это принять. Расскажите всё… А что делать дальше, подумаем уже потом. Голос Кобаси был тихим, но хорошо слышным. Мидзуки и священник молча переглянулись, и вскоре, словно смирившись, священник снова начал говорить. — Впервые я встретил Акихито в исповедальне, в месте, где в церкви просят прощения грехов. Он, кажется, был немного пьян. Видимо, выпил и вдруг захотел, чтобы кто-то его выслушал. В исповедальне он рассказал мне о тревоге, которую носил в себе долгие годы. — В церкви? Рядом Мидзуки закрыл лицо руками и опустил голову. — После этого он иногда приходил в церковь. Со временем мы сблизились, и постепенно я начал бывать в заведениях, которые он финансировал, и в его квартире. Думаю, то, что я священник, тоже вызывало доверие. Он стал раскрывать мне разные тайны. Одна из них — скрытые камеры. — Камеры… — Да. Он любил… тайно снимать гостей, которые приходили к нему в квартиру. И тайно попросил меня, если с ним что-то случится, уничтожить все такие записи. — Почему мой муж… зачем он скрытно записывал людей?.. — Госпожа Сёко. Ваш муж был немного не тем человеком, каким вы его представляли. Мидзуки сказал это почти стоном. — Миф о Гарпократе, боге молчания. Вдруг заговорила Сакурако. — Гарпо…? — В греческой мифологии богиня красоты и любви была женой бога-кузнеца, но, укрываясь от глаз мужа, предавалась тайным встречам с богом войны. Когда её сын Эрот увидел это, она попросила бога молчания Гарпократа заставить ребёнка молчать. В благодарность она подарила ему розу. С тех пор роза означает «тайну». Услышав Сакурако, госпожа Сёко слегка склонила голову. — Да, поэтому в Риме с давних времён существовала клятва: сказанное под розовым кустом нельзя раскрывать другим. Но какое это имеет отношение к моему мужу? — Для него та квартира и была местом под розовым кустом. Госпожа Сёко подняла лицо, словно эти слова её поразили. — Вы хотите сказать, у Акихито была женщина? — Нет. Скорее всего, не женщина. — … Священник и Мидзуки молча опустили головы. — Если есть запись убийства, её достаточно отнести в полицию. Но они медлят и даже сочинили такой нелепый спектакль со спиритическим сеансом, чтобы заставить преступника сдаться. Сначала я не понимала причины. Сакурако тихо рассмеялась в горле. — Но хозяин уважаемой семьи, человек с влиянием в деловых и финансовых кругах, состоял в близкой связи со священником. Если он посещал такие заведения, вероятно, любовник был не только священник, их было много. К тому же он постоянно записывал все тайные встречи в квартире. Очень скандальная история. Вместо ответа священник опустил голову. — Близкой связи?.. Любовник?.. Священник? — Наверняка есть и другие вещи, в которые вы не хотите, чтобы лезли. Раз вы сотрудничаете, значит, у вас отношения, в которых вы понимаете склонности друг друга. Нет, возможно, вы и сами есть на этих записях. Они не стали отрицать. Госпожа Сёко наконец поняла смысл этих слов, покраснела до корней волос и прикрыла рот ладонью. — Как бы то ни было, вы хотели выдать господина Охару полиции, не используя записи. Если отдать видео, вас спросят о его существовании; если смонтировать, останутся следы. Велика вероятность, что полиция заподозрит неладное. Поэтому видео использовать нельзя. Но других доказательств вы найти не смогли. Вот вы и решили здесь призвать призрак Акихито и добиться признания и явки с повинной. Так? — …Да. Если бы ты не вмешалась, всё бы получилось. Мидзуки уставился на Сакурако. — Это уже рассуждение по итогам. — Нет! Если бы тебя здесь не было, мы бы выдали того человека полиции! — Подождите! Мидзуки повысил голос и был готов сорваться, Сакурако смотрела на него с явным неудовольствием. Между ними, словно пресекая столкновение, встала госпожа Сёко. — Мой муж… любил мужчин? — … Никто не смог ответить. Но вскоре священник очень глубоко склонил голову перед госпожой Сёко. — Мне… не следовало появляться перед вами вот так. Правда… Я перед вами виноват. Но даже так я должен был заставить Охару… — …А я думала, что он меня не любил. — Что? Не глядя на извиняющегося священника, она посмотрела за окно и слабо улыбнулась. — Наш брак изначально был устроен по сватовству. Когда муж узнал, что моё тело не может родить ребёнка, он перестал желать меня как женщину. Поэтому я всё время думала, что в глубине души он меня не любит. Госпожа Сёко медленно отошла от стола, подошла к окну и взяла в руку один осколок разбитого стекла. — Он заботился обо мне и правда очень меня берег. Трудностей было много, но каждый день проходил спокойно, мы даже не ссорились. И всё же… где-то в глубине сердца я всё время думала, что муж меня ненавидит. — Это не так. Мидзуки возразил чётко и твёрдо. — Господин Тиёда был человеком, который не мог любить женщин. Но о вас он говорил как об одной-единственной женщине в этом мире, которую может назвать семьёй. Говорил, что не развестись и не отпустить вас на свободу — его эгоизм. Господин Тиёда правда любил вас. И розы, которые вы растили. Всё. — Вот как… Осколок стекла блеснул в свете свечи. На миг мне показалось, что это слеза госпожи Сёко. — …Он чувствовал вину, потому что форма его чувства немного отличалась от той, которой вы желали, но всё равно не хотел вас терять. Пожалуйста, поверьте. Единственной женщиной, которая была нужна ему в жизни, были вы. — Если это правда… я рада. — Это правда! Да… пусть наши слова после попытки вас обмануть, возможно, звучат неубедительно, но это… Кобаси тоже добавил это, и госпожа Сёко медленно кивнула, склонила голову, будто она обессилела, и посмотрела наружу. В тёмном саду за полночь розы едва освещались светом салона. — А я тоже… Очень любила, когда мы с мужем вдвоём в выходной день, дождливым вечером, ставили по комнате много роз, пили чай и говорили о пустяках. Видите ли, в дождь гольф отменяли. Раньше я не любила дождь, но после свадьбы с Акихито начала радоваться, если в выходной шёл дождь. В руке госпожи Сёко всё ещё был осколок стекла. Пальцы её держали его так неуверенно, что Сакурако, наконец потеряв терпение, подошла и мягко накрыла её руку своей. — Я радовалась дням, когда мы могли быть вместе. Правда… Госпожа Сёко прошептала это, выпустила стекло и, словно опираясь на плечо Сакурако, уткнулась в неё лицом. — Я всё думала, что не смогла сделать его счастливым. Что он всё это время терпел рядом с нелюбимой мной. Особенно после его смерти меня каждый день мучило раскаяние… Но если это было не так, если он тоже был счастлив, то как же хорошо. — О несчастье и речи быть не может. Господин Тиёда был счастлив, что женился на вас. Да, он, вероятно, временами страдал настолько, что хотел прибегнуть даже к Богу. Но это потому, что хотел любить вас. Он хотел сделать вас счастливой. Если бы он вас ненавидел, разве думал бы о таком? Мидзуки сказал это с силой. — Как хорошо… Голос госпожи Сёко, произнёсшей эти слова, был сорван и размыт слезами. 6 Когда мы включили свет, погасили свечи и убрали осколки стекла, салон, да и мы вместе с ним, словно очнулись от колдовства и вернулись в обычный мир. — Итак, почему его убили? На личную ненависть это не похоже. На вопрос Сакурако священник покачал головой. — Не знаю. Но… я слышал, что когда-то Охара и господин Тиёда были близки. — Господин Охара — благодетель нашей семьи. Госпожа Сёко быстро произнесла это, а священник опустил взгляд к ногам. — Звука на записи нет, поэтому я не знаю, о чём они говорили. Сначала они, кажется, беседовали спокойно, но вскоре разговор превратился в ссору. После спора они сцепились… и господин Тиёда упал с лестницы. — … — У господина Тиёды как раз болело колено, поэтому он, наверное, не смог восстановить равновесие. Он упал с лестницы, даже не сумев защититься… А Охара не помог Акихито. Он сбежал из комнаты. Акихито умер не сразу. Он мучительно шевелился… а потом перестал двигаться. Голос священника дрожал от слёз и гнева. Бессилие человека, который мог только смотреть, как умирает дорогой человек. По щеке госпожи Сёко, слушавшей его, тоже скатилась слеза. — Если бы Охара сразу вызвал скорую, Акихито мог бы не умереть! Этот человек… этот человек убил Акихито! Выкрикнув это, священник, наконец не выдержав, разрыдался. Мидзуки тихо похлопал его по плечу, сказал: «Дальше объясню я», — опёрся о стол, раз коснулся уголков глаз, глубоко вдохнул и только потом заговорил. — Расскажите. Со священником понятно, но почему вы тоже участвовали в этом глупом балагане? Сакурако посмотрела на Мидзуки и Кобаси. Мидзуки горько усмехнулся. — Да, наверное, это и правда глупо… Но нам казалось, что другого способа нет. Когда его сухой, самоироничный смешок стих, Мидзуки слегка похлопал себя по бедру и начал говорить, словно решившись. — Заведение, которое финансировал господин Тиёда, в определённых кругах было известно. Я тоже был одним из постоянных клиентов. С господином Тиёдой я не был особенно близок, но, конечно, знал его и не раз пил с ним. Мне нравился господин Тиёда как человек. Когда он умер, я правда был потрясён. Поэтому через несколько дней после похорон я пришёл к отцу Йорку. Я знал, что он был очень близок с господином Тиёдой, и думал, что больше некому разделить с ним эту скорбь. Договорив до этого места, Мидзуки достал из кармана платок и протянул священнику. Тот не взял, и в итоге Мидзуки вытер собственный лоб, затем с горьким лицом снова убрал платок в карман. — …Там я и услышал от отца о существовании видео. Подробностей объяснить не могу, но… среди записей были вещи, неудобные для меня. Он ведь использовал ту комнату и для работы. На видео были не только любовные сцены. Господин Тиёда был добрым человеком, но одновременно и талантливым предпринимателем. Мир не вращается только на правильных поступках. — Понятно. Значит, именно вы предложили скрыть существование видео? — спросила Сакурако. Мидзуки криво улыбнулся и медленно покачал головой. — Нет. Конечно, отец Йорк и сам понимал, что о таком трудно кому-либо рассказать. Но всё равно он сообщил мне правду и сказал, что любой ценой хочет заставить господина Охару поступить честно. Я не мог ему отказать. Мидзуки глубоко вздохнул и закрыл глаза. Похоже, он сдерживал слёзы. Он ещё раз долго выдохнул, выровнял дыхание и продолжил уже с бесстрастным лицом. — Но это было непросто. Видео изначально вообще не должно было существовать. Поэтому мы вдвоём ломали голову. Вскоре поняли, что нам не хватает сил, долго мучились и в итоге попросили Кобаси стать нашим сообщником. В смысле актёрского мастерства он правда очень нам помог. Идею выдать всё за спиритический сеанс тоже предложил он. Кобаси удивлённо распахнул глаза, услышав своё имя. Немного поколебался, потом поклонился госпоже Сёко: — Да… Господин Тиёда многое для меня сделал ещё с молодости. До самой смерти он как спонсор поддерживал мои постановки. То, что сейчас наши молодые актёры могут выбраться за пределы Хоккайдо и свободно развиваться, тоже заслуга поддержки господина Тиёды. — Я знаю. Каждый раз, когда муж видел имя Кобаси или людей из вашей труппы, он очень радовался… Госпожа Сёко ответила, но голос у неё был какой-то отсутствующий. Может, признание священника всё ещё не уложилось у неё в голове. Вскоре она крепко закусила губу и опустила глаза. В салоне снова повисла тишина, и я негромко кашлянул. — Простите… А господин Охара правда его толкнул? Когда я спросил, священник посмотрел на меня так, будто только сейчас заметил моё присутствие. Кобаси и Мидзуки тоже посмотрели на меня, а потом сразу переглянулись. Наконец Мидзуки с горьким выражением лица открыл рот: — …Мы втроём пересматривали сцену падения господина Тиёды снова и снова, много раз. Сказав это, Мидзуки закрыл лицо ладонью. Снова и снова, много раз. В этих словах проступала глубокая печаль. — Как раз там был слепой угол камеры, и на самом деле неясно, толкнул ли Охара его. Господин Тиёда упал и, похоже, потерял сознание. Увидев это, Охара, наверное, решил, что он умер. Он в панике сбежал из комнаты. Я посмотрел на них. Даже ради ответа видеть снова и снова мгновение смерти дорогого человека должно быть мучительно. Что двигало ими? Чувство справедливости? Или страсть, называемая местью? — Но господин Тиёда не умер. Если бы тот человек не сбежал, если бы просто вызвал скорую… Он мог выжить. Священник произнёс это дрожащим горлом. Кобаси ничего не сказал, лишь крепко сжал губы и несколько раз кивнул. — …Правда? Но возразила им не кто иная, как госпожа Сёко. — Что? — Разве это тоже… не рассуждение по итогам? — А?.. Трое распахнули глаза, будто услышали что-то невероятное, и посмотрели на госпожу Сёко почти вызывающе. — Конечно, если бы он поступил правильно, мой муж, возможно, не умер бы. Но это только предположение. Могло быть и так, что муж сам поскользнулся на лестнице, и так, что даже вызови господин Охара скорую, спасти его всё равно было бы нельзя. Разве нет? — …Что вы говорите? Госпожа Сёко спокойно смотрела на них, потом глубоко выдохнула. — По крайней мере, у господина Охары не было явного намерения убить, верно? — Мы не знаем… — И на видео есть и другие вещи, которые не следует выводить на свет, вещи, которые нужно скрыть. Поэтому вы решили, что не можете заявить обычным способом. — Да. Но раз всё дошло до этого, я пойду в полицию. Священник сказал это сильным голосом, и Мидзуки с Кобаси резко подняли лица. — Это… отец Йорк, это, ты же понимаешь… приведёт к беде. — Но оставить всё так нельзя. — Оставить? О ком вы сейчас говорите? О Боге? Или о себе, отец? Он… мой муж, правда ли он хотел бы его ареста? — Что? — Конечно, нет. Сакурако пробормотала это с насмешкой. — Ты! Откуда тебе знать?! Мидзуки покраснел от гнева. — Знаю. По крайней мере, больше, чем вы. Мёртвые ничего не желают. Он не мог попросить вас отомстить. Потому что он — безмолвный труп. Сейчас он всего лишь остатки костного пепла. — Как ты смеешь! Мидзуки закричал, из уголков рта у него брызнула слюна. — Я лишь говорю факт. Сакурако ответила спокойно. И, к моему удивлению, госпожа Сёко тихо рассмеялась. С печальным выражением лица. — Да… Мне хочется сказать, что это не так, но на самом деле так и есть. Он уже под могильным камнем. Сколько бы я ни ходила к нему, сколько бы ни говорила с надгробием, он мне не отвечает. — И что же… неужели вы собираетесь простить господина Охару?! — Не то чтобы простить. Но, как сказала Сакурако, мёртвые не говорят. Есть только жизнь оставшихся, прежняя репутация и следы того, как человек жил. — Госпожа Тиёда?.. — Поэтому… я стану Гарпократом, богом молчания. Госпожа Сёко на миг опустила взгляд, отстранилась от Сакурако, на которую опиралась, и заговорила тихо, но отчётливо: — Это дом роз. Сказанное под розами нельзя разглашать. Видите, перед вами тоже стоят розы? Поэтому… Поэтому и вы всё забудьте, святой отец. Давайте следовать древнему правилу и хранить молчание. — Нет! — В конце концов, это ведь можно назвать и несчастным случаем. Он тоже наверняка наймёт превосходного адвоката, и даже если его арестуют, неизвестно, дадут ли ему реальный срок. Но если с ним что-то случится, пострадают многие. Группа Open Field господина Охары — опора экономики северного Хоккайдо. Экономике Асахикавы, а в конечном счёте и всей экономике Хоккайдо будет нанесён большой вред. — Вы собираетесь похоронить смерть Акихито во тьме ради денег?! Священник закричал на госпожу Сёко голосом, острым от гнева и ненависти. — Нет. Но я уверена, мой муж хотел бы не этого. Он был добрым человеком. Ради защиты жизни многих людей он, несомненно, выбрал бы именно это. Госпожа Сёко ответила ровным, ясным голосом. — Кроме того… В тяжёлые времена председатель Охара оказал нам такую помощь, за которую я не смогу отблагодарить его до конца жизни. Когда дела мужа провалились и на нас легли страшные долги. Даже банк не помог, а господин Охара сразу согласился дать нам заём. Я всегда удивлялась, почему он так добр к нам, если ему это не приносит выгоды и даже может обернуться убытком. Я думала, дело в человеческих качествах мужа… Но теперь, наверное, это была помощь из чувств. Если бы муж и правда стал призраком и мог говорить, он сказал бы, что не желает мести. Он был таким человеком. — Но всё равно! Охара преступник! Убийца! Я болезненно хорошо понимал правоту священника, который взывал к справедливости. Честно говоря, я тоже не думал, что решение госпожи Сёко — лучшее. Но она твёрдо покачала головой. — Месть не вернёт его к жизни. Для вас это, возможно, «красивая история» о мести из любви. Но для меня всё уже закончилось. Что бы ни случилось, он не вернётся. Всё, что я могу и должна сделать, — защитить всё, что оставил мой муж. Стоя перед нами, госпожа Сёко произнесла это с такой силой, что в её тонком теле и детской улыбке вдруг проступили достоинство и мощь, которых я не мог представить. — Разве прощение не считалось монополией вас, священнослужителей? Сакурако произнесла это словно на выдохе. Священник с грохотом ударил по столу и грубо смахнул доску Уиджа на пол. — В итоге для вас всех важны только деньги?! Вам не приходит в голову, что надо поступать правильно?! Голос священника, крик, будто он харкал кровью, разнёсся по салону как треснувший колокол. Но в освещённой комнате уже не осталось той сверхъестественной силы, которой он обладал как медиум, и никто не поддержал его слова. — Почему… Господин Мидзуки, разве вы не были на моей стороне?.. — …Нет. Я на стороне покойного господина Тиёды. Кобаси тоже робко кивнул ошеломлённому священнику. — Простите. Но это видео ни в коем случае нельзя публиковать. Охару, возможно, удастся погубить. Но вместе с ним будет ранено и прошлое господина Тиёды. А придумать другой способ… Такой балаган мы уже не сможем разыграть. Здесь, думаю, госпожа Тиёда права. Простите меня, — сказал Мидзуки и склонил голову перед священником. Среди людей, любивших этот край, один лишь священник был чужаком. — Такого… Бог не простит… — Нет. Не Бог не прощает, а ты. Всё как с этой поддельной доской. Ты просто делаешь вид, будто слышишь удобные тебе слова безмолвного Бога. Хочешь сказать, что у лжи нет ног? Но на самом деле ни у Бога, ни у мёртвых нет не только ног, но и рук, и рта. Конечно, и сердца тоже. Смеясь, Сакурако подняла доску Уиджа. Она аккуратно выровняла углы и положила её перед священником, а затем подобрала из-под стола планшетку, посмотрела в маленькое круглое отверстие и сказала это. На сердцевидной планшетке, видимо от удара о пол, тянулась вертикальная чёрная трещина. — Нет! Я… — Нет, я понимаю. Вы хотите обвинить его не из мести за моего мужа, а из ревности… Чтобы дух осудил его и он сдался полиции. Вы хотите, чтобы он искупил вину, но не только это. Вы хотели заставить его поверить, что дух моего мужа его ненавидит, что он охотится за его жизнью… Вы правда любили моего мужа. Госпожа Сёко сказала это тёмными глазами, и с губ священника снова сорвался короткий всхлип. — Вы хотели, чтобы с этого дня он до самой смерти боялся темноты и одиночества. Хотели отнять у него покой до глубины сердца. Хотели отомстить человеку, который убил того, кого вы любили. Вами овладела ревность, и вы хотели уничтожить господина Охару. Не ради моего мужа. Ради себя. Госпожа Сёко медленно положила руку священнику на плечо, нежно провела по его спине и приблизила губы к его уху. — Но жена Акихито — я. Не вы. — Чт… Не дожидаясь ответа, госпожа Сёко подняла лицо, крепко сжала губы, встала во главе стола и строгим голосом сказала, оглядев всех нас: — Прошу выслушать. Я говорю от имени семьи Тиёда. Это дело мы спрячем под розами. Он ушёл в результате несчастного случая. Никакого видео нигде не существует. Всё ясно? — Д-да. Мидзуки и Кобаси кивнули, и я тоже поспешно кивнул. В этих словах не допускалось ни миллиграмма возражений. Это были слова правителя. — Поэтому и вы всё забудьте и возвращайтесь к Божьему престолу. Думаю, он тоже хотел бы, чтобы вы вспоминали счастливые дни, а не месть. Госпожа Сёко произнесла это сильным голосом. Священник опустил глаза и бледным лицом тихо пробормотал: — …Почему? Его веки опустились, по щеке скатилась слеза. — Акихито всё время говорил только о вас… Вы должны были быть поистине прекрасной женщиной. Тогда почему вы говорите такое? Почему именно вы защищаете человека, убившего Акихито? — Субъективность человека и есть вещь такого уровня. Священник спросил это выдавленным, хриплым голосом. Но раньше, чем госпожа Сёко успела ответить, резко сказала Сакурако. Священник явно цокнул языком, выражая раздражение: опять вы. — Говорите так, будто всё знаете… — Знаю. Ведь вы, в сущности, её не понимали. И, напротив, я хочу спросить: почему вы так уверены, что Охара убил господина Тиёду? — Потому что он сбежал. Если бы не убивал, не стал бы бежать. Священник фыркнул. В ответе слышалось раздражение: мол, что тут непонятного. Но Сакурако прищурилась и ещё более язвительно хихикнула. — Так ли это? Он человек с положением. Даже если невиновен, он должен был бояться подозрений. Неудивительно, что он выбрал побег. — Но если он правда невиновен… — Подумайте как следует. Если совершил преступление, остаются доказательства. А если невиновен? Как доказать то, чего не делал? Если не делал, изначально ничего не осталось. Если бы невиновность можно было надёжно доказать, судебных ошибок не существовало бы. На этот раз священник, похоже, не нашёл слов и лишь дрожал губами. — Он, вероятно, не знал о существовании видео. Возможно, счёл, что обстоятельства против него. — Э-это тоже лишь ваша субъективность! — Справедливое возражение. В конечном счёте, пока господина Тиёды и Охары здесь нет, настоящей правды не знает никто. Разумеется, и вы тоже. Когда Сакурако сказала это, священник уставился на неё. В его глазах был настоящий гнев, и я поспешно встал между ним и Сакурако. Я приготовился к тому, что меня могут ударить, но священник на миг показал лицо человека, которого, наоборот, ранили. Может, он заметил в моих глазах или в отражении оконного стекла своё собственное лицо. Но тут же снова задрожал всем телом от злости. — Я пришёл сюда, готовый низвергнуть себя в ад, лишь бы исправить грех Охары. Что бы вы ни говорили, если бы не Охара, Акихито остался бы жив. Это несомненно! Нельзя подчиняться решению госпожи Тиёды! Сжатый от гнева кулак священника, его кожаная перчатка тонко, жалобно скрипнула. Он снова посмотрел на госпожу Сёко. Она на мгновение дрогнула, но всё же прямо встретила его взгляд. Первым отвёл глаза священник. — Скрыть всё? С таким понимающим лицом? Почему вы можете говорить такую страшную вещь? В итоге… вы всё-таки были женой только по форме. Грешной звериной тварью, которая предпочитает деньги жизни мужа! Когда священник выкрикнул это, госпожа Сёко вспыхнула и вскинула руку. Но рука так и не опустилась. — …Плату за разбитое окно я с вас не возьму, святой отец. Пожалуйста, возвращайтесь осторожнее. Улыбнувшись, госпожа Сёко стремительно покинула салон. Вскоре в пустом салоне звучал только плачущий крик священника. 7 На пассажирском сиденье Kangoo, густо пахнувшем ещё наполовину распустившимися розами, которые доставили супруги Нисидзима, я молчал. — Что такое? Злишься? — Не то чтобы… Просто думаю, правда ли всё закончилось правильно. — Что именно? — Всё! — Всё — это? — Да всё! То, что сделал господин Охара, и то, что вы испортили спиритический сеанс! То, что священника сделали злодеем! То, что госпожа Сёко решила всё забыть! И то, что мы понимаем, как ей больно, но ничего не можем для неё сделать! Я не скрывал раздражения и выпалил всё подряд. Сакурако громко рассмеялась. — Это не наше дело. И ты, и я — посторонние. — Да, но… Я вообще не думаю, что месть священника была неправильной. Конечно… священнослужитель вступил в такие отношения с мужчиной, у которого есть жена, и это нехорошо. Но господин Охара всё-таки должен понести какое-то наказание, разве нет? Сакурако прищурилась и фыркнула. — Послушай, юноша. Кто решил, что вывод непременно должен быть один? — Но… — Даже рёбер у человека двадцать четыре. Где необходимость сводить вещи к одному поспешному выводу? — Но позвоночник, который их держит, один! Значит, правильный ответ должен существовать! — Не позвоночник. Правильно говорить — позвонки. Можно и позвоночные кости. Но это не одна кость. Он состоит из тридцати трёх костей: семи шейных, двенадцати грудных, по пяти поясничных и крестцовых, а также четырёх копчиковых. Сакурако ответила с видом победительницы. Я хотел возразить, но, к досаде, слова застряли. В качестве хотя бы маленького сопротивления я переключил автомобильную аудиосистему с музыкального сервера на радио. Причём посреди любимой песни Сакурако «Джек-потрошитель» её любимой группы «Сэйки Mk-II». Сакурако вскрикнула: «Что ты делаешь!» — но я сделал вид, что не слышу. — …Не надо считать кости и всё на свете одним и тем же. — Это одно и то же. Кости — как жизнь. — Это слова вашего дяди? — Нет. Старика из сувенирной лавки в Новой Зеландии. — Что это ещё такое? — Пока он не заболел катарактой, он, кажется, был мастером традиционной маорийской резьбы по кости. Их отношение к костям… — Всё, хватит! Похоже, Сакурако собиралась начать очередную лекцию о костях, так что я поспешно вернул аудиосистему на музыкальный сервер. Как раз зазвучал любимый кусок Сакурако: «Раз-ры-вай!» — и она успешно отвлеклась на песню. — …Юноша. Ты правша? — Что? — Какая рука у тебя ведущая? — Правая, но… — Понятно. Наоэ левша. — Э-э…? В промежутке между песнями, пока шли слова ведущего, Сакурако вдруг сказала это. Ага, значит, Арихара левша… и? К чему это? — подумал я. — В детстве ему постоянно говорили, что быть левшой плохо. Если он брал палочки левой рукой, еду у него забирали. К средней школе он уже одинаково хорошо пользовался обеими руками. Понимаешь? Когда он был маленьким, леворукость была «злом». Но племяннику Наоэ в этом году восемь, и он тоже, кажется, левша. Он держит палочки левой рукой и ножницы берёт левой. Никто его за это не ругает. Сейчас таков дух времени. — Может, потому что в леворукости на самом деле нет ничего плохого? — Верно. Но разница всего в каких-то двадцати годах. Я понял, к чему она клонит, и раздражение снова вспыхнуло. — …То есть, по-вашему, через сколько-то лет и убийство перестанет быть плохим? — До такого я не дохожу. Я лишь спрашиваю: какой смысл так цепляться за добро и зло? — Вот как? Я хотел верить, что правильное — правильно. Может, я ещё ребёнок. Решение госпожи Сёко казалось мне достойным, но одновременно я никак не мог отделаться от чувства, что оно ошибочно. — К тому же арест господина Охары, скорее всего, правда обернулся бы большой бедой. Госпожа Сёко, как видишь, человек очень сердечный. Раз она приняла такое решение, значит, его ареста следовало избежать. И что плохого? Она сама с этим смирилась. Не нам судить. Забудь и ты. Даже после этих слов я не мог смириться и, прислонившись к окну, вздохнул. Хотя на дворе лето, ветер сегодня был странно холодным. Окно, запотевшее от моего вздоха, ещё какое-то время оставалось белым и закрывало мне вид. — …У Наоэ завтра тоже есть время. В следующий раз пойдём за суши втроём. Увидев моё мрачное лицо, она сказала это будто утешая. Видимо, она думает, что если дать мне еды, настроение сразу улучшится. Ну правда, что за человек. — …И всё-таки удивительно, что вы поняли, что он священник, только по воротнику. — Об этом… Если честно, я встречалась с ним раньше. — Что?! А как же ваша хвалёная наблюдательность?! Я невольно повысил голос, и Сакурако рассмеялась: — Кажется, это было в прошлом году. В день, когда у меня была встреча с Наоэ. У вокзала ко мне пристали какие-то назойливые типы, и когда я подумала, что это утомительно, появился тот священник. Он, похоже, совершенно меня забыл. Но своей обычной софистикой и проповедями прогнал их. — Не говорите так. Он же помог вам, верно? Не думаю, что он плохой человек. — Вот как? — Он просто хотел защитить то, что ему дорого. Любовь, справедливость, убеждения — Сакурако, вам, наверное, не понять, потому что такие вещи для вас не слишком ясны. Моя язвительность, как обычно, до Сакурако язвительностью не дошла. «Пожалуй, верно», — сказала она с серьёзным лицом, а потом всё-таки улыбнулась мне своей самой очаровательной, озорной улыбкой. — Мне, конечно, не пристало это говорить, но человек, одержимый чем-то одним, едва ли бывает нормален. Иногда из-за совпадения интересов с окружающими его ошибочно считают выдающимся, но в действительности до человека добродетельного ему далеко. Нижние две трети наружного носа состоят из хряща, поэтому ломаются трудно, а носовая кость твёрдая и ломкая. То же и с людьми: упрямые чаще ломают себе жизнь. Уж кто бы говорил, правда. Но почему-то слов, чтобы это отрицать, я не нашёл. Конец Через несколько дней новость о передаче дела господина Охары в прокуратуру потрясла весь Хоккайдо. Отец Йорк в итоге всё-таки принёс видео в полицию. И одновременно разослал его в разные СМИ. Наверное, он сыграл на опережение, чтобы господин Охара не смог воспользоваться деньгами и замять вину. Вскоре это переросло в огромное дело, о котором писала не только жёлтая пресса, но и экономические журналы Хоккайдо. Удар по деловым кругам оказался тяжёлым, а цепная реакция привела к другим арестам и банкротствам. Как и говорил Мидзуки, на том видео, похоже, было много доказательств махинаций, которые нельзя было выводить на свет. Говорят, покойный господин Тиёда не был плохим человеком. И всё же, наверное, в мире правильное не всегда оказывается лучшим. Как и выбор отца Йорка. Умысел доказать не смогли, поэтому обвинения в убийстве господину Охаре удалось избежать. Но за то, что он сбежал, не вызвав скорую и не оказав помощи, его обвинили в оставлении без помощи, повлёкшем смерть, и он ушёл с должности. Господин Охара, строгий единоличный руководитель, державший на себе экономику северного Хоккайдо, словно покатился с горы: потерял всё, что строил десятилетиями, и за день до явки в полицию покончил с собой в одной из комнат своего дома. В предсмертной записке, говорят, были только слова извинения. Так месть отца Йорка свершилась. Но потери оказались слишком велики. Мидзуки тоже ушёл с поста городского депутата. Кобаси, пусть и не распустил труппу, фактически перестал появляться на переднем плане, и в следующей постановке имя режиссёра уже было другим. Каждый раз, когда я слышал их имена в новостях или в повседневной жизни, сердце у меня сжималось. На месте избирательного штаба Мидзуки, откуда он всегда стремительно выезжал на велосипеде, теперь расположился сомнительный магазин здорового питания. Из-за журналистов, приходивших день за днём, госпожа Сёко слегла от нервного истощения, а розарий закрылся. Розовое мороженое так и не попало мне в рот и оказалось потеряно навсегда. Может, слова, сказанные под розами, всё-таки и правда нужно хранить в тайне… Я слышал, что после того отец Йорк уехал из Японии и начал жить за границей. Его лишили сана и изгнали из католической церкви. Был ли его донос поступком справедливого сердца, не способного вынести, что смерть господина Тиёды скрыта, или, как сказала госпожа Сёко, поступком из ревности — я не знаю. Так или иначе, сделав несчастными многих людей, истина о смерти Тиёды Акихито была вынесена на свет. Принеся в жертву даже самого себя, о чём теперь думает отец Йорк? Единственным утешением, пожалуй, стало то, что госпожа Сёко, к которой мы пришли в больницу, выглядела бодрее, чем я ожидал. Когда мы вошли в палату, она встретила нас той же детской улыбкой, что и в первый день знакомства. — Когда выпишусь и немного приду в себя, хочу многое начать. Для начала — горы. Когда-то Акихито говорил, что, выйдя на покой, мы будем ходить в горы вместе. В университете он, оказывается, состоял в альпинистском клубе. Госпожа Сёко сказала это и улыбнулась, чуть зарумянившись. Она всё так же казалась по-детски милой. — Он часто говорил, что хочет показать мне прекрасные виды горного хребта Дайсэцудзан. Я тогда отвечала, что горные походы, наверное, тяжёлые, и мне не надо… Но теперь мне кажется, что эти виды тоже что-то драгоценное, оставленное мне им. Поэтому я должна пойти. — Отличная идея. Я иногда хожу в горы с дедом. Если это Куродакэ, до седьмой станции можно подняться по канатной дороге и подъёмнику, а при нормальной экипировке даже новичку будет нормально. Если позовёте, я с радостью составлю вам компанию, — сказал я и расправил грудь. Лицо госпожи Сёко стало ещё радостнее. — Правда? Хотя для дебюта горной девушки я уже немного перезрела, ничего? — Не беспокойтесь. В наши дни среди любительниц горных походов полно женщин куда старше вас, госпожа Сёко. Мы рассмеялись, и, словно радуясь её словам, розы, стоявшие у кровати, качнулись, а несколько лепестков плавно упали. Сакурако, наверное, рассмеялась бы и сказала, что никаких духов нет. Но в тот миг мне показалось, что рядом с госпожой Сёко я действительно на одно короткое мгновение увидел улыбающегося господина Акихито. Глоссарий «Цветочная дорога 237» (花人街道237) — название ландшафтно-туристического маршрута, связанного с национальной трассой № 237 в районе Асахикавы и соседних городков. Его образ строится вокруг цветочных садов и сезонных пейзажей; в главе среди ключевых точек названы ферма Уэно и розарий Тиёда. Осусова́кэ (お裾分け, osusowake) — японский обычай делиться с родственниками, соседями или знакомыми частью полученных либо приготовленных продуктов и подарков. В переводе этот оттенок скрыт за простым «поделиться вяленым кальмаром». «Молодой господин» (坊ちゃん, botchan) — ласково-почтительное обращение к мальчику или молодому сыну хозяев дома. В старомодной домашней речи так могла обращаться к ребёнку няня или пожилая прислуга; именно поэтому по этому обращению Сётаро понимает, что госпожа Сёко говорит о его знакомой няне. Дзанги (ザンギ, zangi) — особенно характерное для Хоккайдо название жареной курицы, близкой к караагэ. Для жителей острова дзанги воспринимаются как привычная домашняя и региональная «душевная еда», что прямо подчёркивается в главе. Донабэ (土鍋, donabe) — традиционный японский толстостенный глиняный горшок. В нём готовят набэ, тушёные блюда и рис; рис, сваренный в донабэ, особенно ценят за равномерное приготовление и выраженную текстуру зёрен. Итадакимасу (いただきます, itadakimasu) — традиционная формула перед началом еды, приблизительно передающая смысл «с благодарностью принимаю». Часто произносится со сложенными перед грудью ладонями; в русском тексте этот жест передан как «сложив ладони и поблагодарив за еду». Юмэпирика, нанайцубоси и хоси-но юмэ (ゆめぴりか / ななつぼし / ほしのゆめ) — сорта риса, выращиваемые на Хоккайдо. Юмэпирика позиционируется как особенно престижный сорт с выраженной упругой и слегка клейкой текстурой; в главе его даже называют «северным косихикари», тогда как нанайцубоси и хоси-но юмэ представлены как более повседневные, но тоже качественные сорта. Сбор фруктов (〜狩り, -gari) — популярный в Японии формат сезонного отдыха, когда посетители фруктового сада сами собирают и едят урожай. Отсюда названия вроде ichigo-gari — сбор клубники или sakuranbo-gari — сбор черешни; в окрестностях Асахикавы такие поездки особенно распространены летом. Гастроптоз (胃下垂, ikasui) — опущение желудка ниже его обычного анатомического положения. В главе Сакурако отдельно опровергает распространённое бытовое представление, будто гастроптоз сам по себе объясняет необычно большой аппетит и худобу. Накахара Тэйдзиро и Сунадзава Бикки (中原悌二郎 / 砂澤ビッキ) — скульпторы, тесно связанные с культурой Хоккайдо. Сунадзава Бикки — один из наиболее известных айнских мастеров XX века, прославившийся прежде всего работой с деревом; упоминание их произведений подчёркивает местный, хоккайдский характер интерьера дома Тиёды. Санроку-гай (さんろく街, Sanroku-gai) — главный развлекательный квартал Асахикавы с большим количеством ресторанов, баров и ночных заведений. Именно на его окраине расположен дорогой суши-ресторан «Дзэнмото», которым Сакурако соблазняет Сётаро. Эдзо-аваби и тунец из Тои (蝦夷アワビ / 戸井産マグロ) — региональные морские деликатесы Хоккайдо. Эдзо-аваби — северная разновидность морского ушка, особенно ценимая в японской кухне; Тои на юге Хоккайдо известен высококачественным тунцом, который в главе сравнивают со знаменитым тунцом из Омы. Коккури-сан и доска Уиджа (コックリさん / ウィジャ・ボード) — близкие по принципу спиритические гадания. Коккури-сан — японская игра с «вызыванием духа», особенно известная как школьная страшилка; в главе Сакурако сравнивает с ней западную доску Уиджа. По Уидже перемещают специальный указатель — планшетку (プランシェット, puranshetto), которая якобы движется под воздействием духа и складывает ответы из букв. Гарпократ (ハルポクラテス) и «под розой» — Гарпократ в поздней греко-римской традиции воспринимался как бог молчания и тайны, а роза стала одним из связанных с ним символов. Отсюда происходит западное выражение sub rosa — буквально «под розой», то есть «втайне, конфиденциально»: эта символика напрямую объясняет название главы «Под розовым кустом». Позвонки (椎骨, tsuikotsu) — отдельные костные элементы позвоночного столба. Сакурако приводит схему из 33 позвонков: 7 шейных, 12 грудных, 5 поясничных, 5 крестцовых и 4 копчиковых; у взрослого человека крестцовые, а обычно и копчиковые позвонки срастаются между собой, поэтому позвоночник не является одной цельной костью. Маорийская резьба по кости — традиционное искусство коренного народа маори Новой Зеландии, включающее изготовление резных украшений и подвесок из кости. Для маорийской культуры такие изделия могут иметь не только декоративное, но и символическое значение, поэтому случайное знакомство Сакурако с мастером закономерно превращается для неё в очередной повод рассуждать о костях. Леворукость (左利き, hidarikiki) — в Японии, как и во многих других странах, детей прежде нередко пытались переучивать пользоваться правой рукой; особенно заметно это было в таких бытовых навыках, как письмо и еда палочками. Рассказ Сакурако о Наоэ показывает, насколько отношение к леворукости изменилось всего за одно поколение. Носовая кость (鼻骨, bikotsu) и хрящ (軟骨, nankotsu) — наружный нос состоит не только из костной ткани: значительную часть его нижнего отдела формируют хрящи, тогда как небольшие парные носовые кости расположены выше. Именно различие гибкого хряща и более хрупкой кости Сакурако превращает в метафору человеческой непреклонности. Дайсэцудзан и Куродакэ (大雪山連峰 / 黒岳, Daisetsuzan / Kurodake) — Дайсэцудзан — обширный горный район в центральной части Хоккайдо; Куродакэ — одна из его известных вершин. В главе отмечается, что значительную часть подъёма на Куродакэ можно преодолеть по канатной дороге и кресельному подъёмнику, поэтому гора популярна и среди менее опытных туристов. Яма-гяру (山ガール, yama-gāru) — буквально «горная девушка»: популярное японское обозначение женщин, увлекающихся походами и альпинизмом, особенно распространившееся вместе с модой на доступный и стильный горный туризм. Именно этот термин в русском переводе передан шутливым «дебютом горной девушки». ---------- Эпилог — По дороге из аэропорта я случайно заметила его у обочины. Он уже был мёртв, но, на вид, не больше часа, так что я разделала его прямо там и кое-как погрузила в машину. А вот одной закинуть его в бочку оказалось задачей довольно тяжёлой. Для моих костей, разумеется. Хотя это, конечно, всего лишь устойчивое выражение, и на самом деле мои… — Нет, я понял, правда. Можете дальше не объяснять. Даже после того как мы с плеском сбросили тушу оленя в бурлящую садовую бочку, Сакурако пребывала в прекрасном настроении и говорила без умолку. На меня разом навалилась чудовищная усталость, всякое желание продолжать с ней разговор исчезло, и я поднял руку, останавливая Сакурако. Ну вот всегда она такая. При том что красавица. При том что барышня из хорошей семьи. При том что улыбается так чудесно. — Эдзоский олень килограммов на сто сорок. Рога я, конечно, тоже подобрала. Представляешь, какой выйдет великолепный экспонат? Собирать крупное животное непросто, но стоит только вообразить его в готовом виде, и… ах, сердце так и пляшет. — Я понял, давайте лучше чаю выпьем. В такие моменты лучше всего заткнуть ей рот чем-нибудь сладким. Как я и ожидал, когда я, не умеющий нормально заваривать чёрный чай, вместо него угостил Сакурако принесённым с собой горячим шоколадом, она принялась без конца повторять: «Вот это великолепно!» К моему удивлению, Сакурако, похоже, даже не знала, что такое «растворимый кофе». И уж тем более не знала о молочном горячем шоколаде «Свисс Мисс», который готовится простым добавлением кипятка. — Да, вот он, тот самый вкус! Я подумал, что Сакурако, которая обожает сладкое, а особенно шоколад, наверняка обрадуется, и по дороге за покупками заглянул в магазин импортных продуктов. Там я и купил для неё этот горячий шоколад в порционных пакетиках: просто залей водой, и готово. Судя по всему, он очень напоминал ей сладкий горячий шоколад, которым её угощала бабушка из принимающей семьи, когда Сакурако гостила в Америке. Был ли это тот же самый напиток или весь американский растворимый горячий шоколад на вкус примерно такой, я не знал. Но Сакурако радовалась, и мне от этого тоже стало заметно лучше. — Кстати, разве ты не любишь кофе? Я молча пил горячий шоколад, который для меня был слишком сладким, и Сакурако вдруг подозрительно на меня посмотрела. — Не то чтобы люблю… Просто, знаете… когда его пьёшь, чувствуешь себя вроде как взрослым мужчиной. — Кофе? — …В детстве я как-то ночевал у друга. Утром увидел его отца: он был в костюме и пил чёрный кофе. Тогда я подумал, что он такой крутой. Мама однажды сказала мне, что если уж тянуться к взрослости, то обычно выбирают сигареты или алкоголь. Но мне не хотелось пихать в себя вредную дрянь просто ради такой показной взрослости. А кофе ещё и от сонливости помогает… В общем, какое-то время я мечтал стать взрослым мужчиной, который с удовольствием пьёт чёрный кофе. — А всё потому, что вы, Сакурако, сказали эту гадость: мол, компоненты кофейного аромата те же, что и у трупного запаха. — Это факт. Да и вообще, я не понимаю, как тебе может хотеться пить эту просто горькую жижу. А я вот не понимаю, как вам может хотеться варить в котле трупы животных… Подумал я это, конечно, но вслух не сказал. Ведь этот особняк был святилищем белых костей. Я медленно огляделся: на потускневших стенах, на мебели, в деревянных футлярах тихо стояли рыбьи кости, кости мелких зверьков и множество других белоснежных костей. Мир без звуков был приятен. Я закрыл глаза среди дыхания Сакурако и сладкого запаха шоколада. Были вещи, о которых стоило поговорить, и вещи, о которых мне хотелось поговорить, но всё это могло подождать. В этом особняке ведь никакое время не течёт. — Хотелось бы ещё немного слаще. Выпив примерно треть горячего шоколада, Сакурако с видом лёгкого недовольства произнесла это, и я ухмыльнулся. — Я так и думал, что вы это скажете, поэтому кое-что тоже припас. С этими словами я достал из сумки банку с маршмеллоу, белоснежным, как кости. — О-о! Вот это да! Глаза Сакурако засияли, и она вплотную придвинулась ко мне. Угу, благодарите, радуйтесь. Как-никак это дорогие маршмеллоу: в банке всего двенадцать штук, а стоили они целых девятьсот иен. Прошу есть с должным почтением. — А! Стоило мне с приятным хлопком открыть крышку банки, как Сакурако схватила эти пухлые белые круглые комочки и принялась закидывать их себе в рот один за другим. — Эй! Они вообще-то жутко дорогие! Хоть немного сдержанности можно проявить? А! Стойте! Не обращая на меня ни малейшего внимания, Сакурако бросила в горячий шоколад ещё четыре маршмеллоу. Да что ж такое, половины уже нет! — Ах… Сакурако вздохнула с таким счастливым лицом, будто уже не могла выразить это словами. — Ну правда, сколько можно… От досады я тоже кинул в свою кружку два маршмеллоу. Как и ожидалось, стало до неприличия сладко, и я тут же пожалел… Хотя ладно. Пока я смотрел на улыбку Сакурако, мой гнев, как обычно, постепенно сдулся. Жаркие дни всё ещё продолжались, но в этом старом особняке, где круглый год было тихо и прохладно, горячий шоколад давал нам ровно то тепло, которое нужно для короткой передышки. С улыбкой глядя на Сакурако, которая сидела в кресле-скелете и наслаждалась горячим шоколадом, я легонько ткнул пальцем кроличьи кости, стоявшие на буфете. Они издали приятный звук и мягко, сухо рассмеялись нам в ответ. Список использованной литературы «Школа костей: как мы делаем скелетные экспонаты» — Моригути Мицуру, Ясуда Мамору (Мокконся) «Почему мы подбираем трупы: естественная история меня и нас» — Моригути Мицуру (Тикума сёбо) «Как убивают людей: разные виды смерти и их последствия» — «Хомисайд Лабо» («Дата Хаус») При работе над этой книгой нам помогали многие люди. Выражаем им глубокую благодарность. Господин Сато Ёсинобу (профессор медицинского факультета Университета Кёрин) Господин Моригути Мицуру (доцент кафедры детской культуры факультета гуманитарных наук Окинавского университета) Господин Кидо Котаро (фокусник на тему японской нечисти) Данное произведение является художественным вымыслом. Оно не имеет никакого отношения к реально существующим людям, организациям и прочему. Глоссарий Эдзоский олень (エゾ鹿, Ezo-jika) — подвид пятнистого оленя, обитающий на Хоккайдо. Эдзоские олени заметно крупнее многих других японских оленей; взрослый самец действительно может весить значительно больше ста килограммов. «Кости ломать» (骨が折れる, hone ga oreru) — японская идиома со значением «требовать больших усилий», «быть хлопотным, тяжёлым делом». Сакурако намеренно обыгрывает буквальный смысл выражения: 骨 hone означает «кость», поэтому после слов о тяжёлой работе добавляет «для моих костей», чем и доводит шутку до абсурда. Скелетный экспонат (骨格標本, kokkaku hyōhon) — подготовленный и собранный скелет животного, используемый как музейный, учебный или исследовательский образец. Для крупного животного очистка костей, их обработка и последующая правильная сборка скелета требуют значительной работы. Одзё-сама (お嬢様, ojō-sama) — уважительное обозначение девушки или молодой женщины из обеспеченной, знатной либо просто очень респектабельной семьи; слово также несёт оттенок воспитанности и высокого социального положения. В переводе этот нюанс передан выражением «барышня из хорошей семьи». Трупный запах (死臭, shishū) — характерный запах, возникающий в процессе посмертного разложения тканей. Его создаёт смесь множества летучих веществ; поэтому отдельные химические компоненты подобных запахов действительно могут встречаться и в совершенно иных ароматах, хотя сами запахи в целом, разумеется, не идентичны. Кости, очищенные вывариванием — один из способов подготовки костного материала, при котором мягкие ткани отделяют от костей с помощью нагревания и последующей очистки. В музейной и учебной практике существуют разные методы изготовления скелетных препаратов, и длительное интенсивное кипячение применяется осторожно, поскольку способно повредить костную ткань. Ёкай (妖怪, yōkai) — общее японское название сверхъестественных существ, духов, чудовищ и различных необъяснимых созданий народных поверий. В списке благодарностей Кидо Котаро назван 妖怪マジシャン — буквально «фокусником/иллюзионистом на тему ёкаев». ---------- Пролог Лето приходит стремительно. Днём уже бывало жарко, но по утрам температура всё ещё опускалась ниже десяти, и я вроде бы думал, что без лёгкой куртки пока рано выходить. А потом, только покинув школу, вдруг заметил: сегодня я ушёл из дома в одной школьной форме. — Солнце-то какое сильное… Я вышел из школьного автобуса, поднял голову к синему небу, где самолёт, взлетевший из аэропорта, прочертил короткий белый след, и пробормотал это себе под нос. День явно собирался быть жарким. Стоило мне тронуться с места, как спина тут же начала понемногу теплеть. Совсем скоро в Асахикаву придёт знойное лето. Я зашагал быстрее по знакомой улице, стараясь держаться в тени деревьев, разом раскинувших зелёные ветви. За дрожащим над дорогой маревом показался белый особняк. Из-за яркого солнца тени казались гуще обычного, и дом стоял с каким-то странным ощущением чужеродности, будто слегка отделённый от всего вокруг. Впрочем, стоило переступить порог, и там меня ждала ещё более странная вселенная. — Ах, молодой господин, сегодня вы рано. А как же школа? Когда я позвонил, меня встретила няня, на ходу поправляя подол рабочего фартука. — Сейчас контрольная неделя, так что занятия только до обеда. — Вот как, вот как. Сказав «извините за вторжение», я разулся в прихожей и направился в гостиную. Я даже не спросил, можно ли войти, но и няня не стала спрашивать, собираюсь ли я подниматься в дом: для неё это уже почти само собой разумелось. При таком раскладе, кажется, скажи я «я дома», она бы без всякой неловкости ответила: «С возвращением». — Думаю, барышня скоро вернётся. Сама написала мне, чтобы я заглянул после школы, а её самой дома нет. В этом вся Сакурако, как обычно. — Ничего страшного, подожду и пока позанимаюсь. — Тогда, может, сперва пообедаете? — С радостью. Я ужасно голодный. Думал сегодня сразу домой уйти, как только закончу дело, поэтому ещё не ел. Завтра контрольная по математике, а с ней у меня беда. Нельзя сказать, что по остальным предметам я особенно блистал, но математика у меня с давних пор как-то совсем не шла. Если не заниматься как следует, неуд был практически неизбежен. Поэтому сегодня я твёрдо решил: не задерживаться! Но, в общем, ничего. Заниматься можно где угодно, а здесь к учёбе прилагались вкусный обед и чай от няни. — Ну что вы, мальчику в вашем возрасте нельзя ходить голодным. Сейчас быстренько всё приготовлю. С этими словами няня встрепенулась, проворно развернулась и скрылась на кухне. А я, доставая из сумки пенал и учебник, без особой цели оглядел гостиную. Как всегда, пространство было странное до невозможности. Может, дело в том, что дом построили в старые времена, но, по словам Сакурако, потолки в особняке низкие и слегка давят, а единственная комната, где чувствуется простор, — это гостиная, выдающаяся в сторону сада. Правда, когда по всей комнате, на стенах и полках, выставлены кости самых разных животных, то в стеклянных витринах, то открыто, поневоле ощущаешь уже не только давление низкого потолка, а что-то вроде отдельной тесноты и неуютности. Но ко всему привыкаешь. Поначалу мне здесь было жутковато до невозможности, а теперь эта комната стала для меня совершенно знакомой. Даже странно, что я начал чувствовать к ней что-то похожее на привязанность. Открывая пенал, я рассеянно перевёл взгляд по сторонам. И тут заметил на каминной полке над давно не используемым камином нового маленького белого жильца. В последнее время, когда в этой комнате появлялся кто-то новенький, я специально не смотрел на табличку и развлекался тем, что пытался угадать: «Интересно, чьи это кости?» Вот уж правда, Сакурако окончательно меня заразила. Я подошёл ближе. Скелетик был маленький, с острыми передними зубами и длинным тонким хвостом. Даже думать не пришлось: это явно была мышь. Кажется, Сакурако как-то рассказывала, что у таких мелких животных очень трудно вычищать остатки плоти между косточками, да и собирать их потом невероятно сложно. Нетрудно было представить, сколько труда стоило довести этот скелет до такой белизны. Наверняка она им гордилась. Вернётся — обязательно станет объяснять… Я невольно усмехнулся. Может, ради этого меня и позвали? На каминной полке, кроме него, стояли и прежние скелеты: хомяка и белки. Похоже, это был уголок грызунов. Единственным исключением оставалась фоторамка, перевёрнутая лицом вниз и отодвинутая в угол. Однажды я спросил, почему она перевёрнута, и Сакурако так на меня посмотрела, что с тех пор я делал вид, будто её не замечаю. Хотя на самом деле мне ужасно интересно, какая фотография там спрятана и почему её перевернули. — А… Я сам не заметил, как задумался, глядя на рамку. И тут увидел, что рядом уже стоит няня с подносом, на котором был чай. — …Это семейная фотография. Барышня не обрадуется, поэтому, пожалуйста, не трогайте её. Наверное, она забеспокоилась, что я могу взять рамку в руки. Няня сказала это таким тоном, будто мягко меня уговаривала. Мол, я тебе кое-что рассказала, так что теперь потерпи. Но когда говорят вот так, терпеть, наоборот, становится сложнее. Я невольно сделал вид, что беру чай, и подался к няне. — Няня, вы ведь живёте здесь с самого детства Сакурако? — Да… Я поступила сюда в услужение, когда госпоже было десять лет. — Госпоже? Это вы о маме Сакурако? — Да. Поэтому барышне я служу с тех пор, как она ещё была у госпожи в животе. Няня на миг замялась, словно решая, стоит ли отвечать на мой вопрос. Но потом пристально посмотрела мне в глаза и ответила осторожно, тщательно подбирая слова. Я впервые услышал в этом доме хоть что-то о матери Сакурако. — …А какой была мама Сакурако? — … Лицо няни помрачнело. Похоже, я увлёкся и спросил лишнего. Она вдруг засуетилась, будто вспомнила о делах, пробормотала что-то вроде: «И где же это барышня опять задерживается?» — и снова исчезла на кухне. Я не знал причины. Но для Сакурако человек по имени «мама» всегда был запретной темой. Стоило разговору коснуться её, как воздух мгновенно промерзал, и мне начинало казаться, будто меня выставили за двери этого особняка. Впрочем, дуться было бессмысленно, так что я послушно взялся готовиться к контрольной. Если честно, так называемые естественные науки я даже любил. Читать книги мне нравилось очень, но химия и физика привлекали меня больше, чем языки. И только в математике я никак не мог понять, что вообще может быть интересного. Мама сказала бы, что учёба не обязана быть весёлой или скучной, это просто учёба. Но усердием я никогда не отличался, поэтому продолжать делать то, что не приносит никакого удовольствия, для меня было настоящей мукой. — Вы не любите цифры? Наверное, всё это у меня на лице и было написано. Я застрял на трудной задаче по ненавистной тригонометрии, сидел со сдвинутыми бровями и механическим карандашом в руке, только и делая что мыча от бессилия. Увидев меня таким, няня, пришедшая долить мне чаю, тихонько рассмеялась. — Сколько ни занимаюсь, хороших оценок всё равно не получаю. Но если схвачу неуд, на летних каникулах придётся ходить на дополнительные занятия, а этого я очень хочу избежать… Когда голоден, голова работает хуже. Сосредоточенность тоже быстро иссякла. Из глиняной кастрюли на кухне потянуло чудесным запахом начавшего вариться риса, живот жалобно заурчал, и я уткнулся лицом в тетрадь. — Вы ведь так старательно занимаетесь. Уверена, у вас всё получится, молодой господин. — Хорошо бы. У меня невольно вырвался вздох. Прикладываешь вроде немало усилий, а результата почти нет. Каждый раз идёшь на контрольную с настроем: «Ну теперь-то посмотрим!» — а математика потом отвечает чем-то вроде: «И это всё?» Поэтому разочаровывала она меня часто. А уж сейчас я был особенно не уверен. — Тогда позвольте няне научить вас одному хорошему заклинанию. Видимо, няня не смогла спокойно смотреть на мою полную неуверенность. Она легонько, тук-тук, похлопала меня по голове, заставляя подняться, и поставила передо мной чашку чая. — Заклинанию? — Да. Чайному заклинанию, которое исполняет желания. — Э-э… ясно. Я кивнул с явным сомнением и посмотрел на няню. К приметам я вообще-то относился серьёзно, но вот такие торжественные заклинания почти никогда не пробовал. Неужели правда поможет? Я смотрел на няню, а она лукаво подняла указательный палец. — Меня этому госпожа научила. — Что…? Заклинание, которому её научила мама Сакурако. В одно мгновение оно стало казаться чем-то особенным. Я поспешно сел на стул как следует и выпрямился. Няня довольно улыбнулась, словно знала, что победила, и протянула мне маленькую серебряную ложечку. — Слушайте внимательно. Когда пьёте чай, сперва нужно взять ложку и… Не знаю, то ли пар от горячего чая прояснил мою затуманенную голову, то ли правда сработало заклинание матери Сакурако. Но на следующий день контрольная по математике неожиданно оказалась лучше, чем я надеялся, и я благополучно отвоевал себе нормальные летние каникулы. Глоссарий Асахикава (旭川, Asahikawa) — город в центральной части Хоккайдо. Из-за внутриконтинентального положения климат здесь отличается довольно резкими сезонными перепадами: прохладные весенние утра могут быстро сменяться по-настоящему жаркими летними днями, как и описано в начале главы. Особняк (お屋敷, oyashiki) — слово ясики обозначает большой частный дом или усадьбу, а вежливая форма о-ясики часто несёт оттенок богатого, старого или статусного семейного дома. В оригинале так постоянно называется дом Сакурако. Боттян (坊ちゃん, bocchan) — традиционное обращение к мальчику или молодому сыну хозяев дома; может переводиться как «молодой господин». В речи пожилой прислуги звучит несколько старомодно и подчёркивает её манеру обращаться с рассказчиком почти как с членом хозяйской семьи. Каппоги (割烹着, kappōgi) — японский домашний рабочий фартук-халат с рукавами, который надевают поверх одежды во время готовки и домашних дел. В переводе он назван просто «рабочим фартуком», однако оригинал подразумевает характерный для японского быта предмет одежды. Баая (ばあや, bāya) — старомодное название пожилой няни, воспитательницы или домашней служанки, много лет состоящей при одной семье. Это не просто «няня»: слово хорошо передаёт почти дореволюционную атмосферу дома Сакурако и положение женщины, служившей семье несколько поколений. Гэнкан (玄関, genkan) — входная зона японского дома, где снимают уличную обувь перед тем, как подняться в жилую часть помещения. Именно поэтому рассказчик, входя в особняк, сначала разувается. «Тадаима» и «окаэринасай» (ただいま / おかえりなさい, tadaima / okaerinasai) — устойчивые японские домашние приветствия: первое произносит вернувшийся домой человек, вторым его встречают. Воображаемый обмен этими фразами подчёркивает, насколько привычным гостем рассказчик уже стал в доме Сакурако. Одзё-сама (お嬢様, ojō-sama) — почтительное обращение к дочери хозяев дома, буквально «юная госпожа», «барышня». Именно так няня называет Сакурако, сохраняя традиционную иерархию отношений между хозяйской семьёй и прислугой. Акатэн (赤点, akaten) — неудовлетворительный результат на школьной контрольной или экзамене, то есть балл ниже установленного проходного уровня. Дословно название связано с «красной отметкой»; получение акатэн в японской школе может повлечь дополнительные занятия или пересдачу. Оку-сама (奥様, oku-sama) — чрезвычайно вежливое обращение к замужней женщине или хозяйке дома. Няня использует его, говоря о матери Сакурако, тогда как саму Сакурако называет одзё-сама, тем самым различая два поколения хозяек семьи. Хоко (奉公, hōkō) — традиционное понятие службы в чужом доме или при хозяине, особенно характерное для прежнего японского уклада. Фраза няни о том, что она «поступила сюда в услужение», в оригинале использует именно это слово и подчёркивает давний, почти наследственный характер её связи с семьёй. Рикэй (理系, rikei) — принятое в Японии обозначение естественно-научного и технического направления учёбы, противопоставляемого гуманитарному бункэй (文系). Рассказчик говорит не просто о любви к «естественным наукам», а относит себя скорее к человеку научно-технического склада, которому ближе химия и физика, чем языки. Хосю (補習, hoshū) — дополнительные или remedial-занятия для учеников, которым нужно подтянуть предмет или восполнить пропущенный материал. В японских школах такие занятия могут проводиться во время каникул, поэтому рассказчик особенно боится испортить себе летний отдых плохой оценкой по математике. Донабэ (土鍋, donabe) — традиционная японская толстостенная глиняная кастрюля, хорошо удерживающая тепло. В ней готовят набэ, тушёные блюда и рис; в этой сцене именно из донабэ доносится запах начинающего вариться риса. Омадзинай (おまじない, omajinai) — небольшое магическое действие, заговор, счастливый ритуал или «заклинание», которое должно принести удачу либо помочь исполнить желание. Слово часто употребляется вполне бытово и шутливо, поэтому «чайное заклинание» няни скорее напоминает семейный талисман-ритуал, чем настоящую магию. Дзинкус (ジンクス, jinkusu) — японское заимствование от английского jinx, значение которого заметно изменилось: по-японски так могут называть личную примету, суеверие или привычный ритуал, связанный с удачей или неудачей. Поэтому слова рассказчика о том, что он «серьёзно относится к приметам», в оригинале подразумевают именно такого рода личные суеверия. ---------- Первая кость. Кости, спящие летом 1 Если, проснувшись, я первым делом вижу в окне синее небо, настроение у меня хорошее весь день. Летом в Асахикаве бывает жарко, даже слишком жарко, но лето я всё равно люблю. Особенно ясные дни. Облачность хороша по-своему, дождь по-своему, снег по-своему, и всё это мне тоже нравится, но если летним утром над головой раскинулось густое синее небо, я радуюсь так, что меня просто распирает, и ужасно хочется куда-нибудь выбраться. А уж если это выходной сразу после итоговых экзаменов, сидеть дома совершенно невозможно. Можно было бы выкатить кроссбайк Bianchi — итальянский, между прочим! — на который я недавно наконец накопил карманные деньги, но одному кататься почему-то тоскливо. А поскольку мне ещё и захотелось чуть-чуть выбраться подальше, я не выдержал и позвонил Сакурако. Сначала я немного поболтал с няней, которая, похоже, была в таком же хорошем настроении, как и я, а потом она передала трубку Сакурако. Оказалось, та как раз собиралась куда-то ехать. Вот это называется удачно. «Я еду в Тома. Хочешь со мной?» — Что? В Тома? Тома — посёлок в центральной части региона Камикава на Хоккайдо, прямо по соседству с Асахикавой. Он знаменит дорогими арбузами «дэнсукэ»: с чёрной кожурой, ярко-красной, хрусткой мякотью и сладким соком, который так и течёт. А ещё Тома известен как один из лучших производителей риса на всём Хоккайдо. Думаю, среди местных мало кто ни разу не видел это название в продуктовом отделе супермаркета. Правда, сам посёлок — очень тихая деревня, где куда ни глянь, везде тянутся поля. Так что, услышав от Сакурако про Тома, я честно подумал: «А зачем туда?» «Еду за розами, — сказала Сакурако. — У госпожи Сёко сезон уже прошёл. Она договорилась со знакомым производителем роз, чтобы тот отдал мне хорошие цветы». — В Тома ещё и розы выращивают? «Глупости не говори. Неужели ты не знаешь, что летние розы из Тома называют лучшими в Японии?» Откуда мне знать? Я же не настолько разбираюсь в цветах. — Но всё-таки Тома… За розами съездить, конечно, можно, только дорога до Тома довольно скучная. Если ничего интересного там больше нет, может, всё-таки прокатиться одному на велосипеде… Я уже почти так и решил, но тут вспомнил: кроме арбузов и риса, в Тома есть ещё кое-что, от чего у меня загораются глаза. — Тогда заедем в пещеру со сталактитами? «В пещеру?» — Да. Там большая известняковая пещера, про которую есть легенда, будто в ней живёт пара драконов. Я был там только в детстве. Кажется, она признана природным памятником Хоккайдо, и там можно увидеть редкие сталактитовые трубочки, растущие прямо от основания до кончика. Их вроде бы называют макаронными сталактитами. Когда я был там раньше, я был ещё слишком маленький и ничего толком не понял, так что, если появится возможность, давно хотел рассмотреть всё как следует. «…Ну, туда можно. Хорошо. Заодно я тоже заеду в одно место». Сакурако на мгновение умолкла, будто задумалась, а потом сказала бодрым, чётким голосом: «Тогда заберу тебя через пятнадцать минут». И бросила трубку. — Что? Эй… Я даже ничего не успел сказать. — Пятнадцать минут?! С утра я успел вспотеть так, что в таком виде ехать куда-то было нельзя. Всё внезапно стало страшно суетным: я пулей принял душ, переоделся и каким-то чудом ровно за пятнадцать минут добрался до нашего обычного места встречи — фастфуда неподалёку от моста Твин-Харп. Но Сакурако не слишком дружит со временем. В итоге она появилась больше чем через двадцать минут после назначенного срока, а мои не до конца высушенные волосы успели промёрзнуть под кондиционером так, что я чуть не простудился. 2 Привычка — страшная вещь: хэви-метал с пугающими текстами, который сначала резал уши, в какой-то момент превращается в мотивчик, который ты сам себе напеваешь. После того как мы, как и планировали, забрали розы для визита в больницу, я почти неосознанно мурлыкал какую-то антиобщественную песню и ехал в машине Сакурако к пещере. За окном слева и справа тянулось море молодой зелени. Под ветром рис на полях качался рябью, словно можно было увидеть саму форму воздуха, проходящего сквозь него. Лето в этом году стояло солнечное, так что, говорят, урожай должен быть хорошим. Обычно я ем рис не задумываясь, но где-то слышал, что одна чашка готового риса — это примерно один рисовый куст. Когда я смотрел на поля уже с этой мыслью, на душе почему-то становилось даже немного торжественно. И тут, словно издеваясь надо мной, в салоне со всей возможной силой раздался бешеный хохот владыки Диабеля. Настроение у меня тут же стало ужасно тоскливым. Нет, всё-таки хэви-метал я ненавижу. Пещера появилась среди этих полей неожиданно. Точнее, неожиданно появился указатель на неё. Я почему-то представлял, что она будет где-то глубоко в горах, поэтому слегка удивился, увидев посреди дороги между рисовыми полями объёмную вывеску: голубые металлические столбы, а вокруг них извивается дракон с золотым шаром. Правда, до самой пещеры, судя по всему, ещё нужно было проехать. Renault Kangoo Сакурако свернул по указателю и стал подниматься по пологому склону, окружённому деревьями. Вскоре мы упёрлись в большую парковку. Похоже, это и было место назначения. На парковке других машин не было. Когда я вышел из машины, меня встретили стрёкот насекомых и птичьи голоса. Перед парковкой на площадке величественно восседали три довольно реалистично сделанных динозавра. Наверное, так пытались показать, что пещера родилась в юрском периоде сто пятьдесят миллионов лет назад. Дети, видимо, пытались их трогать или залезать сверху, потому что рядом висела табличка: «Динозавров не трогать. Не злите их». Я невольно усмехнулся. Мы миновали площадку с динозаврами и сувенирной лавкой, поднялись по лестнице, и за переходом оказалась касса. Льготных билетов для школьников, похоже, не было: со старшей школы уже взрослый тариф. Мысленно цокнув языком, я заплатил довольно неприветливой тётеньке по пятьсот иен за человека, и мы направились ко входу. Я ожидал чего-то прямо-таки «вот она, пещера!», но там были выложены каменные ступени, а вход оказался добротно оборудован, почти как тоннель. Немного жаль, конечно, но всё равно внутри у меня всё подпрыгивало от предвкушения, будто я собирался отправиться в настоящее приключение. В средней школе я ездил в известняковую пещеру в Накатомбэцу, чуть южнее Вакканая, но там почти ничего нельзя было посмотреть внутри, так что от поездки у меня осталось только впечатление от цветущих шиловидных флоксов, которые тогда как раз были невероятно красивы. А пещера Тома, насколько я понял, должна была быть довольно просторной. Сверившись с картой, мы вошли внутрь. Там было сыро, пахло влажным камнем и ощутимо холодило. Я думал, будет темнее и идти придётся с трудом, но пещера оказалась хорошо освещена, с удобными настилами, и исследовать её было совсем не сложно. Пещеру явно полностью приспособили для туристов: в ключевых местах яркая подсветка, тут и там таблички. Я-то рассчитывал на ощущение естественной «пещерной экспедиции», так что совсем немного разочаровался. Но правда совсем немного. Сталактиты покрывали камень так гладко и глянцево, будто он был живым. С первого взгляда это напоминало внутренности и выглядело гротескно, но одновременно в этом было что-то удивительно таинственное. Неудивительно, что люди в старину считали это место жилищем драконов. Сакурако не предавалась размышлениям и не выглядела тронутой. Скорее наоборот: она шла за мной с видом явной скуки и недовольно косилась на потолок, который местами становился довольно низким. — Ой. В следующее мгновение она поскользнулась. — Прости. Я поспешно протянул руку и подхватил её, чтобы она не упала, а Сакурако подняла на меня глаза и улыбнулась. — Тут узко под ногами. Сказав это, я ещё немного прошёл, не выпуская её руки. Рука у Сакурако была тихо-холодной. Если подумать, сегодня на ней была аккуратная рубашка без рукавов и чёрные джинсы, так что в пещере ей, наверное, было зябко. Было бы хорошо, если бы я мог накинуть ей что-нибудь на плечи, но, к сожалению, я тоже оставил худи в машине и был только в футболке-реглане с коротким рукавом. Делать было нечего, поэтому я взял её за руку и быстрым шагом вывел из пещеры, хотя самому ещё очень хотелось задержаться. Снаружи солнце ударило в глаза. Жаркий воздух обнял остывшую кожу, и по ней побежало щекотное покалывание. Я почувствовал себя ожившим, обернулся к Сакурако, и она снова улыбнулась. — Холодновато было, да? — Верно. Напрасно я оставила верхнюю одежду в машине. С этими словами она под солнцем сладко потянулась всем телом. Наверное, ей и правда было тесно и скучно. — И всё-таки, Сакурако… вас совсем не трогают такие вещи? Ну, природные чудеса и всё такое? — В каком смысле? — Просто вы, как обычно, почти никак не реагировали… Услышав мой вопрос, Сакурако моргнула, а потом легко пожала плечами. — Я не понимаю, к чему ты спрашиваешь, но если вопрос в том, испытала ли я восторг, то ответ — нет. Это всего лишь скопление карбоната кальция. Всего лишь кальций. Но кальций, которому сто пятьдесят миллионов лет! — Это понятно… А, но если это кальций, значит, по составу он близок к костям? Раз уж она так обожает кости, могла бы привязаться и к этой пещере. Почему-то я сам начал упрямиться и сказал это с нажимом. Но она только легко рассмеялась надо мной. — Если ты беспозвоночное, тогда да. Но я позвоночное, поэтому основная составляющая костей у меня не карбонат кальция, а гидроксиапатит, разновидность фосфата кальция. — У беспозвоночных нет костей, разве нет? — Есть. Беспозвоночные, то есть всякие мягкие существа без позвоночника. У медуз, по крайней мере, костей точно нет. Но Сакурако тут же опровергла мои слова с тонкой насмешливой улыбкой. — Невооружённым глазом их не увидеть. Нужен микроскоп. Но даже у таких организмов, как губки, если посмотреть в микроскоп, костные иглы есть вполне отчётливо. Они не соединены между собой, как у позвоночных, но всё же. Их основа — силикат кальция или карбонат кальция. То же самое, что у этих сталактитов. — Значит, можно сказать, мы только что прошли между костями огромного беспозвоночного? Я обернулся к пещере, и Сакурако снова моргнула. А потом улыбнулась. На этот раз не язвительно, а мягко. — Формулировка крайне радикальная… но пусть. Мне не противно. — Тогда можно я схожу ещё на один круг? Я так и не нашёл эти макаронные сталактиты. Я поднял указательный палец и попросил её об этом. Полный круг, наверное, занял бы меньше десяти минут. — Ты, как всегда, любитель странного. — Ну, раз уж я способен находиться рядом с вами. — Что? Что ты имеешь в виду? Она подозрительно нахмурилась, но теперь была моя очередь смеяться над ней. Я помахал недовольной Сакурако рукой и снова вернулся в драконье логово, разинувшее чёрную пасть. Я рассматривал один холодный сталактит за другим и на этот раз как следует нашёл те самые редкие макаронные. Остался совершенно доволен. Я думал, что меня не будет и десяти минут, но на деле, похоже, провёл в пещере больше времени. Спохватившись, что заставил её ждать, я поспешно спустился по лестнице. Сакурако бродила по нижней сувенирной лавке. Когда я извинился, она лишь коротко кивнула, будто не понимала, за что я извиняюсь, и вообще обо мне не думала. Возможно, она успела обо мне забыть. Так или иначе, мы вернулись в машину и выехали с парковки. Но почти сразу снова остановились. Оказалось, совсем рядом есть ещё одна парковка. Я решил, что это что-то вроде второй стоянки, но там стояла всего одна малолитражка. Зачем было парковаться отдельно? Мой вопрос тут же решила Сакурако. Точнее, вывеска прямо перед нами, на которую она указала. — Немного пройдёмся. — Что? — Прогуляемся. Это здесь рядом. — Зелёный парк при пещере Тома… Хм. Я прочитал надпись и понял. Похоже, кроме пещеры, здесь есть ещё небольшие прогулочные маршруты. Немного пройтись перед обедом — почему бы и нет. На этот раз я предусмотрительно повязал худи на пояс и пошёл за Сакурако. Маршрутов было несколько, и она, кажется, выбрала мини-горный: стала подниматься по умеренно благоустроенному пологому склону. — Эй, вы куда вообще?! До этого момента всё было нормально, но вскоре она, как ни в чём не бывало, сошла с маршрута и полезла в заросли горца японского. Я с тоской понял, что началось. — Да подождите же! По-моему, это уже не маршрут! Это самая настоящая звериная тропа! Я поспешно накинул худи и бросился следом, изо всех сил пытаясь её остановить, но Сакурако, похоже, не собиралась прислушиваться ни к единому моему слову и бодро шагала дальше. — Нельзя же! А если медведь выйдет? — Тем лучше! Если это тропа зверей, значит, по ней можно выйти к зверю. А значит, и к его останкам! — Я… я примерно так и думал! Ну конечно. У неё опять началась эта дурная привычка. Правда, я был ей благодарен за то, что она без жалоб выдержала холод и пошла со мной в пещеру, так что решил: ладно, немного можно, теперь моя очередь ей уступить. Хотя я всей душой надеялся, что перед обедом она не подберёт какое-нибудь основательно разложившееся животное. — Хорошо ещё, что я в треккинговых ботинках. Продираясь по бездорожью и защищая кожу рукавами худи, я смотрел на спину Сакурако и пробормотал это себе под нос. Рядом с ней я всегда чуть-чуть вываливаюсь из «обычной жизни». Может, именно поэтому я уже подсознательно выбираю прочную обувь вместо кроссовок? — Смотрите не заблудитесь. Пока она остановилась, что-то заметив, я одним рывком сократил расстояние и сказал это Сакурако, которая уже присела и начала шарить по земле. Вместо ответа она помахала ключами от машины. Я присмотрелся и увидел, что к ним прикреплена прозрачная прямоугольная пластина. — А, компас Silva. У меня дома тоже такой есть. — …Кстати, ты как-то говорил, что ходишь в горы. Альпинизм — твоё хобби? Это был шведский масляный компас на базовой пластине. Стрелка у него плавно двигается и чётко замирает, так что я тоже пользуюсь таким в походах. Ещё одно достоинство — при своих характеристиках он довольно недорогой. — Ну, не то чтобы прямо серьёзное хобби. Просто хожу с дедушкой в простые горные маршруты для начинающих. Куродакэ, Акадакэ. В сезон красных листьев, например. — Тогда ты не заблудишься. Всё в порядке. — Нет, не то чтобы всё в порядке… «Всё в порядке» — это когда при тебе нормальная карта или GPS, подумал я, но всё же огляделся: мы, наверное, ещё не успели зайти слишком глубоко. И всё-таки горы Хоккайдо опасны. Если относиться к ним легкомысленно, можно расплатиться жизнью. Даже в разгар лета, при плохом снаряжении, можно замёрзнуть насмерть. Я не хотел относиться к горам спустя рукава, поэтому идти нужно было осторожно, чтобы не потеряться. Я поднял голову. Между деревьями проглядывало пронзительно синее, высокое небо, почти без облаков. Ветер, время от времени трогавший волосы, был мягким, а влажная земля и сладковатый запах трав и деревьев радовали меня всем телом. День был правда замечательный. Сакурако, которая смотрела вниз и искала кости или трупы животных, вообще замечала эту приятность? Нет, наверное, замечала. Просто чувствовала её не так, как я. Эта разница между нами иногда была немного обидной, но я всё равно тихо поблагодарил Сакурако за то, что сегодня она вытащила меня сюда. Один я в этот момент точно не оказался бы в этом месте. С ней правда не соскучишься. И в хорошем смысле, и в плохом. — Может, уже пора обратно? Уже за полдень перевалило. Вы есть не хотите? Через какое-то время я решил, что момент подходящий, и обратился к Сакурако. Она как раз убирала трупик маленького птенца в прозрачный герметичный пакет. Наверное, он выпал из гнезда и погиб. По словам Сакурако, это, вероятно, птенец седоголовой овсянки. Что это за птица, я не знал. Другого «улова» у неё, похоже, не было, но хотя бы маленькая птица в хорошем состоянии ей досталась, и Сакурако выглядела довольной. Мы стали спускаться обратно чуть быстрее, обсуждая, что на обед можно заехать в хороший ресторанчик с пиццей и домашней пастой возле горячих источников. «Этот голос» мы услышали уже после того, как вернулись на нормальный горный маршрут и прошли ещё немного. — Что это…? Сначала я не понял, что именно слышу, но если прислушаться, звук напоминал крики мужчины и женщины. Эти непонятно откуда взявшиеся крики вместе с шумным шорохом всё приближались, и вдруг из зарослей горца, раздвигая стебли, на тропу выскочили парень и девушка лет двадцати. — Т-т-т-труп! Увидев нас, парень на мгновение испугался ещё сильнее, а потом выпалил это. При этом он подтягивал сползшие брюки и поспешно поправлял ремень. Я уже напрягся, решив, что там медведь, бродячие псы или ещё какое опасное животное, поэтому его слова меня поразили. Хотя одновременно я с досадой подумал: и чем это они занимались в траве? — Кости! Там кости! Девушка, которая выбежала следом, поправляла подол полосатой туники и сообщила нам это с совершенно побелевшим лицом. Когда я ещё раз расспросил парня, что случилось, выяснилось: путь зарос травой, но и в той стороне тоже есть тропа, а если немного пройти, выходишь на открытое место. Несколько лет назад из-за сильного дождя склон обвалился, поэтому маршрут исключили из прогулочных, но вид оттуда хороший, и он привёл девушку туда «прогуляться». А когда она легла и машинально протянула руку, то коснулась скелетированного тела. — Это точно были человеческие кости… Девушка дрожала всем телом и снова и снова тёрла руку, будто пытаясь стереть невидимую грязь. Было очевидно, чем они там на самом деле занимались, и во мне успела мелькнуть недобрая мысль: нечего таким заниматься в подобных местах. Но когда девушка расплакалась, моя злость тут же остыла. Увидеть труп своими глазами — это правда сильный удар. Бедные. Они, наверное, до конца жизни не забудут сегодняшний день. — Вы в порядке? Я спросил это у плачущей девушки и парня рядом с ней, который с синим лицом сдерживал тошноту. Но ответа не услышал. Потому что, когда я спохватился, Сакурако уже радостно нырнула в кусты. — Эй! Подождите! Сакурако! Я прекрасно знал, что сколько ни зови, она не остановится. И всё же, выкрикивая её имя, бросился за ней. Как и сказал парень, через какое-то время мы вышли на открытое место. Оно находилось будто на середине невысокого обрыва. В глубине шла тропа дальше наверх, но уже через несколько метров она, кажется, была перекрыта. — Пожалуйста, перестаньте ходить одна. Что вы будете делать, если что-то случится? — Если случится что-то такое, присутствие одного тебя вряд ли сильно изменит ситуацию. Она сказала это, даже не обернувшись, и я разозлился. Неправда. Я тоже хоть на что-то да способен. — Ладно. Лучше посмотри сюда, юноша. — Не хочу. Сакурако возбуждённо произнесла это, глядя себе под ноги, а я ответил мгновенно. Я и без того понимал, что она нашла. Тут не нужно ни смотреть, ни думать. — Всё в порядке. Запаха почти не осталось. Он прекрасно очистился до костей. — Я сказал, не хочу! — Лучше взгляни. Это великолепно. Шедевр, созданный самой природой. Она схватила меня за руку, а когда я попытался сбежать, взяла в захват за шею и стала силой разворачивать к телу. Но я тоже был не промах: крепко зажмурился. — Слушай внимательно. Если оставить труп под открытым небом, мухи найдут его уже секунд через тридцать. Их обоняние достойно настоящего восхищения. А потом они откладывают яйца в полостях. Уши, нос… любые полости. Удивительно, но при температуре около двадцати градусов эти яйца вылупляются за сутки, при восемнадцати — за тридцать с лишним часов, а если температура выше тридцати, то меньше чем за десять часов. Перед трупом началась лекция Сакурако. Да, я действительно не мог не удивиться тому, как быстро вылупляются яйца мух, но куда сильнее меня смущало мягкое тепло груди Сакурако, прижатой к моей щеке. — Личинки питаются мёртвой плотью и растут с невероятной скоростью. Через несколько дней после смерти тело, скорее всего, уже будет покрыто ими. К тому времени прилетят и хищные осы, питающиеся личинками. Соберутся и другие насекомые, и мелкие животные, которых привлекают трупы. На короткое время эти останки, должно быть, превратились в рай для жизни. А потом в итоге остаются вот такие чистые кости. Конечно, чтобы очиститься настолько, нужны ещё и микроорганизмы. Удивительно. Поистине удивительно. Голос у Сакурако стал взволнованным, и она с глубочайшим чувством повторяла «удивительно». Честно говоря, любопытство у меня тоже не самое слабое. Она сказала, что остались только чистые кости, и в конце концов я, увлечённый её восторгом, осторожно приоткрыл глаза. — У-у… Там, как она и сказала, в траве тихо лежали чистые кости. Не разложившийся труп. Разумеется, они были испачканы землёй и не сияли белизной, как анатомический скелет, но правда остались только красивые, лишённые плоти кости. И не просто кусок черепа или что-то в этом роде. От черепа тянулись шейные позвонки, уходя к истлевшей одежде. Наверное, под одеждой скрывались рёбра, позвоночник и другие кости. Я опустил взгляд чуть ниже и увидел брюки, а чуть поодаль — одну бедренную кость. По ней полз чёрный блестящий жук, и вдруг горячая горькая желудочная жидкость резко подступила к горлу. Больше я не смог смотреть на тело. — Личинки мух известны тем, что проходят исключительно точные стадии развития. Сопоставив их размер с температурой воздуха, можно вычислить, сколько времени прошло после смерти. А судебный медик вроде моего дяди способен определить, какой это цикл личинок, вплоть до полугода после смерти. Лекция Сакурако продолжалась так, будто она вообще не обращала внимания на моё состояние. — Их часто ненавидят как переносчиков болезней или просто назойливую мерзость, но они тоже играют важную роль в цепи этого мира. Если подумать так, к ним невозможно не проникнуться уважением. На самом деле я очень люблю личинок мух. Они невероятно жадные, целеустремлённые, а их форма полностью специализирована под рост. Разве это не воплощение жизненной силы? Сакурако мечтательно, с видом настоящего глубокого чувства улыбнулась мне и наконец отпустила. Но уже в следующую секунду крепко сжала мои плечи обеими руками, хотя меня ещё пошатывало. — Юноша, разве тебе это не кажется занимательным? Великое кольцо пищевой цепи охватывает нас даже после того, как тело перестаёт обмениваться веществами, а клетки распадаются. Она говорила с раскрасневшимися от возбуждения щеками и совершенно серьёзным лицом. А мне, честно говоря, всё это уже порядком надоело, и я невольно сморщил нос. — Не делай такое лицо. Так же, как ты испытываешь восторг от своих макаронных сталактитов, я сейчас чувствую в этих останках великий закон природы и его величие. — Понял. Тогда теперь можно вызвать полицию? — …Что? Сказав это, я достал смартфон. Я думал, связи не будет, но, к счастью, одна полоска всё-таки ловилась. Сакурако моргнула так, будто не сразу поняла, что я сказал, а потом тут же сделала ужасно разочарованное, печальное лицо. — Даже если вы так смотрите, нельзя. Это долг добропорядочного гражданина. — Да ладно тебе! Хорошо, домой не понесу, просто буду иногда приходить сюда смотреть. Давай оставим всё как есть. Именно так и надо поступить! — Клянусь, так поступать не надо. Я ответил твёрдо. — …Наверное, левое лёгкое у тебя больше обычного. Сакурако простонала. Голос у неё уже почти дрожал от слёз. — Лёгкое? Почему? — Сердце находится в центре грудной клетки, но из-за выступающей части левое лёгкое обычно меньше правого. Однако ты бессердечен. У тебя катастрофически мало сердца. Я проигнорировал её обиженные слова. И всё-таки… сколько раз я уже звонил в полицию? Может, они скоро внесут меня в список опасных лиц? Но не сообщить было нельзя. С этой позорной тревогой в груди я нажал на номер полиции, сохранённый в телефонной книге. Полиция появилась перед нами примерно через два часа. Парочка, которая нашла тело первой, похоже, сбежала. Когда мы вернулись к горной тропе, их уже нигде не было. Делать было нечего: с полицией остались только мы вдвоём. Несколько полицейских сложили руки перед телом, а потом начали не только осматривать место обнаружения, но и подробно расспрашивать нас: кто мы такие, зачем пришли сюда и так далее. Сказать «искали трупы животных» было трудно, так что, конечно, эту часть мы опустили. Я рассказал, что мы гуляли, услышали крики и пришли сюда после парочки, которая первой нашла тело, но полиция, похоже, нам не поверила. — Может, это не парочка была, а вы? — Н-нет! Пожилой полицейский с лукавым видом спросил это, ухмыляясь, и я покраснел до ушей. Есть выражение «старый лис», но у этого человека были круглые глаза и лицо почти добродушное, однако вся его манера казалась хитрой, пронырливой и крайне неприятной. — Ладно, спрашивать, чем вы тут занимались, было бы бестактно. Но всё-таки уточню: погибший вам знаком? Какое ещё «знаком»? Перед нами скелет. Откуда мне знать, кто это и откуда? Я всё сильнее раздражался от странных вопросов, и тут Сакурако фыркнула. — Знаком мне он не был, но предположить кое-что можно. Одежда на нём не летняя. Значит, смерть, скорее всего, наступила весной или осенью. Весной, когда ещё лежит снег, подняться сюда было бы трудно, так что вероятнее осенью. Тело не было закопано, поэтому скелетирование шло быстро, но с осени до зимы всё равно потребовалось бы несколько месяцев. К тому же части, прикрытые одеждой, похоже, частично мумифицировались. Вероятно, зимой образовался жировоск, а с потеплением ткани высохли. Исходя из этого, вам стоит искать человека, пропавшего как минимум прошлой осенью или раньше. Сакурако ответила так гладко, что полицейские уставились на неё с пустыми лицами. — Наблюдается перелом тела верхнего шейного позвонка. Причина смерти, вероятно, асфиксия вследствие паралича диафрагмального нерва. А причина, скорее всего… падение вот с этого обрыва. Сакурако указала на выступ над нами, метрах в десяти или около того, куда должна была вести перекрытая тропа. — Верхнего шейного…? Полицейский повторил незнакомые слова. — Проще говоря, он сломал шею. Сакурако поморщилась так, будто ей было лень объяснять такую простую вещь. — Тогда почему асфиксия? Для Сакурако этот вопрос, похоже, был глупейшим. Она ещё сильнее нахмурилась, будто ей спросили нечто само собой разумеющееся. Хотя я тоже не понимал, почему при переломе шеи причиной смерти можно уверенно назвать удушье. — От такого перелома шейных позвонков мгновенно не умирают. Проблема в том, что при переломе перерезаются нервы. Когда повреждается шейный отдел спинного мозга, команды от мозга перестают поступать к органам всего тела. А при высоком переломе, как в этот раз, нарушается дыхательная функция, контролируемая диафрагмальным нервом, и человек не может дышать самостоятельно. — Поэтому асфиксия… Я пробормотал это себе под нос. — Итак, это тело взрослой женщины азиатского происхождения. Судя по тазу, она, вероятно, рожала. Возраст, исходя из степени износа зубов, старше семидесяти. После смерти прошло от полугода до года. Непосредственная причина смерти предположительно повреждение верхнего отдела шейного позвоночника, асфиксия вследствие паралича диафрагмального нерва. — О-откуда вы всё это знаете?! — удивлённо воскликнул молодой полицейский. — Всё просто. Начнём с пола. Чтобы определить пол по костям, достаточно посмотреть на череп и таз. — Пол и без костей сразу видно по одежде. Пожилой полицейский недовольно вмешался. — Верно. Если вы можете утверждать, что эта одежда действительно принадлежала погибшей и что это совершенно точно не переодевание в одежду противоположного пола, тогда так тоже можно. Сказав это, Сакурако снова зашагала вперёд и остановилась перед телом. — Череп вообще необычайно красноречив. Например, лобная кость. У мужчин она обычно сильнее скошена назад, а надглазничные валики развиты лучше. Кроме того, по форме глазниц и зубной дуги можно предположить и расу. Сакурако радостно улыбнулась, повернула ладонь вверх и изящно указала на череп. — А когда исследуешь женское тело, стоит смотреть на таз. У костей женщины, пережившей беременность и роды, возле ушковидной поверхности, то есть суставной поверхности с крестцом, остаются следы беременности. По их наличию и числу можно понять количество беременностей. Хотя, говоря «число», я имею в виду скорее много их было или мало. Считается, что это связано, в частности, с утолщением связок, соединяющих кости, под воздействием гормонов, выделяющихся во время беременности. Сакурако достала из кармана пластиковые перчатки, натянула их на пальцы, и резинка щёлкнула у неё на запястье. Теперь это, пожалуй, самый ненавистный для меня звук на свете. Я невольно отвернулся. Как и ожидалось, она присела перед телом и, кажется, стала сдвигать одежду. — Теперь возраст. Посмотрите на поверхность лобкового симфиза, где соединяются правая и левая лобковые кости. Контуры и поверхность этой части меняются с возрастом. Грубо говоря, до взрослого возраста по всей поверхности соединения ясно видны параллельные гребни. Затем с годами они становятся мельче и расплывчатее, а ближе к тридцати поверхность выравнивается. После сорока начинаются старческие изменения: эрозия, разрушение, грубая и неправильная оссификация. Понятно? — Да? Что? А… нет… да. Молодой полицейский вдруг выпрямился от неожиданности и ответил растерянно. Он сказал «да», но по его виду было ясно, что он наверняка ничего не понял. «Грубо говоря» у неё совсем не получилось. Ну… в общем, она хотела сказать, что тот, кто умеет смотреть, по тазу может понять, рожала ли женщина и сколько ей было лет. — И всё же это поистине чудо. Следует отметить, что тело, оставленное на природе, крайне редко сохраняется в таком прекрасном состоянии, почти без утрат. Обычно звери растаскивают кости. Должно быть, этой женщине очень повезло… Хотя сама она, несомненно, так не считает... Потому что мертва, — добавила она и расхохоталась, будто сказала очень удачную шутку. Потом довольно кивнула и раскрыла руки к телу, словно вот-вот собиралась его обнять. И только тут я наконец понял: Сакурако, как сказали бы у нас на Хоккайдо, совсем разошлась — то есть возбуждена и носится от восторга. Она наконец встретила вожделенные кости, да ещё человеческие, о которых мечтает больше всего, и могла сколько угодно любоваться ими до приезда полиции. Если говорить её словами, она была тронута и воодушевлена «великим законом природы и его величием». Настолько, что даже сама читала лекцию полиции, с которой обычно не хочет иметь лишних дел. — …Что такое? Как и следовало ожидать, полиция признала Сакурако подозрительной. Полицейские схватили её за руки и разом окружили. — Всё очень понятно. Для начала не могли бы вы проехать с нами в участок? — Что? Это добровольное сопровождение? Разумеется, я отказываюсь. И почему? Почему я должна идти с вами? Или вы хотите сказать, что, хотя останки говорят с нами так ясно, вы по своей глупости совершенно не способны их услышать? — Сакурако! Она сказала это в откровенно насмешливом тоне, и лица полицейских одновременно заметно помрачнели. Плохо. Очень плохо. Когда полиция попыталась силой потянуть Сакурако за руку и увести, я поспешно выскочил перед ними. — У Сакурако дядя работал на кафедре судебной медицины, поэтому она неприлично много знает о таких вещах! Но это всего лишь любительские предположения. Пожалуйста, не обращайте внимания. Мы обычные люди, просто гуляли по лесу, услышали крик и пришли сюда! — Что значит «неприлично»? Сакурако недовольно повысила голос, и я впился в неё взглядом. — В любом случае мы правда никак с этим не связаны. — Ну-ну, такие вещи мы как раз подробно выслушаем уже в участке. — Ты тоже поедешь, — ухмыльнулся старый лис. Моим словам он совершенно не верил. Я разозлился. Людей такого типа я правда терпеть не могу. — Подождите. В любом случае мы можем отказаться от добровольного сопровождения, верно? Если нужно, мы проконсультируемся с адвокатом и потом поговорим с вами ещё раз. Когда я сказал это, старый лис приподнял бровь. — Не знаю, где ты нахватался таких выражений, но не мог бы ты не создавать нам лишних хлопот? Старый лис был непреклонен. Точнее, он с самого начала, кажется, считал меня ребёнком и дураком и говорил медленно, как с маленьким. Во-первых, я не настолько ребёнок, чтобы со мной так разговаривать. Во-вторых, это явно незаконно. Я страшно разозлился, но легко представлял, что если начать спорить, станет только хуже, поэтому изо всех сил придал лицу спокойное выражение. Хотя внутри сердце бешено колотилось от злости и паники. — Я понимаю, что «подозревать обнаружившего тело» — это основа расследования. Но тогда нужно спрашивать не нас, а парочку, которая первой его нашла. — Вот если сможете доказать, что эта парочка вообще существовала. — …Хорошо. Тогда хотя бы дайте связаться с человеком, который подтвердит наши личности. Старый лис даже слушать не хотел. Делать было нечего, и я связался с Арихарой. Сначала полицейские смотрели подозрительно, но благодаря тому, что Арихара чётко подтвердил наши личности, они, кажется, всё же временно удовлетворились. Как-то удалось обойтись без беды. Хотя старый лис выглядел ужасно недовольным и ещё долго язвил. Так что наша приятная поездка снова была вдребезги испорчена из-за Сакурако. Хотя нет, возможно, в этот раз не только она виновата. …Нет, всё-таки виновата она. К тому же мне было неприятно, что в итоге снова пришлось полагаться на Арихару. Я хотел справиться с неприятностями своими силами. А она, как назло, ещё и пробормотала с сожалением: «Надо было хотя бы кусочек фаланги забрать». Тут я окончательно разозлился и всю обратную дорогу не сказал Сакурако ни слова. 3 На следующий день после поездки в Тома у меня тоже не было планов. Точнее, вообще-то была договорённость с лучшим другом, но он в последнее время жаловался на нос, а теперь это, похоже, переросло в сильную температуру. То есть простуда. Мы собирались использовать дешёвые билеты, которые я с трудом урвал на купонном сайте, и оторваться в караоке и боулинге, но если человек заболел, ничего не поделаешь. Я написал ему сообщение с пожеланием выздоравливать и в итоге снова пошёл в гости к Сакурако. Можно было нагрянуть к кому-нибудь из других друзей, но мне почему-то хотелось извиниться за то, каким вчера в машине был я сам, вёл себя совсем не по-взрослому. Такие «прости» становится тем труднее произнести, чем больше времени проходит. Когда я пришёл к Сакурако, она встретила меня надутым лицом. Я решил, что она злится на меня, и извинился, но Сакурако снова посмотрела так, будто не понимает, о чём речь. Я примерно этого и ожидал, но, похоже, она вообще не заметила, что вчера я сердился. Тогда в чём причина её недовольства? Оказалось, вчерашнюю историю ей крепко высказали сразу двое: Арихара и няня, которой всё рассказали. Вечером Арихара звонил мне извиниться за доставленные хлопоты, но, судя по тому, как Сакурако дулась, ругали её довольно сурово. С моей точки зрения, я тоже чувствовал вину и собственную беспомощность за то, что не смог как следует остановить её безрассудство. Но для Арихары и няни, наверное, именно Сакурако, как старшая, должна вести себя ответственнее. И всё же такое отношение ко мне как к ребёнку изрядно задело мою гордость. В любом случае, с этого момента мне нужно быть осторожнее. Няня извинялась передо мной даже сильнее, чем Арихара, и очень благодарила за то, что Сакурако не увезли в полицию. Если бы они проверили, то быстро поняли бы, что мы ни при чём, но, по словам няни, сам скандал в духе «барышню семьи Кудзё увезли в полицию» уже был бы большим делом. В награду за то, что я как-то предотвратил худший исход, няня приготовила на обед одни мои любимые блюда. А на десерт была фуранская дыня. Сорт — «Лупия Ред». Стоило её разрезать, и рот тут же наполнялся слюной от густого аромата, а яркая красная мякоть так и заставляла лицо расплываться. От первого же кусочка по телу растекалась такая насыщенная сладость, что я невольно промычал «ммм» и чуть не потерял над собой контроль. Сакурако, как ни странно, дыни не слишком любит — говорит, во рту от неё неприятно щиплет. А я, не обращая на неё внимания, после еды роскошно умял целую половинку. Было невероятно вкусно. — Нельзя ли чуть тише? Сакурако, которая от скуки включила телевизор, пока я ещё ел, недовольно посмотрела на меня, шумно восторгавшегося дыней, нахмурилась и приложила указательный палец к губам. По телевизору как раз шёл дневной выпуск новостей. После сообщения о веществе, которое может помочь в лечении тяжёлой болезни — бокового амиотрофического склероза, — показали сюжет о скелетированном теле, которое мы нашли вчера. Я тоже поспешно замолчал. — …Личность установили. — Похоже на то. Сообщили, что найденные останки принадлежат женщине за семьдесят по имени Когами Аса, жительнице посёлка Тома. Признаков преступления мало, полиция рассматривает версии несчастного случая и самоубийства. — Если женщине было за семьдесят, значит, ваше заключение было точным. Когда я сказал это, Сакурако фыркнула. Видимо, хотела сказать: «Разумеется». И всё-таки ей явно было приятно. После этого настроение Сакурако чуть улучшилось, и, поскольку погода сегодня тоже стояла хорошая, мы сходили в Научный музей Асахикавы, где в астрономический телескоп нам показали дневные звёзды, потом посмотрели планетарий, а после зашли в большой книжный рядом с музеем и около часа вдумчиво выбирали книги. День получился довольно насыщенным. И всё же, с другой стороны, вчера тело казалось мне просто «костями», а стоило услышать имя Аса, как я внезапно почувствовал: это была женщина, отдельный человек с собственной личностью. Настроение весь день не поднималось. Но прошёл день, второй, и острые края воспоминаний понемногу сгладились, лишаясь красок. Через неделю я почти совсем забыл о найденном теле и вернулся к обычным, ничем не отличающимся дням. *** — Татэваки, к тебе посетительница! В один обеденный перерыв, когда летние каникулы были уже на носу и все вокруг витали в радостном предвкушении, я быстро расправился с обедом и болтал с друзьями об играх. Тут одноклассница у двери позвала меня с ухмылкой, и я растерялся. — Посетительница? Я встал и спросил, но она только многозначительно улыбалась, не говоря, кто пришёл, и манила меня рукой. Делать было нечего: я, недоумённо склонив голову, пошёл к входу в класс. — Да что такое… Когда ухмыляющаяся одноклассница отступила в сторону, передо мной стояла девушка из другого класса. — А, э-э… — Прости, что вызвала. Лицо вроде бы знакомое, но близко мы точно не общались. Мы встретились глазами и оба на мгновение застряли без слов. Чёрт, а кто это вообще? — Слушай… прости, мне нужно поговорить с тобой наедине. Можно? Даже по голосу имя не всплывало. Мы, кажется, до сих пор вообще не разговаривали, и я, не понимая, что происходит, подозрительно смотрел на неё. Она смущалась, но всё же сказала это. — А-а? У меня невольно вырвался странный высокий звук. Потому что эта девушка была, как бы сказать… У неё были большие глаза с отчётливым двойным веком, носик чуть низковат, зато очаровательные губы бантиком, кожа белая, щёки, наоборот, румяные. Проще говоря, она была очень милой. Ненакрашенные чёрные волосы блестели и гладко лежали, чёлка была убрана набок и заколота. Ростом она была чуть выше ста шестидесяти, стояла прямо, из-под юбки выше колен тянулись красивые белые ноги, и я правда совсем растерялся. Я никак не ожидал, что такая милая девушка придёт ко мне. — Тебе неудобно? Я всё молчал, и она то ли растерянно, то ли недовольно чуть выпятила губы. От этого милого жеста у меня наконец щёлкнуло в голове. — Когами…? Я стал копаться в памяти и нерешительно произнёс пришедшую на ум фамилию. — А, ты меня помнишь. — Э-э… Когами Юрико… да? — Можно без такой вежливости. Похоже, я угадал. Она улыбнулась. До улыбки Сакурако ей было далеко, но это была совершенно очаровательная улыбка, от которой и мне самому захотелось улыбнуться. — Имаи расстраивался. Ты ведь приостановила занятия в клубе. — Да… немного. Точно, вспомнил. Когами Юрико состоит в теннисном клубе вместе с одним из моих лучших друзей, Имаи. Говорили, что она самая сильная среди нашего года, но несколько месяцев назад внезапно взяла перерыв, и Имаи очень расстроился. Потому что, похоже, она ему нравится. Когами милая, а ещё, говорят, в средней школе была заместителем председателя ученического совета: на вид умная, но при этом открытая, светлая и без неприятного превосходства. Когда семья съела его драгоценную валентинскую шоколадку «из вежливости», которую он берёг как сокровище, его подавленность была просто невероятной. Но сейчас, когда я вот так стоял перед ней, мне казалось, что я понимаю чувства Имаи. — Т-т-так что тебе от меня?.. Я снова удивился, что такая недосягаемая Когами вдруг пришла именно ко мне. Да, у нас был общий знакомый Имаи, но она будто жила в другом мире. До сих пор я только слышал о ней и особо не думал. — Я хочу поговорить с тобой наедине. — А, да, точно, ты уже говорила. Я не против. О чём? Когами с лёгкой усмешкой напомнила, что уже сказала это минуту назад. Ну и дурак же я. Чтобы скрыть волнение, я ответил нарочито низким голосом, почти строя из себя кого-то крутого. — Да… Но здесь неудобно. Может, после уроков где-нибудь выпьем чаю? «Когами», «после уроков», «вдвоём» и «чай»?! — Конечно, я не против. У меня сегодня планов нет. Я ещё раз, слово за словом, дал её фразе пропитаться сердцем и мозгом, а потом кивнул и ответил с напускным спокойствием. Хотя уши у меня наверняка были красные. В сжатых кулаках было липко от пота. То есть разговор наедине — это что? Неужели… может быть, всё-таки? По крайней мере, она, похоже, знала обо мне… — Спасибо! Тогда до встречи после уроков! Знала она о моём волнении или нет, Когами снова улыбнулась, помахала мне рукой и, взметнув короткую юбку, легко побежала по коридору. Я думал, что перед Имаи как-то неловко, но не мог остановить расплывающуюся по лицу улыбку. Так после уроков мы отправились в старую чайную Асахикавы. Я слышал, что это первая специализированная чайная на Хоккайдо. Там можно попробовать разные чайные листья с вкусными сладостями; это любимое место Сакурако, точнее, няни. Внутри было тихо, уютно и царила странная атмосфера, будто Англия слилась с Индией. Мягкий в обращении хозяин сказал: «Садитесь, где вам удобно», и мы устроились за круглым столиком у окна. Когами, видимо, нервничала: она глубоко выдохнула и улыбнулась. Глядя на неё, я сам занервничал ещё сильнее. — Мы с тобой, Татэваки, вот так впервые разговариваем, да? — М… у-угу. Когами смущённо улыбнулась, и я не нашёл слов. — Я часто слышала о тебе от Имаи… Сказав это, Когами заказала у хозяина сет с шифоновым бисквитом. Я переживал, что именно она слышала от Имаи, но тоже сделал заказ — жареный чай. Это фирменный напиток из ароматно обжаренных чайных листьев: сладковатый, мягкий, легко пьётся и вкусный даже остывшим. — Ещё… перед школой… Помнишь того котёнка? Убедившись, что хозяин отошёл, Когами осторожно спросила, будто следила за моей реакцией. — Котёнка? — Его машина сбила, и он умер. Все боялись трогать, а ты сделал ему могилку. Я тогда подумала, что это здорово. — А-а. Сначала я не понял, о чём речь, но потом вспомнил: примерно месяц назад прямо перед школьными воротами лежал котёнок, которого сбила машина. Он был совсем маленький, но из распоротого живота вывалились крошечные внутренности, и было ясно, что он мёртв. — Просто стало жалко. Все говорили, что им жалко, но ещё больше — противно. Мне тоже было не по себе, но ещё сильнее меня мучила мысль, что если оставить его там, по нему снова и снова будут проезжать машины. К тому же, наверное, из-за Сакурако я уже приобрёл иммунитет к смерти живых существ. Честно говоря, по сравнению с разложившимися животными, расчленёнными животными и человеческими трупами останки этого котёнка казались куда терпимее. Поэтому я завернул его в носовой платок, почти волоком оттащил к краю дороги, получил разрешение у классного руководителя и похоронил под платаном во дворе школы. Меня удивило, что кто-то счёл это чем-то выдающимся, но тема явно не способствовала оживлённой беседе, и в итоге она снова замолчала. — …Так о чём ты хотела поговорить? Может, она подумала, что я совсем бестолковый. Но я не понимал, о чём сам могу говорить с Когами. Мы оба молчали, и когда наконец принесли её дарджилинг и мой чайник жареного чая, я не выдержал и спросил. — …Здесь вкусный шифон, правда? Но она ответила рассеянно, переводя взгляд на несколько видов тортов за стеклянной витриной. — Что? …Да. Мы ведь пришли не ради такого разговора… Я одновременно приуныл и слегка разозлился. Конечно, вовсе не обязательно, что она испытывает ко мне какие-то особые чувства. Но раз уж она сама сказала, что хочет поговорить, значит, у неё должно быть дело. Я человек довольно нетерпеливый, и разговор, который никак не сдвигался, начал меня раздражать. — Бабушка тоже очень любила здешний шифоновый бисквит. — Вот как. Я невольно ответил невнимательно и стал пальцами теребить тканевый чехол, укрывавший чайник. Мне начинало становиться скучно. Увидев это, Когами тоже несколько раз провела пальцем по краешку чехла своего чайника, по красной окантовке. Между нами снова повисло странное молчание. — Полиция сказала, что это ты нашёл бабушку. Я не дождался, пока листья раскроются, снял чехол и как раз наливал в чашку ещё светлый жареный чай, когда Когами внезапно заговорила. — Что? Я чуть не выронил чайник и поспешно поставил его на стол. Я посмотрел на Когами, пытаясь понять, что она только что сказала, но она сидела, крепко сжав губы и опустив голову. — Точно… в новостях сказали, что тело принадлежало Когами… — Угу. Когами кивнула. И только тут я наконец вспомнил, что кости, которые мы недавно нашли, принадлежали «Когами Асе». Та же фамилия, что у Когами. Ну как я мог. Если бы я хоть немного подумал, мог бы догадаться. — Поэтому я хотела… поблагодарить. — Благодарить? Да что ты, совсем не за что! Мне вдруг стало ужасно стыдно за себя, так глупо возомнившего невесть что и вознёсшегося до небес. Я показался себе чудовищно жалким. После такого я уж точно не имел права ничего говорить про Сакурако, которую чуть не увезли в полицию. — Но вот как… Значит, так… Моё смятение спас шифоновый бисквит, который как раз принесли. Увидев тарелку с воздушным бисквитом, мороженым, сливками и фруктами, Когами снова улыбнулась. — Давай пополам. Она указала на кусок шифонового бисквита, уже разрезанный надвое для удобства. Вообще-то я тоже хотел заказать сет, но сегодня собирался изображать крутого и угостить её, так что сдержался. Он вкусный, но сет почти за тысячу иен не слишком дружелюбен к кошельку старшеклассника. То ли Когами это поняла, то ли нет, но она переложила на блюдце под чашку одно мороженое, половину бисквита и даже фрукты, а потом пододвинула ко мне. Я сомневался, надо ли отказываться, но не смог сопротивляться аппетиту, да и атмосфера была такая, что отказаться трудно. В итоге я потянулся за ложкой. — …Она пропала прошлой осенью. Наливая дарджилинг в свою чашку, Когами тихо произнесла это почти шёпотом. — Эм… прими мои соболезнования. — Не надо заставлять себя что-то говорить. Мне было досадно, что я способен лишь на такие банальные слова. Когами ответила мне кривой улыбкой. — Если честно, я сама не знаю, как на это отвечать. Она на мгновение прервалась, сделала глоток чая и крепко прикусила нижнюю губу. — Самоубийство всё-таки отличается от обычной болезни. Все думают, что сказать, стараются утешить… но, честно говоря, я уже немного устала от такой осторожности. — Что? Значит, это был не несчастный случай… — Угу… Полиция сказала, самоубийство. Любое расставание печально. Но если это не случайность и не болезнь, а смерть, выбранная самим человеком, чувства семьи, мысли окружающих и даже сочувствие становятся куда сложнее и тоньше. Я вспомнил Киёми, женщину, которой восхищался и которая сама лишила себя жизни, а потом её возлюбленного Хасигути, ушедшего следом за ней. В груди болезненно кольнуло. Горе от потери любимого человека действительно переходит дальше по цепочке. — Но, хоть это и был шок, я правда почувствовала облегчение, когда тело нашли. Мои родители, я — все мы всё это время жили в подвешенном состоянии. Теперь можно как-то привести чувства в порядок… Нет, наверное, правильнее сказать — появился повод начать их приводить в порядок. До этого Когами говорила ровно, но вдруг лицо у неё болезненно исказилось, и она заставила себя улыбнуться. — По банковскому счёту не было никаких следов снятия денег, так что все мы понимали: бабушка, наверное, умерла. Но предсмертной записки тоже не нашли, поэтому мы никак не могли сдаться. Всё думали: нет, всё ещё хорошо, она наверняка жива… На этом из глаз Когами наконец покатились крупные слёзы, и она закрыла лицо руками. Меня охватила беспомощная тоска. Если бы мы с Сакурако не нашли тело, Когами хотя бы не потеряла бы надежду, что её бабушка ещё может быть жива. Получается, мы будто вестники смерти. Кто-то говорил, что красивые люди даже плачут красиво, но смотреть на чужие слёзы просто тяжело. Я мучительно пытался придумать, что сказать, чтобы ей стало хоть немного легче, и тут вдруг зазвонил её телефон. В этом заведении пользоваться мобильными запрещено, так что она спохватилась, вытерла слёзы и поспешно вышла к входу поговорить. Я остался один, допил остывший чай и той же рукой налил себе ещё чашку. Чай стал уже довольно крепким. От нечего делать я подлил и ей. — Прости, мне нужно возвращаться. Дело появилось. Через некоторое время Когами вернулась, пока я ложкой ел растаявшее мороженое. — Да ничего. Не переживай. — Прости, я даже толком поблагодарить не смогла. — Не за что меня благодарить. — Нет. Я правда благодарна. Доешь за меня, — сказала она и снова пододвинула ко мне сет. В итоге шифоновый бисквит достался мне. — …Знаешь, я… на самом деле хотела ещё… поговорить с тобой, Татэваки. Когами взяла худи со спинки стула и тихо сказала это. — Что? Пульс у меня снова резко подскочил. — И вот… если ты не против, может, мы ещё раз вот так встретимся? — А… Тогда, если не помешаю, можно я в выходные зайду поклониться у домашнего алтаря? Я спросил это, глядя, как она снова надевает худи. Конечно, была и атмосфера, из-за которой мне самому хотелось ещё немного поговорить с ней и не расставаться, но главное — я изначально хотел прийти на похороны Асы. Просто боялся, что если начну расспрашивать подробно, меня снова странно заподозрят или придётся встретиться с тем старым лисом, поэтому отказался от мысли зайти помолиться. — Конечно, если неудобно… — Нет. Думаю, бабушка тоже была бы рада. Просто дома сейчас суматоха. Если тебя это не смущает… — Точно не помешаю? Всё нормально? — Угу. Правда не помешаешь. Если придёшь, я буду очень рада. Ответ прозвучал немного неуверенно, и я испугался, что, наверное, слишком нагло напросился к ней домой. Но Когами улыбнулась мне красными глазами. — А, точно. С тобой ведь был ещё один человек? У него найдётся время? — Что? А… Думаю, наверное, да… — Если можно, я была бы рада, чтобы он тоже пришёл. Мама с папой тоже хотят поблагодарить. Вообще-то это мы должны были бы прийти к вам… — Нет! Всё нормально! Сейчас такое время. Тогда мы придём вдвоём. Честно говоря, брать с собой Сакурако мне совсем не хотелось, но мысль, что Когами и её родители придут в дом Сакурако, казалась куда более тревожной. Невозможно предсказать, как она их встретит, а уж если их проведут в гостиную, полную костей, ничего хорошего они точно не почувствуют. — Тогда, может, в субботу. — Угу! Ладно. Сходим вдвоём, а если Сакурако начнёт говорить что-нибудь лишнее, я успею остановить её, мы помолимся и сразу уйдём. С такими мыслями я проводил взглядом Когами, выходящую из чайной. Что она уже расплатилась за нас, хотя угощать собирался я, я понял только когда сам подошёл к выходу. Честное слово, сегодня я был до ужаса некрут. 4 — Почему я тоже должна идти? Сакурако вовсе не горела желанием идти домой к Когами. Если бы няня тоже не велела ей сходить поздороваться, она наверняка так и не согласилась бы. Поэтому в субботу после полудня, пока мы не добрались до стеклянного тамбура у входа в дом Когами, Сакурако всю дорогу ворчала. — Они хотят поблагодарить. Но сейчас такое время, так что, пожалуйста, только не говорите ничего лишнего. — Звучит так, будто я постоянно говорю что-то лишнее. — Да вы правда говорите. Поэтому мне и приходится предупреждать. Я сказал это прямо, и Сакурако обиженно на меня покосилась. — Ну надо же… А я сегодня собиралась сращивать кости обезьяны, которую принесли из университета. — Мы только поставим благовония и сразу уйдём. — Всё равно эта родственница покойной наверняка женщина? Говорят, в твоём возрасте нормально почти всё время думать о плотском. Если это признак здоровья, ничего не поделаешь. Порадуюсь же твоему крепкому самочувствию. Сакурако фыркнула, произнеся это почти как язвительность. — …Вот такие вещи при Когами точно не говорите. Зря я её взял. Всё сильнее это понимая, я нажал кнопку домофона. Не зря мы встретились с Сакурако заранее: пришли ровно к назначенному времени. Когами, наверное, ждала, потому что сразу открыла дверь. На ней была джинсовая мини-юбка с кружевом по краю и жёлтая туника в цветочек с круглыми пышными рукавами; не школьная форма, а совсем другая, яркая красота, от которой прямо слепило. — Ой, я… почему-то думала, что человек, который был с тобой, мужчина. Когда мы снимали обувь в приятно пахнущей прихожей, Когами чуть удивлённо понизила голос. — Э-э… Это моя знакомая, Кудзё Сакурако. — Знакомая… вы встречаетесь? — Чего?! Н-нет, совершенно нет, вообще ничего такого! Даже после моих слов Когами смотрела на меня так, будто сомневалась и не могла понять. Неужели сама мысль, что у меня может быть взрослая девушка, так удивительна? Хотя… если молчать, Сакурако красива не меньше Когами. Ничего странного, если она думает, что я ей не пара. — К тому же у Сакурако… есть настоящий жених. — Жених? — Да. Так что, если уж говорить… она скорее подопечная. — Твоя, Татэваки? — Нет, я её. — …Ты? Когами непонимающе моргнула. — Ладно, не обращай внимания. Я сунул ноги в тапочки и легко махнул рукой. Сакурако на наш обмен репликами, похоже, было совершенно всё равно: она рассматривала масляную картину, висевшую у входа. — Это дедушка написал. Когами сказала это смущённо. — Вот как. Хорошая картина. Я тоже заглянул. На картине две лошади бежали по пастбищу. Раз уж Сакурако заинтересовалась, я почему-то решил, что там нарисованы кости, и немного удивился, обнаружив обычную картину. Но я также понимал: Сакурако не стала бы говорить комплимент из вежливости. — Мышцы лошадей изображены очень точно и красиво. Он, должно быть, писал, внимательно наблюдая за натурой. — Правда? Я смотрела на неё каждый день, но никогда такого не замечала. Похвала была очень в духе Сакурако. Когами смущённо, но явно гордо, бережно провела пальцами по раме. — Поэтому в ней столько движения. Я тоже сказал это и ещё раз внимательно посмотрел на картину. Сезон — зима. Лошади выдыхают белый пар, иней сияет на коричневой и серой шерсти, они несутся навстречу утреннему солнцу, и правда выглядят такими живыми, что кажется, будто вот-вот услышишь глухой стук копыт по снегу. Похоже, дедушка Когами писал картины как хобби. Масляные полотна висели по всему дому. Почти все изображали животных, но было и несколько пейзажей. На каждом — знакомые места где-то вокруг Асахикавы. Картина гор, окрашенных закатным светом, наверное, изображала одну из вершин Дайсэцудзана. Мы с Сакурако сложили руки перед домашним алтарём, а потом в гостиной нам предложили чай. Мама Когами, которая хотела с нами поздороваться, ещё не вернулась: у неё появились дела. Я хотел уйти, пока Сакурако не успела выдать что-нибудь ужасное, но, к счастью, её очень увлекли картины, и она вела себя тихо, так что мы решили немного подождать. — Простите, думаю, она скоро вернётся… Когами виновато склонила голову. — Мы не вовремя? — Нет. Просто… дедушке… нужен уход. Сегодня с утра у него день в центре дневного ухода: там его купают, занимаются реабилитацией и всё такое. Мама поехала забрать его обратно. — А… вот как. — Наверное, купание затянулось или что-то в этом роде… Правда, простите. Обычно всё заканчивается ещё утром, и к этому времени они уже давно дома. А, вот оно что. Я примерно понял, почему Когами сначала колебалась, когда я попросил зайти поклониться. Если дома ухаживают за дедушкой, неудивительно, что там всё суматошно. — Не беспокойся. Ни у меня, ни у юноши нет планов, — сказала Сакурако. Да, на сегодня я планов не ставил, но не надо говорить так, будто я всегда мучаюсь от избытка свободного времени. Хотя это всё же лучше, чем если бы она потребовала немедленно уйти. — А обезьяна? — Не обязательно делать её сегодня. На мой вопрос Сакурако ответила, не отрывая взгляда от картины на стене. — Что с обезьяной? Я не мог сказать, что она извлекает из неё кости и собирает скелет, поэтому неопределённо улыбнулся и отделался: — Да так… — Вам нравятся картины? Когами обратилась к Сакурако, которая с чашкой в руках одна поднялась с дивана и рассматривала полотна. — Не то чтобы я их не любила, но особого интереса тоже не испытываю. Однако картины твоего деда мне приятны. И правда, я впервые видел, чтобы Сакурако так интересовалась живописью. Хотя в её особняке тоже висит несколько картин, значит, совсем уж не любит она их быть не может. К тому же в искусстве важна совместимость. Похоже, картины дедушки Когами точно попали в чувство Сакурако. — Слон… Как давно это было. Я сам в картинах не разбирался, и в душу они мне особо не западали, но картина слона над телефоном почему-то вызвала во мне странную ностальгию и притяжение. С тех пор как слон в зоопарке Асахияма умер, прошло уже немало времени, но я с детства очень любил слонов. — Тут много животных, да? Сам дедушка, кажется, больше любил пейзажи, но когда он рисовал животных, бабушка радовалась. Про эту картину я слышала, что он ездил писать её в зоопарк Асахияма ещё до того, как там стало так людно, как сейчас. — Я в картинах ничего не понимаю, но почему-то чувствую, что он писал их для бабушки. Как бы сказать… в них чувствуется любовь к тому, кто будет на них смотреть. Точно. Моделью для этой картины был мой любимый лесной слон. Уголки его рта были приподняты, он спокойно покачивал хоботом и смотрел сюда такими добрыми глазами, что я одновременно затосковал по тому слону и подумал: дедушка Когами, который написал эту картину, наверняка сам смотрел на мир добрыми глазами. Иначе картина не была бы такой тёплой. — Дедушка с бабушкой были такими близкими, что даже мне, их внучке, иногда становилось неловко. Когами тихо рассмеялась. Но лицо у неё тут же омрачилось. — …Поэтому мы не думали, что всё так закончится. Она рассеянно произнесла это, поставила чашку на колени и смотрела на собственное отражение в зелёном чае. А может, не на себя, а на воспоминания и тень бабушки внутри себя. — Дедушка восемь лет назад перенёс инсульт, и у него остался паралич. Их дом был в Тома, и, кажется, бабушка не хотела оттуда переезжать. А ещё мой дядя провалился на работе, оставил после себя одни долги и исчез… Папе пришлось платить вместо дедушки, который был поручителем. Когами заговорила ровно. В этой бесстрастности мне чудились глубокая печаль и злость, будто замазанные сверху, и я уже хотел сказать: «Не заставляй себя рассказывать…» Но Когами покачала головой и не дала мне. — У папы ресторан, он довольно популярный, и как-то выплатить вместо него получилось. Но из-за этого родителям пришлось работать ещё больше, чем раньше. Поэтому бабушке, наверное, было трудно просить нас помочь с дедушкой. Она всё время ухаживала за ним одна. Я тоже слышал, что семья Когами держит ресторан западной кухни, который даже попадает в путеводители. Он стоит вдоль дороги к зоопарку и знаменит тушёным гамбург-стейком из стопроцентной фуранской вагю. — При таких обстоятельствах, наверное, ничего не поделаешь… Я попытался сказать это утешающе, но Когами, наоборот, резко подняла голову, будто рассердилась. — Но мы даже не знали, что у дедушки деменция!.. Мы узнали только после того, как бабушка исчезла. Если бы в тот день утром не пришёл соцработник, неизвестно, что случилось бы и с дедушкой. Когами крепко прикусила губу. — Бабушка, наверное, очень устала. Не выдержала. Но думала, что не может с нами советоваться, и в итоге выбежала из дома… — Когами… Глаза Когами снова налились краснотой. — Нам надо было гораздо, гораздо больше думать о бабушке с дедушкой. Мы принимали на веру её «всё нормально», оставили всё на неё и загнали бабушку в угол. Поэтому бабушка умерла из-за нас! Договорив до этого, Когами, похоже, больше не смогла сдерживаться: закрыла лицо и громко разрыдалась. Моё «это не так» прозвучало пусто и беспомощно, словно улетело куда-то в воздух. Сакурако, которая всё это время стояла и смотрела картины, ничего не сказала, даже увидев рыдающую Когами. Вместо этого она неловкими движениями заварила новый чай, наполнила чашку Когами и села рядом, прихлёбывая свой. Так продолжалось, пока Когами вдруг не перестала плакать, будто с неё что-то спало. — …Слёзы — это жидкая часть крови без плазменных компонентов. Вода выходит в виде слёз, а плазменные компоненты остаются в организме, поэтому кровь временно становится гуще. После плача лучше как следует пить. Если возможно, ещё и восполнить соль. Когда Когами, перестав плакать, прижимала руку к груди и пыталась сдержать всхлипы, Сакурако протянула ей коробку салфеток и чай. Ну честное слово. Даже если она говорит о жидкости, слёз-то выходит совсем немного, а Сакурако снова утешает таким окольным способом. Руки у неё золотые, но в подобных вещах она правда ужасно неуклюжа. Чай, заваренный Сакурако, честно говоря, был слишком крепким и невкусным. Но он был тёплым. И как раз в этот момент под картиной со слоном зазвонил телефон. Похоже, это была мама Когами. Она сообщила, что у дедушки немного повышенное давление, поэтому на всякий случай они едут в больницу. Делать было нечего: решили, что я зайду ещё раз в другой день, уже один, а сегодня мы пойдём домой. Для меня, который совершенно не понимал, что делать перед плачущей Когами, это в глубине души было облегчением. — Простите за сегодня. — Да ничего, не переживай. Когами с опухшими от слёз веками извинилась, и я поспешно замахал руками, но она смотрела не на меня, а на Сакурако. А сама Сакурако, как всегда, будто была далеко отсюда: надев обувь, снова рассматривала картину с лошадьми. — А, подождите. Мы попрощались и вышли в тамбур, но Когами, провожавшая нас, вдруг что-то вспомнила и вернулась в дом. — Если не будет лишней обузой, возьмите, пожалуйста. Через некоторое время Когами вернулась с бумажным пакетом в руках. — Вроде бы странно называть это благодарностью… Когами, похоже, хотела отдать пакет Сакурако, но та руки не протянула, поэтому вместо неё взял я. Заглянув внутрь, я увидел картину с лошадьми, которая понравилась Сакурако. — Можно…? — Угу. Бабушка тоже очень любила лошадей. Если картина попадёт к госпоже Кудзё, думаю, дедушка тоже будет рад. — Вот как. — Поэтому я хочу, чтобы вы её приняли. — Здорово, правда? Я снова передал картину Сакурако. Она удивлённо посмотрела то на меня, то на Когами, а потом улыбнулась и приняла её. Увидев это, Когами тоже невольно улыбнулась в ответ, но сразу же, словно решившись на что-то, напряглась лицом. — …Слушай, Татэваки. — Да? — Можно попросить ещё кое о чём? — Можно, но… о чём? Смотря по содержанию просьбы, конечно. Я склонил голову, и Когами перевела взгляд с меня на Сакурако и обратно. — Я хочу, чтобы вы отвели меня туда, где нашли бабушку, и рассказали, как всё было… как можно подробнее. — Что? — Я… хочу знать, где и как умерла бабушка. — Но… Когами смотрела на нас прямо и говорила сильным, твёрдым голосом. — В полиции сказали, что такие вещи мне знать не нужно, и почти ничего не объяснили. Но я хочу знать всё как следует. На этом она немного опустила голову и поправилась: — Нет. Думаю, я обязана это узнать. — Но это… Может, такие печальные вещи действительно не обязательно знать насильно и полностью? Я понимал, почему полиция сказала именно так, и мне казалось, что сейчас, когда горе ещё такое сильное, лучше не пытаться узнать всё. Я не знал, что ответить. — Хорошо. — Сакурако? Но Сакурако коротко сказала это и кивнула Когами. — Она сама говорит, что хочет знать. Нам незачем рассуждать, надо ей это или нет. Завтра погода тоже должна быть хорошей. Заеду за вами утром. Так устроит? — Но… — Да. Пожалуйста! Моя растерянность была заглушена ответом Когами. Зачем намеренно углублять свою печаль… Так я думал, но в итоге проглотил слова: атмосфера уже не позволяла спорить. Если возможно, я больше не хотел видеть, как Когами плачет. — Завтра в девять. Сакурако села в машину и высунулась из окна. А я с тяжёлым чувством смотрел в зеркало удаляющейся машины на всё ещё красные глаза Когами. 5 На следующий день Сакурако, как обычно, опоздала к назначенному времени на несколько десятков минут, но, как и обещала, повезла Когами в Тома. Оставить их вдвоём я никак не мог, поэтому поехал тоже. Я спросил: «Ты правда в порядке?» Когами кивнула. Её решимость была непоколебима. — В пещере я в детстве несколько раз была, но не знала, что здесь есть такое место. Но… что вы там вдвоём делали? Когда мы пришли в Зелёный парк при пещере Тома и пошли по горному маршруту, Когами удивлённо спросила. — Э-э… ну, как сказать, мини-поход? Не мог же я признаться, что мы искали трупы животных. — Понятно. Ты ведь ходишь в горы, Татэваки. Но Когами, кажется, удовлетворилась ответом и кивнула. — Ты хорошо знаешь. — Угу. Имаи говорил, что у тебя хобби — рыбалка и горы, совсем как у дедушки. — Спасибо, конечно. Имаи, я тебе это припомню. — Из хобби я сейчас ещё кроссбайком увлёкся. И на саксофоне играю. — На саксофоне? Я ответил чуть напыщенно, потому что мне было обидно, и даже Сакурако, которая молча шла впереди, удивлённо обернулась. — Так неожиданно? Вместо ответа Сакурако приподняла бровь и легко пожала плечами. — Но ты ведь не в духовом оркестре? — спросила Когами, тоже явно озадаченная. — Нет. Просто играю для себя, что хочется. Джаз, например. — Татэваки играет джаз?! — …Это настолько неожиданно? Я ответил немного обиженно, и Когами с кривой улыбкой протянула: — Ну-у… А ведь я, между прочим, с тех пор как себя помню, хожу в старое джазовое кафе на Четвёртой улице. — Всё равно выбор какой-то совсем не юный. — У саксофона нет возраста. И рыбалка, и горы — этим молодые тоже занимаются! — Да, но-о… Когами рассмеялась не слишком убеждённым голосом. Мне было обидно, но она смеялась так весело, что я решил: ладно уж, и сам невольно улыбнулся. Но смех быстро утих, и дальше мы снова шли молча. — И всё-таки… бабушка поднималась в такое место. Даже если это лёгкий горный маршрут, долго идти по пологому склону всё равно утомительно. Через некоторое время Когами выдохнула и подняла лицо к небу. Сегодня оно снова было синим, высоким, летним. — Уже недалеко, — сказал я. — Если она одна ухаживала за мужем с параличом половины тела, значит, силы у неё были. Уход за больным живым человеком — дело отнюдь не лёгкое даже для молодых вроде вас. Удивительно, что она столько лет справлялась одна. Я понимал, что Сакурако не хотела ничего плохого. Она просто сказала то, что думала, без упрёка и язвительности. Но Когами всё равно исказилась от боли, словно эти слова её обвиняли. — Сакурако. — Ничего… Это правда. Я окликнул Сакурако предостерегающе, а Когами крепко схватила меня за край горной куртки. — Когда мы начали жить с дедушкой, я каждый день чувствую, как тяжело было бабушке. — Естественно. Поддерживать одного живого человека трудно по определению. Пальцы Когами сильнее сжали край моей куртки. Больше она ничего не сказала. Слушая за спиной то ли маленькие всхлипы, то ли тихое дыхание Когами, мы молча шли дальше. Вскоре между деревьями показалась жёлтая полицейская лента. — Дальше здесь. Я подумал: можно ли туда, если вход запрещён? Но Сакурако, как всегда, без всякой деликатности раздвинула ленту и вошла. Мы с Когами на мгновение переглянулись, но она тут же собралась с духом и пошла за Сакурако. Мне ничего не оставалось: я на всякий случай огляделся, не видит ли нас кто-нибудь, перешагнул через ленту и бегом догнал их. Заросшая травой тропа стала проходимее, чем прежде: видимо, полиция успела вытоптать её, пока ходила туда-сюда. — Здесь. Я почти надеялся, что мы заблудимся, но мы слишком быстро вышли на открытое место. Сакурако указала на подножие обрыва и посмотрела на Когами. — В таком одиноком месте… Когами оглядела пустое пространство, где только деревья тихо шелестели листьями, и пробормотала это. — Это место не одинокое. Солнца здесь хватает, да и вид открывается неплохой. — Но здесь ничего нет… Бабушка ушла из дома затемно: свет в прихожей остался включён, утренняя газета так и лежала в ящике. И в темноте… она умерла одна в таком месте… — Это слишком одиноко, — сказала Когами почти беззвучно. Честно говоря, я тоже так думал. — Твоя бабушка лежала здесь, лицом вниз. Вероятно, она упала оттуда. Сакурако подошла к краю обрыва, хлопнула ладонью по голой земляной стенке и посмотрела вверх. Когами повторила её движение, а потом скрестила руки, словно обнимая себя, и вздрогнула. Сакурако стала подробно объяснять, как именно лежало тело и в каком состоянии оно было. Терминов было много, и вообще казалось, что до ушей Когами почти ничего не доходит. — Ей было больно? Когами спросила это, бледным лицом глядя на примятую траву, которая будто сохраняла след тела. Трава там и изначально, кажется, росла хуже, чем вокруг, и человеческий силуэт проступал слишком отчётливо, отчего становилось ещё больнее. — По крайней мере, долго она не мучилась. — Понятно… Когами произнесла это с облегчением, будто хотя бы в этом нашла утешение. Но печаль от этого не заживёт даже на каплю. Она закрыла рот и нос обеими руками и глубоко вдохнула, изо всех сил сдерживая слёзы. — Но… почему бабушка выбрала для прощания именно это место? Если уж умирать в таком месте, лучше бы она хоть что-нибудь рассказала нам… Я тоже об этом думал. По рассказам, эта тропа была закрыта уже несколько лет. Почему она выбрала для самоубийства место, где её настолько трудно найти? Как Сакурако говорила раньше, чтобы ей точно никто не помешал? Я посмотрел на Сакурако, словно ожидая ответа. Но она уставилась на нас с искренним недоумением. — Что вы такое говорите? — Что? — Твоя бабушка вовсе не выбирала это место для смерти, разве нет? Сакурако склонила голову с таким выражением, будто правда не понимает слов Когами. — Что вы имеете в виду? — Но бабушка ведь умерла здесь? Упала оттуда. Скорее уж мы ничего не понимали. Но, к моему удивлению, Сакурако только фыркнула над нами. — Упала намеренно? Что за глупости. Это не самоубийство, а несчастный случай. — Что…? Мы с Когами невольно переглянулись. — Но полиция сказала, что это самоубийство! — Не говори ерунды. Самоубийством тут и не пахнет. Сакурако произнесла это с досадой и раскрыла перед нами руки, словно говоря: «Посмотрите как следует». — Слушайте. Высота этого обрыва меньше десяти метров, то есть примерно второй этаж здания. Слишком низко для попытки самоубийства. Даже у сцены Киёмидзу высота всего тринадцать метров, и при падении оттуда выживаемость превышает восемьдесят процентов. С такой высоты шанс выжить ещё выше. Нет, в каком мире человек, который собирается умереть от падения, прыгает с жалкого второго этажа? Да, сверху открытое пространство, и, возможно, высота ощущается больше реальной. Но зачем выбирать именно это место, если хочешь разбиться насмерть? В наше время даже крыша частного дома выше. — Это… Я не нашёл ответа. Если так подумать, этот обрыв действительно слишком низкий, чтобы рассчитывать умереть от прыжка. Когами, похоже, почувствовала то же самое: она ещё шире раскрыла большие глаза и уставилась на верх обрыва. — Твоя бабушка действительно поднялась наверх и упала. Но, скорее всего, не по собственной воле. То, что она умерла, — просто неудача. При других обстоятельствах такая высота могла закончиться лишь ушибами. — Но тогда почему бабушка вообще туда пошла? Даже полиция сказала, что кроме самоубийства ничего не приходит в голову! — Всё просто. Подниметесь — поймёте. — Что… — Ты ведь хочешь знать почему? Сакурако указала на тропу с натянутой верёвкой, ведущую к вершине обрыва. Я обернулся, чтобы спросить Когами, что делать, но она уже быстрым шагом пошла вперёд. — Когами! — Я должна пойти. Я понимал её чувства, но тропа была закрыта. Подниматься по ней могло быть опасно. Однако Когами ответила мне с таким напряжённым, почти отчаянным лицом, что спорить было невозможно. — …Тогда я пойду первым. В итоге больше я ничего не смог сказать и пошёл впереди, хотя бы чтобы ей ничего не угрожало. Если с Когами что-нибудь случится, её родителям придётся пережить ещё больше горя. Она, наверное, этого сейчас не понимала. Тропа с первого взгляда выглядела так, будто по ней давно никто не ходил. Мы осторожно поднимались по склону, раздвигая траву почти до колен и следя под ноги. Когами молчала. — Осторожнее под ногами. Когда я окликнул её, она кивнула мне с напряжённым лицом. Наверное, пыталась улыбнуться, но не смогла: уголки губ и щёки дрожали. К счастью, по обеим сторонам тропы росли деревья, так что опасности сорваться с края из-за отсутствия дороги, похоже, не было, но идти всё равно было неудобно. Немного поколебавшись, я взял Когами за руку. Сакурако привыкла ходить по таким местам в поисках трупов животных. Она даже не оборачивалась на нас и бодро шла одна впереди. — …! Мы несколько минут поднимались по плавно изгибающейся тропе, и вдруг пространство снова раскрылось: перед глазами неожиданно возникли поля Тома и цепь хребтов Дайсэцудзана. Вероятно, выступ обрыва, который мы видели снизу, был именно здесь. Сразу стало понятно, что когда-то это тоже был один из лёгких горных маршрутов. Если бы не обстоятельства, я бы, наверное, вслух сказал, что здесь прекрасно. Вид был очень хорош. — Это место бабушка видела последним… Когами прошептала это хриплым голосом почти для себя. Я увидел слёзы на её щеках и невольно отвёл взгляд. — И… что здесь должно быть? Вид был красивым, но я не понимал, как он может объяснить смерть бабушки Когами. Я ещё немного оглядывался, но в конце концов не выдержал и спросил Сакурако. — Смотри. Сакурако указала прямо перед собой. Мы с Когами послушно всмотрелись в синее небо и чётко выступающую линию гор. Но я всё равно не понимал, что она имеет в виду. — Ну что с вами такое? Почему не понимаете? Увидев, как мы тупо стоим, Сакурако раздражённо топнула ногой. Потом обошла меня со спины и сложила перед моим лицом пальцы обеих рук буквой L, сделав квадратный видоискатель. — Ну? И тут у меня пропал голос. — А… Из губ Когами тоже сорвался вздох. — Дедушкина картина…? — Вероятно. Сакурако кивнула. Это был тот же вид, что на одном из немногих пейзажей, висевших в гостиной Когами: горы, окрашенные красным вечерним солнцем. — Я столько раз её видела… и не замечала… Голос Когами дрожал. — Значит, там был закат отсюда. Когда я сказал это, Сакурако снова поморщилась. — Что ты такое говоришь? Современные школы уже даже не учат, в какой стороне заходит солнце? — Что? Перед самым моим лицом полетел масляный компас. — Сторона света… А…! Я поспешно кое-как поймал его. Магнитная стрелка плавно повернулась, и красный конец указал мне налево. Север был слева. — Слева север? …А, значит, эта сторона — восток…? Я ещё раз сверился с компасом. Несомненно, мы смотрели на восток. А восток — это, конечно, не там, где солнце садится, а там, где оно восходит. — Понятно. Та картина изображала не закат, а рассвет… После моих слов Сакурако наконец довольно улыбнулась и кивнула. — Дальше лишь мои предположения. Когами Аса, измученная жизнью в уходе за мужем, вероятно, пришла сюда — то ли перевести дух, то ли увидеть место, которое нарисовал её муж. Раз она точно знала, где оно, возможно, она была с ним рядом, когда он писал картину. Думаю, это место было для них двоих памятным. Сакурако забрала у меня компас и, позвякивая им, снова прицепила к ключам от машины. — В любом случае, она пришла сюда затемно, чтобы увидеть восход солнца. Утром, тем более, почва могла быть скользкой. Что-то сложилось крайне неудачно, и она упала отсюда, сломав шею. Судя по тому, что на руках не было повреждений, она действительно не успела даже защититься и упала головой вниз. — То есть… вы говорите, бабушка правда пришла сюда только посмотреть рассвет, поскользнулась и умерла? Не самоубийство, а несчастный случай… — Я же сказала: это моё предположение. Как было на самом деле, неизвестно. Но мне её поступок никак не кажется поступком человека, отчаявшегося жить. С этими словами Сакурако несколько раз постучала указательным пальцем по виску. — Человеческий мозг устроен так, что, когда человек видит утреннее солнце, начинается выделение серотонина. Серотонин часто называют «гормоном счастья». Он стабилизирует температуру тела и биологический ритм, а ещё сдерживает излишний разгон норадреналина и дофамина. — Кажется… если его мало, человек становится раздражительным? Я вспомнил, как в особняке госпожи Сёко Сакурако говорила что-то подобное медиуму. — Хм. Если упростить, серотонин делает настроение спокойнее и бодрее. То есть человек устроен так, чтобы получать силы от утреннего солнца. Утреннее солнце даёт силы. То радостное чувство, которое поднимается внутри ясным утром, тоже, наверное, благодаря серотонину? Нет, наверняка не только ему. С древности утреннее солнце, рассвет — символ надежды. Я подумал о происхождении названия моей родной Асахикавы. Река восходящего солнца. О золотистой дрожи на воде, возвещающей начало жаркого летнего дня. О январской стуже, когда пар, поднимающийся от реки, замерзает, и на воде расцветают ледяные кувшинки, сияющие в прозрачном утреннем свете. Такая красота, наверное, захватила бы сердце любого. И это — восторг, а не отчаяние. — Бабушка и правда всегда вставала рано. Говорила, что очень любит первой с утра выходить в огород. Что это источник её сил… Когами произнесла это голосом, мокрым от слёз. Сакурако резко кивнула. — Думаю, твоя бабушка выбрала это место, чтобы что-то получить, чтобы приободрить себя. И уж точно не для смерти. Она не отчаялась в жизни. Когами Аса пришла сюда, чтобы «жить». — Это было не самоубийство… Не самоубийство. Бабушка не собиралась умирать. Всё было не так… Когами наконец рухнула на колени и громко, во весь голос заплакала. Я понял, насколько сильно она загнала себя в угол, и в груди снова стало больно. Но даже зная, что это было не самоубийство, я ни за что не смог бы сказать: «Ну и хорошо». Потому что даже если это не самоубийство, бабушка Когами не вернётся. А ведь она хотела жить. — Как же жаль твою бабушку… Когда я сказал это, Когами, плача, несколько раз кивнула. — Да. Это так грустно. Бабушка ещё пыталась держаться, а всё равно… Любое расставание печально. Даже когда узнаёшь ответ, меняется только форма горя, а само оно не исцеляется. Может быть, узнав правду, она стала скорбеть ещё глубже. Правильно ли мы сделали, что привели Когами сюда? Я снова подумал об этом и посмотрел на Сакурако. Но Сакурако больше ничего не говорила Когами. Она, как всегда, с прохладным лицом смотрела лишь на горы, тянущиеся далеко-далеко впереди. Конец Примерно через месяц я снова сидел с Когами в той чайной. — И вот, полиция ещё раз всё проверила, и дело, похоже, всё-таки закроют как несчастный случай. Вся семья сейчас очень облегчённо выдохнула. Мне было неловко снова заставлять её делиться со мной пополам, поэтому сегодня я расщедрился и заказал сет со сконами. Но в итоге Когами всё равно сказала: «Давай пополам». А когда она добавила: «Бабушка учила, что вкусное делает тебя счастливее, если делиться», — я уже не мог отказаться. И правда, если поделить всё пополам, можно попробовать понемногу и того и другого, а это вполне себе счастье. Для меня, который всегда дрался за еду со старшим братом, это было почти откровением. — Понятно. В любом случае хорошо, что полиция ещё раз занялась делом. Я ответил, откусив горячий скон с щедрой шапкой сливок. Снаружи он был рассыпчатым, внутри мягким, и я невольно протянул «ммм», а Когами тоже счастливо прищурилась. Да, делиться пополам совсем неплохо. Учение бабушки Когами было правильным. — Кстати, насчёт этого… Госпожа Кудзё знакома с кем-то из полиции? Некоторое время мы почти не разговаривали, только наслаждались сконами, шифоновым бисквитом и цейлонским чаем, но вдруг Когами сказала это. — Что? Почему? — В полиции что-то такое обмолвились. — А-а… Ну да, — неопределённо ответил я и снова вспомнил того старого лиса. Вероятно, дело пересмотрели благодаря вмешательству Арихары или дяди Сакурако. Наверняка лису это опять было ужасно не по душе. Интересно, он сейчас злится? При мысли об этом у меня на душе стало чуточку легче. — Она удивительный человек. — Сакурако? Ну… отрицать, что она странная, я не стану. Не стану — точнее, не смогу. — Но она добрая. — …Сакурако? Я чуть не прыснул чаем. Но Когами мягко улыбнулась и уверенно кивнула. Это не выглядело простой вежливостью, и я ошеломлённо уставился на неё. — Добрая… не знаю, можно ли так сказать. Ценности у неё правда немного отличаются от чужих… — Мне кажется… добрые слова — не единственная форма доброты. Когами сказала это и ещё раз кивнула. Будто не столько объясняла мне, сколько сама пробовала эти слова на вкус. — Когами, ты тоже… немного странная. — Правда? Думаю, не настолько, как ты, Татэваки. — Я до грусти «обычный» человек. — Э-э? Правда-а? Когами звонко рассмеялась. Я возразил: «Правда!» — но в итоге тоже не выдержал и засмеялся. — Точно! Я официально ушла из клуба. — Что? — Подвешенное состояние — это нехорошо. Когами сказала это ясно и светло, будто продолжала шутливый разговор. Но уход из клуба вряд ли можно было назвать радостным событием. — Но… — А, не пойми неправильно. Я не бросаю теннис. Просто сейчас хочу сосредоточиться на уходе за дедушкой. И ещё: раньше я толком не думала о будущем, а теперь начала задумываться, что, может, стать специалистом по уходу — тоже хорошая цель. Сказав это, Когами выпрямилась на стуле, будто поправила осанку. — Если ты правда хочешь чем-то заниматься, начать можно откуда угодно. Я ведь жадная с детства. Не хочу терять ни дедушку, ни теннис. Поэтому сейчас сначала попробую честно повернуться к семье. Когами говорила спокойно и твёрдо. Как она и сказала, в её глазах не было ни сожаления, ни отказа от мечты. Она казалась ослепительной. — …Когами, ты сильная. — Если я не буду стараться, бабушка на небесах, кажется, меня отругает. С этими словами Когами глубоко вдохнула, будто снова подтвердила своё решение. Ну правда, почему женщины, которые на что-то решились, такие сильные? — Думаю… твои чувства обязательно до неё доходят. Даже до небес. — …Надеюсь. Я уверенно кивнул, и Когами улыбнулась, а потом на мгновение сделала такое лицо, будто вот-вот расплачется. Но она крепко сжала губы, подняла взгляд к потолку и не уронила ни единой слезинки. — Тогда мне точно надо стараться! Когда размешиваешь чай, надо три раза повернуть ложку по часовой стрелке, а потом остановить её на три секунды и загадать желание — и оно исполнится. Так мне однажды сказала няня. «Пусть как можно больше её желаний сбудется». Глядя на Когами, которая снова заговорила светло и оживлённо, я тайком помолился серебристо блеснувшей ложке. Глоссарий Макаронные сталактиты (マカロニ鍾乳石, makaroni shōnyūseki) — тонкие полые сталактиты-трубочки, похожие на длинные макароны; в спелеологии их также называют «соломинками». В японском тексте рядом используется термин 鍾乳管 — буквально «сталактитовая трубка». Шиловидный флокс, «сибадзакура» (芝桜, shibazakura) — низкорослый флокс, который весной покрывает землю плотным ковром розовых, белых или лиловых цветов. В Японии такие цветочные поля — популярная сезонная достопримечательность; особенно эффектно сибадзакура цветёт в прохладном климате Хоккайдо. Гидроксиапатит (ヒドロキシアパタイト, hidorokishiapataito) — минерал из группы фосфатов кальция и главная минеральная составляющая костей и зубов позвоночных. Именно он придаёт костной ткани значительную часть её твёрдости. Спикулы губок (骨片, kotsuhen) — микроскопические минеральные элементы внутреннего скелета губок. В тексте они названы «костными иглами», однако это не настоящая костная ткань позвоночных: спикулы могут состоять, в частности, из кремнезёма или карбоната кальция. Горец японский, или итадори (イタドリ, itadori) — крупное быстрорастущее растение, образующее густые заросли вдоль дорог, рек и на склонах. Молодые побеги итадори в некоторых районах Японии употребляют в пищу как сезонную дикорастущую зелень. Хигума (ヒグマ, higuma) — бурый медведь, обитающий на Хоккайдо; крупнейший наземный хищник Японии. В русском переводе герой говорит просто о «медведе», тогда как в оригинале прямо назван хигума — вполне реальная опасность в горах Хоккайдо. Седоголовая овсянка, или аодзи (アオジ, aoji) — небольшая птица семейства овсянковых, японское название которой буквально звучит как «аодзи». В Японии встречается довольно широко, а север страны, включая Хоккайдо, входит в её важный гнездовой ареал. Скелетирование (白骨化, hakkotsuka) — стадия посмертных изменений, при которой мягкие ткани в основном исчезают и остаётся скелет. Скорость процесса сильно зависит от температуры, влажности, доступа насекомых и животных, одежды и условий, в которых находится тело. Личинки мух и определение давности смерти — развитие мух проходит достаточно предсказуемые температурно-зависимые стадии, поэтому возраст яиц, личинок и куколок может использоваться для оценки времени, прошедшего после смерти. Этим занимается судебная энтомология — исследование насекомых в интересах криминалистики и судебной медицины. Жировоск (屍蠟, shirō) — воскообразное вещество, которое может образовываться из жировых тканей тела при определённых условиях разложения, особенно во влажной среде. Этот процесс способен частично сохранять ткани и называется образованием жировоска, или адипоцира. Верхние шейные позвонки и диафрагмальный нерв (上位頸椎・横隔神経, jōi keitsui / ōkaku shinkei) — тяжёлое повреждение верхнего шейного отдела позвоночника и спинного мозга может нарушить проведение нервных импульсов к дыхательной мускулатуре. Диафрагмальный нерв управляет диафрагмой, поэтому при серьёзном поражении соответствующих нервных структур самостоятельное дыхание может стать невозможным. Ушковидная поверхность и следы беременности (耳状面・妊娠痕, jijōmen / ninshin-kon) — ушковидная поверхность находится в области сочленения тазовой кости с крестцом. Некоторые изменения таза связывают с беременностью и родами и учитывают в судебной антропологии, однако это вероятностные признаки: надёжно определить по ним точное число беременностей нельзя. Лобковый симфиз (恥骨結合面, chikotsu ketsugōmen) — соединение правой и левой лобковых костей таза. Его поверхность постепенно меняется с возрастом, поэтому состояние симфиза используется судебными антропологами для приблизительной оценки возраста взрослого человека. Одаттэру (おだっている, odatte iru) — разговорное региональное выражение, характерное в том числе для Хоккайдо: означает «разойтись», «чрезмерно возбудиться», «носиться от восторга», вести себя слишком оживлённо. В русском тексте этот диалектный оттенок передан пояснением «как сказали бы у нас на Хоккайдо, совсем разошлась». Фуранская дыня «Лупия Ред» (富良野メロン「ルピアレッド」, Furano meron / Rupia Red) — красномякотная сетчатая дыня, выращиваемая в районе Фурано на Хоккайдо. Фуранские дыни славятся выраженным ароматом и сладостью и относятся к известным летним сельскохозяйственным продуктам региона. Гири-тёко (義理チョコ, giri-choko) — буквально «шоколад из чувства долга»: традиционный подарок на японский День святого Валентина без романтического подтекста — например, однокласснику, коллеге или знакомому. В переводе выражение передано как валентинская шоколадка «из вежливости». Буцудан и поминальные благовония (仏壇・お線香, butsudan / osenkō) — буцудан — домашний буддийский алтарь, где хранят памятные таблички, изображения и подношения в честь умерших членов семьи. Приходя почтить покойного, принято зажечь благовония и сложить ладони перед алтарём — именно такой визит имеют в виду герои. Дэй-сервис-центр (デイサービスセンター, dei sābisu sentā) — распространённая в Японии форма дневного ухода за пожилыми людьми: человек приезжает туда на несколько часов, может принять ванну, пройти реабилитацию, поесть и пообщаться, после чего возвращается домой. Такая служба позволяет частично разгрузить родственников, осуществляющих домашний уход. «Сцена Киёмидзу» (清水の舞台, Kiyomizu no butai) — знаменитая деревянная терраса храма Киёмидзу-дэра в Киото, высоко выступающая над склоном. С ней связано устойчивое выражение 清水の舞台から飛び降りる — «прыгнуть со сцены Киёмидзу», то есть решиться на чрезвычайно смелый и рискованный поступок; в главе Сакурако обыгрывает этот образ буквально, сравнивая высоту падения. Серотонин (セロトニン, serotonin) — нейромедиатор, участвующий, среди прочего, в регуляции настроения, сна и суточных ритмов. Популярное обозначение «гормон счастья», употреблённое Сакурако, сильно упрощает его функции; связь утреннего света с бодрствованием и эмоциональным состоянием прежде всего относится к работе циркадной системы организма. ---------- Вторая кость. Где твой дом? 1 После середины июля на Асахикаву обрушиваются раскалённые дни. Причина в том, что город со всех сторон окружён горами и лежит в замкнутой котловине. Летом жару здесь будто запирает внутри, а зимой холод застаивается так, словно ему мало. Я понимаю, что именно климат с перепадом температур в пятьдесят градусов между летом и зимой помогает выращивать разные вкусные культуры. Но жарко от этого быть не перестаёт. Летняя ночь. Пусть влажность и не такая высокая, но провести всю ночь в комнате без кондиционера, где даже при открытом окне не проскальзывает ни единого ветерка, это почти самоубийство. Комнаты у нас герметичные, чтобы спасаться от зимних морозов, и жару они удерживают не хуже. Без преувеличения: в тропическую ночь можно схватить тепловой удар. Один знакомый из-за пределов Хоккайдо, с которым я подружился в сети, как-то сказал мне: ну так включи кондиционер. Но, говорят, кондиционеры есть меньше чем у шестнадцати процентов домов на Хоккайдо. У нас дома его, конечно, тоже нет. Да, бывает жарко, но время, когда охлаждение правда необходимо, всё равно короткое; зимой кондиционером нормально не согреешься, а местами, я слышал, наружные блоки просто замерзают. Поэтому главный способ охлаждения у жителей Хоккайдо — вентилятор. Я почти всерьёз считаю, что кондиционер — это штука, которой пользуются только в караоке. Так что кондиционера у меня нет, зато в комнате есть вентилятор. Достался от старшего брата, когда тот съехал из дома, и, роскошь какая, им можно управлять пультом, даже не вставая с кровати. В тот день я тоже был совершенно уверен, что благодаря этому надёжному крылатому товарищу спокойно переживу ночь, даже если жара перевалила за тридцать. Но в три часа утра он внезапно меня предал: перестал подавать хоть какие-то признаки жизни. Я включал и выключал питание, осматривал лопасти, пробовал всё, что приходило в голову, но он не двигался. Я мог предположить, что сломался мотор или что-то в этом духе, но в устройстве ничего не понимал и починить его явно не мог. Спать так было невозможно, поэтому я пошёл в кладовку искать старый вентилятор, которым пользовался раньше, но его, похоже, уже выбросили. Делать было нечего, и я пошёл в гостиную. Мама, пьяная, спала на диване. Вечером она сказала, что знакомый открыл своё заведение и она пойдёт поздравить его, но, похоже, вернувшись, снова выпила в одиночку. Привычки пить каждый вечер у мамы нет, зато весёлую выпивку она очень любит. Наверное, домой она пришла в отличном настроении и заодно открыла виски. На столе стояли недопитая бутылка и стакан. А в ведёрке для льда плескалась вода, видимо, от растаявших кубиков. И тут меня осенило. Я бросился к холодильнику. — Чёрт! Брут… и ты тоже… Как я и думал, в морозилке в генераторе льда льда не было, а в резервуаре не осталось воды. Я невольно проклял маму. В такую жаркую ночь у меня не было даже холодного напитка. Похоже, сегодня весь мир решил ополчиться против моего сна. — Да что ж такое-то… На мгновение я даже подумал тайком отобрать у «Брута» с дивана её вентилятор, но слышал, что алкоголь усиливает риск теплового удара, и отказался от этой мысли. Как назло, запас ячменного чая тоже закончился. Я решил хотя бы выпить чего-нибудь холодного и направился к автомату рядом с домом, где всё стоило по сто иен, но из-за жары последних дней все напитки в банках по пятьсот миллилитров оказались распроданы. Банки по триста пятьдесят или двести пятьдесят миллилитров в такую жару и при такой жажде вообще не считались за напиток, да и по деньгам казалось как-то обидно. Тогда уж лучше немного пройтись и купить что-нибудь дешёвое в круглосуточном магазине. Там наверняка работает кондиционер, а если я чуть-чуть остыну внутри, это ведь не преступление. Так я выбрался из дома и решился на поход в круглосуточный магазин. Я понимал, что уснуть всё равно вряд ли получится, но в тот момент и представить не мог, что этот день окажется таким длинным. 2 Круглосуточный магазин, в который я сбежал из тропической ночи, был настоящим раем. Наверное, ради экономии электричества кондиционер работал не на полную, но от этого внутри было даже приятнее: не слишком холодно. Липкий пот почти мгновенно высох. Сказать, что мне совсем не хотелось спать, было бы ложью, но возвращаться в раскалённую комнату хотелось ещё меньше. Я закинул в корзину воду и спортивный напиток магазинной марки, а потом пошёл не к кассе, а прямо к стойке с журналами. Впервые в жизни я стоял и листал журналы в такое время. Сонный продавец, кажется, не обращал на меня никакого внимания, и от этого было даже уютнее, чем днём: никто не мешал. Может, так и простоять до рассвета, пока эта душная ночь не закончится… думая об этом, я рассеянно посмотрел на начинавшую светлеть улицу. И тут увидел. — …А? По ещё тёмной улице шёл маленький ребёнок, девочка. Совсем одна. — Да ладно… одна? Я невольно пробормотал это вслух. Посмотрел на часы в магазине: скоро четыре утра. Лето, так что ещё немного, и солнце должно подняться, но всё равно это не время, когда ребёнок может идти один. Да и вообще маленьким детям в такие часы не положено бодрствовать. Более того, этот ребёнок был в таком возрасте, что за него было бы тревожно даже днём. В возрастах малышей я разбираюсь плохо, но, наверное, ей было года два или три. Что-то около того. Я подумал: мама просто немного отстала и вот-вот догонит, не может же она правда быть одна. С такими мыслями я снова опустил взгляд в журнал. Но почти сразу не выдержал и снова посмотрел наружу. Девочка всё так же шла одна, неуверенными шагами, по пути внимательно разглядывая то одно, то другое. Я подождал ещё немного, но взрослые так и не появились. Чем дольше я смотрел, тем сильнее беспокоился, и в конце концов не выдержал. Быстро расплатился и вылетел из магазина. Ночь, машин не так много, но дальше по улице, куда свернул ребёнок, проходила кольцевая дорога, одна из главных в Асахикаве. Пусть поток и не дневной, машины там всё равно ездят одна за другой. Как я и боялся, когда я свернул за угол, девочка как раз собиралась храбро переходить кольцевую дорогу в одиночку. Я уже не по тротуару побежал, а напрямик через парковку больницы передо мной: перепрыгнул цепь и со всех ног бросился к ребёнку. — Осторожно! Я закричал что было силы. Девочка испуганно остановилась и посмотрела на меня. За это мгновение я почти тараном налетел на неё. — Ух! Ребёнка я успел крепко прижать к груди, но сам по инерции как следует приложился головой и плечом о столб. Прямо за спиной с грохотом и лязгом проехал грузовик. — А-а-ай… От боли у меня на секунду будто звёзды перед глазами вспыхнули, но маленький ребёнок в моих руках смотрел на меня с круглыми от удивления глазами, и я выдохнул с облегчением. Похоже, она испугалась, но по крайней мере нигде не болело и дышать ей было не трудно. — …Тебе не больно? Потирая гудящую голову, спросил я. Девочка покачала головой. — А? Ты где-то ударилась? Я поспешно уточнил, и девочка с укоризненным видом подняла руку. Похоже, я слишком сильно её сжал. Ну и слава богу, что только это, — подумал я с досадой и одновременно испытал огромное облегчение от того, что с ребёнком всё обошлось. Правда хорошо, что успел. Если бы не столб, ситуация даже слегка тянула бы на геройскую. Впрочем, не обойтись одной только крутизной — это вполне в моём стиле. — Слушай, ты одна? Она ведь чуть не угодила под машину прямо у больницы, но, похоже, совершенно не понимала, насколько это было опасно. Девочка бодро поднялась и снова попыталась куда-то пойти. Почему она вообще ходит одна? Я отпустил её руку, присел, чтобы смотреть ей в глаза, и задал вопрос. Девочка кивнула. — Ты потерялась? Родители где-то рядом? Этот вопрос, похоже, оказался для неё сложноват. В ответ она посмотрела на меня с недоумением. — Заблудилась? И этот вопрос не прошёл. — Э-э… Вот влип. — Ладно. Давай пока с братиком в полицейский пост сходим. Слово «полицейский пост» она, видимо, не поняла. Но когда я протянул руку, она крепко взяла её своей маленькой ладошкой. Рука была крошечная, но очень настоящая, и я снова почувствовал, как из глубины души поднимается тёплое облегчение: хорошо, что её не сбила машина. Отец умер, когда я был ещё маленьким, мама повторно не вышла замуж, так что младших братьев или сестёр у меня нет. Двоюродные все старше меня. Не то чтобы я не любил маленьких детей, просто почти с ними не сталкивался, и впервые оказался наедине с таким крохотным незнакомым ребёнком. Честно говоря, я понятия не имел, как с ней обращаться и о чём говорить. Но когда держишь такую руку, где-то внутри всё равно начинает бурлить что-то вроде желания защитить, ответственности, ощущения, что уж я-то обязательно должен что-нибудь для неё сделать. У девочки было каре, голубая пижама с нарисованным на груди бантом, а за спиной маленький рюкзачок с чёрными лямками. У малышей не сразу поймёшь пол. Но по одежде, понятно, что девочка. С такой мыслью я опустил взгляд и ахнул. — А?! Босиком?! Если присмотреться, на ней не было не то что обуви, даже носков. Такое ощущение, будто она просто надела рюкзачок и выбралась из дома как была. — Ух, тяжёлая! Я поспешно поднял её на руки, и она оказалась намного увесистее, чем я представлял. Дети правда такие тяжёлые?! Я снова удивился. Часто видишь мам, которые держат маленького ребёнка на руках и ещё несут сумки, и все они с невозмутимым видом выдерживают такой вес. Поразительно. Сам я не помню, но в детстве на прогулках часто требовал, чтобы мама взяла меня на руки. Старший брат и дед до сих пор над этим смеются. Прости, что назвал тебя Брутом, мама. С этим раскаянием в груди я понёс ребёнка к полицейскому посту. Руки быстро устали, но поставить её на землю было нельзя. Я попробовал пересадить её на спину, но она толком не держалась, и это было опасно, так что в итоге снова прижал её к себе. По пути девочка, видимо, устала и уснула, от чего стала ещё тяжелее. Когда начали болеть уже не только руки, но и поясница, я наконец добрался до поста. По времени прошло минут десять или около того, но я вымотался окончательно. — Извините. Я заглянул внутрь. Там никого не было. — Да-а, что случилось? Пока я растерянно стоял, сзади внезапно раздался голос, и я вздрогнул. Обернувшись, я увидел, как из патрульной машины выходит полицейский. Похоже, он был на обходе. — Извини, тут рядом сообщили о каком-то подозрительном типе, все разошлись. Ты, наверное, долго ждёшь? Он говорил дружелюбно, почти так, будто опоздал на встречу с приятелем. Полицейскому с причёской, похожей на птичье гнездо, было лет тридцать пять. Лицо у него было какое-то обаятельное, в голосе звучала лёгкая озорная нотка, и вообще он производил очень располагающее впечатление. Я немного успокоился. — Эм… я нашёл маленького ребёнка. Она одна шла по улице, вот я и привёл. — Одна? Ты её знаешь? Полицейский посмотрел на ребёнка, который уже мирно посапывал, и сказал: «Ну садись», указав ручкой на стул. — Нет, не знаю. Я покупал кое-что в круглосуточном магазине и увидел, что она идёт одна. — Ну да, если бы знал, не тащил бы в полицейский пост. Хотя, слушай, ты сам в магазине в такое время… несовершеннолетний ведь? — Да, но у меня в комнате вентилятор сломался, я хотел холодного попить. — Всё равно не очень-то похвально. Полицейский почесал ручкой висок и недовольно протянул. — А что, лучше было свалиться от теплового удара? — Ну, это тоже верно. Я ответил с обиженным видом и усадил спящего ребёнка на соседний стул. — Но сейчас неспокойные времена, даже мальчикам лучше быть осторожнее… Так. Значит, говоришь, эта малышка шла одна? Но сообщений о пропавших детях пока не поступало. — Может, родители спят и не заметили. Она же в пижаме и босиком. — Хм… разве такое можно не заметить? Пробормотав это, полицейский потряс спящего ребёнка за плечо. — Эй, мелочь. Наверное, она спала очень крепко: сразу не проснулась. Он потряс её ещё пару раз, она недовольно заворочалась и что-то промычала, но тут же снова задышала ровно. Полицейский некоторое время молча смотрел, потом, видимо, не выдержал и легонько зажал ей нос. — Господин полицейский! — А, всё-таки нельзя? Она же совсем маленькая, а если задохнётся и умрёт?! Я в панике оттолкнул его руку. Да, человек он располагающий, но точно ли всё будет нормально с этим птичьим гнездом на голове? В душе мелькнуло лёгкое беспокойство. Зато то ли ей стало трудно дышать, то ли мы слишком шумели, но ребёнок недовольно сморщился и проснулся. — О! Проснулась, мелочь? Полицейский вскинул руку в приветствии. «Мелочь» с крайне подозрительным видом уставилась на этого лохматого типа, потом медленно оглядела незнакомый полицейский пост, увидела меня рядом и наконец улыбнулась с облегчением. Улыбка была невинная, как у Сакурако. Хотя, возможно, это у Сакурако улыбка детская. — Отлично, мелкая. Этот дядя — полицейский. Как тебя зовут? — ………… Полицейский задал вопрос. Малышка смотрела на него с круглым от непонимания лицом. — Можешь сказать имя? Спросил я ещё раз, и она кивнула. Похоже, она успела ко мне привязаться. С одной стороны, я расстроился: оставить её здесь и сразу пойти домой уже не выйдет. С другой, когда тебя любят, это почему-то приятно. — Тогда скажешь дядям, как тебя зовут? Полицейский повторил вопрос, и малышка теперь кивнула уже ему. — И-тя. — И-тя? Мы с полицейским невольно сказали это хором. — …Может, Итя? — Или фамилия такая, Итя? Бывает ли вообще такая фамилия? Я склонил голову и посмотрел на «И-тю». Сейчас, говорят, имена дают какие угодно, и, может, она правда Итя, но куда вероятнее, что она просто произносит неразборчиво или называет себя прозвищем. Так мы разве что получили временное обращение, но точное имя и фамилию по нему не выяснить. — Тогда пока будем звать тебя Итя. Видимо, придя к тому же выводу, полицейский сказал это с кислым лицом, а потом спросил: — А ты мальчик или девочка? И тут Итя сердито заёрзала на стуле, замахав руками и ногами. — Я не мальцика! — Мальцика? Я едва не рассмеялся. Наверное, она пыталась сказать «мальчик». Милая ошибка, но стало окончательно понятно: вытащить из неё имя и адрес мы не сможем. Я тихо вздохнул. Поднял глаза — полицейский выглядел ещё более растерянным, чем я. — Она сейчас сказала, что не мальчик? Вот беда. Я, знаешь, маленьких детей не очень понимаю. Со стариками у меня отлично выходит. Недавно вот одна бабушка спрашивала, не схожу ли я на смотрины с её внуком, он всё ещё холостой… — Господин полицейский. Похоже, если он начинал говорить, остановить его было трудно. Я взглянул на него снизу вверх, словно одёргивая. — Ах да, точно. В общем, дети… никогда не поймёшь, что они говорят. Да уж, надёжности от этого человека ждать явно не стоило. — Я тоже не понимаю! Что же делать… Хорошо бы у неё было что-то, по чему можно установить личность… Тут я вспомнил, что за спиной у Ити маленький рюкзак, и, спросив: «Можно?», потянул за лямку. — И-тино! — Прости, хорошая сумочка. Можно я посмотрю, что внутри? Правда, только посмотрю. Итя торопливо потянула лямку обратно и замотала головой. Я говорил с ней медленно. Она сердито посмотрела то на меня, то на полицейского, но когда я постарался широко ей улыбнуться, немного подумала, покосилась на полицейского, будто всё ещё его предупреждая, и вытащила руки из лямок. — Спасибо. Я поблагодарил её и взял рюкзак. Он был из мягкой махровой ткани и, кажется, сделан в виде панды. Именно «кажется», потому что его так долго таскали и так сильно испачкали, что белые части стали совсем серыми. В каком-то смысле даже реалистичная панда. Из места, где, видимо, был хвост, торчали распустившиеся нитки, а ещё к ткани прилипли засохшие до каменного состояния рисинки. — Ну как? Имя или что-нибудь написано? Полицейский слегка надулся из-за того, что ему не доверяют, но всё же спросил из-за моей спины, пока я пытался открыть рюкзак. Возможно, он боялся, что Итя рассердится, если он его тронет, а возможно, просто сам не хотел прикасаться к этой сумке. — Хорошо бы там что-нибудь было. На молнии что-то липкое и красное. Я поморщился, но выбора не было. Собравшись с духом, я медленно потянул бегунок. — Хм… Внутри оказались маленький плюшевый пингвинёнок, видимо из зоопарка Асахияма, тоже грязный и с жёсткой свалявшейся шерстью, начатая упаковка бумажных платочков, игрушечный мобильный телефон, детский бальзам для губ и пищащая игрушка из набора в бургерной. Но ни на одной вещи, ни на самой сумке не было имени, адреса или чего-то, что помогло бы установить личность. — Значит, заявления о пропаже всё-таки нет? — Да, правда ничего пока не поступало. Итя бережно складывала обратно «сокровища», которые я достал из рюкзака, и с гордостью показывала нам: «теефон!», «губи!» — кажется, пыталась сказать «помада». Пока я смотрел на неё, во мне поднялся вопрос. — …А такая маленькая девочка вообще может открыть входную дверь? — Кто знает. Может, дверь изначально не была заперта. — А, точно. Асахикава — город, но одновременно и деревня. Второй по величине город Хоккайдо после Саппоро и главный город северного региона. Здесь есть Starbucks и большие больницы. Но в основе характера жителей всё равно лежит неторопливая, консервативная и практичная крестьянская натура. Очень сильная гордость за местное производство и потребление, взращённая плодородной землёй, и удобство города, который в меру самодостаточен, только сильнее замыкают людей. Поэтому к чужакам здесь относятся настороженно, зато к своим снисходительны. В итоге уровень осторожности низкий, и до сих пор по круговой рассылке могут передать объявление: «Запирайте дверь, даже когда вы дома». — И ещё она босиком. Маленький ребёнок может взять рюкзак, но забыть надеть обувь? — Ну, ты меня-то не спрашивай… Когда я это спросил, полицейский сморщил нос и ответил так беспомощно, что стало совсем тоскливо. — Соберитесь уже! Я невольно повысил голос. — Ну правда… подумайте хоть немного серьёзнее… а, подождите. Раздражаясь на полицейского, я почему-то посмотрел на оголённые пальцы ног Ити и заметил, что её ступни испачканы красно-бурым. — Что?! Итя, у тебя ноги не болят?! — Что такое? — Кажется, она поранила ногу! — …И правда. К подошве прилипла и высохла тёмно-красная вязкая жидкость. Её было довольно много. Я наклонился ближе, и в нос ударил тот самый ржавый запах крови. Она шла босиком. Может, наступила на стекло или что-то ещё. — У вас есть антисептик? Едва я успел спросить, полицейский уже направился в глубину поста. Видимо, пошёл за аптечкой. Я заметил в углу ведро с тряпкой, подтянул его к себе и достал из сумки только что купленную минералку. — Давай чуть-чуть промоем. Итя кивнула. Хоть бы не щипало… думая об этом, я медленно полил ей ногу водой, но Итя удивлённо отдёрнула ступню. Я решил, что ей больно, но, похоже, вода просто оказалась слишком холодной. — Холодненько. Сказав это коротко, Итя улыбнулась. Она испугалась, но ей, видимо, было приятно. Не хочется доводить её до слёз, раз уж она улыбается… С такой мыслью я осторожно смывал грязь с её подошвы. Но даже когда всё отмыл, раны на ступне так и не нашёл. — …А? Может, другая нога? Я поспешно взял вторую. Но, в отличие от левой, которая была ярко-красной, правая оказалась в основном грязной, крови на ней почти не было. — Вот аптечка. Всё нормально? Может, в больницу отвезти? Пока я хмурился, полицейский вернулся с аптечкой. — Нет… просто странно… похоже, раны нет. — Не видно? — Да… я не понимаю, где она. — Странно. Может, уже затянулась? — Вряд ли. Может, рана совсем маленькая. Хотя крови для маленькой раны слишком много. Я ещё раз тщательно осмотрел ступню Ити, потом на всякий случай попросил полицейского проверить, но в итоге мы сошлись на том, что на ногах у неё ран нет. — Значит, где-то на что-то наступила. Ну, если не травма, уже хорошо. Полицейский был оптимистом. — Но… тогда где-то была кровь? Она ведь наступила в кровь. В такую лужу крови. — Да может, это не кровь, а краска какая-нибудь. — Нет. У неё точно запах крови. Я сказал это уверенно, но если бы меня спросили «точно-точно?», уверенность могла бы пошатнуться. Это могло быть что-то с похожим запахом. Мне очень хотелось, чтобы это была не кровь. Но с тех пор как Сакурако начала таскать меня за собой, я нюхал этот запах не раз. — Покажи, пожалуйста, нет ли у тебя ещё где-то ран. Именно поэтому я не мог быть таким оптимистом, как полицейский. Немного подумав, я решил осмотреть Иту целиком. У меня нет пристрастия к маленьким девочкам, скорее уж я слаб перед женщинами старше себя, но обследовать тело незнакомой девочки было неловко. И всё же, если рана была не на ноге, а где-то на теле, это плохо. — …А. Заглядывать под одежду — это уже совсем… Поэтому я начал с рук. И на левом рукаве пижамы, у плеча, заметил ещё одно тёмно-красное пятно. — Всё-таки это… похоже на кровь. След выглядел так, словно кто-то коснулся её окровавленной рукой. Рука явно была больше, чем у Ити, но меньше моей — тонкая. Три маленьких овальных пятна рядом и ещё одно чуть в стороне. — Разве не странно, что такая маленькая девочка одна ходит в это время? Да ещё и в пижаме с кровью. Может, она во что-то попала? — Кровь, говоришь… Но никаких таких вызовов не было. — Может, там ситуация такая, что никто не может вызвать полицию. Полицейский, похоже, сомневался в моих словах. Мне хотелось объяснить, что за последний год после встречи с Сакурако я много раз чувствовал этот запах крови, но я промолчал. Каким бы добрым он ни казался, он полицейский. Здравомыслящие взрослые не воспринимают увлечение Сакурако благосклонно и, как когда-то я, скорее попытаются связать его с преступлением. — Итя, мама с папой дома? В конце концов оставалось только попытаться вытащить из неё ещё хоть что-нибудь. — А-тя с мамой спят. То ли после сна ей стало лучше, то ли она немного привыкла к нам, но Итя ответила на мой вопрос с улыбкой. — А-тя? — А-тя маленький. — Маленький? — Маленький. — ………… Я посмотрел на полицейского, ожидая перевода, но он уже закрывал лицо руками с совершенно измученным видом. Мне тоже хотелось немедленно отсюда сбежать. Но нельзя, поэтому я отчаянно задумался. — Эм… а, может, она имеет в виду маленького? Малыша? Младенца? — Точно! Мама спит дома с младенцем, да? «Понял!» — полицейский хлопнул меня по плечу. Больно же! Я сердито посмотрел на него, но Итя кивнула, и я успокоился. — Значит, Итя, ты вышла из дома одна, пока мама спала с малышом? — Прыгнула! Сначала она бодро закивала, потом сказала это, внезапно встала на стуле и спрыгнула вниз. — Что?! Прыгнула?! — А-а… Значит, залезла на стул и выпрыгнула из окна? Ну ты и сорванец. Итя гордо выпятила грудь, рассказывая о своём подвиге. Для неё это была радостная история, а нам с полицейским оставалось только холодеть от мысли, что она вообще выжила. — Хотя да, часто же слышишь, что дети залезают на наружный блок кондиционера и падают с балкона. Хорошо ещё, что квартира была не высоко. — Правда. Я тоже выдохнул. Хорошо, что она не просто выпрыгнула из окна, но ещё и не попала под машину, пока не встретила меня. — Значит, мелочь, мама спала с младенцем, а ты одна залезла на стул и выпрыгнула из домашнего окна? «Ну и паршивка», — усмехаясь, полицейский переспросил Иту. Но она подумала немного и покачала головой. — Не-а. Мама Ите «пока-пока». — Пока-пока? — Пока-пока. Она помахала нам рукой. — …Мама сказала тебе «пока-пока»? Поэтому ты вышла из дома? Итя энергично кивнула и снова вскинула руку. При этом пижама задралась, показав милый пупок. И рядом с ним, на боку, я увидел большой синяк, уже заживающий, переходящий из фиолетового в жёлтый. — …Не хочется даже думать о таком, когда речь о настолько маленьком ребёнке, но… — Да. Наверное, стоит учитывать и возможность пренебрежения, и всё такое. Утром проверим через службу по делам детей. Похоже, полицейский увидел то же самое. Он ответил, не дав мне договорить. В восемь сорок пять, по его словам, откроется городской отдел поддержки семей с детьми. Но меня охватило сильное, необъяснимое нетерпение. Казалось, ждать до утра слишком поздно. — А до утра… точно можно? Я поднял Иту на руки и показал полицейскому красно-бурое пятно на её плече. Если это правда кровь и кровь не её, значит, кто-то другой мог сейчас истекать кровью. — Господин полицейский! Полицейский глубоко, очень глубоко нахмурился, один раз взъерошил свою голову-гнездо и кивнул: — Ничего не поделаешь. Маленький ребёнок далеко уйти не мог. Давай немного объедем район. Он велел нам садиться в патрульную машину. — Итя понятно, но мне тоже можно? — Она к тебе привязалась. Побудь с нами ещё немного. Это же огромная ответственность; я так хотел ещё немного поспать; в голове промелькнуло много разных мыслей. Но сильнее всего было беспокойство. Если я сейчас уйду домой, мне станет ещё тревожнее. — Тогда составлю компанию. Я взял Иту на руки, сел в патрульную машину и глубоко вдохнул, словно готовясь к чему-то. 3 Правда, когда дело дошло до поисков, мы честно не знали, с чего начинать. Если спрашивали у Ити, в какой стороне её дом, она только отвечала, что не знает. В такое время невозможно было расспросить прохожих, видели ли они её или узнают ли этого ребёнка. Единственное, что удалось от неё добиться: рядом с домом есть парк. — Ноги у неё детские. Не думаю, что она могла уйти очень далеко. — А сколько вообще может пройти ребёнок такого возраста? — У сестры ребёнку четыре, но стоит чуть пройти, сразу просится на руки. — Хм… Восточная часть района Нанко, где мы жили, была тихим новым жилым районом с современными домами. Мы с полицейским для начала объехали на машине окрестности парков в радиусе километра от магазина, где я нашёл Итю. Но парков, больших и маленьких, оказалось несколько, и уже одно это было нелёгкой задачей. К тому же, куда бы мы ни приезжали и ни спрашивали Итю, рядом ли её дом, она только говорила, что не знает. Потом она вдруг притихла, а через минуту уже спокойно посапывала. Полный тупик. — Может, она пришла откуда-то дальше? — Это же ребёнок. Не-е, несколько километров она точно не пройдёт. — Но она так устала. Может, прошла больше, чем мы думаем… Сказав это, я сам схватился за голову. Честно говоря, мне тоже ужасно хотелось спать. Может, всё дело было просто в том, что мы бодрствовали в такое время. — Хм… Попробуем расширить зону? Полицейский спросил: «Что будем делать?» Он по-прежнему не казался особенно надёжным. — Ничего не поделаешь. Раз уж так, нужно ехать к человеку, на которого можно положиться. Время раннее, да и вообще обращаться к ней за помощью было как-то неприятно, даже досадно, но выхода не оставалось. — …Можете отвезти меня к одной знакомой? — Знакомой? У неё есть дети? — Нет. Но она, возможно, что-нибудь поймёт. Да. Сакурако видит то, чего не вижу я. Дороги были пустые, и до особняка Сакурако мы добрались минут за десять. Я посмотрел на часы: половина шестого. Няня, наверное, уже встала, но всё равно это не время заявляться к людям без договорённости. Перед звонком я немного заколебался. И всё же другого способа, похоже, не было, а раз уж мы приехали, просто развернуться я не мог. К тому же приходить всей толпой было бы невежливо, да и вдруг поступит какая-нибудь связь, поэтому полицейский остался ждать в патрульной машине со спящей Итей. Заставлять их долго сидеть в машине тоже было неудобно. Я решился и один раз нажал звонок. Ответа не было. Пришлось позвонить ещё дважды. Спустя какое-то время дверь открылась, и, к моему удивлению, на пороге оказалась не няня, а сама Сакурако. — Что такое! В такое время! — Простите, что так рано… Сакурако выглядела ужасно недовольной. Стоило ей меня увидеть, она резко спросила это. По виду было ясно, что до сих пор она спала: мягкое белое домашнее платье без бретелей, наверное вместо пижамы, было помято. — Дело в том, что я встретил потерявшуюся девочку. — Потерявшуюся? Отведи её в полицию. — Нет, мы как раз сейчас вместе с полицейским ищем её дом. Но не можем понять где. Я подумал, если Сакурако посмотрит на девочку, то сможет вытащить какую-нибудь информацию, связанную с её личностью. Пока я объяснял, Сакурако почёсывала голое белое плечо и морщила нос. — …Ты волен делать что угодно и с кем угодно, но не втягивай меня. Я собирала кости до четырёх с лишним утра. Моё тело сейчас жаждет не разговора с тобой, а сна. — Вам же только посмотреть! Это быстро! Сакурако правда стояла в прихожей с самым недовольным видом. Мне было неловко, но я всё же вынес Итю из патрульной машины и поставил перед ней. То ли я плохо держал, то ли просто ей не понравилось, но Итя замоталась, проснулась, увидела хмурое лицо Сакурако и поспешно вцепилась в меня. — …И что, по-твоему, я должна увидеть в этом ребёнке? — Что угодно. Что-нибудь, что можно понять о ней. Мне удалось как-то отлепить Итю и поставить её на ноги, но она тут же протянула: «Не хочу-у», — и подогнула колени. Я взял её за руки и попытался поднять, но испугался, что вывихну плечо, и почти сразу отпустил. — Ребёнок, встань. — Неть! Итя спать! Итя уселась прямо у входа и замотала головой. Когда я снова попытался взять её за руку, она грубо отмахнулась: — Не-а! А потом спрятала обе ладони под мышками, чтобы я их не достал. — Всё хорошо, никто ничего страшного делать не будет. Давай попробуем послушаться сестрёнку. Сакурако уже была в таком раздражении, будто вот-вот начнёт топать ногами, и я изо всех сил уговаривал Итю. Сакурако некоторое время смотрела на неё сверху вниз, потом скрылась в доме и вернулась с красной сливой, сладко пахнущей спелостью. — Ешь. Сакурако протянула Ите сливу. Когда Итя взяла её, Сакурако легонько погладила девочку по голове. Голос звучал сухо, зато движение было мягким. — Встань. То ли из-за сладко пахнущего фрукта, то ли потому, что её погладили, Итя, кажется, стала меньше бояться Сакурако. Осторожно обгрызая сливу передними зубами, она послушно поднялась. — Хм… рост примерно восемьдесят семь сантиметров… Можешь прыгнуть двумя ногами? Вот так, «прыг». Сакурако сначала сама подпрыгнула на двух ногах. Потом поманила Итю рукой, словно предлагая попробовать. Итя немного подумала и тоже скромно подпрыгнула. — Отлично. Сакурако кивнула и подарила ей ещё одну сливу. — Обычно считается, что ребёнок начинает прыгать двумя ногами примерно в два с половиной года. Ещё она недавно говорила фразой из трёх слов. Насколько я знаю, такое доступно детям старше трёх лет, как и умение назвать собственное имя. Рост восемьдесят семь сантиметров соответствует среднему для двух лет и четырёх-пяти месяцев, но здесь слишком велики индивидуальные различия, чтобы утверждать наверняка. Исходя из этого, возраст — около трёх лет. Возможно, врождённо низкий рост; рост вообще дело индивидуальное. Но нельзя исключать и проблемы с питанием или образом жизни. — Вообще… у неё на теле синяк, и, похоже, на ней чужая кровь. — Кровь? «Что?» — у Сакурако поднялась одна бровь. Но едва она протянула руку, чтобы поспешно осмотреть Итю, как из глубины дома Кудзё раздался такой вопль, что я вздрогнул: — Барышня! Что это за вид! Няня вылетела к нам с невероятной скоростью. Когда я попытался объяснить, она сверкнула на меня глазами. И, не дожидаясь моего рассказа, со скоростью, которую невозможно было вообразить при её старушечьем теле, втолкнула Сакурако обратно в дом и захлопнула дверь. — Эм… Мои слова беспомощно растворились в воздухе. — Ничего не поделаешь… В итоге мы выяснили только то, что Ите около трёх лет. Даже Сакурако, похоже, большего сделать не могла. Опустив плечи от разочарования, я взял Итю за руку и вернулся к патрульной машине. — Ну, уже хорошо, что возраст узнали, правда? Когда я рассказал полицейскому, что сказала Сакурако, он улыбнулся. До чего же оптимистичный человек. А я всё равно унывал: в итоге ничего полезного добиться не удалось. — Да, но… Я хотел поскорее найти дом этой девочки. Это нетерпение только подгоняло меня. Но даже если мы найдём её дом, что потом? Что делать с ребёнком, если родители правда выгнали её из дома или причиняли ей боль? Я посмотрел на Итю, которая с аппетитом обсасывала сливу. Даже для меня, совершенно чужого человека, маленький ребёнок был милым. И каждая часть её крохотного тела двигалась неловко, была куда более хрупкой, чем у взрослого, и это было видно с одного взгляда. Её поднимешь — и уже боишься, что она сломается. Как вообще можно причинить ей вред? Тем более если ты родитель. — Де-жи. Вдруг Итя протянула мне недоеденную сливу. — А? Она была действительно недоеденная. Нет, скорее уже доеденная до конца: вокруг косточки осталась кислая, неудобная часть. — А… спасибо. Она ведь отдала мне, и грубо отказываться было жалко, но есть это продолжение я, честно говоря, не мог. Я натянуто улыбнулся, всё же взял сливу, сделал вид, что ем, и тихонько спрятал в ладони. Итя довольно улыбнулась и принялась за вторую сливу. Ничего не оставалось, и мы снова начали искать дом Ити в районе Нанко. Решили расширить радиус. Для начала поехали в самый большой парк поблизости. Итя обрадовалась и побежала к горке. По её словам, это был любимый парк. Она тут уже бывала. Но дом, похоже, был не рядом. Мы спросили супругов, гулявших с большой собакой, видели ли они Иту, но они только растерянно покачали головами. Так как Итя была босиком, сейчас на ней были жёлтые резиновые сапожки, которые, по словам полицейского, давным-давно сдали в пост как потерянную вещь. Я спросил, можно ли просто так надевать чужую потеряшку, и полицейский ответил: «Они тут больше пяти лет, так что нормально!» И правда, раз прошло пять лет, владелец наверняка уже не сможет их носить. Ите сапожки подошли идеально, и она была в восторге. Правда, резиновые сапоги не обувь для беготни и игр. Как и следовало ожидать, Итя несколько раз упала. Пока я расспрашивал ещё одного прохожего с собакой, сзади послышался плач. Видимо, она хотела поиграть в песочнице, споткнулась в песке и упала. Я понял, что за ней нельзя спускать глаз, оставил опрос прохожих полицейскому и вернулся к Ите. — Ты как? — Низзя! Когда я попытался взять её за левую руку и поднять, она снова выдернула ладонь. Маленькая левая рука спряталась в рукаве пижамы. — А, эту руку нельзя держать? Похоже, Итя не любила, когда её брали за левую руку. Зато протянула правую, и я помог ей встать. — Не-е, глухо. Полный разгром. Полицейский вернулся с перекошенным лицом. Судя по всему, кого бы он ни спрашивал, никто не знал Итю. Дело становилось серьёзным. — Плохо. — Сколько сейчас? — Уже за шесть. — Шесть, значит… Похоже, в итоге придётся ждать, пока откроется мэрия… Мы оба уже начинали сдаваться, когда внезапно зазвонил мой телефон. — Да? К моему удивлению, звонила Сакурако. «Это я». — Ч-что случилось? «Где вы сейчас?» — А? Эм, в парке «Лаванда»… Я ответил, глядя на табличку у входа. «Я еду. Не двигайтесь». — А? Она, как всегда, оборвала разговор в одностороннем порядке. Неужели ей хватило одного названия парка, чтобы понять, где это? Но Сакурако до сих пор не имела мобильного телефона, так что связаться с ней сам я не мог. — Что такое? Раз уж всё равно без толку, может, вернёмся в участок? — сказал полицейский. — Нет, просто… Как объяснить, чтобы он понял? Даже если сказать, что Сакурако приедет, полицейский отнёсся к этому в духе «и что?», торопя меня поскорее вернуться в пост. Да и приедет ли она правда? С тревогой в душе я кое-как выиграл в парке ещё десяток с лишним минут. Мы столько мучились. Сакурако обязательно что-нибудь сделает. Я возлагал на неё надежду. Да. Всё наверняка будет хорошо. Ведь Сакурако — человек, который находит любые «кости». 4 Когда я уже начал думать, что пора сдаться и вернуться в пост, эффектно появился Kangoo Сакурако. Я всё это время переживал, правда ли она поймёт, где парк, но оказалось всё просто: навигатор тут же его нашёл. Удобный мир. — Ну надо же. Из-за тебя я окончательно проснулась. — Простите. Но я правда не знал, что ещё делать. Кажется, я впервые так обрадовался встрече с Сакурако. — Эм, это моя знакомая, Кудзё Сакурако. Полицейский в прошлый раз ждал в машине, так что я указал на Сакурако, которая с громким бам! грубо захлопнула дверь машины, и представил её. — У-Уцуми Хиротака! Полицейский, который до этого совсем клевал носом, резко выпрямился и отдал честь. Наверное, он не ожидал, что человек, которого я жду, окажется такой красавицей. Тем более Сакурако с утра, видимо, как следует привела в порядок няня: простой наряд — полупрозрачный топ из органзы и джинсовая юбка до колен с милой молнией посередине, — лёгкий макияж, и она выглядела редкостно взрослой, даже женственной. — …Кстати, я тоже не представился. Значит, его зовут Уцуми… Тут я понял, что мы тоже до сих пор не представились друг другу. Но он ответил рассеянным «а, ну да», будто это совершенно неважно. Уцуми полностью отвлёкся на Сакурако. И правда, если она молчит, то красавица. Я кашлянул. Уцуми словно очнулся и посмотрел на меня. Когда я наконец назвал своё имя, он вяло протянул: — Ого. Довольно старомодное имя. В хорошем смысле. Как из исторической драмы. — Меня назвали в честь прадеда. Имя мне досталось от прадеда. Прадед был честным человеком, и, говорят, из-за этого семье приходилось трудно, они часто теряли выгоду. Но дед часто повторяет мне: «Всё равно человеку как раз и нужно жить так, чтобы немного проигрывать. Не надо пытаться урвать выгоду». — Так где кровь? — А, вот… на её одежде. Сакурако, похоже, не интересовалась ни происхождением моего имени, ни даже существованием Уцуми. Она сразу перевела взгляд на Итю. — Может, я ошибся? Итя сидела не в песочнице, а прямо на обычном гравии и играла, копая твёрдую землю чьей-то забытой лопаткой. Я почти силой поднял её на руки, и Сакурако прищурилась. — Хм. Она осторожно приблизила нос к красному пятну. — Да. Думаю, ты прав. Вероятно, кровь. Правда, человеческая она или нет, я и сама не отличу. — Точно, это же не обязательно человеческая. Если подумать, кровь и правда могла быть не человеческой. В любом случае ситуация, где есть раненая жизнь, не назовёшь спокойной, но от мысли, что ранен, может быть, не человек, всё же стало немного легче. — Однако это точно след человеческой руки. Скорее всего, женщины. Бывают индивидуальные различия, но у женщин безымянный палец обычно короче указательного. Хотя встречаются женщины вроде меня, у которых безымянный длиннее. С этими словами Сакурако показала свою руку. И правда, у неё безымянный палец был длиннее указательного. У меня тоже, но у меня разница была почти незаметной. — Это с чем-то связано? — Длина безымянного пальца определяется количеством мужских гормонов, полученных в период внутриутробного развития. Чем он длиннее, тем более «мужской» склад у человека. Понятно. Сакурако и правда немного… не слишком женственная. — Хм. Сакурако всё тем же движением продолжала рассматривать руку Ити. — Что-то не так? — Нет, меня кое-что заинтересовало. Итя заметила её взгляд и снова спрятала руку. — Извини, покажи мне левый локоть. — Низзя! Наверное, это означало «нельзя». — Боит, низзя! — Почему? Потому что болит? Сакурако снова прищурилась. — Всё ещё болит? Сейчас уже не так сильно, верно? Но ощущение странное? С этими словами она опустилась на колени и мягко положила свою руку поверх ладошки Ити, сжатой у груди. — Обещаю. Я не сделаю ничего, от чего тебе станет больно. Только дай мне проверить. — Итя. Всё хорошо. Я не понимал, что хочет проверить Сакурако, но поддержал её. Итя сердито смотрела на Сакурако исподлобья, но та ждала спокойно, не торопила и не давила. Наконец Итя осторожно, словно ослабив настороженность, протянула левую руку. — Я заметила ещё раньше: этот ребёнок слишком явно бережёт левую руку. — Да. Теперь, когда вы сказали, она правда ни за что не даёт её держать. — Хм. Похоже, в прошлом у неё был перелом левого локтя. Вот здесь. Посмотри, локоть выгнут внутрь. Она мягко провела кончиками пальцев от левого локтя Ити до мизинца. — Судя по всему, был перелом в области локтевого сустава. Это называется отрывным переломом: состояние, когда кончик кости, образующий сустав, словно отрывается. Отделившийся костный фрагмент может неправильно срастись и вот так мешать движению сустава. — Костный фрагмент? — Кость — орган, который растёт и восстанавливается. Если сказать проще, восстановление пошло неправильно. Сустав движется за счёт мышц и сухожилий; если, например, сильно потянуть ребёнка за руку, кость может оторваться вместе с местом их прикрепления. Без нормального лечения это способно вот так нарушить движение сустава. — Если сильно потянуть за руку… Рука Ити и правда немного выгибалась внутрь. Сравнив со своей, я ясно это увидел. Моя вытянутая рука была ровной. У меня большой палец на ладони оказывался снаружи от локтя, а у неё — внутри. По словам Сакурако, такие переломы часто бывают у детей. «Сильно потянуть за руку». Эти слова прозвучали во мне очень жестоко и ещё долго отдавались эхом. — Это называется варусной деформацией локтя. К счастью, не настолько серьёзной, чтобы мешать повседневной жизни, и сейчас боли уже быть не должно. Но дискомфорт, вероятно, остаётся. И главное — она помнит, что когда-то ей было больно. — Ничего себе. Вы это просто по виду поняли? Уцуми восхищённо протянул. Да, вот в чём потрясающая сила Сакурако! Я почему-то загордился так, будто это была моя заслуга. — А ещё что-нибудь важное нашли? Отличный темп. Теперь бы ещё какую-нибудь информацию, которая поможет установить её личность… Я спросил об этом, и Сакурако удивлённо моргнула. — Что значит «ещё»? Тебе этого мало? — А? Нет, просто мы хотим установить, кто она… Я ответил растерянно, и она открыто поморщилась. — Ты и правда глуп. — А? Мы с Уцуми сказали это одновременно. В самом деле, как тот факт, что у Ити когда-то был перелом, связан с её личностью? — Даже если при отрывном переломе боль зачастую не такая сильная, совсем без боли он не проходит, да и отёк бывает серьёзный. Нормальная мать хотя бы раз показала бы ребёнка врачу. Проверьте ближайшие ортопедические клиники: не обращалась ли к ним за последние два года девочка примерно трёх лет с отрывным переломом левого локтя. — Больницы…! Сакурако раздражённо цокнула языком, глядя на наши круглые глаза, и объяснила так, будто не понимала, как можно не догадаться. Но точно, больница! — Точно! В больнице будут имя и адрес пациента! Мы с Уцуми переглянулись и почти одновременно это произнесли. Уцуми легонько ткнул кулаком мне в плечо, мол, «получилось!», потом побежал к патрульной машине и начал обзванивать все ортопедические клиники поблизости. — За последние два года? — Похоже, у неё самой сохранилось чёткое воспоминание. Значит, это было не сразу после рождения. Думаю, речь примерно о последнем годе или двух. — А ещё она вроде живёт рядом с парком, но мы проверили где-то в радиусе километра и ничего не нашли. — Километр? Сакурако скрестила руки на груди и задумалась. — Есть индивидуальные различия и разные теории, но говорят, что ребёнок способен пройти пешком примерно столько километров, сколько ему лет. То есть трёхлетний ребёнок — около трёх километров. Правда, времени на это уходит больше чем вдвое по сравнению со взрослым. Если уж искать, стоило расширить зону до трёх километров. — Трёх километров… В таком маленьком теле? Я посмотрел на Итю. Дети поразительные. И ещё меня удивляло, что Сакурако настолько разбирается в детях. Не то чтобы у неё мог оказаться тайный ребёнок… вряд ли. Наверное, как обычно, просто энциклопедические знания. Пока Уцуми обзванивал больницы, Сакурако с Итей гладили собаку на прогулке, потом опустились на колени и рассматривали какого-то жука, даже тыкали в него пальцем. — Это, скорее всего, бархатистый плоский мертвоед. Питается мертвечиной, поэтому я время от времени его вижу. — Угу. Что вы такое ребёнку рассказываете, подумал я, но ладно. Итя, наверное, всё равно не понимала смысла. То ли из-за улыбки, похожей на детскую, то ли из-за свободолюбивого характера, Сакурако, похоже, неплохо сходилась с детьми. Ите она тоже, кажется, была не противна. Я смотрел на них с тёплой улыбкой, сидя на скамейке и уже почти разряжаясь окончательно, когда по парку разнёсся голос Уцуми: — Нашёл! Нашёл! Частная клиника на кольцевой! Уцуми кричал из патрульной машины возбуждённым голосом. Утро ещё раннее, не потревожит ли жильцов округи? Но и сам я не мог не взволноваться. Из-за недосыпа сердце действительно колотилось. — Правда? Я подбежал, он ухмыльнулся, подмигнул и показал большой палец. Жест как у героя фильма, но почему-то в его исполнении хотелось смеяться. Я понял, что он пытается выглядеть круто перед Сакурако, но, честно говоря, выходил обратный эффект. Впрочем, Сакурако вообще вряд ли воспринимала Уцуми как объект такого рода. — Едем сейчас. Это рядом с тем магазином, где Татэваки нашёл мелочь. — Что… — Что такое? — Ортопедия рядом с магазином, на кольцевой…? Не может быть. Эта больница была именно тем местом, где утром я спас Итю от грузовика. Ортопедическая клиника и правда находилась рядом с местом, где я встретил Итю, недалеко от моего дома. Старая клиника, существовавшая уже давно. Старший брат лечился там, когда ломал кость, а меня в детстве, когда я упал с лазалки и рассёк лоб, бабушка тоже несла туда. Недавно клинику передали молодому врачу, перестроили, сделали красивой, и с тех пор я там не бывал. Когда мы приехали, нас, несмотря на нерабочее время, приветливо встретили молодой заведующий и его жена средних лет, медсестра. — Простите, что так рано, правда. — Ничего, если сможем помочь. Уцуми поклонился, и молодой врач тоже ответил поклоном. Я поспешно последовал их примеру. — О, этого ребёнка я помню. Сзади прозвучал светлый голос жены врача. — Что?! Правда? — Да. Она пела нам милую песенку в приёмной. Жена врача тихо рассмеялась и улыбнулась Ите. Та то ли смутилась, то ли застеснялась и поспешно спряталась за ногой Сакурако. — Мы не можем показать карту напрямую… но, думаю, это именно этот ребёнок. Сказав это, заведующий достал из кармана очки, надел их, взял карту, которую, видимо, оставил у стойки регистрации, и заглянул в неё. — Они приходили два раза… а потом перестали. — Так я и думала. Лечение недостаточное. Уже развилась варусная деформация локтя, — сказала Сакурако. Врач слегка помрачнел и посмотрел на левую руку Ити. Итя попыталась убежать и спрятать руку, но врач есть врач. Его жена помогла, и они привычными движениями осмотрели больное место. — …Похоже, они и тогда обратились не сразу после перелома. Я сказал, что высок риск последствий, просил хотя бы водить её на реабилитацию… — Мы тогда ещё обсуждали, что хорошо бы, если они обратились в другую больницу… Супруги переглянулись, и лица у них потускнели. Наверное, мать Ити не повела её ни в другую больницу, ни на дальнейшее лечение. — Это можно вылечить? Я спросил невольно. — Само уже не исправится. Операция может дать улучшение… Но, к счастью, при таком угле в быту ей это мешать не должно. Паралича, похоже, нет, и она правша. — Девочка, конечно, может начать стесняться, когда вырастет и будет носить короткий рукав, но при таком уровне это вряд ли будет сильно заметно. Жена врача тоже добавила это. То, что пострадала не ведущая рука, и правда было счастьем в несчастье. Но никто из нас не мог порадоваться и сказать, что всё хорошо. — Вот адрес и имя. Так или иначе, по искривлённой руке Ити и воспоминаниям жены врача личность, похоже, подтвердили. В эпоху строгой защиты персональных данных, учитывая, что перед ним полиция и речь о потерявшемся ребёнке, заведующий передал Уцуми записку с именем и адресом Ити. — Томинага Юка…? — Ай! Я тоже заглянул и прочитал вслух. Итя бодро отозвалась. Подсказка чтения давала вариант «Томинага Юка». Я смутно предполагал что-то подобное, но это было совсем не «Итя». Мы с Уцуми невольно усмехнулись. — А, чёрт! Муниципальные дома. Надо было всё-таки расширить зону. Уцуми досадливо простонал. Адрес относился к муниципальному жилью, не так уж далеко от парка «Лаванда». — Как бы сказать… у матери был уже очень большой живот, и ей, наверное, было нелегко. Но всё равно она производила впечатление человека, который не слишком-то заботится о ребёнке. Когда мы уже собирались выйти из больницы вслед за Сакурако, которая быстро ушла к машине, жена врача произнесла это с тревогой. Наши лица тоже омрачились. Честно говоря, я подумал: может, для Ити было бы лучше не возвращаться домой. Возможно, её мать не просто «не слишком заботилась» о ней, а делала с ней что-то гораздо хуже. И всё же какой бы ни была семья Ити, мы обязаны были пойти к ней домой. Нужно было понять, откуда на девочке кровь. — …Уцуми, давайте поспешим. Я перезавязал шнурки на кроссовках и сказал это. Уцуми тоже решительно кивнул. Дом Ити был уже совсем близко. 5 Дом Ити оказался одним из нескольких одноэтажных муниципальных домов на окраине нового жилого района. Мы оставили патрульную машину неподалёку, прошли под карнизами, пахнущими утром, и направились к её дому. — Здесь? — спросил я у Ити рядом с домом. Она широко улыбнулась. Я подумал: был ли где-то рядом парк? Оказалось, видимо, она имела в виду двор ближайшего детского сада. Неудивительно, что поиски парков ничего не дали. Дом Ити стоял самым крайним. На табличке у двери латиницей было написано TOMINAGA. У входа валялись трёхколёсный велосипед и ведёрко для песка. Перед тем как нажать звонок, Уцуми глубоко вдохнул. Его напряжение передалось и мне, и у меня в горле странно булькнуло. — Хм… Но сколько бы мы ни звонили, в доме Томинага никто не отвечал. Итя хотела войти внутрь, и мы кое-как её успокаивали, продолжая ждать, что кто-нибудь выйдет. — …Не открывают. — Может… уже ушли? Я посмотрел на часы: семь сорок пять утра. У меня летние каникулы, но вообще-то был будний день, и, возможно, кто-то уже ушёл на работу. — Что-то случилось? Мы с Уцуми уже растерянно переглядывались, когда сзади нас окликнули. Похоже, соседская тётушка. На ней было пёстрое свободное платье, похожее на гавайское муумуу, в руке — жёлтый пакет с мусором. — Мы нашли её на улице. Вы знаете эту девочку? — Ой, Юка, доброе утро. Вместо ответа на вопрос тётушка показала Ите знак V. Итя в ответ мило сделала ответный V и кокетливо изогнулась. Тётушка рассмеялась от умиления. Наверное, это было их обычное приветствие. — Нашли… она что, одна шла? — Да, довольно далеко отсюда. — Ужас, как опасно. Правда хорошо, что под машину не попала. Когда я ответил, тётушка с явным облегчением растрепала Ите волосы. А потом сердито уставилась на дверь её дома. — Да они наверняка ещё спят. Сказала она с раздражённым лицом. — Вчера до самого утра галдели. Вот и сегодня, небось, будут дрыхнуть до обеда. Вечно шумят когда попало. Я всё думаю, нормально ли они вообще за детьми смотрят. Тётушка чуть понизила голос и как бы невзначай пошла дальше. То ли ей хотелось выбросить мусор, то ли было неловко так откровенно сплетничать прямо перед домом Томинага. Мы пока пошли за ней и слушали. — Не хочу плохо говорить про то, как молодые воспитывают детей, но если есть время красиво разрисовывать себе ногти, можно было бы хоть немного позаботиться о детях. Отца младшего ребёнка она мужем называет, а сама, говорят, с ним даже не расписана, да и работы у него нет. Сакурако, как всегда, не интересовалась такими разговорами. Она одна осталась у входа и крутила дверную ручку. — Им-то, может, и ничего, а детей правда жалко. Вот недавно… Похоже, рассказ тётушки ещё не заканчивался. Я оставил её на Уцуми и поспешно вернулся к Сакурако. — Не заперто. — Но нельзя же просто так открывать… — Пахнет кровью. — …Что? Сакурако медленно повернула ручку и тихо толкнула дверь, словно проверяя, что замок не закрыт. Раздался тихий щелчок, дверь скрипнула, и вместе с влажным жаром наружу хлынул густой запах крови. Убийственный, резкий запах крови, запах смерти. Я невольно отвернулся и выплюнул на крыльцо горькую желудочную жидкость, поднявшуюся изнутри. — Мертва. Сакурако сказала это, достала из кармана виниловые перчатки, надела их и щёлкнула у запястья. — Уцуми! Беда! Я поспешно крикнул. Лицо Уцуми мгновенно застыло. Видимо, он почувствовал неладное по моему голосу и выражению лица. Сакурако уже открыла дверь и вошла внутрь. — Простите, нам нужно всё-таки поговорить с родителями. Вы не присмотрите немного за Юкой? Уцуми сказал это и передал Иту соседке. Та, беспокойно поглядывая в нашу сторону, всё же приветливо кивнула. — Конечно. Господин полицейский, вы им там скажите, чтобы о детях думали. И… если ей правда одной тяжело и не на кого положиться, можно же просто сказать. Я бы и за детьми присмотрела. Уцуми отвечал «да», «конечно» и поспешил обратно к нам. Соседка ещё раз окликнула нас: «Если что, говорите!» Потом сказала Ите: «Ну что, пойдём к тёте завтракать?» — и увела её к себе. Честно говоря, это спасло. Возможно… нет, скорее всего, Ите нельзя было видеть, что внутри. — Уцуми. — У… х… Когда мы вместе вошли в дом, Уцуми тоже вырвало прямо у входа. Он же полицейский… мелькнула мысль, но этот запах выдержит только человек, привыкший к трупам. Комната, похоже, была заперта наглухо, и воздух внутри раскалился. В этом жаре нагревался и сгущался запах распадающихся клеток. Он был чудовищным. — Ужас… Я огляделся. В комнате всё было разгромлено, вещи разбросаны, тут и там виднелись следы крови. — Сакурако, нельзя… Она уже начала осматривать помещение и тщательно проверяла кровь на двери и стенах. Я задрал край футболки, уже не думая о том, что оголяю живот, и прикрыл нос. Но я понимал: слушать она не станет. — Жесть… это… слишком… Уцуми застыл у входа, оглядывая комнату. — Сюда. Сакурако заглянула на кухню, быстро вернулась в гостиную и поманила нас. — …Уцуми! Планировка была старомодной, видимо, дом построили давно. Кухня не открытая, а отдельная; в ней стоял обеденный стол, заваленный самыми разными вещами. Под столом кто-то скорчился. Взрослая женщина. Спина у неё была залита красным. — Скорую! — Поздно. Она мертва. Сакурако сказала коротко. Я был уверен, что увижу худшую картину: маленького младенца, ставшего жертвой. Но перед нами, скорчившись, лежала взрослая женщина. Красиво украшенные ногти блестели в утреннем свете. — Трупные пятна уже появились. Значит, прошло больше двух часов после смерти. В челюстном суставе заметно окоченение, в конечностях оно тоже начинает проявляться… вероятно, прошло около четырёх часов. — К-Кудзё…? Уцуми вызвал по рации подкрепление и скорую, а потом потрясённо посмотрел на Сакурако, которая начала осматривать тело, и одними губами спросил у меня, кто она такая. Но даже если он спрашивал, я не знал, как объяснить. Сакурако не обращала внимания на наше замешательство и изучала мёртвую женщину. — Причину смерти… и выяснять не нужно. Её много раз ударили ножом в спину. Эта рана… да, скорее всего кухонный нож. Когда жертву вот так бьют много раз, это часто бывает от злобы, но иногда и потому, что преступник труслив. Боится, что человек ещё не умер, и наносит удар за ударом. Старательно. Сакурако словно измеряла пальцами раны на спине и говорила нам. Похоже, раны доходили до груди. Преступник, должно быть, бил с чудовищным чувством. — …Нет защитных ран? Сакурако перевела взгляд со спины на грудь, потом на руки и вдруг удивлённо пробормотала. — Сакурако? — Почему? Почему эта женщина не защищалась? — Может… нападавший был ей знаком? Наверное, она разговаривала сама с собой. Когда я ответил, Сакурако моргнула, будто на секунду вспомнила о моём существовании, и покачала головой. — Даже если знакомый, когда на тебя направляют нож, обычно сопротивляешься. Она приложила руку к губам, опустила голову и снова оглядела кухню. — Кровь в основном только вокруг кухни. В гостиной следов мало. Густо размазана только на внутренней стороне входной двери и на двери в дальнюю спальню… Почему? — Может… она открывала двери? И там её тоже ударили? — Да… на руке у женщины есть только один порез. Сказал Уцуми. Сакурако ещё раз посмотрела на тело и быстрым шагом перешла в гостиную. — Сначала… кто-то ударил её у входной двери, она поспешно закрыла дверь и рефлекторно накинула цепочку. Вероятно, простой замок могли открыть или взломать. Значит, у преступника был ключ от этого дома. Сакурако двигалась так, будто видела происходившее: прижимала правую руку, спиной закрывала дверь, обратным движением касалась цепочки. На местах, где она касалась или ударялась, были пятна крови. Цепочка уже была сорвана и сломана. Неужели нападавший был настолько силён? — Потом она пошла в спальню, вывела спящую дочь и убежала на кухню… Она прошла прямо вперёд и коснулась двери спальни. Тут тоже была кровь. Словно ведя за руку невидимого ребёнка, Сакурако вернулась на кухню. — Посмотрите, на стуле кровь. А это детские следы ног — и на оконной раме тоже. Скорее всего, ребёнок забрался на стул и сбежал через кухонное окно. Это совпадало с тем, что рассказала нам Итя. Да, эта женщина невероятная. Мы с Уцуми невольно издали поражённые звуки, и Сакурако снова недоумённо нахмурилась. — …Почему она сама не убежала? — А? — Почему не выбралась через окно вместе с ребёнком? — П-пока она спасала ребёнка, преступник сорвал входную дверь и ворвался в дом… например? Сказал Уцуми. Сакурако, похоже, этот ответ не устроил. Она ходила по кухне, оглядываясь, словно искала объяснение, которое бы её удовлетворило. И едва не поскользнулась на мусоре под ногами. — Чёрт! Почему на полу столько хлама! Сакурако повысила голос. Её раздражение было понятно. Дом Ити был просто ужасно захламлён. Возможно, часть беспорядка возникла во время борьбы, но я думаю, и до этого здесь было не прибрано. Стол, например, был завален пустыми контейнерами из-под еды из круглосуточного магазина. В углу стоял стакан с какой-то коричневой жидкостью, покрытой плесенью. Тело женщины лежало, словно раздвинув весь этот мусор. — …Хм? Но в этой картине я заметил лёгкую странность. — Что? — Нет… Просто вокруг тела не столько мусор, сколько еда. Сказав это, я старался не смотреть прямо на тело, но всё же через футболку взял валявшуюся банку консервов и упаковку пасты. — Срок годности позапрошлогодний. — …………И правда странно. — Но… паста же не гниёт. У нас дома тоже наверняка где-нибудь лежат забытые сухие макароны и консервы с истёкшим сроком. Моя мама тоже довольно небрежная. — Но почему они сейчас здесь? — Кто знает? Я склонил голову, и Сакурако снова повернулась к телу. Будто ждала, что мёртвая женщина откроет рот и подскажет ей ответ. Но трупы не говорят. — …Если бы хотела, она могла убежать. Почему эта женщина умерла здесь? Сакурако раздражённо топнула ногой. Пол скрипнул странным вмятым звуком, по нему покатилась банка консервированных персиков. — Целью, вероятнее всего, была она. Она боялась, что если убежит вместе с дочерью, удар обрушится и на ребёнка?.. Но почему нет защитных ран? Почему эта женщина не прикрывала своё тело и не сопротивлялась? Мы не понимали, почему Сакурако так за это зацепилась. Уцуми тоже выглядел растерянным и, кажется, просто ждал, когда прибудет подкрепление, пока Сакурако окончательно не испортила место происшествия. А я чувствовал, будто забыл что-то важное. — …Кстати, а где младенец? — Что? — Маленький А-тя… То есть Итя говорила, что дома есть маленький младенец. И в больнице сказали, что у мамы был большой живот… — Об этом надо было сказать сразу! Сакурако резко рявкнула на меня. От её ярости я вздрогнул. Но в то же время понял: она услышала ответ от мёртвой. — П-подождите, нельзя же так двигать тело… Сакурако внезапно взялась за тело и, страшно сказать, отодвинула его, перевернув на пол. — Кудзё, это плохо! Уцуми, которому нужно было сохранить место происшествия, запаниковал. Но дальше он не остановил Сакурако. Потому что мы увидели одно. — Люк в подполье…? Прямо под телом была маленькая дверца. Дверца, залитая ярко-красной кровью. Мы сразу поняли: она закрывала её собой. — Вот оно. Сакурако взялась за окровавленную ручку. Кровь тягуче потянулась за перчаткой, и мы смотрели, ожидая, когда она откроет дверцу. Наконец та откинулась с глухим звуком. — Сакурако! От потрясения моё дыхание на миг оборвалось. В маленьком пространстве, видимо служившем кухонным подпольным хранилищем, лежал крошечный младенец. 6 Младенец был тёмно-красного цвета и, кажется, не дышал. — Что угодно! Несите всё, чем можно охладить тело! Сакурако крикнула это, грубо смахнула рукой мусор со стола, уложила младенца посередине и сняла с него распашонку. — Т-там вроде был вентилятор! Уцуми бросился в гостиную. Я рванул к холодильнику. Внутри почти пусто: вместо еды посередине красовалась косметика. — Да чёрт, хоть что-нибудь есть? Я открыл морозилку, но генератор льда был пуст. Попытался найти охлаждающий пакет, но и его не было. — Она не могла спасти его так же, как старшего ребёнка. Но если бы держала у себя, он был бы в опасности. Поэтому спрятала его здесь и закрыла собой… чтобы защитить. Сакурако сказала это почти стоном. Тело младенца, похоже, было ужасно горячим. Наверное, потому что в такую жару он провёл долгое время в таком тесном месте. Честно говоря, я уже подумал, что… младенцу не помочь. Но Сакурако проверила его зрачки и тело, а потом выдавила: — Ещё успеем. Значит, до приезда скорой мы должны были делать всё, что могли. — З-замороженный жареный рис подойдёт? Я достал из морозилки пакет с замороженным полуфабрикатом. — Подойдёт. Дай сюда! Сакурако вырвала пакет у меня из рук, а заодно силой содрала с меня футболку, положила её поверх упаковки и уложила на неё младенца. — Вентилятор! Нашёл! Вернувшийся Уцуми поставил вентилятор. — Ну же… проснись. Сакурако двумя пальцами начала ритмично нажимать на грудь младенца. Непрямой массаж сердца. Ребёнок был таким маленьким, что по Сакурако было видно, как она напрягает каждый нерв. — Может, поискать автоматический наружный дефибриллятор?! Спросил Уцуми. — Нет. Министерство здравоохранения запрещает использовать дефибриллятор на детях младше года. Я бы сказала, что к чёрту законы, но не знаю, какой вред он нанесёт этому крошечному телу. — Тогда что ещё можно сделать? — Сейчас главное — охлаждать. Младенцы не умеют сами регулировать температуру тела. Попроси у соседей что-нибудь холодное! Едва отдав Уцуми указание, Сакурако внезапно накрыла своим ртом нос и рот младенца. Я не сразу понял, а потом сообразил: искусственное дыхание. Проверив, что лёгкие младенца раздуваются, она дважды вдохнула воздух, убрала рот и снова продолжила массаж. Способ показался мне каким-то слишком прямолинейным, но ведь и взрослому нужно зажимать нос. Всё было логично. — Слышишь? Дети, что бы ни случилось, не должны умирать. Продолжая массаж сердца, Сакурако говорила с младенцем. — Очнись. Тебе слишком рано уходить. Вдруг я вспомнил, как перед смертью бабушки медсестра просила нас с ней разговаривать. Говорят, от голоса человек может прийти в сознание. Слушая Сакурако, я вылил в раковину весь маленький флакон дезодорирующего спрея, который всегда носил с собой, тщательно промыл его водой из-под крана и наполнил водой. — Может, попробовать распылять на тело? Наверное, почти ничего, но если будет ветер от вентилятора, испарение хоть немного снизит температуру. Наверняка это и правда была мелочь. Но даже мелочи, если их собрать, могут превратиться во что-то. Сакурако кивнула, и я начал распылять холодную воду на тело младенца. Что ещё можно сделать? Да что же скорая так долго! И всё же, возможно благодаря действиям Сакурако, краснота начала уходить с кожи младенца, и цвет становился ближе к обычному. — Живи, живи. Жить — вот ваша задача, малыши. Ты не должен умирать. Сакурако всё говорила с младенцем, будто читала заклинание. Я впервые видел её такой отчаянной. До сих пор мне казалось, что она любит мёртвых. Казалось, она человек, окутанный тишиной смерти. Но сейчас, с горячим потом, стекающим по шее, она всей душой пыталась спасти жизнь младенца. — Если ты уйдёшь, твоя сестра останется одна. Прошу, очнись хотя бы ради неё! Пожалуйста, не оставляй эту девочку одну. Эти слова пронзили мне грудь. Да. Ради Ити тоже мы обязаны удержать эту жизнь. — Я тоже спрошу у соседей, нет ли у них охлаждающего пакета! Ещё раз распылив воду на тело младенца, я сказал это Сакурако и уже собирался идти по соседям, когда в прихожей раздался крик. — Уцуми?! Голос, без сомнения, принадлежал Уцуми. Я бросился из кухни и увидел его у входа: он сидел на полу, в одной руке сжимал охлаждающий пакет. — Ч… — Не подходи! Уцуми закричал. Перед ним стоял мужчина. Верхняя часть тела голая, внизу только короткие шорты карго, обуви нет. Зато всё тело покрыто тёмной, засохшей коркой крови. Меня передёрнуло. Было ясно: он не в себе. — Э… В руке у мужчины был нож из нержавейки. Из руки Уцуми, сидевшего на полу, тоже текла красная кровь. — Вы двое! Бегите! Уцуми крикнул мне это и начал подбирать с пола разные вещи, одну за другой швыряя их в мужчину. Глаза у того были странно налиты кровью, но при этом расфокусированы. Он смотрел на нас и всё время бормотал что-то невнятное. Одного взгляда хватало, чтобы понять: этот человек ненормален и опасен. — Сакурако! Преступник! Нужно бежать через окно! Я сказал это и потянул Сакурако за руку. Но она изо всех сил отдёрнула её. — Нельзя! Сейчас мои пальцы — сердце этого ребёнка! Пока я продолжаю компрессии, кислород поступает к его мозгу. Я не могу убрать руки! — Чёрт! Тогда что делать? Убежать одному? …Нет, я не мог. Не мог так поступить. Если бы я это сделал, наверняка жалел бы до самой смерти. Я недостаточно силён, чтобы выдержать такое. Значит, остаётся только одно. Я схватил на кухне бутылку с приправой и выскочил в гостиную. Мужчина уже проник в дом, а Уцуми как раз вцепился ему в ноги, пытаясь остановить. — Не пущу-у-у! Уцуми храбро кричал. У мужчины был нож, и всё равно Уцуми отчаянно пытался задержать его. Наверное, хотел дать нам время сбежать. Я отвинтил крышку большого флакона с солью и перцем, задержал дыхание и со всей силы швырнул содержимое в мужчину. — Кх-кхоф! Мужчина закашлялся и инстинктивно прикрыл лицо. Дождь из соли и перца. В глаза щипало, носу тоже должно было быть тяжело. Я не упустил возникшую брешь. В следующую секунду мужчина с грохотом рухнул на пол. Я и сам почти не понял, что произошло. Из-за соли с перцем у меня тоже болели глаза, а главное — мужчина был страшен. Я схватил руку с ножом и дальше уже почти с закрытыми глазами заломил её назад, подсёк ногу и повалил мужчину на пол. Похоже, он потерял сознание. Честно говоря, я не думал, что приём сработает настолько чисто. Почти чудо. — Т-Татэваки?! Соль с перцем, кажется, досталась и Уцуми, который был у ног мужчины. С красными глазами, кашляя, он издал потрясённый возглас. — Быстрее! Сейчас было не время удивляться или морщиться от боли. Сначала нужно обезвредить мужчину. Я поторопил Уцуми, и тот поспешно надел на мужчину наручники, а потом вытащил из его руки нож. — Т-ты… дзюдо занимался? Тяжело дыша, спросил Уцуми. — Дед преподаёт дзюдо, у него школа. Но я в этом плохо разбираюсь, единственное, что запомнил, вот такие приёмы самообороны… Не обязательно становиться сильным, но способы защитить себя и кого-то рядом лучше знать, — дед всегда так говорил. Я учился почти из вежливости, но не думал, что это правда пригодится, и мысленно поблагодарил деда. Хотя, наверное, во второй раз так уже не смогу. — Вот такие вещи, знаешь, лучше заранее говорить. Меня же порезали, а я уже думал, что он и вас зарежет, поэтому был просто в отчаянии… — А… Я попытался посмотреть, насколько серьёзна рана ворчащего Уцуми, и в этот момент издалека донеслась сирена. — Подкрепление… Почти одновременно до нас донёсся тихий кашель: кхе-кхе, — а потом слабый младенческий плач. Из моего тела разом ушли все силы. Кажется, впервые в жизни я от всего сердца поблагодарил бога. Конец Благодаря отчаянным действиям Сакурако младенец выжил. Говорили, если бы мы нашли его на несколько минут позже и если бы не её реанимация, неизвестно, чем бы всё закончилось. Я снова подумал, что Сакурако невероятная. Если бы там были только я и Уцуми, мы бы не то что не спасли младенца, даже не нашли бы его. В тот день на кухне была убита, как мы и думали, мать Ити. Убивший её мужчина был её сожителем и отцом младенца. Похоже, они поссорились из-за того, что он не работал, и он, пьяный, ударил её ножом. По результатам проверки в его организме нашли следы наркотика-стимулятора. Мать Ити получила больше десяти ножевых ран в спину. Её били снова и снова, а она всё равно до конца защищала детей. И всё же реакция общества на неё была до боли жестокой. Пока не появилась новая тема, утренние телешоу день за днём обсуждали убийство в Асахикаве. В «Твиттере» одно за другим публиковали и распространяли бессердечные слова. Мать Ити была жертвой, но люди обвиняли и её. В сообщениях СМИ она оказалась не матерью, которая ценой жизни защитила детей, а преступницей, пренебрегавшей воспитанием и подвергшей ребёнка опасности. От этого у меня болезненно сжималось сердце. Трупы, с которыми мы сталкиваемся вместе с Сакурако, всегда печальны. Мне и Сакурако полиция вручила благодарственные грамоты. Когда я услышал, что дадут ещё и памятный подарок, я гадал, что же это будет, но оказалось — просто рамка для этой грамоты. — Береги её. Если сделаешь что-нибудь плохое, с этой грамотой тебе смягчат наказание. Уцуми сказал это со смехом. Но я, по крайней мере, не собирался совершать ничего плохого. Да и когда получу водительские права, было бы жалко тратить такую вещь на смягчение наказания за превышение скорости или неправильную парковку. Хотя будущего не знаешь. Я повесил грамоту рядом с домашним алтарём и молился, чтобы мне никогда в жизни не пришлось ею воспользоваться. Итю и её младшего брата, говорят, забрали дальние родственники. Один раз они вроде приходили поздороваться в полицейский пост, где служил Уцуми. Он сказал, что люди они добрые. Итя была бодрой. Я от всего сердца желаю ей счастья. Рана, которую Уцуми получил от мужчины, потребовала нескольких швов, но, когда мы встретились в следующий раз, он был всё таким же беззаботным, весёлым и дружелюбным. Позже мы ещё не раз с ним столкнёмся, но это уже другая история. Каждый раз, когда приходит жаркая пора, я вспоминаю тот день, и каждый раз грудь обжигает горячее сожаление. Сколько бы лет ни прошло, это не меняется. Я понимаю, что мир не настолько мягок, чтобы всё заканчивалось счастливым финалом. Но если бы только было можно, я хотел бы добраться туда раньше. И спасти её. Одну печальную мать, которая ушла, так и не сумев правильно выразить свою твёрдую, настоящую любовь. Глоссарий Тропическая ночь (熱帯夜, nettaiya) — японский метеорологический термин для ночи, когда температура не опускается ниже 25 °C. Особенно характерен для разговоров о тяжёлой летней жаре и духоте в японских городах. «Брут… и ты тоже…» (ブルータス……お前もか, Burūtasu... omae mo ka) — ставшая в Японии крылатой формула знаменитого «И ты, Брут?» из шекспировского «Юлия Цезаря». Часто употребляется шутливо, когда кто-то или что-то неожиданно «предаёт» говорящего — здесь эту роль играет отсутствие льда. Ячменный чай (麦茶, mugicha) — напиток из обжаренного ячменя, обычно не содержащий кофеина. В Японии мугитя особенно популярен летом: его часто заранее заваривают и держат охлаждённым в холодильнике. «Жаркий летний день» (真夏日, manatsubi) — официальный японский метеорологический термин: так называют день, когда максимальная температура достигает 30 °C или выше. В русском переводе это понятие передано более свободно как «жара последних дней». Комбини (コンビニ, konbini) — японский магазин повседневных товаров формата convenience store, обычно работающий круглосуточно. Помимо еды и напитков, в комбини продаются журналы и бытовые мелочи, а сами магазины давно стали привычной частью городской жизни Японии. Кобан (交番, kōban) — небольшой районный полицейский пост, характерный для японской системы полиции. Кобаны расположены непосредственно в жилых кварталах и возле станций; туда обращаются с потерянными вещами, за помощью с дорогой, при мелких происшествиях или, как здесь, если найден потерявшийся ребёнок. «Местное производство — местное потребление» (地産地消, chisan-chishō) — распространённая в Японии концепция поддержки продуктов, произведённых и употребляемых в одном регионе. Особенно заметна в сельскохозяйственных районах вроде Хоккайдо и часто связана с подчёркнутой гордостью за местные продукты. Кайрамбан (回覧板, kairanban) — папка или доска с объявлениями от муниципалитета либо районного сообщества, которую по очереди передают от одного дома к другому. В переводе это передано как «круговая рассылка», но традиционно речь идёт именно о физически циркулирующих между соседями уведомлениях. Неглект (ネグレクト, negurekuto) — заимствованный из английского термин, которым в Японии обозначают пренебрежение обязанностями по уходу за ребёнком: недостаток питания, медицинской помощи, надзора и других необходимых условий. Рассматривается как одна из форм жестокого обращения с детьми. Детская консультационная служба (児童相談所, jidō sōdansho) — государственная служба защиты и поддержки детей в Японии. Такие учреждения занимаются в том числе сообщениями о насилии и неглекте, семейными проблемами и ситуациями, когда ребёнку может требоваться защита. Отрывной перелом (剝離骨折, hakuri kossetsu) — перелом, при котором небольшой участок кости отрывается в месте прикрепления сухожилия или связки. У детей подобные повреждения могут возникать из-за сильного натяжения тканей; неправильное сращение костного фрагмента способно нарушить работу сустава. Варусная деформация локтя (内反肘, naihanchū) — деформация, при которой предплечье при выпрямленной руке отклоняется внутрь относительно нормальной оси локтевого сустава. Может оставаться после неправильно сросшегося детского перелома и в лёгкой форме почти не мешать повседневной жизни. Бархатистый плоский мертвоед (ビロウドヒラタシデムシ, birōdo-hirata-shidemushi) — японский вид жука из группы мертвоедов, питающихся разлагающимися останками животных. Именно поэтому Сакурако, постоянно имеющая дело с костями и трупами животных, замечает, что встречает таких жуков довольно часто. Трупные пятна (死斑, shihan) — посмертные красно-фиолетовые участки кожи, возникающие из-за перераспределения крови под действием силы тяжести после прекращения кровообращения. Их появление и выраженность используются в судебной медицине как один из признаков при приблизительной оценке времени смерти. Трупное окоченение (死後硬直, shigo kōchoku) — постепенное посмертное затвердевание мышц вследствие биохимических изменений в тканях. Распространение окоченения на разные группы мышц может помогать ориентировочно оценить давность смерти, хотя скорость процесса зависит от множества условий. Защитные раны (防御創, bōgyosō) — повреждения, которые человек получает, пытаясь закрыться от нападения, схватить оружие или отвести удар; часто обнаруживаются на кистях и предплечьях. Их отсутствие тоже может иметь значение при восстановлении обстоятельств нападения, хотя само по себе ничего однозначно не доказывает. Подпольное хранилище (床下収納, yukashita shūnō) — встроенный отсек под полом, доступный через небольшой люк; в японских домах такие хранилища нередко устраивают на кухне для запасов и редко используемых вещей. В русском тексте японская бытовая реалия передана как «люк в подполье». Какусэйдзай (覚醒剤, kakuseizai) — японский термин для сильнодействующих наркотических стимуляторов, прежде всего амфетаминового ряда и метамфетамина. В русском переводе он обобщённо передан как «наркотик-стимулятор». Вайдо-сё (ワイドショー, waido shō) — характерный для японского телевидения формат дневных информационно-развлекательных программ, смешивающих новости, обсуждения в студии, светскую хронику и громкие происшествия. Такие передачи нередко подолгу и эмоционально разбирают резонансные преступления и общественные скандалы; в переводе термин передан как «утренние телешоу». Камидана (神棚, kamidana) — домашний синтоистский алтарь, буквально «полка для ками». Обычно это небольшое священное место в доме, где хранят талисманы и подношения синтоистским божествам и перед которым молятся; именно рядом с такой камиданой герой вешает полученную от полиции грамоту. ---------- Третья кость. Человек, которого можно убить Действующие лица Тиёда Сёко, тётя наречённого Сакурако. С самой Сакурако тоже близко знакома. Тодо Сэйдзиро, глава семьи Тодо. Кимико, его жена. Синтаро, сын. Наследник. Кадзуми, старшая дочь. Нанао, седьмая дочь. Тосиюки, муж Нанао. Ятиё, восьмая дочь. Кодзи, внук Сэйдзиро. Двоюродный брат Сёко. Канадзава Масанори, слуга семьи Тодо. Нанако, домработница. 1 Если говорить о трёх главных душевных вкусах Асахикавы, то это «банановая выпечка», «джундог» и «хот-дог». Без любого из них я, пожалуй, просто не выжил бы. Но туристические журналы и гастрономические подборки обычно пишут об «асахикавском рамэне», «синко-яки» и «солёном хорумоне». В Асахикаве нет моря, зато здесь издавна процветало животноводство, особенно свиноводство. Поэтому свинину используют в обычном бульоне для асахикавского рамэна, и именно поэтому Асахикава стала родиной солёного хорумона и свиной шейки. В общем, всё закономерно. Наверное, поэтому жители Асахикавы так любят «якинику». Под этим словом у нас подразумевают не ресторан, а когда в выходной день во дворе или на берегу реки жарят на углях мясо и овощи. Разумеется, никто не называет это модным словом «барбекю»: все одинаково говорят «якинику» или «жарка на улице». Насколько часто жители Асахикавы жарят мясо на улице? Настолько, что в тёплое время года, в ясный выходной, где-нибудь после обеда и до вечера, если из соседнего двора или хотя бы откуда-то поблизости не тянет аппетитным запахом жарящегося мяса, для Асахикавы это почти немыслимо. В супермаркетах как само собой разумеющееся лежат уголь и решётки для якинику, большие пакеты маринованной баранины для дзингисукана, варёная лапша для якисобы, баранина, говядина, свинина и морепродукты. Сырое мясо продают со скидкой не только мясные лавки, но даже обычные рестораны якинику. Для жителей Асахикавы праздничная жарка мяса на улице — лучшая форма общения: вкусная, весёлая и сближающая людей. Так вот, вскоре после начала летних каникул я угощался потрясающе вкусным мясом во дворе дома госпожи Сёко. Были разные части асахикавской свинины Арасияма Herb Pork, иберийская свинина, редкая, как говорят, короткорогая говядина и саффолкская баранина из Сибэцу. Я удивился: неужели богатые люди тоже жарят мясо во дворе? Но выбор мяса у них, конечно, был вполне богаческий. А ещё несколько видов летних овощей из сада. Их смазывали особым маслом: тёртый чеснок, соль и несколько специй, разведённые в оливковом масле. И, что удивительно, овощи получались ничуть не хуже этого великолепного мяса. Мои любимые сисито и кукуруза были ожидаемо прекрасны, но тёмной лошадкой оказался цукини. Стоило отправить горячий кусочек в рот вместе с поджаристым ароматом, как сочная мякоть разливалась по языку и будто таяла. Убийственно вкусно. Просто... от одного этого можно было потерять сознание. — Спасибо за угощение. — Как хорошо, что ты всё подчистую съел. Наоэ сказал, что не приедет, и я боялась, что останется лишнее. Я уже наелся до отвала и перекладывал оставшиеся угли в горшок для тушения, когда госпожа Сёко радостно сказала это. Если честно, я немного переел. Конечно, было чувство, что такую вкуснятину грех оставлять, но Сакурако почти не ела мяса. Няня жаловалась, что Сакурако с детства привередничает и всё время требует одни сладости, и, похоже, это правда: мясо её особенно не радует. «Как можно не есть такое вкусное мясо?!» — это возмущение, кажется, и толкнуло меня к чрезмерному аппетиту. Стоило пошевелиться, и казалось, что съеденное вот-вот полезет обратно. — Жаль, что Арихара занят работой. Чтобы еда всё-таки не полезла наружу, я сказал это чуть тише обычного. Госпожа Сёко, сидевшая на скамейке, с сожалением кивнула: — И правда. Тонкая золотистая ложечка ударилась о стеклянную чашу с прохладным звоном. В чаше таял домашний клубничный сорбет, который она ела на десерт, оставляя на дне красные пенистые разводы. — Он правда только и делает, что работает. Прямо беда. Если бы его наречённой была не Сакурако, ему бы уже отказали. — Да? Я, наоборот, удивился: мне казалось, что если кто и способен взять в жёны Сакурако, так это только настолько безупречный человек, как Арихара. Госпожа Сёко криво улыбнулась. Сакурако, сидевшая рядом, делала вид, что всё это её не касается, и ела уже третью порцию сорбета. — Подумай сам. Часто найдёшь девушку, которая не жалуется, даже если из-за работы жених с ней почти не видится? Он срывает планы, почти не пишет, а она не обижается, не волнуется, сидит себе спокойно и ждёт, доверяя ему. Наоэ очень повезло. Госпожа Сёко вздохнула. Если подумать, Сакурако и правда не кривится, когда договорённость срывается. Она обходится одним: «Ничего не поделаешь». И вряд ли ей нужны ежедневные звонки и письма. — А вам не бывает одиноко, когда вы не можете встретиться? Мне вдруг стало интересно: неужели это правда? Может, она просто терпит? — Нет. Пусть только будет жив-здоров. Но, как я и ожидал, Сакурако ответила коротко, равнодушно, словно это сущая мелочь. В данный момент всё её сердце, похоже, было отдано одному клубничному сорбету. Для занятого работой Арихары, наверное, удобно, что по нему не скучают. Но вместе с мыслью «ну и хорошо» у меня возникло ощущение, что ему самому, может быть, немного одиноко. — Но... вам тоже иногда стоит с ним связываться. Самой. Я сказал это, и сидевшая рядом госпожа Сёко опять криво улыбнулась. Её взгляд словно говорил: «Я с тобой согласна, но говорить ей это бесполезно». Мне стало слегка неуютно. И правда, дальше мне уже не стоило вмешиваться. — Но всё равно беда. На следующей неделе мы должны были вместе ехать поздравлять дедушку с днём рождения, а Наоэ опять за границу. И даже не может сказать, когда вернётся... ну вот! Словно разгоняя чуть помутневший воздух, госпожа Сёко сказала это голосом немного выше обычного и хлопнула ладонью по подлокотнику. — Ну вот... что? — Мне совсем не хочется ехать. Я бы даже притворилась больной, но так, конечно, нельзя. Она и правда выглядела так, будто ей неприятно и тревожно: между бровями залегла складка. Я же, как все знают, человек дедушкин, и подумал, что, будь это день рождения моего деда, мне было бы радостно уже выбирать подарок. — Это какой-то особенный юбилей? — Да. Девяностолетие, поэтому родственники устраивают праздник... — Ого. Госпожа Сёко снова глубоко вздохнула. Похоже, день рождения дедушки её правда не радовал. Впрочем, если подумать, в последнее время ей пришлось многое пережить. Печальное дело, связанное с её погибшим в несчастном случае мужем, к сожалению, уже перестало быть только её личной бедой. Неудивительно, что ей неловко встречаться с роднёй. Но девяностолетие — это девяностолетие. Не пойти — тоже наверняка вызовет разговоры. — Может, планы ещё изменятся, и Арихара всё-таки поедет с вами. — Хотелось бы... Госпожа Сёко опустила глаза. Я и сам понимал, что надежды мало. Чтобы чем-то скрыть ставшую ещё тяжелее атмосферу, я пошевелил щипцами пепел в гриле. Сильное солнце и не успевший остыть жар обжигали щёки. — ...Сакурако. Спустя недолгое молчание госпожа Сёко сменила позу на скамейке и осторожно заговорила. — Отказываюсь. Но Сакурако ответила прежде, чем услышала просьбу. Вот уж действительно отрезала. — Ну что ты! Я же ещё ничего не сказала. — Всё равно ты скажешь, что не хочешь ехать одна. — Раз понимаешь, могла бы и поехать со мной. — Отказываюсь. — Сакурако! Госпожа Сёко вцепилась в Сакурако, которая уже подчистила сорбет и всё ещё с сожалением смотрела в стеклянную чашу. Сёко отчаянно не сдавалась. Но Сакурако только хмурилась и явно не собиралась соглашаться. — Во-первых, мне там делать нечего. — Как же нечего? Ты можешь поехать вместо Наоэ. Прекрасная причина. К тому же твой дедушка был дружен с моим. Если ты приедешь, мой дедушка наверняка обрадуется. Вот и решено. — Я сказала: отказываюсь. Я понимал, почему госпожа Сёко не хочет ехать одна. Но и Сакурако, которая терпеть не может без нужды встречаться с людьми и вести эти утомительные разговоры, тоже понимал. Я сидел рядом и с тревогой смотрел на их перепалку, не зная, что делать. И тут меня осенило. — Эм... но если взять с собой Сакурако, от этого, наоборот, может стать только больше хлопот... Сакурако, словно проклятие фараона, обрушивающееся на грабителей гробниц, раздражает людей, вызывает споры и вносит хаос. Я понимаю, что злого умысла у неё нет и что это, наверное, её способ жить, но тем, кого затягивает в происходящее, от этого не легче. — ... Госпожа Сёко не ответила. Зато сразу замолчала и стала переводить взгляд с меня на Сакурако. — Верно... Снова небольшая пауза. — ...Тогда, Сётаро, ты тоже поедешь со мной. — Что? — Потому что с одной Сакурако и правда тревожно. — Чего-о? — Если ты будешь с нами, Сакурако тоже согласится, правда? Она улыбнулась, посмотрела на меня, потом ласково толкнула плечом широкое плечо Сакурако. — С кем бы то ни было, я не поеду. — Вот именно! И вообще, мне-то там уж точно делать нечего! Если Арихара женится на Сакурако, она, конечно, станет вашей родственницей, но я вообще посторонний! Я запаниковал: никак не ожидал, что стрелки переведут на меня. — Ничего страшного. Скажем, что ты мой возлюбленный. — В-возлюбленный?! Что-о-о?! — Возлюбленный... нет, это уж совсем... — ...Необязательно делать такое ужасное лицо. Пока я моргал от потрясения, госпожа Сёко обиженно надула губы. Наверное, я и правда прозвучал немного грубо. — Нет, дело не в том, что мне неприятно, просто... разве это не слишком неправдоподобно? Конечно, госпожа Сёко намного старше Сакурако, да и, пожалуй, старше моей мамы. Но выглядит она куда моложе мамы, она милая, очаровательная, и если выбирать «нравится» или «не нравится», то она мне очень нравится. Если она в беде, я не против помочь. Но изображать её возлюбленного — это как-то... — Разница в возрасте всё-таки слишком большая. Я ведь ещё несовершеннолетний. Старшеклассник. — Ты такой спокойный, что если сказать, будто тебе двадцать, все решат, что ты просто выглядишь моложе. Когда меня называют спокойным, это приятно. Особенно на фоне моего старшего брата, которого ругают за непоседливость в любом возрасте. Но всё равно идти на богатую вечеринку мне ужасно не хотелось. — В любом случае, это невозможно! — Понятно... Мне было жаль госпожу Сёко, но на это я никак не мог сказать «да». Я резко и твёрдо отказал, и её лицо, словно осыпающийся цветок розы, прямо на глазах потемнело. Между бровями залегли складки, большие глаза увлажнились, будто она вот-вот расплачется. — Мне и раньше было тяжело в родном доме. Но до сих пор со мной был Акихито, и я справлялась. А теперь ехать одной... правда тяжело... «После всего, что случилось...» — она не произнесла это вслух, только беззвучно шевельнула губами и закрыла лицо ладонями. Я в панике посмотрел на Сакурако, словно прося помощи, но та уже успела подняться со скамейки, отвернулась от нас и смотрела на монгольский дуб. — Сакурако... — Посмотри, там кокон сатурнии. Его сразу видно по сетчатой оболочке. У мотыльков бывают периодические вспышки численности. Говорят, сейчас в районе Момбэцу массово расплодилась непарная шелкопрядка; возможно, скоро и в Асахикаве эти крупные мотыльки будут летать по всему городу. — Нет, я не о мотыльках... — Говорят «мотылёк» и «бабочка», но с точки зрения биологической классификации между ними особой разницы нет. В немецком и французском, например, их называют общими словами Schmetterling и Papillon. У Гессе, которого печатают в учебниках по японскому... Я и не надеялся, но, похоже, она была не на моей стороне. Притворяясь, что не замечает расстроенную госпожу Сёко, Сакурако увлечённо заговорила о коконе на дубе. Хотя, может, она как раз притворялась увлечённой. — ...Ладно. Если Сакурако тоже поедет, я согласен. От её поведения я всё сильнее злился и в итоге не выдержал. Не буду отрицать: это было не столько ради госпожи Сёко, сколько из мелкого желания поставить Сакурако в неудобное положение. — Я уже сказала, что мне это не нужно. — Ничего страшного! Няня будет за. Она как следует подготовит вас к выходу. — Что?! — Госпожа Сёко в беде, тут ничего не поделаешь. Интересно, что подумает няня, если узнает, что Сакурако собиралась сделать вид, будто её это не касается, и не поехать? — Ты... ты меня шантажируешь?! — Я просто говорю то, что думаю. Лицо Сакурако мигом покраснело. Няне она перечить не могла. Стоило настучать няне, и та, услышав, что госпожа Сёко в затруднении, подготовила бы всё к выходу и утром безжалостно выставила бы Сакурако из особняка, сколько бы та ни злилась и ни дулась. Я ухмыльнулся. Но самым хитрым игроком здесь оказалась всё-таки другая. — Правда?! Как хорошо! Значит, вы оба поедете со мной! Госпожа Сёко вскинула лицо и улыбнулась. — Да, одну Сакурако брать и правда тревожно, а с одним Сётаро мне будет не по себе. Бабушка очень любит принимать гостей, она наверняка будет рада вам обоим! Она радостно хлопнула ладонями перед грудью — теми самыми руками, которыми только что закрывала лицо. Сакурако нас игнорировала и, почти прижавшись лбом к дубу, что-то бормотала. Наверное, проклинала меня. «Ура, на этот раз я победил!» — я был совершенно доволен собой. И до самой обратной поездки в тот день так и не понял, что страдать в итоге придётся и мне. 2 Через неделю мы на машине Сакурако отправились в Саппоро, где находился родной дом госпожи Сёко. Мне пришлось ломать голову, как объяснить маме ночёвку в Саппоро, но госпожа Сёко всё уладила сама. Она умеет располагать к себе людей, и они с мамой, похоже, быстро нашли общий язык. Возможно, обе потеряли дорогих супругов и поэтому что-то в них отозвалось друг другу. Съехав со скоростной дороги на развязке Саппоро, машина поехала прямо в город и дальше по дороге вдоль большой реки. Даже я знал: это Тоёхира. Асахикава — город рек, поэтому такие речные пейзажи почему-то странно успокаивают. Некоторое время мы ехали вдоль Тоёхиры, потом направились к центру. Между зданиями важно возвышалась главная примета города — Телебашня. Было половина первого. Красная металлическая башня впивалась в чистое синее небо. Саппоро находится примерно в двух часах езды от Асахикавы, а на поезде JR — меньше чем в полутора. Это, само собой, главный город Хоккайдо. Хотя Асахикава, как ни крути, третья по населению севернее Токио, и на первый взгляд нельзя сказать, что она настолько уж уступает Саппоро. Конечно, в Саппоро много магазинов, которых у нас нет, и я не стану заявлять, будто Асахикава ему ровня. Просто городской вид не так уж отличается. Правда, в отличие от Асахикавы, стоит выехать на окраины Саппоро, и сельских пейзажей там не появится. Куда ни поедешь, всюду ряды домов, супермаркеты, круглосуточные магазины, кафе — чувствуется размах города с населением в миллион девятьсот тысяч. Даже если машина едет к горам, это всё равно до конца «город Саппоро». Зато, наверное, из-за столичности дома в Саппоро кажутся маленькими. И сады маленькие, и парковки тесные. Конечно, от района зависит, но в среднем участок где-то восемьдесят цубо, а хотелось бы сто... совсем не как в Асахикаве. Впечатление такое, будто в узкое место насильно напихали слишком много домов. Даже дышать как-то тесно. Везде свои плюсы и минусы. Пока я думал об этом, машина проехала мимо парка Одори, расцвеченного красными и жёлтыми цветами, и всё дальше направлялась к горам. По дороге мы пообедали в дорогом на вид заведении, куда госпожа Сёко ходила с давних пор. Точнее, это, кажется, был суши-ресторан. Потом машина въехала в район Мияномори. И там моё мнение «в Саппоро маленькие дома» моментально пришлось пересмотреть. Мы попали в престижный жилой район на возвышенности. Там один за другим стояли особняки даже больше, чем дома госпожи Сёко и Сакурако, и у меня едва кровь носом не пошла. Богачи Саппоро выглядят богачами без всяких скидок. Наконец наша машина втянулась на территорию особенно крупного особняка. Среди множества домов западного стиля этот был великолепной японской постройки и казался роскошнее и внушительнее всех остальных. Я был готов к тому, что родной дом госпожи Сёко окажется впечатляющим, но, увидев его своими глазами, всё равно оробел. Когда машина остановилась, к нам быстрым шагом подошёл маленький пожилой мужчина. На нём был элегантный чёрный костюм, и я уже было напрягся, решив, что это дедушка госпожи Сёко, но оказалось, что это слуга по имени Канадзава. Госпожа Сёко объяснила: он с давних времён служит и помогает её родной семье, дому Тодо. — Вы, должно быть, устали. Прошу, проходите с барышнями внутрь, выпейте чего-нибудь холодного. Канадзава сказал это мне, пока я копался с багажом, и мягко подтолкнул меня в спину, предлагая первым войти в дом. Сакурако и остальные уже направились к входу. Но мы подготовили ещё и парадную одежду для вечеринки, так что вещей было неприлично много для трёх человек на одну ночь. Заставлять пожилого Канадзаву нести всё это казалось мне неправильным. Не в моём характере. — Ничего, они лёгкие. Эта ложь раскрывалась сразу же, стоило мне снять с машины тяжеленную тележку госпожи Сёко. Что там вообще лежит? Я упрямо продолжил таскать багаж. Канадзава на миг сделал растерянное лицо, но я улыбнулся ему, и он тоже улыбнулся, будто говоря: «Ну что ж, ничего не поделаешь». Пусть до Сакурако мне далеко, но, похоже, моя улыбка тоже обладает неожиданной силой. — Тогда проводите меня, пожалуйста, до входа. Дальше понесут другие. Я ответил «хорошо», и он снова широко улыбнулся. Пока мы вдвоём несли вещи к входу, Канадзава всё время говорил со мной вежливо и заботливо: «Простите, что заставляем гостя помогать. Вы правда нас выручаете», «Осторожнее, здесь ступенька». Я человек простой, и сразу подумал, что он мне нравится. Когда мы донесли багаж, другие люди, как он и говорил, тут же забрали вещи. Я подумал, что тогда они могли бы с самого начала выйти наружу, но, наверное, лично встретить гостей первым было правилом самого Канадзавы. Он проводил меня, отставшего от всех, в гостиную. Не только у входа, но и по всему коридору висели картины, стояла керамика, были расставлены великолепные цветочные композиции. Я невольно ахал. В основном от мысли: «Наверняка страшно дорого». Если спросить, мой ли это вкус, ответ был бы однозначно нет. Мне куда больше нравились предметы искусства в доме госпожи Сёко. Среди них я заметил единственную старую картину с кошкой, похожую на грязные каракули, и невольно остановился. Может, кто-то из домашних нарисовал её в детстве? Пока я так думал, Канадзава опять улыбнулся. — Вы понимаете! Конечно, это подлинник. Подарок от самого Фудзиты. В молодости господин несколько раз ездил во Францию и был с ним знаком. — Ого... Я ответил, что это потрясающе, и Канадзава выглядел по-настоящему счастливым и гордым. Прямо как няня, когда хвалят Сакурако. Наверное, он очень любит господина, то есть, вероятно, дедушку госпожи Сёко. По правде говоря, я понятия не имел, кто такой этот Фудзита. Но атмосфера была не та, чтобы признаться, поэтому я промолчал. Зато понял, что в глазах Канадзавы мои акции стремительно растут, и стало неловко. Вскоре меня провели в гостиную. Там на диване сидели госпожа Сёко и Сакурако, освежая горло напитками из красивых синих гранёных бокалов, а рядом находилась женщина с великолепными седыми волосами в прохладном летнем кимоно из тонкой ткани. Я сразу понял, что это бабушка госпожи Сёко. Черты лица у них чем-то похожи. Хотя острый подбородок и чуть строгие уголки глаз, пожалуй, больше напоминали Арихару. — Здравствуйте... Все взгляды разом обратились ко мне, и я пробормотал это, склонив голову. — Проходите сюда. Что будете пить? Вы мальчик, может быть, лучше сок? Бабушка госпожи Сёко плавно поднялась и, словно протягивая мне руку, сказала это. Воздух качнулся, донёсся лёгкий аромат саше, и в голове у меня вдруг бурей пронеслись воспоминания о покойной бабушке. Моя любимая бабушка тоже часто носила кимоно. — Сотаро, кажется? Как же вы оба выросли. Бабушка посмотрела на меня и Сакурако, ностальгически смягчив глаза. Она выглядела такой радостной, такой нежной, что у меня ёкнуло сердце. На мгновение мне показалось, будто дух моей бабушки сошёл на бабушку госпожи Сёко. — Э... простите? Но такого, конечно, быть не могло. Я разве встречал эту женщину? — Бабушка, эм... Госпожа Сёко вздрогнула и поспешно потянула бабушку за рукав кимоно. Но та, кажется, не заметила. — Ну что ты. В детстве ты приезжал смотреть снежный фестиваль вместе с Наоэ и остальными. Хотя да, Сотаро тогда был совсем маленький и мог не запомнить. Но тогда... Бабушка улыбалась, продолжая говорить. — Бабушка! Я не понимал, о чём она, и растерянно моргал, а госпожа Сёко окликнула её уже с явным упрёком. И тут бабушка будто что-то поняла: её лицо застыло. — ...Да, верно. Прости, я... Повисла странная атмосфера. Бабушка снова посмотрела на Сакурако, потом на меня. Сакурако отвернулась, и я не видел её лица. Сам я, наверное, выглядел совершенно сбитым с толку. Бабушка некоторое время смотрела на меня странным взглядом, а затем обратилась к госпоже Сёко уже с выражением: «Тогда кто этот ребёнок?» Похоже, меня приняли за кого-то другого. Причём за человека с похожим на моё именем. Это было странно. — Бабушка, позвольте представить. Это Татэваки. Мой возлюбленный. Госпожа Сёко собралась, притянула мою руку, решительно взяла меня под руку и прижалась ко мне. — ...Возлюбленный? Как я и ожидал, взгляд бабушки на миг стал жёстким. — Да. Правда, милый? — Вот как... Но, глядя на госпожу Сёко, которая стояла с приклеенной улыбкой и держалась уверенно, бабушка медленно моргнула. Когда её глаза открылись, на лице уже была холодноватая улыбка, словно все чувства замазали ровным слоем. Нас явно не приветствовали. Но если подумать, для бабушки, беспокоящейся о внучке, это естественно. — Я её бабушка, Кимико. Спасибо, что заботитесь о моей внучке Сёко. — Нет, это скорее она обо мне заботится... Пусть я ей не понравился, но, видимо, солидность старших лет взяла своё: бабушка, то есть госпожа Кимико, изящно и вежливо поклонилась мне. От неё снова пахнуло чем-то знакомым и приятным. — Вы приехали из Асахикавы, наверное, устали. Комнаты уже приготовлены, так что отдохните до вечера. На первый взгляд слова были добрыми, но на самом деле она, возможно, просто не хотела со мной разговаривать. В резко отчуждённой атмосфере госпожа Кимико произнесла это, и возразить мне было нечего. Госпожа Сёко, видимо боясь выдать себя, тоже кивнула: — Так и сделаем. Госпожа Кимико проводила нас в гостевые комнаты. Они находились далеко от гостиной, в самом конце коридора, напротив друг друга. Напротив должна была отдыхать Сакурако, а мы с госпожой Сёко — в комнате со стороны сада. — Я собиралась, как обычно, подготовить флигель, но приехавшая раньше Нанао уже его заняла. Зато я приготовила комнату с лучшим видом на сад. С этими словами нас впустили внутрь. К моему удивлению, комнат было две: отдельно помещение с диваном и отдельно спальня. К тому же, похоже, внутри были и туалет, и душ. Почти как гостиничный люкс. Западная планировка только усиливала это впечатление. Пока я удивлялся, бабушка раздвинула занавески и показала сад. И я сразу понял, что она имела в виду. Это был японский сад, и я ожидал увидеть одни сосны и камни, но из этой комнаты открывался вид на цветущие гортензии: белые, голубые, фиолетовые, яркие и пышные. — Спасибо, бабушка. Даже госпожа Сёко, любительница садов, не смогла не обрадоваться. До этого она выглядела напряжённой, а теперь повернулась к госпоже Кимико с обычной детской, милой улыбкой. Та тоже радостно прищурилась, будто именно этого и ждала. Да она же хорошая бабушка. А я-то, услышав, что госпожа Сёко не любит родной дом, решил, что нас ждёт страшный человек. — Если всё-таки захочешь перейти в другую комнату, сразу скажи. Флигель занять нельзя, но при необходимости я велю подготовить номер в TODO Hotel... — Всё в порядке, бабушка. Все бабушки так балуют внуков? Госпожа Кимико начала говорить с поразительно чрезмерной заботой, и госпожа Сёко с кривой улыбкой твёрдо отказалась. Такая прекрасная комната, а она готова снять гостиницу только потому, что это не привычное место. Даже для богатых это слишком роскошно. — Но ты не должна терпеть. — Да, я понимаю. — Правда? Госпожа Кимико снова и снова уточняла, а госпожа Сёко уверенно кивала. Тогда бабушка, чуть поколебавшись, осторожно коснулась её щеки не ладонью, а тыльной стороной пальцев. Жест был сдержанный, но полный любви, и я понял, что госпожа Кимико правда тревожится за госпожу Сёко. Если подумать, из-за покойного Акихито кто-нибудь из родственников мог сказать ей что-то неприятное. — Я... я! Не выдержав этой неловкой атмосферы, я вдруг повысил голос. — Я защищу госпожу Сёко! — ... На миг воцарилось молчание. Госпожа Сёко и бабушка посмотрели на меня с недоумением. — А... Я мгновенно покраснел: пусть и на порыве, но зачем я сказал такую стыдную вещь? Я думал, меня сочтут жутким, но госпожа Сёко и госпожа Кимико почти одновременно тихо рассмеялись. К счастью, смех прозвучал доброжелательно. — То есть... я хотел сказать, что вам не стоит волноваться... Я мямлил, всё ещё красный, а бабушка, улыбаясь, ответила: — Хорошо, я поняла. Госпожа Сёко мило порозовела, но, скорее всего, не от смущения: она изо всех сил сдерживала смех. Мне хотелось сбежать прямо сейчас. И всё же госпожа Кимико выглядела чуть мягче прежнего. Она сказала нам: «Тогда отдыхайте до вечера», и вышла. Мы выждали целую минуту, пока она отойдёт от двери. И, конечно, госпожа Сёко громко рассмеялась. — ...Можно было так не смеяться. — Прости. Просто Сётаро такой милый. — Всё-таки версия с возлюбленным была слишком натянутой... Багаж, который я с трудом дотащил до входа, уже аккуратно принесли в комнату. Я окончательно надулся и подошёл к своей спортивной сумке, заменявшей дорожный чемодан. — Ничего подобного. Всё в порядке. — Правда? По-моему, ваша бабушка выглядела очень встревоженной. И недовольной. — Нет, всё хорошо. Особенно здесь. — Здесь? Доставая из сумки новый детективный роман, купленный перед выездом из Асахикавы в книжном на кольцевой дороге, я удивлённо переспросил. — Да. В этом доме о таких вещах строго не говорят. Вернее, не могут говорить. В любом случае, все неприятные разговоры я возьму на себя. А ты просто молчи, улыбайся и будь рядом. — Но тогда какой смысл был нам ехать... — Пусть эти люди и сборище злых языков, но если рядом с ней будем мы с тобой, лишнего они не скажут. Достаточно, чтобы само наше присутствие их сдерживало. Когда она успела войти? Я обернулся и увидел Сакурако, стоящую у входа в комнату. Она сказала это спокойно. — А, понятно... И правда, такие низкие разговоры вряд ли хочется вести при посторонних. Увидев, как бабушка обращается с госпожой Сёко, словно с хрупкой больной, я слишком разогнался, но смысл нашего присутствия был именно в этом. — Родственники иногда бывают сложными, да? В любой семье найдётся кто-нибудь проблемный. Я криво улыбнулся, и Сакурако приподняла одну бровь. То ли соглашалась, то ли упрекала: «Даже если думаешь, вслух говорить не стоит». Я так и не понял. Разговор оборвался на странной ноте. Если честно, мне хотелось спросить, кто такой «Сотаро». Но момент всё никак не находился, время шло, и я, чувствуя неприятную недосказанность, просто делал вид, что читаю книгу. 3 — Итак, за дальнейшее здоровье председателя! С громким тостом бокалы один за другим соприкоснулись и поднялись вверх. Прохладный звон стекла, шипение пузырьков, смех и шум, расходящиеся волнами, вызвали у меня лёгкое головокружение. Когда я впервые услышал, что на семейную вечеринку нужна парадная одежда, то, честно говоря, удивился. Но масштаб начавшегося праздника удивил меня ещё сильнее. День рождения дедушки госпожи Сёко проходил в западном зале, пристроенном рядом с главным домом, и выглядел как настоящая роскошная фуршетная вечеринка богатых людей. Я совсем стушевался. Моя парадная одежда, как у школьника, ограничивалась разве что школьной формой. Траурного или вечернего костюма у меня, конечно, не было. Пока я ломал голову, Сакурако попросила Арихару одолжить мне хотя бы костюм. Он выше меня, но плечи, кажется, не так уж отличаются, так что решили: достаточно будет подогнуть брюки. Но прислали не обычный костюм, а настоящий мужской формальный наряд. Даже длину брюк пришлось подправлять совсем немного. По словам госпожи Сёко, этот костюм Арихаре сшили примерно в моём возрасте. Фасон чуть старомодный, зато ткань хорошая, так что выглядеть он должен достойно. Надев его, я будто стал другим человеком. Правда, одежда изменилась, а я остался собой. Мне казалось, что меня внезапно забросило в иной мир, и я стоял в полном оцепенении. Дело было не только в роскошной люстре зала и не только в стене окон с видом на красивый сад. — Кстати... разве вы не говорили, что здесь будут только свои? — Да, только свои. — А, значит, вся родня. — Нет. При таком количестве людей, скорее всего, здесь только сегодняшний виновник торжества Тодо Сэйдзиро, его дети с супругами и внуки. — ...Что? Я сделал глоток апельсинового сока и моргнул. Потому что «дети и внуки» никак не могли означать столько людей. В зале собралось почти сто человек. — Господин Тодо известен многодетностью. С законной женой, госпожой Кимико, у него десять детей. И ещё больше десятка признанных детей на стороне. Если считать тех, кто сейчас проходит ДНК-экспертизу, их будет ещё больше. — То... то есть одних детей больше двадцати? Сакурако кивнула. — Тогда понятно, почему даже «только свои» — это такая толпа... Саму госпожу Сёко почти сразу увели обмениваться приветствиями с другими людьми, и мы с Сакурако в итоге остались вне общего круга. Сакурако надела платье, которое госпожа Сёко увидела в заграничной поездке и не смогла не купить. И Сакурако была красивой. Правда красивой. Я повторяюсь, но правда. Цвет, конечно, белый, в её духе. Наверное, это называется платье-смокинг: верх напоминал рубашку без рукавов, а дальше шла юбка до колен, сужавшаяся к подолу. Очень просто, но именно простота смотрелась чисто и выигрышно. Длинные руки и ноги Сакурако, плавные линии тела подчёркивались, но в этом совсем не было пошлости. Подтянутая попа и линия бёдер, выделенные более высокими, чем обычно, каблуками и узким платьем, рисовали великолепную S-образную кривую. Стоять рядом с такой Сакурако на вечеринке было немного гордо. Но одновременно во мне поднималось жалкое чувство: а что я вообще здесь делаю? — О, барышня из семьи Кудзё! Вдруг за спиной прозвучал голос. Я обернулся и увидел женщину лет сорока в белом платье, но куда более блестящем, чем у Сакурако. Сакурако, видимо, была с ней знакома и слегка поклонилась. — Я Ятиё. Тётя Сёко. Самая младшая дочь того старика. Законной жены, разумеется. Хотя какая я тётя, мы с Сёко почти ровесницы. Женщина, назвавшаяся Ятиё, приветственно махнула Сакурако рукой, свободной от бокала шампанского, потом посмотрела на меня и ухмыльнулась. Макияж у неё был яркий, или, если прямо, она выглядела броско. Даже слегка кричаще. — Здравствуйте... — Слышала, Сёко привела возлюбленного... уж не ты ли это? — А если я, то что не так? Меня с ходу отвергли, и я слегка вспылил. — Не так то, что ты несовершеннолетний. Маме, кажется, сказали, что тебе двадцать, но это не так. — Неправда. Я просто выгляжу моложе. — Такое сразу видно. У молодых кожа другая, да и вид у тебя ещё мальчишеский. «И пьёшь сок», — добавила она. Я немного разозлился и в порыве потянулся к бокалу игристого вина в руке Сакурако. Но Сакурако мне его не отдала. — Нельзя. Употребление алкоголя несовершеннолетними не только способствует атрофии мозга и мешает росту костей, но и значительно влияет на половые гормоны. Неизвестно, насколько серьёзным будет вред от одного раза. Но один раз тоже имеет значение. Как старшая, я обязана направлять тебя так, чтобы ты рос здоровым. Она почти шлёпнула меня по руке. Похоже, сейчас меня отругала Сакурако. Обычно это я рядом с ней будто опекун, и я удивился, что она, оказывается, чувствует за меня такую ответственность. Было щекотно и, если честно, немного приятно. Но сейчас совсем не время было это обсуждать. Сегодня я, по легенде, двадцатилетний. — Эм... Но я уже не знал, как выкручиваться. Я посмотрел на Сакурако, прося о помощи, но она, похоже, сердилась: рот у неё был сжат в линию. Пришлось бессмысленно засмеяться и посмотреть на Ятиё. Вряд ли смех мог что-то скрыть. Но, к моему удивлению, Ятиё не стала меня упрекать, а, наоборот, засмеялась вместе со мной. — Да ладно, я всё понимаю. Сёко не хотела идти одна и силой притащила тебя, верно? Она многозначительно подняла брови. — С ней ведь многое случилось, и, честно говоря, я думала, Сёко не придёт. То, что она вообще смогла прийти, уже достойно уважения. Нет, это не язвительность. Я хвалю её за то, что она собралась с силами. Это требовало немалой решимости. Договорив, Ятиё обвела зал взглядом. — ...Особенно с учётом её положения здесь. — Положения? — Ага. Она коротко кивнула. Похоже, Ятиё была немного нетерпелива. Речь у неё не грубая, но говорила она быстро, двигалась широко и вообще выглядела так, будто её распирает желание поболтать. — Хотя почти все, кто здесь сегодня, со своими обстоятельствами. — Правда? — Да. Так что никто здесь не считает это радостным событием. Все до единого в душе думают: «Скорее бы старый чёрт сдох». — Что? Я едва не выплюнул сок. От таких ужасных слов я невольно посмотрел на Сакурако, но она только слегка пожала плечами. Видимо, отрицать не собиралась. Я снова повернулся к Ятиё. Та смотрела в одну точку с серьёзным лицом. Это был никто иной, как сегодняшний виновник торжества — господин Тодо. На груди его стильного коричневого костюма был цветок, он опирался на трость, а с двух сторон его поддерживали госпожа Кимико и ещё одна женщина, чуть моложе неё. Но ноги у него не казались такими уж слабыми. Скорее, лицо было настолько строгим и энергичным, что в нём трудно было признать девяностолетнего старика. — Когда его раньше внезапно увезли в больницу с сердцем, все так радовались. А этот старый чёрт взял да выздоровел. Вот уж правда: дурная трава из земли не уходит. — ...И правда никто не рад? — А ты бы радовался? Этот старик до сих пор считает себя в строю и одну за другой пожирает молодых женщин. Детей штампует без конца. Так никаких денег не хватит, сколько ни зарабатывай. Ятиё выплюнула эти слова. «Пожирает» — это, конечно, значит то самое. Если собственный отец настолько распущен, приятно от этого быть не может. Тем более если у тебя в самом деле куча младших братьев и сестёр. Но следующая фраза, про «никаких денег не хватит», вызвала во мне неприязнь. То есть если бы денег хватало, всё было бы нормально? — Никто не хочет, чтобы у нас и дальше прибавлялись младшие братья, сёстры, дяди и тёти. И с работы ему давно пора уйти. Да, компания выросла силами семьи. Но всему есть предел. Нас всех заставляют пахать, как рабочих муравьёв, чтобы разгребать его последствия. Ятиё зло посмотрела на отца и громко цокнула языком. Если из-за этого вся семья вынуждена работать, это и правда сомнительно. Как-то по телевизору, в передаче о разводе одного известного спортсмена, говорили, что размер алиментов зависит от дохода плательщика. Если речь о богаче из такого особняка, алименты наверняка чудовищные. А если детей больше десяти, то гнев Ятиё, пожалуй, можно понять. И тут до нас донёсся громкий смех Сэйдзиро: «Я всю жизнь в строю!» Ятиё снова, не заботясь об окружающих, демонстративно цокнула языком. — Вот такой он. Все думают, что он успокоится только когда сам станет костями. Всю жизнь делал, что хотел. В таком темпе доживёт не то что до девяноста, а до ста. Изо рта Ятиё вырвался огромный вздох. — Мама тоже хороша. «Моя Турандот», можно подумать. — Турандот? — Опера Пуччини, — коротко сказала Сакурако, уже зевая так, будто разговор Ятиё её окончательно утомил. — Да. История о прекрасной принцессе с ледяным сердцем, которая упрямо отвергала женихов. Старик всегда хвастается, как трудно ему было жениться на маме. Понятно. Представить, что бабушка госпожи Сёко, госпожа Кимико, была красавицей, совсем не трудно. Но выражение «ледяное сердце» никак не вязалось у меня с такой доброй женщиной. — А теперь она служит старику, присматривает за его любовницами и их детьми, да ещё сама следит за его здоровьем. Наверное, как женщина старой закалки, она хочет сказать, что это честь. А по мне — чистое рабство. — Рабство? — Особенно после того, как старик слёг с сердечной недостаточностью. Она даже питание изучила, говорит, диетотерапия. Каждый день сама составляет всё меню, чтобы он прожил подольше. В голосе Ятиё звучало: «И зачем только она это делает?» Яд лился дальше. — Может, это её гордость: раз уж так вышло, сыграю идеальную жену до конца. Но это чушь. И Синтаро тоже хорош. — Синтаро? — Да. Последним говорил перед тостом. — А... Я вспомнил: перед тостом несколько человек произносили поздравительные речи. Почти все говорили скучную лесть и банальности, но последний мужчина, который и поднял тост, говорил убедительно, так что невольно хотелось слушать. Ему, наверное, было чуть больше, чем госпоже Сёко и Ятиё. Строгий костюм, зачёсанные назад волосы. По описанию он мог бы выглядеть напыщенным, но на деле производил утончённое впечатление без неприятной вычурности. — Его называют наследником семьи. Формально он не законнорождённый, но отец говорит, что он единственный мужчина, которому можно доверить группу Тодо. Сейчас почти вся реальная власть уже у него. — Впечатляет. — ...Думаешь? По-моему, он просто слушается отца. Даже такую дурацкую вечеринку устроил... Ятиё, наверное, не любит Синтаро. Она горько пробормотала это и вдруг оглядела зал. — Но разве это не хороший повод собраться родственникам? Не говоря уже об отце, можно поговорить с братьями и сёстрами, узнать, как у семьи дела. Можно ведь и так провести время. — Семья... Интересно, характер передаётся по наследству? — Что? Ятиё пробормотала это тихо. Сакурако, до того скучающе смотревшая на пузырьки игристого вина, фыркнула. — Ответ одновременно да и нет. — Это как? — Например, некоторые элементы, вроде склонности тревожиться, определяются наследственно через уровень секреции серотонина. Но это всего лишь тенденции. И характер складывается не из одного такого элемента. Скорее среда и опыт создают и выращивают человека. Родители и дети действительно могут быть похожи по характеру. Но, как и с ростом, человека создают не только гены, но и жизнь — я тоже так думал. Меня, например, часто называют старомодным из-за того, что я рос любимым внуком дедушки и бабушки. — Вот как... среда, значит. Тогда в любом случае в нашей семье браки обречены. Выслушав Сакурако, Ятиё в итоге только разочарованно опустила плечи. — Всё наверняка из-за отца. Старшая, Кадзуми, вернулась после развода, другие братья и сёстры тоже то живут отдельно, то с разводами. Даже Синтаро, которому в этом году, кажется, уже пятьдесят, до сих пор один: работа ему милее женщин. У нас в семье, наверное, нет ни одной счастливой семьи, о которой можно было бы радостно рассказать. — А вы замужем? Она сказала это так резко, что я невольно спросил. Ятиё тут же захохотала, будто я отпустил шутку. — Я родилась в таком доме. Нормальнее как раз не хотеть замуж, разве нет? Договорив, Ятиё перевела взгляд куда-то в сторону, потом залпом выпила половину игристого вина и глубоко вдохнула. Я проследил за её взглядом: госпожу Сёко окружили несколько человек, и она с ними разговаривала. На лице у неё была улыбка, но выглядела она натянутой. — А... Я уже хотел броситься к ней, но Сакурако схватила меня за плечо и остановила. Однако Ятиё, ловко проскользнув сквозь толпу, уже направлялась к госпоже Сёко. — Язык у неё длинноват, но человек она неплохой, — тихо сказала Сакурако и слегка улыбнулась краешком губ, словно добавляя: «Так что всё в порядке». — Госпожа Сёко, как видишь, под присмотром. Не стоит беспокоиться. Так что давай воспользуемся случаем и развлечёмся сами. Улыбка Сакурако стала шире, и она указала на приготовленные блюда. Разумеется, у меня не было причин говорить «нет». По словам Сакурако, утончённые люди на таких вечеринках почти не притрагиваются к еде. Если присмотреться, так и было: все брали с подносов официантов какие-нибудь мелочи вроде крекеров и совсем не смотрели на роскошный буфет. — Во-первых, есть стоя попросту неудобно. Ножом и вилкой пользоваться трудно, а во время еды трудно разговаривать. На таких приёмах главное — беседа. Поэтому предусмотрительные люди едят заранее. Меня это даже не удивило, а разозлило: такая красиво разложенная, вкусная еда будет убрана, никем не оценённая. Разве разговоры важнее труда тех, кто готовил, и тех, кто выращивал продукты? Если так, я лучше проживу жизнь без денег. Сакурако, видимо, прочла мои мысли и снова улыбнулась. — В общем, я хочу сказать, что сегодня эта еда принадлежит нам. Конечно, так бывает не на всех вечеринках, и сосредоточиться только на еде считается нарушением манер. Но сегодня нас никто не осудит, сказала Сакурако. И добавила, что блюда в доме Тодо всегда превосходные. На одну тарелку понемногу; можно брать до четырёх блюд, но изящнее — два. Лучше есть в порядке полного курса: закуски, основное и так далее. Холодные и горячие блюда не класть на одну тарелку. Объясняя мне эти правила, Сакурако безостановочно ела пирожные. Честно говоря, я думал, что манеры к ней вообще не относятся, и теперь снова вспомнил, что она всё-таки барышня из хорошей семьи. Сегодня меня удивляло буквально всё. Люди из семьи Тодо почти полностью игнорировали нас, словно не видели даже столов с едой. Единственной, кто подошёл, была Кадзуми, старшая дочь семьи. Она произнесла ничего не значащее приветствие и тут же ушла. Вежливая, но холодная, жёсткая. Не мой тип. Почему-то запомнилось, как во время разговора она всё время нервно гладила ножку бокала. Зато благодаря этому я мог всё время есть. Обед оказался для меня недостаточным, и я набивал желудок едой, попутно наблюдая за людьми семьи Тодо. Особенно Тодо Сэйдзиро: чем больше я смотрел, тем сильнее поражался его энергии. В нём совсем не угадывались девяносто лет, он будто полностью подавлял окружающих. От одного его голоса кружилась голова. — В итоге, похоже, мы могли и не приезжать. — Это уже взгляд задним числом. Ятиё не всегда здесь бывает. Ничего страшного. Считай, приехали поесть. Я криво улыбнулся, а Сакурако, щурясь, ела шоколадный мусс с золотыми хлопьями. — Специально в Саппоро? — На обратном пути отвезу тебя в зоопарк Маруяма. Там выставлен скелет сетчатого питона, изготовленный методом протеолитического ферментного разложения. Этот образец сделан настолько великолепно, что не будет преувеличением назвать его божественным. Считай, что приехал ради него. — Нет, я ради скелетного образца в Саппоро точно не... Пока мы так говорили, к нам мелкими быстрыми шагами подбежала госпожа Сёко: её как раз, похоже, отпустили. Сегодня она была в кимоно, поэтому шаги получались короткими. Кимоно ей очень шло: ткань цвета камышовки, белые и розовые цветы, как раз в духе любящей сады госпожи Сёко, и красное украшение на поясе — очень милое. — Простите. Щёки у неё слегка раскраснелись от алкоголя, и она чуть склонила голову. — Нет, это мы ничем не смогли помочь... Сказав это, я почти бессознательно поискал взглядом Ятиё. Сейчас она разговаривала с Синтаро. Я думал, они в плохих отношениях, но, похоже, нет. Значит, её ругань была именно потому, что они близки? Лицо Ятиё раскраснелось от алкоголя, и она весело что-то рассказывала ему. Синтаро слушал её, попивая коричневую содовую. Как и Кадзуми, он выглядел несколько жёстким, но когда Ятиё рассмеялась, улыбнулся и он. Мягко. — ...Тётя Ятиё много вам наговорила? Госпожа Сёко, видимо поняв, на кого я смотрю, сказала это с горьким выражением. — Ну... разного. — Простите. Она не плохой человек, но... Она замялась. — Вы с ней плохо ладите? — ...Пожалуй. Госпожа Сёко с её мягкой, неторопливой речью и Ятиё, если честно, казались полными противоположностями. Госпожа Сёко долго смотрела на Ятиё, затем улыбнулась уголками губ. — Но я её не ненавижу. — Понимаю. Наверное, это была правда. Не ненавидит, просто с ней трудно. По крайней мере, мне казалось, что Ятиё на стороне госпожи Сёко. — Она с давних времён приносила дедушке много хлопот. Раньше, говорят, работала в Токио моделью и актрисой... Сейчас, кажется, держит заведение в Сусукино. Она говорит всё прямо, поэтому у неё часто бывают неприятности. — А, понятно. Я слишком хорошо понял эти слова и отозвался без должной осторожности. — Но в глубине души она правда не плохая. Когда умер Акихито, первой прибежала именно она. Госпожа Сёко сделала маленький глоток игристого вина и сказала это тихо. — Другие тёти и дяди только позвонили, на похороны прислали телеграммы, и мало кто вообще пришёл. А тётя Ятиё помогала от начала и до конца... я тогда только растерянно металась, так что она очень меня выручила. Вот как. Значит, она и правда хороший человек. Я улыбнулся. — Но всё равно вы с ней плохо ладите. — Фу-фу. Госпожа Сёко лукаво улыбнулась. В этот момент по залу прокатился мощный смех Сэйдзиро: «Ва-ха-ха!» Я посмотрел туда и увидел, что господин Сэйдзиро смотрит в нашу сторону, точнее, наверное, на госпожу Сёко, и что-то говорит. Между нами мгновенно возникла напряжённость. И только тогда я понял, что госпожа Сёко боится именно Сэйдзиро. — ...Девяностолетие — это впечатляет. — Да. — У него такая сила, совсем не скажешь, что ему девяносто. — Да... Поймав его взгляд, госпожа Сёко мило улыбнулась ему и ответила мне как-то отсутствующе. Вскоре он поманил её к себе, и она ушла. Я не упустил, как на миг её лицо исказилось, будто она сейчас заплачет. Я снова поискал взглядом Ятиё, не зная, что делать. К счастью, она тоже сразу заметила и взглядом показала: «Предоставь мне». Я немного успокоился. И, похоже, помогла не только Ятиё: бабушка, госпожа Кимико, тоже незаметно вошла в круг беседы. Теперь, кажется, и правда можно было не волноваться. Господин Сэйдзиро снова весело рассмеялся. Госпожа Сёко улыбалась в ответ. Но её улыбка казалась вымученной, пустой, ненастоящей. И не только у неё. У Ятиё и госпожи Кимико тоже. — Наследственность, значит... Я невольно пробормотал. — Я не отрицаю выражение «кровь гуще воды». Но это вовсе не значит, что вода хуже. У нас с няней, например, нет кровной связи. Речь не о силе отношений, а о разнице во времени, нужном, чтобы связать людей узами. Но именно потому, что кровь густа, она застаивается. Куда легче, чем вода. Так сказала Сакурако. — Куда легче, чем вода... Мне вдруг показалось, что меня бросили в застоявшуюся кровь. После этого я так и не смог больше притронуться к еде. 4 Вечеринка тянулась с таким чувством, будто никогда не закончится, но стоило господину Сэйдзиро сказать, что он устал и хочет удалиться в комнату, как волшебство разом оборвалось. Я думал, раз это собрание родственников, разговоры продолжатся и после ухода главного гостя, но как только Сэйдзиро скрылся у себя, все вдруг засобирались и ушли, словно прежнее веселье было ложью. — Не все остаются ночевать? — Конечно. Все хотят хоть на секунду раньше сбежать отсюда, пока старый чёрт не сказал им ещё чего-нибудь лишнего. — А вы не уезжаете? Ятиё, похоже, собиралась ночевать здесь. Мы возвращались в главный дом, слушая, как одна за другой отъезжают машины с красными огнями, а Канадзава провожает гостей, и я спросил её об этом. — Мне всё равно, кто что скажет. Ятиё озорно улыбнулась. Но, может быть, на самом деле она оставалась потому, что тревожилась за госпожу Сёко. При её длинном языке такие вещи она, кажется, не произносила вслух. Не выставляла себя благодетельницей, не афишировала. И всё же её мягкость, с которой она незаметно держалась рядом с госпожой Сёко, заставила меня естественно улыбнуться. Возможно, дело и в близком возрасте, но связь между Сёко и Ятиё напоминала сестринскую. Как ни крути, у моего старшего брата тоже бывают добрые стороны. — Впрочем, остальные любимчики отца, так что вернее сказать: их просто не отпускают. Правда, Сёко? Госпожа Сёко ответила кривой улыбкой. Она не кивнула, но это явно означало согласие. Похоже, главная причина, почему она ночует здесь, — желание господина Сэйдзиро. — А, вот эти двое не в счёт. Семья старшей сестры Нанао. Ятиё подбородком указала на супружескую пару средних лет, шедшую перед нами. — Это моя сестра на год старше и её муж. Говорят, компания мужа может не протянуть до конца года, а салон красоты, который открыла сестра, стоит пустой. Наверное, опять будут просить денег. Договорив, Ятиё вдруг вспомнила: — Ах да. Кажется, Кодзи тоже остаётся. Услышав это, госпожа Сёко и Сакурако переглянулись и странно поморщились. — Хорошо, что Наоэ нет. — Да, правда. Они кивнули друг другу. Я не понял, кто такой этот Кодзи, и госпожа Сёко, заметив мой вопросительный взгляд, снова криво улыбнулась. — Мой двоюродный брат. Сын четвёртого дяди. Только он почему-то с давних времён задирает Наоэ. Неприятно. Госпожа Сёко редко так ясно отвергает что-либо словом «неприятно». Она явно его не любила. Или Арихара был для неё особенным. Наверное, и то и другое. — Зато теперь Кодзи — первый среди молодых в группе Тодо. Ещё в университете основал IT-компанию, а разработанная там программа сейчас, говорят, привлекает внимание во всём мире. — Может, распознавание речи? Кажется, я недавно видел такую новость в интернете. — Да, её вроде используют в приложениях для смартфонов. — Если это приложение TODO, я тоже им пользуюсь. TODO Voice Mail — удобное приложение, позволяющее голосом вводить не только письма, но и посты в Twitter, блоги и прочее. Оно хорошо распознаёт слова, регулярно само обучается на часто используемых в сети выражениях и запоминает слова, введённые в связанных приложениях, поэтому даже интернет-сленг превращает в текст без особых проблем. А ещё один из факторов популярности — маскот Котонэ, которая милым голосом зачитывает текст. На видеосайтах часто выкладывают ролики вроде «заставил Котонэ сказать то-то». — Благодаря этому акции головной компании Тодо сильно выросли, и отец от него в восторге. Теперь он ещё и в управление сетью туристических отелей влез. Сначала говорили, что это не его область и ничего не выйдет, но, похоже, показатели растут. — Вот как... — Видишь ли, его отец, мой брат, слаб здоровьем и совсем не годится для управления. Кодзи с детства видел, как отец его ругает. Наверное, старается наверстать сам. Даже услышав это, госпожа Сёко, похоже, не стала лучше относиться к «Кодзи». — ...В детстве он только в видеоигры и играл. — Завтра, говорят, они втроём с Синтаро едут играть в гольф. Надеюсь, не сцепятся. Ятиё говорила «надеюсь», но выглядела весёлой. Может, в душе она как раз хотела, чтобы они сцепились? Перед глазами будто встали живые распри вокруг компании, и я снова подумал, что богатым тяжело. Я точно согласен быть бедным. Хотя планов стать богатым у меня всё равно никаких. — Синтаро тридцать лет назад был куда приятнее. Загорелый мальчишка-бейсболист... а теперь будто совсем другой человек. Она выдохнула эти слова тихо, словно про себя, вместе с глубоким-глубоким вздохом. И я вспомнил, как на вечеринке Ятиё и Синтаро весело разговаривали. Синтаро вроде бы старше, но она не называла его братом, говорила скорее как о приятеле. Всё-таки если матери разные, положение тоже другое? На миг это мелькнуло в голове, но лезть так глубоко было не моё дело, да и семья Тодо слишком сложная. Я удивился, но спросить не смог. — А сейчас в главном доме остаются мать Кимико и старшая дочь Кадзуми. Сестра после развода вернулась и теперь ведёт себя как хозяйка вместо мамы, до ужаса раздражает. Здесь сплошные змеи, так что смотрите, чтобы вас не укусили. Мы как раз дошли до главного дома, и Ятиё, сказав это, отделилась от нас. Её комната, кажется, находилась по другую сторону сада. — Каждый раз боюсь, что когда-нибудь тут будет труп. «Особенно отца могут в любой момент пырнуть...» — пробормотав такую жуткую вещь, Ятиё скрылась. А когда я оглянулся, Сакурако тоже исчезла. Я решил, что она первой вернулась в комнату, но когда заглянул к ней, там было пусто. — Интересно, где Сакурако? — Кстати, она недавно одна куда-то пошла. — Я её поищу. Стоит упустить Сакурако из виду, и ничего хорошего не будет. Я в парадном костюме поспешно выскочил из комнаты. — На второй этаж нельзя, там комната дедушки. Госпожа Сёко окликнула меня от двери тоном, каким наставляют маленького ребёнка. Лишь бы Сакурако не пошла на второй этаж... Вот ведь, сегодня я уже почти начал её уважать, а она опять куда-то ускользнула. Почему за этой женщиной, как за маленьким ребёнком, нужен глаз да глаз? Мысленно ворча, я поспешил по незнакомому коридору. Бежать хотелось, но наверняка меня бы отругали за шум, да и задеть какую-нибудь дорогущую вещь искусства было бы катастрофой. Сдерживая нетерпение, я почти спортивной ходьбой двинулся по коридору и у поворота заметил женщину, присевшую на корточки и привалившуюся к стене. На миг я испугался, что это Сакурако, но женщина была хрупкой и гораздо ниже. — Ч-что случилось?! — Простите, мне немного нехорошо... Женщина оказалась служанкой семьи Тодо. К моему удивлению, она была совсем молодой, почти моего возраста. Наверное, лет двадцать или меньше. Чёрные волосы собраны наверх, поверх одежды простой белый фартук. Очки, острый подбородок, вид очень слабый. Плохое самочувствие явно не было притворством: лицо у неё было тихо-бледное. — Вы плохо выглядите. Нельзя немного отдохнуть? — Но это нужно отнести господину... «Это» — она подтянула к себе поднос, стоявший у ног. На нём вместе с кувшином воды лежал пакетик с лекарствами и несколько баночек с добавками: витамины, кальций и прочее. — Несколько лет назад господин слёг с сердечным заболеванием, поэтому принимает лекарства для сердца и несколько добавок для здоровья. — Тогда... если это не проблема, может, я отнесу вместо вас? Я понимал, что это назойливо, но она выглядела так плохо, что я невольно предложил. Я беспокоился о Сакурако, но оставить девушку одну в таком состоянии тоже не мог. — Нет, так нельзя. Но она твёрдо отказала. Хотя на лбу выступил липкий пот. — Я уважаю вашу ответственность. Но работать, когда вам плохо... — Нанако. Мои слова прервал женский голос за спиной. — Госпожа. Я обернулся. Это была бабушка госпожи Сёко, госпожа Кимико. А рядом с ней стояла Сакурако, и я с облегчением выдохнул. Лишь бы она не натворила чего-нибудь и её не ругали. — Что случилось? — Эм, ей нехорошо, и я забеспокоился... Я поспешил к Сакурако и объяснил это, потому что служанка, которую назвали Нанако, неловко опустила глаза, словно ей было трудно говорить. Госпожа Кимико спокойно кивнула мне, медленно присела и подняла поднос. — На сегодня можешь быть свободна. Лекарства отнесу я. — Простите, госпожа. — Ничего. Нельзя себя пересиливать. Возвращайся в комнату и съешь что-нибудь. Если завтра тоже будет тяжело, вместе съездим к врачу. По напряжённому виду Нанако я боялся, что её, возможно, строго отругают, и мягкие слова госпожи Кимико меня успокоили. Конечно, она могла говорить так из-за гостей, но если подумать, в наше время слуги не должны работать в ужасных условиях. И всё же Нанако снова и снова повторяла «простите». Она выглядела так, будто вот-вот расплачется. Почти испуганной. Напротив, госпожа Кимико говорила с ней с удивительно ласковым лицом. В этой картине я почувствовал смутную неправильность, но не смог понять, в чём она. Так и проводил взглядом госпожу Кимико, пошедшую к лестнице с подносом, и Нанако, уходящую от нас с опущенной головой. — Она очень добрая... бабушка госпожи Сёко. — ... Сакурако тоже смотрела прямо на госпожу Кимико. Даже когда та скрылась, Сакурако не ответила мне. — Сакурако, что-то случилось? Я спросил ещё раз, но она всё ещё смотрела туда, куда ушла госпожа Кимико, словно о чём-то размышляла. Я почувствовал странность уже в самой Сакурако, а потом вдруг заметил от неё слабый остаточный аромат. — А? Арихара приезжал? Я принюхался и спросил. Сакурако наконец скосила на меня глаза и моргнула, будто говоря: «Хорошо заметил». На самом деле всё просто: от неё пахло духами, которыми обычно пользуется Арихара. Лёгкий свежий аромат, похожий на апельсин, а после него едва тянется сладость цветов. В моём окружении только Арихара умеет носить даже духи так ненавязчиво, поэтому этот запах стал для меня частью его образа, почти как моё восхищение им. — Заезжал ненадолго. Уехал прямо от входа. Оставил поздравительный алкоголь. — Алкоголь? — Коньяк. Кажется, года рождения господина Тодо. — Ого... Просто алкоголь, но всё же алкоголь. Найти напиток девяностолетней выдержки вряд ли легко. Очень в духе Арихары: изящный подарок. — Он уже уехал? — Сказал, что может не успеть на самолёт. Значит, поспешил обратно. — Жаль. Я хотел хотя бы поздороваться. И пока думал об этом, начисто забыл недавнюю странность и вопросы. Если бы я их как следует запомнил, изменилось бы будущее? ...Нет. Наверное, нет. Я не великий сыщик. 5 Спать с госпожой Сёко в одной кровати, конечно, было нельзя, поэтому в итоге я поменялся комнатами с Сакурако. Сегодня была ночь сразу после полнолуния, и из распахнутого окна, перед которым я не закрыл занавески, ярко лился золотистый свет. Ночью я люблю спать с открытыми занавесками. — ...Не спится. Госпожа Сёко и Сакурако быстро ушли по комнатам, и мне стало скучно. Я забыл зарядку для смартфона — непростительная ошибка, — а купленный роман быстро дочитал. Пришлось лечь спать, но слова Ятиё и лицо госпожи Сёко всё мелькали перед глазами и не отпускали. Даже когда я провалился в поверхностный сон, меня мотали какие-то мутные сны. Поскольку я спал с открытыми занавесками, на рассвете солнце, разумеется, безжалостно навалилось на меня. В моей комнате дома стенка соседнего дома заслоняет свет, и он не нападает так свирепо. Но окна дома Тодо не были закрыты зданиями, и утреннее солнце почти насильно подняло меня как раз тогда, когда я, кажется, наконец мог уснуть. — Да ну... Никогда больше не буду спать с открытыми занавесками в новом месте. Я почесал растрёпанную после сна голову и потянулся к дорогим на вид шторам. Брошенный мельком взгляд на часы показал 5:22. И тут до меня донёсся далёкий настойчивый стук: дон-дон, дон-дон. Стучали не в мою комнату, а в другую. Я занервничал и открыл дверь. У двери комнаты Сакурако и остальных стояла Нанако и стучала. — Что-то случилось? Ей стало лучше? Нет, лицо у неё было ещё бледнее, чем вчера. — Эм, дело в том... — Нанако, что сказал врач?! Не успела Нанако ответить, как быстрым шагом подошла госпожа Кимико в лёгком ночном кимоно и почти крикнула. — Он скоро приедет! — Врач?.. По срочному разговору я понял, что что-то случилось. Кто-то заболел или пострадал. — Бабушка, что... В этот момент из комнаты выглянула сонная госпожа Сёко. Поверх ночной сорочки на ней был только тонкий кардиган, и я невольно отвёл глаза. — С дедушкой что-то не так. Я подумала, барышня Кудзё может понять. Кажется, у неё родственник — известный врач? — Да, но... Госпожа Сёко замялась. Если у человека есть родственник-врач, это ещё не значит, что он сам разбирается в медицине. Тем более дядя Сакурако — специалист по судебной медицине. У Сакурако действительно знаний почти как у профессионала. Но они направлены не на живых людей, а на тех, кто уже умер. — Мы уже вызвали скорую, но я очень прошу, посмотрите. Госпожа Кимико говорила умоляюще. Но я понимал, почему госпожа Сёко колебалась. Наверное, она не хотела показывать бабушке и остальным тот «обычный облик» наречённой Арихары. — Идём. Однако Сакурако, выглянувшая из-за спины госпожи Сёко, похоже, совсем не заметила её чувств. — Са-Сакурако! Госпожа Сёко вскрикнула почти как от ужаса. Я тоже быстро понял почему и едва не вскрикнул. Сонная Сакурако, как обычно, была в мужской белой рубашке, но джинсов под ней не было. Из-под края рубашки то и дело виднелись белые кружевные трусики и обтянутая ими попа. — Сакурако! Так нельзя! Госпожа Сёко поймала Сакурако, которая уже шагнула вперёд с видом «какая разница». Она силой втолкнула её обратно в комнату и, похоже, заставила надеть джинсы. — Дедушке плохо? Оставшись в коридоре, я обратился к госпоже Кимико. Она прижимала руку к груди и была такой бледной, что я испугался: сейчас упадёт сама. — Да. Он не дышит. Сейчас Синтаро и остальные делают ему массаж сердца. — Что?! «Особенно отца могут в любой момент пырнуть...» Я был уверен, что речь о лёгком недомогании, и одновременно с ужасом вспомнил вчерашние слова Ятиё. — Поблизости есть дефибриллятор? Сакурако, уже каким-то образом натянувшая джинсы, сказала это на ходу. Нанако бросилась искать его, а мы поспешили в спальню Сэйдзиро. — Утром Нанако, как обычно, пошла открыть шторы в комнате дедушки. И тогда она увидела, что дедушка лежит рядом со столом в кабинете... Голос госпожи Кимико дрожал. Когда мы добрались до комнаты, господин Сэйдзиро лежал на месте, освобождённом в кабинете: диван отодвинули в сторону. Его лицо было пугающе бледным, пустые глаза смотрели в потолок. — Это... Уже бесполезно. Из моего горла вырвался стон. Даже мне с первого взгляда стало ясно, что слишком поздно. Рядом с господином Сэйдзиро, уже начавшим источать слабый запах смерти, находились двое мужчин. Синтаро и ещё один молодой человек с каштановыми волосами — наверное, Кодзи. Кодзи обеими руками всем весом давил на грудь Сэйдзиро, отчаянно делая массаж сердца. Сакурако нахмурилась. — Слишком быстрый ритм. Компрессии грудной клетки делают со скоростью около ста раз в минуту. Есть ведь любимые детьми аниме: робот в форме кота или герой с головой из сладкой булочки. Их темы как раз подходят для ориентира. Хотя при таком состоянии ритм уже не имеет значения. Сакурако равнодушно произнесла это. — Что это значит?! — Вероятно, оживить его уже невозможно. — С чего ты это взяла?! Ещё неизвестно! Кодзи повысил голос. Но даже я понимал, что Сэйдзиро уже умер. Не понимают, наверное, только они, семья. Или просто не хотят признавать. — Тогда объясню. Сказав это, она опустилась на колено справа от головы Сэйдзиро и жестом велела Кодзи отойти. Потом заглянула в широко раскрытые глаза, медленно приподняла голову, осмотрела челюсть и шею и фыркнула. — Помутнения роговицы ещё нет. Трупные пятна уже появились, но при движении тела смещаются. Есть окоченение челюстного сустава, лёгкие признаки также в конечностях. Судя по этому, прошло около четырёх часов после смерти. — Вчера господин допоздна наслаждался алкоголем... Голос дрожал. Я обернулся и увидел Канадзаву. — Последний раз я видел лицо господина после полуночи. Конечно, алкоголя он много не пил. Так, понемногу, чтобы насладиться вкусом. — Значит, он умер после этого. Вероятно, между часом и двумя ночи. А кашель? Вчера он кашлял? — Теперь, когда вы сказали... немного. — Хм. На первый взгляд внешних признаков насилия я не нашла. Разве что у рта осталась засохшая белая пена, это немного любопытно. Пока Сакурако закрывала Сэйдзиро веки, в комнату с шумными шагами ворвались Ятиё и две её старшие сестры. За ними шли госпожа Кимико и успевшая быстро переодеться госпожа Сёко. — Отец! Сёстры почти оттолкнули нас с Сакурако и припали к Сэйдзиро. Сакурако явно хотела ещё осмотреть тело, но сегодня, похоже, поняла, что это невозможно, и вместе со мной отошла к входу. Хотя по пути то и дело оглядывалась на труп, будто её от него отрывали. — Что случилось? Как дедушка? Мы уже выходили, когда госпожа Сёко догнала нас. Сакурако покачала головой. — Вероятно, правожелудочковая сердечная недостаточность. Точного диагноза я поставить не могу, но у него уже несколько лет аритмия, к тому же он принимает сердечные лекарства. Скорее всего, острая декомпенсация хронической сердечной недостаточности. Иными словами, внезапное ухудшение. Услышав Сакурако, госпожа Сёко будто лишилась сил и сползла на колени. Она уже поняла, что Сэйдзиро умер. Она хорошо знала: Сакурако не пропустит смерть человека. — ...Значит, уже нельзя? И всё же, наверное, ей нужно было подтвердить. Она вцепилась в колени Сакурако и выдавила эти слова. Казалось, ей едва удалось произнести их. — К сожалению, все клетки в его теле уже движутся только к распаду. — Нет... ах, как же... Госпожа Сёко почти рухнула на пол и застонала. Именно тогда до нас донёсся звук сирены. Я выглянул в окно коридора и увидел приближающиеся красные огни. Кто-то сказал: «Скорая приехала!» Но было уже действительно поздно. — Я... пойду переоденусь. Только тут я будто осознал, что сам стою в пижаме. Сказав это Сакурако, я тихо ушёл от спальни Сэйдзиро. Когда придут врачи скорой, они тоже всё поймут. Мне было тяжело видеть этот момент, и я сбежал. 6 По желанию семьи Тодо господина Сэйдзиро отвезли в больницу, где были знакомые, провели полный набор реанимационных мероприятий и только потом объявили смерть. «Хотя трупное окоченение уже началось?» — удивился я, но Сакурако объяснила, что это, скорее всего, ради того, чтобы родственники смогли принять случившееся. — Врач сказал... как и говорила Сакурако, сердечная недостаточность. Госпожа Сёко, приняв звонок от Ятиё, произнесла это тихо. Она сама вызвалась остаться в доме, потому что не дело всем родственникам уходить сразу, и после того как остальные уехали в больницу, долго молчала, сидя на диване в своей комнате. Она не плакала, просто всё время молча и пусто смотрела в пол, и от этого мне было ещё более её жалко. Я пошёл на кухню и решил заварить чай. Там была Нанако, глаза у неё покраснели. — Господин умер, да? Она спросила это, и я, немного поколебавшись, кивнул. Она несколько секунд печально смотрела вниз, потом глубоко вдохнула, словно переключаясь, и приготовила для нас чай и завтрак. Я думал, что есть не хочу, но запах тонких тостов, яиц и бекона внезапно пробудил голод. Съев на кухне скромный завтрак, я вернулся к госпоже Сёко с подносом. На подносе было то же меню для Сакурако, горячий чёрный чай и пудинг. — Может, поедите? Госпожа Сёко рассеянно подняла на меня медленный взгляд и через некоторое время спросила: — Почему пудинг? — Потому что я его люблю... и потому что сладкое — лекарство, когда грустно или тяжело. Пить чай на голодный желудок вредно, но завтракать ей, наверное, не хотелось. Поэтому хотя бы что-то лёгкое. Конечно, я имел в виду и это. Госпожа Сёко странно посмотрела на меня, потом с какой-то самоиронией тихо улыбнулась. — ...Мне не так уж грустно. Просто будто силы вышли. — Что? Она тихо улыбнулась моему удивлению. — Моя настоящая бабушка... не Кимико. — ...Ч-что это значит? Я думал, мы говорили о господине Сэйдзиро. Почему вдруг? Я растерялся от внезапного скачка темы и изо всех сил попытался успеть за её признанием. — Но я не просто ребёнок наложницы. Моя бабушка была родной младшей сестрой бабушки Кимико... её называли самой любимой женщиной дедушки. — Сестрой... Сердце глухо ударило. Они были чем-то похожи, да и госпожа Кимико так нежно заботилась о Сёко, что я был уверен: Сёко её родная внучка. — Я слышала, они были очень близкими сёстрами. Даже после свадьбы бабушки она часто приходила в дом. А потом дедушка заметил её... и, когда бабушка была беременна, дедушка силой... Госпожа Сёко выдавливала слова обрывками. — Как... Из моего рта вырвался стон. Я и сам не понял, что значит это «как»: «как можно быть таким жестоким» или «вам не нужно заставлять себя рассказывать». Но я не знал, можно ли позволять ей сейчас говорить об этом. И всё же госпожа Сёко не остановилась. — Формально настоящая бабушка умерла после тяжёлых родов, но на самом деле, говорят, покончила с собой. Бабушка Кимико всё равно хорошо относилась ко мне и к маме, но маме здесь было очень тяжело... она ненавидела дедушку. Ах... вот почему госпожа Сёко не любит родной дом. Я тихо подумал о том, что у неё в душе. И мне показалось, что я краем глаза увидел, откуда в ней столько мягкости, рассудительности и силы. Возможно, что-то в ней было таким от рождения, но происхождение явно закалило её. — Говорят, я похожа на бабушку, поэтому дедушка меня очень любил. Думаю, почти как законную внучку он обращался со мной именно из-за этого. Но мама, кажется, не могла простить даже меня. Мучилась, мучилась... и так ушла от болезни. Госпожа Сёко влажно выдохнула. Это было не столько вздохом, сколько попыткой выпустить наружу что-то из груди. — Нельзя сказать, что мне совсем не грустно из-за смерти дедушки. Но сильнее я сейчас чувствую облегчение. И будто силы покинули меня... Почему люди уходят так легко и внезапно? После этого госпожа Сёко попросила оставить её одну примерно на час. Я боялся, что она может уйти в тяжёлые мысли, но когда она снова вышла из комнаты, уже выглядела спокойнее и начала заниматься разными приготовлениями вместо ещё не вернувшейся госпожи Кимико. — Большую церемонию прощания всё равно придётся устраивать отдельно, поэтому завтра утром его сначала кремируют. — Что? А поминок и похорон только для семьи не будет? Я впервые слышал о прощании, где кремация проходит раньше церемонии, и удивился. — Дедушка не был религиозен. Но разве из-за этого не проводят церемонию? Я удивился, хотя то, что Сэйдзиро был нерелигиозен, звучало убедительно. Вряд ли он верил в богов. Он не казался человеком, который на что-то полагается. Тело Сэйдзиро вернули в дом Тодо почти в два часа дня. Мы думали, что в такое время будем только мешать, поэтому хотели попрощаться и сразу уехать. Но живущие поблизости родственники один за другим приходили с соболезнованиями, и в доме Тодо не хватало рук. Не хотелось заставлять людей в глубоком горе работать через силу, и я помогал чем мог, хотя в основном это были мелочи. Так незаметно наступил вечер, и в итоге мы остались ещё на одну ночь. И всё же после десяти вечера посетители перестали приходить, и дом Тодо затих. Это не были официальные поминки, да и людей и так было много, поэтому госпожа Кимико быстро всех разослала. В особняке снова остались те же, что вчера. Через некоторое время после ужина в дверь постучали. Это оказалась Ятиё. — Мать Кимико сказала, может, хотя бы выпьем все вместе. Вчерашний алкоголь от Наоэ почти не тронут. Ужинали все порознь, и, конечно, перед кремацией вполне естественно собраться семьёй и вспомнить умершего. Мне казалось, что нам с Сакурако там не место, но госпожа Кимико, как передали, очень просила пригласить и нас. Отказ выглядел бы грубо, поэтому мы решили присоединиться. Я подумал, что так обнаружится, что я не пью алкоголь, но госпожа Кимико, похоже, уже поняла, что я несовершеннолетний, а остальные мной не интересовались. Лишь бы Сакурако вела себя спокойно. С этой мыслью мы направились в столовую. Там уже были старшая дочь семьи Тодо Кадзуми, Синтаро, Кодзи и госпожа Кимико. Все выглядели усталыми, атмосфера была холодной. Супруги Нанао должны были прийти чуть позже, поэтому решили начать без них. Но даже когда мы сели и каждый взял напиток, мрачная атмосфера не изменилась: все молчали. Это было похоже не столько на скорбь траура, сколько на то же опустошение, что и у госпожи Сёко. — Ну что, может, чокнемся? В конце концов Ятиё, видимо не выдержав молчания, сказала это нарочито бодро. — В такой вечер говорят «поминальный тост». Кадзуми тут же поправила её. Кадзуми, кажется, была старшей из детей, наверное, лет шестидесяти. Лицом она больше напоминала Сэйдзиро, чем госпожу Кимико, но голос у неё был так похож на Кимико, что я сперва подумал, будто это сказала бабушка. — Почему? Можно и «чокнемся». Всем же стало легче. — Даже в шутку так говорить нельзя. На этот раз её отчитала госпожа Кимико. Ятиё ничуть не смутилась и пожала плечами. — Хорошо бы это была шутка. Хотя тебе, Кодзи, наверное, обидно. Он умер до того, как успел переписать завещание. Кодзи, к которому внезапно обратились, удивлённо поднял лицо, а потом сразу помрачнел. — Но остальные в душе рады, правда? Теперь отец больше не будет нами вертеть. Да и вообще, отец терпеть не мог такую тоскливую атмосферу. Он жил как хотел, делал что хотел и сколько хотел. Хорошая смерть в почтенном возрасте. Так проводите его со смехом. Договорив, Ятиё одна сказала «за здоровье» и подняла бокал с пивом, после чего с видимым удовольствием выпила его залпом. Госпожа Кимико на миг ошарашенно смотрела на дочь, но вскоре её лицо стало мягче. — ...Пожалуй, верно. — Мама, и вы туда же! Кадзуми вскрикнула таким перевёрнутым голосом, будто вот-вот упадёт в обморок. — Я лишь подумала, что именно так отца и стоит проводить: со смехом. Госпожа Кимико подвёрнула рукав кимоно, чтобы не мешал, и потянулась налить Ятиё ещё пива. Но Синтаро, сидевший между ними, тихо принял у неё бутылку и наполнил бокал Ятиё сам. — Давайте поднимем заново. Синтаро. Госпожа Кимико взглядом попросила: «Произнесите тост». Синтаро почти силой отдал свой бокал Канадзаве, который как раз принёс новое пиво, сам взял бутылку и обернулся к госпоже Кимико. Та кивнула. Он поднялся со стула, прижал бутылку к груди, словно рыцарь меч, закрыл глаза и глубоко вдохнул. — За председателя... за нашего Дон Жуана. Дон Жуан — кажется, легендарный европейский красавец и соблазнитель. Когда Синтаро поднял бутылку, улыбки разошлись волной, и бокалы соприкоснулись. Только Канадзава стоял с бокалом в руке, опустив голову и сдерживая слёзы. Синтаро сочувственно похлопал его по спине, затем звонко коснулся его бокала бутылкой и сделал глоток прямо из горлышка. После этого воздух как-то резко смягчился. Даже небольшая компания стала напоминать обычные поминки с тёплым настроением. Единственным, кто выглядел недовольным, был Кодзи. Он несколько раз пытался заговорить с сидевшей рядом Сакурако, та его игнорировала, и он всё сильнее дулся. Но когда Ятиё с озорным лицом принесла алкоголь со словами «давайте выпьем любимое отцовское», его настроение, похоже, сразу улучшилось. — Вино Данте. Он взял одну бутылку. — Это вино делают потомки Данте, известного «Божественной комедией». Дедушка хорошо знал Францию, но из вин любил именно итальянские. Эта винодельня была у него особенно любимой. А этот винтаж — его самый любимый. Разглагольствуя, он забрал у Канадзавы штопор, с видом знатока вынул пробку и нарочито изящным движением налил в бокал. Похоже, хотел показать, что он разбирается в вине. Сноб, одним словом. Потом он стал хвастаться уже госпоже Сёко: у его компании теперь филиалы не только в Японии, но и за границей, несколько дней назад он был в Сингапуре и приехал в дом Тодо прямо из аэропорта, и всё в таком духе. Разумеется, госпожа Сёко почти не слушала. Вскоре в столовую вошли задержавшиеся супруги Нанао. Может, они поссорились: между ними сохранялось странное расстояние. Всё-таки из-за денег у них не ладится? — Ну, может, вина. Поскольку Сакурако и госпожа Сёко его игнорировали, Кодзи, похоже, решил переключиться на Нанао с мужем. Он налил красного вина в бокал и протянул Нанао. И именно тогда до нас донёсся особенно громкий всхлип Канадзавы — он явно больше не мог сдерживаться. — Ну хватит плакать. Он же умер от болезни, это ещё хорошо. Я, например, думала, что отца когда-нибудь кто-нибудь убьёт! Такое жуткое утешение произнесла, разумеется, Ятиё. «Опять она такое говорит, сейчас госпожа Кимико или Кадзуми её отругают», — подумал я. И в тот же миг раздался громкий звон. — Э...?! Я испуганно посмотрел на звук. Грудь Нанао, сидевшей напротив нас, была окрашена ярко-красным. Лицо у неё стало совершенно синим, губы дрожали. Меня пробрал холод. Это выглядело как кровь, и на миг меня чуть не замутило. — Нет. Это вино. Сакурако сухо сказала это, словно увидела моё смятение. Похоже, Нанао не сумела принять бокал, который ей протянул Кодзи. Красно-фиолетовым залило не только её грудь, но и лёгкие закуски на столе. — Ужас, останется пятно. Госпожа Сёко, видимо успокоившись от того, что это не кровь, поднялась с платком в руке. Напряжение разом ослабло, все снова заговорили. Муж Нанао, сидевший рядом, тоже сказал: «Что ты делаешь...» — и попытался вытереть её белой скатертью со стола. — Не трогай! — Нанао?.. Она оттолкнула его руку и, словно отталкивая самого мужа, отодвинулась. Снова все взгляды собрались на Нанао. Госпожа Кимико, заметив, насколько отчаянное у дочери лицо, тревожно подошла ближе. — Простите, мама... Нанао вскрикнула срывающимся голосом и вцепилась в грудь госпожи Кимико. — За что? Хотя одежда Нанао была насквозь мокрой от красного вина, госпожа Кимико, казалось, не обращала на это внимания и ласково гладила её по спине. — За отца. Нанао дрожащим от страха голосом прямо указала на мужа. — Отца убили. Его убил этот человек... Тосиюки. 7 После внезапного признания столовая погрузилась в тишину. Муж Нанао, Тосиюки, на миг растерянно заморгал, будто не понял, что услышал, потом покраснел до ушей и задрожал. — Ч-что ты несёшь, Нанао! Он попытался вцепиться в неё. — Не-е-е-ет! Нанао тут же закричала так, будто он собирался убить и её. Госпожа Кимико тоже спрятала дочь за спину, защищая. Всё-таки сёстры есть сёстры: Ятиё и Кадзуми тоже бросились к Нанао, словно прикрывая её. — Мама, простите. Отца убил Тосиюки. Вчера ночью мы говорили: если он не одолжит денег, пусть лучше умрёт... тогда наследство нас как-нибудь спасёт. Дрожа за спиной госпожи Кимико, Нанао продолжала: — Я, конечно, наполовину шутила. Но он сказал, что по работе может достать мышьяк и, может, сумеет убить так, будто это пищевое отравление. Он говорил почти серьёзно... Поэтому наверняка, пока меня вчера не было в комнате, он... — Хватит! Тосиюки заорал. — Зовите полицию! Кодзи тоже поспешно крикнул и схватил Тосиюки. — Неправда! Это не я! Вас всех обманывают. Убила Нанао! На висках у Тосиюки от злости вздулись вены. Он вывернулся из рук Кодзи и указал на Нанао. Та, покраснев, возразила: — Не лги! — Что ты несёшь! Это ведь ты его убила! Хочешь свалить всё на меня?! Ночью из комнаты выходила ты! Сказала, что пойдёшь за алкоголем, и больше часа не возвращалась! — Это... Нанао внезапно смутилась и запнулась. Её потрясение было слишком очевидным, и все вокруг заметили странность. — Да быстрее же! Звоните в полицию! Нанао закричала, будто пытаясь скрыть это. Похоже, такого поведения хватило, чтобы у нас зародилось недоверие. Синтаро взял телефон, который передал ему Канадзава, но медлил с вызовом. — Поверьте, я правда не убивал тестя. У меня нет никакого мышьяка. Тосиюки вырвался из рук Кодзи и почти повис на Синтаро. Тот с беспроводным телефоном в руке переводил взгляд с Тосиюки на Нанао. — В любом случае пусть полиция проверит. Синтаро, вызывай скорее. Кодзи торопил его. Но Синтаро всё равно не набрал 110. Наверное, думал: «А если это правда Нанао?» Добро это или зло, но сообщать в полицию на родного человека кто угодно не будет так сразу. — ...Или есть что-то ещё, что приходит тебе в голову? Однако Кодзи, кажется, решил иначе. Он уставился на Синтаро и сказал это низким голосом. — Что? Взгляд Синтаро стал жёстким. — Значит, я прав. Я смутно боялся, что всё может так обернуться. — Кодзи, о чём вы говорите? Услышав его слова, госпожа Кимико недоумённо спросила. — ...О Канадзаве. Это сделал он. Кодзи медленно указал на Канадзаву, стоявшего рядом с Синтаро. — Что сделал Канадзава? — Убийство! Слуга Канадзава Масанори убил дедушку! Кодзи шумно фыркнул и уставился на Канадзаву. — Что? Нет, не может быть, я бы... Канадзава выглядел искренне потрясённым, когда подозрение внезапно перекинулось на него. Он оглядел нас так, будто сам спрашивал, почему на него вообще пало подозрение. — Верно. Канадзава много лет служит отцу! Как вы можете говорить такое! Госпожа Кимико поспешно возразила. — ...Ну, если он всё время был рядом с отцом, причин убить его у него сколько угодно. Нанао, видимо обрадовавшись, что подозрение уходит от них, пробормотала это с облегчением. — Именно. И перед нами живой пример. Кодзи кивнул и многозначительно посмотрел на Синтаро. — ...Это клевета. Под этим взглядом Синтаро ещё сильнее нахмурился и уставился на Кодзи. — Да ну? Расскажи гостю. Что дедушка сделал с Канадзавой. И кто твоя мать, Синтаро. — Что?! Я, до сих пор бывший не более чем наблюдателем, по-настоящему растерялся: теперь он направил стрелы на меня. Я поспешно посмотрел на Сакурако, ища помощи, но та, несмотря на весь шум, совершенно без интереса ела лежавший на столе виноград без косточек. — Кодзи, прекратите! Госпожа Кимико попыталась остановить его, но Кодзи смотрел прямо на меня и указывал на Синтаро. — Его мать — жена Канадзавы. Дедушка увёл её и заставил родить. Канадзава всегда притворялся верным слугой, но наверняка всё это время ждал момента, когда сможет убить. Точно! — Что?.. Канадзава опустил голову. — Кх... Синтаро тоже крепко сжал губы, и из горла у него вырвался досадный стон. От Ятиё я уже знал, что госпожа Кимико не его мать. Но чтобы его мать оказалась женой Канадзавы — это я услышал впервые, и меня потрясло. Но... значит, поэтому он зовёт Сэйдзиро не отцом, а «председателем». Он, как и госпожа Сёко, не ребёнок госпожи Кимико. Я всё сильнее чувствовал, что не могу простить Сэйдзиро. Плохо говорить о мёртвых, но я теперь очень хорошо понимал слова Ятиё: «Его могли бы убить». И всё же я не верил, что Канадзава способен на такое. Я нахмурился. Сакурако всегда говорит, что убийственное намерение — болезнь. Я обернулся к ней, желая подтверждения. Но Сакурако, как ребёнок, отделяла крупные ягоды винограда одну за другой и выстраивала их в ряд на столе. Нет, на неё рассчитывать нельзя. Я отчаянно задумался. — Эм... тогда почему именно вчера? Если нужно было изобразить смерть от болезни, можно было сделать это когда угодно, не выбирая день, когда в доме так много людей. — ...Что? Кодзи на миг растерянно посмотрел на меня. Кажется, подумал: «Если так сказать, действительно...» Но быстро мотнул головой и отверг мои слова. — Нет... Но я вчера точно видел. Он нёс в комнату дедушки дуриан вместе с коньяком Наоэ. — Дедушка... любил дуриан. И дуриан привезли в подарок вы, верно? Как это связано с его смертью? Госпожа Кимико ответила, будто защищая Канадзаву. Похоже, супруги Сэйдзиро и Кимико очень доверяли ему. — Проблема в том, что вместе с алкоголем! Дуриан и алкоголь — смертельно опасное сочетание! На месте все знают: так нельзя, желудок растворится! Вы что, не слышали?! Кодзи с раздражением ударил по столу. Бокал рядом опрокинулся, и на скатерти расплылось новое красное пятно. Похоже, никто не знал о связи дуриана и алкоголя, и растерянность растеклась между нами. Я, если честно, про дуриан знал только то, что он воняет. — Я почувствовал, что в комнате был кто-то ещё, и решил, что дедушка выпьет алкоголь, а дуриан будет есть другой человек. Но раз дедушка умер, причина может быть именно в этом. Нужно сдать этого человека полиции. Если всё так, это полноценное убийство. — Но я лишь выполнил приказ господина... Канадзава ответил с выражением полного замешательства. Возможно, нельзя исключать, что Сэйдзиро умер из-за дуриана и алкоголя. Но насколько тогда виноват Канадзава? Причинение смерти по профессиональной неосторожности? Но он, по крайней мере, не зная, просто принёс приказанное хозяином. Убийцей его назвать нельзя. Однако Кодзи, похоже, упрямо верил, что он преступник. — Решил оправдываться?! Кодзи рявкнул. Канадзава сжался. Но Синтаро поспешно вмешался: — Это не оправдания! — Этот человек всегда был рядом с председателем. Если бы хотел убить, давно бы убил. Не обязательно сегодня. Можно было и тогда, когда председатель раньше слёг. — Я тоже так думаю. Если убийца хочет оставить следы убийства, возможно, день с большим количеством людей даже удобен, чтобы подставить кого-нибудь ещё. Но в этот раз смерть явно выглядит как болезнь. Если преступник Канадзава, убивать именно сегодня утром слишком неестественно. Я продолжил мысль Синтаро и сказал это твёрдо. Больше всего я просто не верил, что Канадзава способен убить человека — тем более господина Тодо. — У убийства всегда есть причина. Так же, как в человеческом теле есть кости. Синтаро сильно кивнул моим словам, затем глубоко вздохнул, положил беспроводной телефон на стол и пробормотал: — Да. Причина. — Даже если дело в дуриане и алкоголе, этот человек, несомненно, лишь выполнял приказ. И кроме того, председатель вчера не принимал ни дуриан, ни коньяк. — Что? Кодзи подозрительно посмотрел то на Синтаро, то на Канадзаву. — Это правда. Синтаро сказал это ясно и устало опустился на стул. — Не может быть... — Нет. Я сам велел убрать. Поэтому ошибки быть не может. Я приготовил другой алкоголь. Председатель пил совсем немного. — Ты просто прикрываешь Канадзаву! Ведь до тринадцати лет ты рос как его сын! Кодзи сказал это вызывающе. Синтаро снова глубоко вздохнул, потом с мрачным выражением, будто принял решение, провёл рукой по волосам назад. — Я не прикрываю. Не в этом дело. Нет. Он обхватил голову руками и повторил: — Нет. — Да нет же. Пока дедушка не заметил твои блестящие способности, тебе ведь даже не говорили, что в тебе течёт кровь Тодо? Ты наверняка считал Канадзаву своим настоящим отцом. Вот и защищаешь его! Кодзи сказал это самодовольно и огляделся: «Ну как?» — будто проверял, все ли считают его рассуждение безупречным. Но никто не кивнул, и он раздражённо сказал: «Позвоню сам», — доставая смартфон. Синтаро поднялся. — Это я! Он произнёс это грубо. — Что? — На самом деле всё иначе... потому что председателя убил я. Кодзи застыл со смартфоном в руке, будто не понял услышанного. — ...А? — Это из-за тебя, Кодзи. Синтаро выдавил слова с горечью. — При чём тут я... — Сейчас тебе доверено управление не только IT-компанией, но и туристической группой Тодо. Вчера председатель сказал мне, что так ты меня обгонишь. Я, в конце концов, не законный сын. А ты, пусть и не сын старшего, всё же законный ребёнок семьи Тодо. У тебя есть право наследовать. Синтаро договорил, резким движением смахнул что-то со стола и, не обращая внимания, что пролитый алкоголь мочит одежду, опёрся локтями и закрыл лицо. — Если я хочу занять его место, он велел мне работать в десятки раз больше, чем сейчас. Иначе я ему больше не нужен. Если всё равно хочу работать, могу стать слугой Кодзи, сказал он. А тогда мне стоит взять жену по вкусу Кодзи. Возможно, в этот раз ребёнок слуги действительно унаследует Тодо... — Как... Какие страшные слова. Насколько же жестоким был Сэйдзиро? Даже Кодзи, кажется, не нашёл ответа и только стоял с открытым ртом. — В порыве я вспомнил о сливовом дереве в саду. Плоды ещё зелёные и незрелые. Я слышал, что в ядрах зелёной сливы есть яд, такой же, как цианистый калий. Я поспешил в сад, разбил плоды и косточки, достал ядра, положил их в вино и отнёс в комнату председателя. Решил, что вино скроет горечь. Синтаро медленно поднял голову, взял бутылку вина, лежавшую у локтя, и посмотрел на неё. — Э... это правда? Кодзи спросил побледневшим голосом. Синтаро медленно, но уверенно кивнул. Я посмотрел на Сакурако. Хотел узнать, действительно ли в ядрах зелёной сливы есть такой яд. Но, что совершенно невероятно, даже в такой ситуации она сидела, опершись локтем о стол, с закрытыми глазами. — Кстати, вчера ночью кто-то приходил в сад. Я поспешно спряталась, поэтому лица не видела. Когда Нанао сказала это, Тосиюки подозрительно спросил жену: — А почему ты спряталась? Нанао снова поспешно укрылась за спиной госпожи Кимико. — Вальполичелла Классико... такое же вино. Я не проверил, выпил ли его председатель. Но раз он умер, значит, наверное... — Что ты натворил! Голос Канадзавы перекрыл слова Синтаро. На наших глазах Канадзава с силой ударил Синтаро по щеке. С шумом разбился бокал о пол, там же покатилась бутылка вина и заскользил телефон. — Чему ты учился почти пятьдесят лет?! Людей убивать?! — Отец... Синтаро, почти сползший со стула, со стоном посмотрел на Канадзаву. От всего тела маленького и обычно мягкого Канадзавы поднималась такая ярость, такая мощь, что его было не узнать. Ятиё поспешно бросилась между ними. — Перестаньте! Подождите, а бокал? Что было с бокалом? Он был грязный? Мы ведь ещё не знаем, правда ли отец выпил вино! Врач сказал, что это сердце! Она опустилась коленями на пол, усыпанный осколками, и из колена у неё пошла кровь. Но Ятиё, кажется, даже не заметила и вцепилась в шею Синтаро, словно защищая его. И правда, она права. Диагноз в больнице — инфаркт миокарда. Сакурако тоже говорила, что с его хронической сердечной недостаточностью приступ был вполне возможен. Если бы его правда убили цианистым калием, разве врач не заметил бы какие-нибудь признаки? — ...Верно. Ещё не решено, что он умер от вина Синтаро, Канадзава. Кадзуми, до сих пор молча слушавшая, тяжело выдохнула и сказала это. — Потому что... не только Синтаро хотел убить отца. Нанао ведь тоже желала ему смерти. Кадзуми бросила взгляд на Нанао и её мужа, потом медленно прошла вперёд, подняла с пола бутылку вина, поставила её на стол, встала рядом с Синтаро и опустила голову. — Я тоже хотела, чтобы отец умер... и, наверное, это я его убила. — ...Сестра? Ятиё, услышав голос над головой, изумлённо вдохнула. — На прошлой неделе я видела в новостях: людям с сердечными заболеваниями нельзя принимать препараты от эректильной дисфункции. Поэтому я подарила их отцу под видом шутки. Такие препараты ведь можно использовать как возбуждающее средство даже тем, кому лечение не нужно? Он смеялся, что для меня это неожиданно остроумно. На этом горло Кадзуми тихо перехватило, будто она боялась говорить дальше. Но всё же она не остановилась. — ...Вчера ночью домработницы Нанако не было видно. Наверное, она была в комнате отца. Возможно, он использовал лекарство. — И ты тоже... зачем... Наверное, это и называют «потянуть за одну нитку». Одно убийственное намерение открывалось за другим, и госпожа Кимико ошеломлённо покачнулась, будто сейчас упадёт. Госпожа Сёко поспешно подхватила её. Кадзуми, как капризный ребёнок, замотала головой на слова матери. — Но отцу уже девяносто! Мама велела молчать, поэтому я никому не говорила, но отец в прошлом году тоже сделал домработницу беременной! А теперь увлёкся Нанако. Сколько лет он собирается повторять такой позор?! — Но всё равно... ты правда... что же ты... — Если бы он умер от такого лекарства, отец был бы только рад, и это была бы его вина! Но я не думала, что он правда воспользуется. Я... Кадзуми вдруг громко разрыдалась. И тут я впервые увидел, как человек с кровью Сэйдзиро плачет вслух. Если подумать, это странно. В ночь смерти отца или деда в семье нет никого, кто горевал бы чисто и просто. Но это, наверное, и отражало жизнь Сэйдзиро. — ...Ничего не поделаешь. Все мы хотели, чтобы он умер. Ятиё обняла рыдающую сестру за плечи и пробормотала, словно утешая. — Нет на свете человека, которого можно убить! Госпожа Кимико сказала это резко, с возмущением. — Красивые слова! В глубине души вы ведь тоже хоть раз хотели убить отца. Он же всю жизнь вас предавал! Но Ятиё не уступила и огрызнулась на госпожу Кимико. Та на миг отпрянула. — Я не ненавидела вашего отца. Да, было время, когда мне было тяжело, но только поначалу. Я была счастлива быть его женой. — Неправда! — Правда! Иначе как, по-вашему, я могла бы вынести жизнь его жены? Госпожа Кимико выкрикнула эти слова, словно выплёвывая огненный шар гнева. Их эхо прокатилось по столовой, и все умолкли. — ...Что бы вы ни думали, я была счастлива. Ведь я держала на руках столько младенцев. И могла радоваться тому, как растут многие дети и внуки. Что это, если не счастье? С каждым словом голос госпожи Кимико влажнел, и наконец из покрасневших глаз покатились слёзы. Ятиё больше не стала её отрицать. Нет, не только Ятиё. Никто. Столовая затихла. — ...Я пойду в полицию. После слишком долгого молчания, когда между членами семьи словно выросла ледяная стена, Кадзуми тихо произнесла это. — Да зачем! Врачебное заключение — инфаркт миокарда! Отец достаточно нас намучил! Уже... хватит ведь! В конце концов Ятиё тоже заплакала. Я не знал, что делать, и в растерянности посмотрел на госпожу Сёко. Перед обнявшимися сёстрами она стояла без выражения и кусала губу. — Нет, нельзя. Но... в полицию пойду я. Именно то, что сделал я, непростительно. Мне нужно понести наказание. Синтаро ответил твёрдо. — Нет... ошибки детей — ошибки родителей. Вместо тебя пойду я. А ты... ты защити дом Тодо до конца. Это сказал Канадзава с мрачной решимостью. — Отец... Лицо Синтаро болезненно исказилось. И в этот миг по столовой вдруг раздался смех. — Са... Сакурако? Сначала я не понял, что происходит, и не мог поверить, что это смех. Но чем дольше слушал, тем яснее становилось: это действительно смех. И он, невероятно, лился с губ Сакурако. — Ну что, вы ещё не закончили? Я думал, она спит. Но Сакурако, смеясь, медленно открыла глаза, потом удовлетворённо выдохнула «ха-а...» и спросила это ни у кого конкретно. — Что? Кодзи ошарашенно посмотрел на неё. — Я спрашиваю, сколько ещё будет длиться этот нелепый фарс. Мне завтра вести машину. Я бы уже хотела удалиться в комнату. То ли она так не хотела разговаривать с Кодзи, но сразу ответила с крайне неприятным выражением. — Фарс? Что вы такое говорите, Сакурако! Даже Сакурако должна понимать, что можно говорить, а что нельзя. Пусть к людям, которые ей неинтересны, она бывает до конца равнодушна, но это уже оскорбление. Я поспешно попытался её остановить. — А как ещё это назвать, если не фарс? Пусть это и пир в честь господина Тодо, любителя оперы, но даже детский спектакль был бы лучше. Скука невероятная. — Да что... невероятная... Как вы можете! Вы вообще слушали, что сейчас рассказывали?! — Слушала. Поэтому и говорю: фарс. Господина Тодо никто не убивал. — ...Что? Кодзи, открыв рот от изумления, снова переспросил. Сакурако резко сморщила нос и с досадой топнула ногой. — Не заставляй повторять. Господина Тодо никто не убивал. — Но... Все взгляды в столовой разом схватили Сакурако. Она раздражённо нахмурилась и тяжело опустилась на стул. — Дедушку правда не убили? Госпожа Сёко спросила это. — Да. Могу утверждать. — ...Почему ты так уверена? От вопроса Кодзи нос Сакурако опять сморщился. Такое красивое лицо, а она его портит. Она откинулась на спинку стула, слегка закинула ногу на ногу, сложила пальцы треугольником и прижала их к губам. Так она часто делает, когда думает. — Начнём с того, что причина смерти не отравление мышьяком. При мышьяке бывают рвота и понос, а ещё характерный чесночный запах. Если уж говорить о запахе, от тела господина Тодо исходили только слабый запах алкоголя и запах смерти. Сказав это, Сакурако посмотрела на Тосиюки, мужа Нанао. — Что касается твоей супруги, вчера ночью она выходила из комнаты не затем, чтобы убить отца. Она предавалась совокуплению с молодым мужчиной, который ждал снаружи. Именно поэтому она и хотела комнату во флигеле: рядом чёрный ход, удобно впускать мужчину. — Ч... Лицо Нанао стало ярко-красным. — Так я и знал! Похоже, у Тосиюки были основания подозревать. Он тоже покраснел от злости и уставился на жену. — Если хотите знать, правда это или нет, спросите того, кто отвечает за безопасность дома. У чёрного входа есть камера. И да, в следующий раз лучше выбирай место. Из окна моей комнаты ваше свидание было прекрасно видно. Лунный свет ярче, чем ты думаешь. Первую часть Сакурако сказала всем, вторую — Нанао, после чего ухмыльнулась. Женщины, кроме Нанао, смущённо ахнули: «Ну надо же...» и «Какой ужас...». Нанао от стыда уже не краснела, а синела. — Что до дуриана и бренди, медицинских оснований считать такое сочетание вредным, похоже, нет. Рассказывают, что от переедания можно умереть, но я не встречала случаев, где у человека растворился желудок. В Японии есть похожее поверье про угря и маринованные сливы. Хотя говорят, что опьянение может стать тяжелее. — Но на месте правда... Кодзи поспешно возразил. — Я тоже слышала эту историю. Но она не выходит за рамки суеверия. К тому же тебе уже сказали, что их убрали до того, как он съел. Это тоже можешь проверить на кухне. Теперь вино и зелёные сливы. Сакурако распрямила длинные скрещённые ноги и подалась к Синтаро. — Позволь спросить. Сколько ядер зелёной сливы ты положил в вино? — ...Около десяти. — Десять. Понятно. Сакурако подняла уголки губ. Это была насмешка. — Да, зелёные сливы содержат цианогенный гликозид амигдалин, и если съесть много ядер, смерть возможна. Но даже если речь о цианиде, это не цианистый калий. Цианистым калием обычно называют щелочные цианиды. Амигдалин же когда-то даже называли витамином B; сам по себе он нетоксичен. При приёме внутрь он разлагается в кишечнике и в итоге превращается в цианистый водород. Это тот же яд, что и у цианистого калия. Но смертельная доза для взрослого — примерно двести-триста ядер. От каких-то десяти не умирают. Если очень не повезёт, максимум живот скрутит. — Двести... триста? Синтаро повторил это потрясённо. Глядя на него, Сакурако довольно хихикнула. — Каким бы страшным ни был яд, у него всегда есть смертельная доза. Тот же дигиталис, который считают сильным ядом, в малых дозах становится сердечным лекарством. Сакурако опёрлась локтем о стол, взяла опрокинутый бокал и провела пальцем по краю. Кончик пальца намок от красной капли, бокал тихо зазвенел. — Кроме того... ты сам, похоже, вина не пьёшь. Вчера ты пил виски с содовой. Синтаро пожал плечами, словно спрашивая: «И что?» Но слова Сакурако, похоже, были верны. И сегодня он не потянулся к открытому Кодзи вину. — Тогда неудивительно, что ты не понял. Но покойный господин Тодо был взыскателен к алкоголю. Поэтому он никогда не стал бы пить хорошее вино в небрежном состоянии. Вино он тоже знал прекрасно. — ...Декантация. Госпожа Сёко быстро сказала это. — Мой муж тоже любил вино. Хорошее выдержанное вино он всегда переливал в стеклянный сосуд, чтобы оно соприкоснулось с воздухом, раскрыло сладость и аромат, и только потом пил. Сакурако кивнула словам госпожи Сёко и щёлкнула пальцем по бокалу: линь. Наверное, это означало «верно». — Именно. Другими словами, человек, называющий себя знатоком вина, не станет грубо наливать драгоценный винтаж прямо из бутылки и пить. Он непременно перельёт в декантер, даст вину как следует «раскрыться» и насладится ароматом в лучшем состоянии. А при переливании он заметил бы посторонние предметы. Декантация ведь служит и для отделения осадка. Я посмотрел на Кодзи, который недавно просто наливал вино из бутылки. Он чуть съёжился и неловко опустил голову. Сакурако прищурилась на него. С радостью. — Дальше и говорить не нужно. Господин Тодо, вероятно, не пил это вино. Он не мог не заметить постороннее, а заметив, не стал бы пить. И если бы он правда умер от цианидного отравления, мы с вами тоже не сидели бы так спокойно. Выдыхаемый воздух человека, умершего от цианида, крайне опасен. Цианистый водород — летучий яд. Услышав объяснение Сакурако, Ятиё с облегчением положила руку на плечо Синтаро. Его рука легла поверх её руки и сжала. Она дрожала. — Наконец, препарат от эректильной дисфункции. Его господин Тодо не использовал. Вчера на вечеринке я видела, как он отдал его одному гостю. Кажется, беспутному сынку второго сына. Проверьте и это. По словам господина Тодо: «Мне такое не нужно». Сакурако договорила и уже громко рассмеялась. Женщины снова покраснели, мужчины переглядывались, не зная, что ответить. Мне стало стыдно за Сакурако, и я опустил голову. Только Кадзуми с облегчением прижала руку к груди. — А домработница Нанако вчера ночью не ходила в комнату господина Тодо. Вчера вечером ей было нехорошо, и она ушла к себе. Скорее всего, она уже беременна. Сакурако продолжила так, будто ничего особенного, всё ещё прокатывая смех в горле. Лица у всех сразу изменились. Только госпожа Кимико осталась пугающе безэмоциональной. — Что вы сказали?.. Почему вы так решили? Нанако вам это сказала? Госпожа Кимико произнесла это тихо. Глаза её холодно сузились. — Нет, она ничего не говорила. — Вот именно. — Но когда ей стало плохо, вы сказали: «Съешь что-нибудь в комнате». При простуде можно посоветовать что-то питательное, но вы сказали иначе. Ваш тон был таким, будто вы знаете: если она поест, ей станет лучше. Бывают болезни, от которых становится дурно на голодный желудок, но обычно посоветовали бы принять лекарство. Это лишь моё предположение, однако причина её плохого самочувствия, вероятно, облегчалась едой. Иными словами, это был токсикоз. Судя по реакции госпожи Кимико, я не ошиблась. — ... Глаза госпожи Кимико стали суровыми. — Неужели... это правда, мама? Спросила Кадзуми. Но госпожа Кимико крепко сжала губы и не ответила. Между матерью и дочерью пробежало напряжение, между бровями Кадзуми легла глубокая складка. Наверное, она злилась. А значит, слова Сакурако были правдой. Я наконец понял причину той странности. И то, почему Нанако так боялась госпожу Кимико. Если ты носишь ребёнка хозяина дома, невозможно не бояться его жену, как бы добра она с тобой ни была. — Мама, почему... — В общем, я, как и врач, считаю причиной смерти господина Тодо инфаркт миокарда, грубо говоря, сердечную недостаточность. Кадзуми начала упрекать госпожу Кимико, но Сакурако подняла руку и быстро перебила её. — Белая пена у уголка рта появляется при правожелудочковой недостаточности, когда в лёгких скапливается лишняя кровь, то есть возникает отёк лёгких. Проще говоря, он почти утонул в собственных жидкостях. Ну что? Вы всё ещё хотите продолжать эти глупости про яды? — Нет... Но если был умысел, за покушение на убийство всё равно должны судить. Я совершил достаточно, чтобы искупить вину. Это сказал Синтаро. С мрачным лицом он потянулся поднять телефон, валявшийся на полу. — Да. Но как ты это докажешь? Убийственное намерение в твоей груди видно только тебе. — Но я действительно... — Нет, Сакурако права! Синтаро, ты никого не убил. Ты всего лишь... всего лишь отнёс в комнату вино. Кодзи, до того слушавший совсем сжавшись, поспешно подбежал к Синтаро и забрал у него телефон. — ...Синтаро, я не собирался выгонять тебя из дома. Нет, я даже не думал, что так может выйти. Кодзи глубоко вдохнул. — Я просто... хотел проверить свои силы. Хотел, чтобы дедушка признал меня. И вообще... я не настолько самоуверен, чтобы думать, будто один смогу нести Тодо. Я не справлюсь. «Конечно, мы с тобой не ладили...» — пробормотал Кодзи и опустил глаза. Они покраснели. — Даже на мой взгляд ты нужен этому дому. Ты ведь с давних пор здесь именно для этого. Не говори, что пойдёшь в полицию. У каждого... бывает помутнение, разве нет? Тем более если это из-за меня... не надо. Останься здесь. — Кодзи... Кодзи, будто с него спало наваждение, отчаянно умолял Синтаро. Наверное, это и были его настоящие чувства. Он просто очень старался и был отчаянно занят собой, но плохим человеком тоже не был. Синтаро смотрел на него с удивлением. Наконец Кодзи протянул ему руку, предлагая примирительное рукопожатие. Синтаро поколебался и ответил. — ...В итоге мы все одинаковые. Боялись отца, льстили ему и отчаянно барахтались. Сестра тоже просто хотела защитить этот дом... правда? Ятиё крепко обняла поникшую Кадзуми и сказала это. Похоже, дальше нам слушать не следовало. Теперь наступало время оставшихся. Пока каждый начинал говорить, словно растворяя давние комки в груди, мы с Сакурако тихо вышли из столовой. У двери я обернулся и увидел госпожу Кимико. Отступив на шаг от своих детей, которые плакали, мирились, утешали друг друга и пытались хоть немного сгладить кривую форму семьи, она смотрела на этот шум. Её лицо застыло без выражения, и я не понимал, о чём она думает. Злится ли на то, что хотели сделать её дети? Или испытывает облегчение от того, что семья пытается стать единой? — А... В этот момент наши с госпожой Кимико взгляды встретились. Она тихо поклонилась нам. Когда она опустила лицо, мне показалось, будто на её губах мелькнула улыбка. Но, наверное, мне только показалось. Конец Какую бы ночь ты ни пережил, солнце всё равно встаёт. Потрясшая дом Тодо траурная ночь прошла, и наступило утро. Честно говоря, я совсем не спал и думал, что в машине на обратном пути мгновенно вырублюсь. Сакурако тоже, видимо, недоспала и выглядела чуть раздражённой. К моему удивлению, завтракать решили все вместе. Когда мы пришли в столовую, супругов Нанао там не было. Видимо, у них двоих теперь должен был состояться отдельный разговор. Во главе стола сидел Синтаро. Слева от него — Кодзи, справа — госпожа Кимико, дальше Кадзуми и Ятиё. Синтаро и Кодзи всё время обсуждали какие-то рабочие дела. Госпожа Кимико мягко укорила их: «За столом не говорят о работе», но в её тоне не было строгости. Напротив, она казалась довольной, глядя на их увлечённость. Человек со стороны мог бы принять их за отца и сына. Говорят, прошлой ночью они тоже разговаривали допоздна. Враждебности между ними уже не было. Не знаю, правильно ли это — чувство вины и единства от общего груза одного преступления. Желать убить человека — тяжкий грех, какие бы ни были причины. Но Сакурако сказала бы, что всё решает результат. И всё же я правда был рад, что никто не стал преступником. Я не хотел, чтобы эти люди стали виновными. Конечно, проблемы с ребёнком в животе Нанако, наследство и многое другое ещё никуда не делись. Возможно, им придётся жить, неся в сердце вину. И финала «жили долго и счастливо» у них, наверное, не будет. Но я всё равно не мог не желать, чтобы впереди их ждало будущее с как можно меньшей болью. После завтрака, пока родственники ещё не собрались к кремации, мы решили первыми вернуться в Асахикаву. У жителей Хоккайдо есть привычка: гостей нельзя отпускать с пустыми руками. Госпожа Кимико и Кадзуми подняли шум и приготовили нам в дорогу всё подряд: гостиничные банки с супом, дыни, подарочную коробку с сомэном. Похоже, весь объём багажа госпожи Сёко, которая оставалась, превратился в подарки. Перед отъездом мы пошли в последний раз поставить благовония у господина Сэйдзиро. В комнате была Ятиё. Сэйдзиро лежал на кровати в своей комнате. Лицо закрывала белая ткань, а пушок на синих руках, сложенных на груди, блестел в утреннем свете. Ятиё сидела на стуле у окна и всё время молчала, пока мы ставили благовония и складывали руки в молитве. — ...До самого конца был самовольным человеком. Когда я поднял голову, Ятиё тихо пробормотала это. — Столько лет ломал нам жизнь... и даже после смерти заставляет страдать. Правда жестокий человек. В её выдавленном голосе вдруг проступили слёзы. — Знаете, в ночь вечеринки он говорил, что скоро всем вместе надо съездить в путешествие. Хотел в Швецию. Я там никогда не была и очень ждала... правда ждала. А он ушёл один раньше всех. Как всегда, ему нет дела до чужих чувств... Из глаз Ятиё одна за другой покатились слёзы. Я удивился, что есть человек, который так оплакивает Сэйдзиро, и одновременно почувствовал странное облегчение. Всё-таки кровь гуще воды. Даже если ненавидишь, семья всё равно дорога. — Швеция? Сакурако вдруг подняла лицо. — Скажу тебе одну вещь. В Швеции это законно. — Законно? Ятиё недоумённо повторила. — Вы двое. Если общий только один родитель, то законно. Поняла ли Ятиё смысл этих слов? Прежде чем я успел проверить, Сакурако поторопила меня и вытолкнула из комнаты. — Законно? Что именно? О чём это вы? — Ну... значит, он по-своему думал о детях. — Что? Я вообще ничего не понял. — Лучше поспешим. Сегодня ещё есть время. После зоопарка Маруяма отвезу тебя в музей Хоккайдского университета. Я как следует обучу тебя костям! Нет, я же сколько раз говорил, что не хочу учиться костям. Но сопротивляться ей бесполезно. Хотя... пожалуй, сегодня можно и составить ей компанию. Перед тем как машина выехала из поместья Тодо, все в доме вышли нас проводить. Под солнцем их фигуры, провожающие нас, выглядели как одна семейная фотография. В тот день, когда мы покинули дом Тодо и Тодо Сэйдзиро предали огню, было оглашено завещание. Что бы ни хотели сами наследники, Сэйдзиро законно, точно и каждому из детей оставил подобающую часть наследства. Говорят, наследование проходило среди радостей и огорчений: кто-то мирился, кто-то окончательно расходился. Госпоже Сёко, помимо недвижимости и прочего, досталась та самая картина с кошкой. Однажды в книжном я заметил на выкладке экономический журнал Хоккайдо со статьёй о господине Тодо и взял его в руки. Там перечислялись его многочисленные греховные поступки и говорилось, что теперь компанию поведут два наследника. Супруги Нанао, как и ожидалось, развелись. Потом, говорят, Нанао быстро снова вышла замуж за мужчину больше чем на двадцать лет младше. Женщины бывают сильными. Так прошло почти около года после смерти господина Тодо, и однажды мы с Сакурако оказались у вокзала. Мы просто договорились там встретиться и на перекрёстке перед станцией, ведущем к пешеходной улице Каймоно-коэн, обсуждали, куда теперь пойти, когда со стороны вокзала нас окликнул женский голос. — А, здравствуйте. Я посмотрел и увидел госпожу Кимико. Игнорировать было бы невежливо, поэтому мы подошли поздороваться. Она переставила детскую коляску в тень и вежливо поклонилась. Сегодня на ней тоже было изящное кимоно. — Вы куда? Может, к госпоже Сёко? — Да. Хотела показать ей этого ребёнка. Госпожа Кимико радостно чуть отодвинула козырёк коляски. Внутри лежала ещё совсем маленькая очаровательная малышка с красными щёчками и большими глазами. — Её зовут Киёка. — Красивое имя. Наверное, это ребёнок Сэйдзиро и Нанако. Но спросить я, конечно, не мог, поэтому ответил безобидно. Сакурако, как ни странно, похоже, любит младенцев. Она заглянула к Киёке и улыбнулась. — После того... Кадзуми чуть не выгнала Нанако, но с ним всё так закончилось, и в итоге она её простила. Так что эта девочка — последняя дочь, в которой течёт кровь Тодо Сэйдзиро. — Это успокаивает. Сакурако кивнула, и госпожа Кимико улыбнулась так, будто ребёнок был ей бесконечно мил. Это было лицо матери, смотрящей на своё дитя, лицо бабушки, смотрящей на внучку. В любом случае, выражение искренней, безграничной любви к младенцу. Честно говоря, я не мог не удивляться госпоже Кимико. Может ли даже добрая и понимающая женщина вот так любить ребёнка, по сути, любовницы мужа? — Она правда до боли дорога мне. Похоже, госпожа Кимико прочла мой вопрос. — ...Все меня неверно понимают. Я... с самого брака не любила мужа. Просто подчинилась браку, решённому родителями. Но детей я обожала. Конечно, рожать каждый год было мучительно. Поэтому я решила: если вместо меня их будут рожать другие, этого достаточно. — Но... — Разумеется, чтобы научиться так думать, понадобилось время. Говорят, от любви до ненависти один шаг, но, наверное, бывает и наоборот. Ненависть, сделав круг, может превратиться в любовь. Сейчас я без всякой лжи благодарна мужу и люблю каждого ребёнка, в ком течёт кровь Тодо. Сказав это твёрдо, госпожа Кимико взяла Киёку на руки. Она прижалась щекой и губами к мягкой щёчке малышки. Киёка заёрзала, смешно щурясь от щекотки. — К тому же дети так милы, что заставляют забыть любую ненависть. Почти демонически милы. Стоит один раз взять на руки — и всё. Когда она плачет от голода, мне, такой старухе, кажется, будто грудь наливается молоком. Госпожа Кимико изящно засмеялась. И правда, младенцы — демонические создания. Даже у меня при виде невинного спящего лица или улыбки становится чисто на сердце, хочется обнять, защитить, будто во мне просыпается что-то отцовское. Сакурако, похоже, чувствовала то же самое. Она осторожно убрала пальцами тонкие мягкие волоски, выбившиеся из-под маленькой шапочки, и улыбнулась госпоже Кимико. — Если это правда, почему вы убили господина Тодо? — ...Что? Моё лицо застыло. Я только что смотрел на умилительную сцену. — ...Что вы сказали? Госпожа Кимико тоже застыла. Лицо её дёрнулось, и она уставилась на Сакурако, словно спрашивая, что та несёт. — Я выразилась неудачно. Тогда почему вы, зная, что господин Тодо умрёт от болезни, позволили этому случиться? — Сакурако, что вы... — Все говорили, что вы тщательно следили за здоровьем господина Тодо. И мне не кажется естественным, что такая женщина не изучила побочные действия лекарств. Почёсывая указательным пальцем левой руки висок, Сакурако фыркнула. — Господин Тодо принимал дигиталис. Я видела его среди лекарств на подносе. Проблема в том, что вместе с ним он принимал кальций как добавку. — К-кальций ведь важен? Мужу было девяносто. В таком возрасте перелом был бы бедой. — Да. Кальций действительно важное питательное вещество. Но с дигиталисом он сочетается крайне плохо. Концентрация кальция в клетках сердечной мышцы повышается, и аритмия при дигиталисной интоксикации может ухудшиться. От небольшой добавки не возникнет немедленного тяжёлого состояния, но при постоянном приёме негативное влияние вполне возможно. Приступ мог случиться в любой момент. — Не может быть... Я невольно застонал. — Госпожа Кимико. Вы должны были знать. — Нет, не знала. — Разве в больнице вас не предупреждали? Или, зная, что он принимает лекарства, вы не уточнили у врача? Вы следили даже за питанием с точки зрения нутриентов, но совершенно об этом не беспокоились? — Добавки для здоровья захотел пить сам муж. Я его не заставляла. И всё равно, если бы я вмешалась, он не стал бы меня слушать. Даже если бы я знала, сказать я ничего не могла. Голос госпожи Кимико, до того такой же мягкий, как у госпожи Сёко, внезапно стал резким. — И почему вы говорите об этом теперь? Не тогда, а спустя столько времени? — Я просто хочу знать. Я не собираюсь обвинять вас в преступлении или кому-то раскрывать. Меня не интересуют ни вина, ни зло. — Тогда почему... — Потому что я не вижу. Поэтому хочу знать. Я хочу знать истину, кость этого события. До нестерпимости хочу. Сакурако с той страстью, которую почти никогда никому не показывает, отчаянно обратилась к госпоже Кимико. Та удивлённо смотрела на неё, но вскоре тихо, будто сдаваясь, выдохнула. — ...Я расскажу вам только одну историю. Историю не обо мне, а о ком-то другом. Жила одна женщина. Она вышла замуж за человека, которого ненавидела, но то были времена, далёкие от любви. Женщине оставалось только терпеть. А мужчина был чрезвычайно энергичен и почти каждую ночь требовал от неё покорности. Женщине было отвратительно, невыносимо отвратительно. Но когда она впервые прижала к груди ребёнка, мир изменился. Она поняла, что нет дара чудеснее. Мягкий, тёплый, беспомощный малыш касался её крошечной рукой, и каждый раз от радости текли горячие слёзы. Впервые она почувствовала, что живёт. Мужчину она по-прежнему ненавидела, но научилась терпеть. Ведь если потерпеть, ей дадут подержать на руках милого младенца. Со временем мужчине стало мало одной жены. Он начал ходить к её младшей сестре и к женщинам на стороне. Конечно, поначалу это было больно. Тем более из-за этого мужчины женщина потеряла младшую сестру, дорогую ей как жизнь. Но одновременно поняла, что спасена. Ведь другие делали вместо неё то неприятное, что требовал мужчина. Ночи, когда он не возвращался домой, приносили ей радость. Более того, мужчина одного за другим приносил женщине новых детей. Тогда рожать было куда опаснее, чем сейчас. Часто случались мертворождения, роды угрожали жизни женщины. Как было другим женщинам, она не знала. Но для неё мысль, что вместо неё родят младенца, была настоящей радостью. Так мужчина, даже старея, продолжал приносить ей детей. Повзрослевшие дети рожали внуков, и женщина была по-настоящему счастлива. Она ненавидела мужчину, но странным образом их шаги совпадали. Как кусочки мозаики, их будущие словно стремились к одному месту. Но однажды, когда мужчина слёг от болезни, всё изменилось. Мужчина заболел и впервые понял, что состарился. Он внезапно ослаб духом и, кажется, решил, что содержать новых детей будет тяжело. Поэтому он заставил избавиться от уже дарованного ребёнка. Убил его до рождения. Узнав об этом, женщина скорбела до глубины души. Почему ты не дал мне подержать этого ребёнка, разве быть отцом не было и твоим счастьем? — спрашивала она. И тогда мужчина ответил ей: «Мне нравится только одно: силой подминать под себя женщину, которая плачет и кричит от страха забеременеть». Мужчина говорил, что детей больше не хочет, но не собирался прекращать делать то, от чего они появлялись. Женщина по-настоящему горевала. Если всё продолжится, дальше будут отняты жизни многих младенцев. Это были поистине адские дни. Каждую ночь сердце кричало от тревоги. Так нельзя, его нужно остановить, думала она. Но мужчина был не из тех, кто слушает жену. Поэтому женщина решила сделать вид, что не замечает опасного способа, которым он принимает лекарства. В конце концов, он и так не слушал чужих советов. Разве есть вина в том, чтобы промолчать? Окружающие тоже не беспокоились. Чтобы они не беспокоились, женщина ещё усерднее притворялась преданной. К тому же в его возрасте принимать кальций ради здоровья вполне естественно, правда? Лучшего способа она не видела. Единственной ошибкой было то, что мужчина умер не сразу. И всё же в свой день рождения его сердце наконец остановилось. Это смутило детей, но наконец... всё закончилось. Маленькая жизнь была спасена. — Госпожа, так подойдёт? Внезапный голос вернул меня в реальность. Я обернулся: за нами стояла Нанако. Почему-то она выглядела спокойнее, увереннее, чем раньше. Может, материнство делает человека таким. — Да, спасибо. Госпожа Кимико ответила. В руках у Нанако был ярко-красный бумажный пакет из кондитерской. — Представляете, я забыла подарок в поезде. Мы решили, что иногда приятно неторопливо съездить на поезде, но, видимо, не стоит делать непривычные вещи. Госпожа Кимико изящно засмеялась. — В последнее время мы с Сёко очень близки. Знаете, мне будто снова школьные годы вернулись и я разговариваю с младшей сестрой. Хотя мы обе уже совсем не школьницы. Она сказала это радостно, потом увидела, что Нанако толкает коляску к стоянке такси, поспешно поклонилась: «До свидания», — и быстрым шагом пошла за ней. В мгновение ока они с ребёнком сели в такси и уехали от нас. Я ошеломлённо проводил их взглядом. Даже когда госпожа Кимико скрылась, контраст её бледно-голубовато-зелёного кимоно и яркого красного пакета отчётливо отпечатался у меня в глазах. Под солнцем меня слегка качнуло. — То, что она рассказала... правда? Я наконец выдавил эти слова. Сакурако, похоже уже удовлетворённая, шла к перекрёстку. — Подождите! Сакурако! Я поспешил за ней, но она только мельком взглянула на меня и не ответила. — Но если это правда... разве это не преступление? — Что плохого? Одна жизнь действительно была потеряна, зато благодаря этому спаслась другая маленькая жизнь. Баланс сошёлся. — Но... Светофор для пешеходов загорелся зелёным, и Сакурако шагнула вперёд. Мои ноги сразу не сдвинулись, и я остался стоять. — ...Юноша. Ты любишь гранаты? — Гранаты? Фрукт? — Да. Те самые гранаты, полные красных, словно кровь, зёрен. Сакурако обернулась, будто спрашивая, не иду ли я, и вдруг заговорила. — Я их не ел. Они вкусные? Я ответил, всё ещё стоя. Гранаты я, конечно, знал. Но на Хоккайдо они не растут, поэтому не были для меня привычной едой. В супермаркетах видел импортные, совсем не дешёвые, но как-то не думал купить. Я посмотрел на Сакурако, не понимая, к чему это. Она в итоге остановилась и коротко выдохнула. — Каждый раз, когда я вижу госпожу Кимико, почему-то вспоминаю именно их. Этот странный плод, в маленьком теле которого тесно заперты семена. — Госпожа Кимико? Эм... я не очень понимаю... — Знаешь Кисимодзин? В буддизме это одна из якш. — А?.. Нет. Речь Сакурако перескакивала слишком бессвязно, и я растерялся. Она нахмурилась с лёгким раздражением, словно не понимала, почему до меня не доходит. — Она родила много собственных детей, но при этом пожирала чужих. Будда, видя это, спрятал одного из её детей. Только тогда она впервые узнала боль и страх матери, потерявшей ребёнка. С тех пор она раскаялась и стала покровительницей лёгких родов и воспитания детей. Её атрибутом считается гранат. — Гранат... — Гранат — символ многодетности. В некоторых странах он означает грудь или женские половые органы. Образ женщины, которая зачинает и рожает. Гранат — плод цвета крови, уродливый, но полный плотной жизни. Сказав это, Сакурако сжала кулак у своей левой груди. Словно изображала сердце. Жизнь. В моей памяти снова всплыл красный бумажный пакет. Красный, цвета крови. В этот момент рядом прошла незнакомая мать, крепко держа ребёнка за руку, и её весёлый смех вернул меня в себя. Она улыбалась и одновременно выглядела чуть растерянной, глядя на своего ребёнка, который только прыгал и никак не шёл нормально. Потом заметила, что светофор начал мигать, поспешно подняла ребёнка на руки и быстро перешла дорогу. Я не мог идти. — Недаром говорят: страшна Кисимодзин из Ириая. Материнство порой бывает чрезвычайно пугающим. Ради любимого ребёнка женщина становится якшей. Глоссарий Банана-яки (バナナ焼き, banana-yaki) — асахикавская сладость в форме банана, разновидность о-яки с начинкой из белой бобовой пасты. Несмотря на название, самого банана в традиционной начинке нет. Джундог (ジュンドッグ, jundoggu) — местный рисовый фастфуд: жареную начинку, чаще всего креветку в панировке, заворачивают в рис так, чтобы блюдо можно было есть руками. Джундог появился в соседнем Биэе, но прочно вошёл в число «душевных блюд» Асахикавы. Асахикавский рамэн (旭川ラーメン, Asahikawa rāmen), синко-яки (新子焼き, shinko-yaki) и солёный хорумон (塩ホルモン, shio-horumon) — характерные блюда Асахикавы. Для местного рамэна типичны соевый вкус и бульон с использованием свинины; синко-яки представляет собой зажаренную половину молодой курицы, а солёный хорумон — жаренные с солью свиные субпродукты, популярность которых связана с давней традицией свиноводства в регионе. Якинику и сотояки (焼き肉・外焼き, yakiniku / sotoyaki) — якинику обычно означает мясо, которое жарят на решётке или жаровне, а также соответствующий тип ресторанов. В главе подчёркнута асахикавская привычка называть этим словом домашнюю жарку мяса и овощей на углях во дворе или у реки; 外焼き буквально означает «жарить на улице». Дзингисукан (ジンギスカン, Jingisukan) — одно из самых узнаваемых блюд Хоккайдо: баранина или ягнятина, которую жарят вместе с овощами. В главе упоминается 味付ジンギスカン — заранее замаринованное мясо для такого блюда, обычный товар в супермаркетах Хоккайдо. Токиби (とうきび, tōkibi) — распространённое на Хоккайдо название кукурузы. В русском переводе оно естественно передано просто как «кукуруза», но в оригинале это слово дополнительно подчёркивает местный, хоккайдский колорит речи рассказчика. Соцудзю (卒寿, sotsuju) — традиционное японское название празднования девяностолетия, один из особых юбилеев долголетия. Именно поэтому день рождения Сэйдзиро воспринимается семьёй не как обычная дата, а как повод для большого собрания родственников. Кусусан и маймайга (クスサン / マイマイガ, kususan / maimaiga) — кусусан — крупный японский ночной мотылёк из семейства павлиноглазок, особенно заметный благодаря характерному сетчатому кокону. Маймайга, переведённая как «непарная шелкопрядка», известна периодическими вспышками численности, о которых и говорит Сакурако. Цубо (坪, tsubo) — традиционная японская единица площади, до сих пор широко употребляемая при описании земельных участков и недвижимости. Один цубо приблизительно соответствует площади двух татами, поэтому упоминание «восьмидесяти» или «ста цубо» звучит для японского читателя как вполне привычная характеристика размера участка. Фудзита — Леонар Цугухару Фудзита (藤田嗣治, Fujita Tsuguharu) — знаменитый японо-французский художник XX века, один из наиболее известных представителей парижской школы. Кошки были одним из его любимых и узнаваемых мотивов, поэтому старая «небрежная» картина с кошкой в доме Тодо оказывается весьма недешёвым подлинником. Метод протеолитического ферментного разложения (タンパク質分解酵素法, tanpakushitsu bunkai kōso-hō) — способ подготовки костных и скелетных препаратов, при котором протеолитические ферменты разрушают и удаляют мягкие ткани, оставляя кости. Такой метод применяется при изготовлении анатомических и музейных скелетных образцов. «Робот-кот» и «герой с головой из сладкой булочки» — Дораэмон (ドラえもん) и Анпанман (アンパンマン) — в оригинале персонажи намеренно не названы прямо, но отсылки совершенно прозрачны для японского читателя. Сакурако предлагает использовать ритм их известных аниме-песен как мнемонический ориентир при компрессиях грудной клетки. Трупные пятна (死斑, shihan) — посмертное окрашивание кожи, возникающее из-за стекания крови в нижележащие участки тела после прекращения кровообращения. На ранних стадиях пятна ещё могут смещаться при изменении положения тела; вместе с другими признаками это помогает приблизительно оценивать давность смерти. Трупное окоченение (死後硬直, shigo kōchoku) — посмертное уплотнение и неподвижность мышц, возникающие вследствие биохимических изменений после смерти. Степень окоченения челюсти и конечностей может использоваться для приблизительной оценки времени смерти, хотя скорость его развития зависит от множества условий. Табэавасэ (食べ合わせ, tabeawase) — представление о том, что некоторые продукты якобы вредно употреблять вместе. Классический японский пример — угорь и умэбоси, маринованные плоды умэ; в главе это старое пищевое суеверие сопоставляется с рассказами об опасности сочетания дуриана и алкоголя. Ядра зелёной умэ и амигдалин (青梅の仁・アミグダリン, aoume no jin / amigudarin) — ядра косточек незрелой умэ содержат цианогенные гликозиды, в том числе амигдалин. При расщеплении таких соединений в организме может высвобождаться цианистый водород; поэтому в главе этот химический механизм рассматривается как возможный способ отравления. Декантация (デキャンタージュ, dekyantāju) — переливание вина из бутылки в декантер. Оно позволяет отделить осадок и дать вину соприкоснуться с воздухом, поэтому в сцене привычка Сэйдзиро декантировать старое вино становится важной деталью рассуждений Сакурако. Дигиталис (ジギタリス, jigitarisu) — общее название сердечных гликозидов, исторически получаемых из наперстянки и применяемых при некоторых заболеваниях сердца. Эти препараты имеют узкий терапевтический диапазон, а нарушения кальциевого и электролитного баланса способны повышать риск опасных аритмий; на этом взаимодействии строится медицинская часть разгадки в главе. Кисимодзин и гранат (鬼子母神・石榴, Kishimojin / zakuro) — Кисимодзин, японская буддийская форма богини Харити, первоначально представлялась демонической женщиной, пожиравшей чужих детей. Согласно преданию, Сякамуни спрятал одного из её собственных детей, заставив её понять страдания родителей; после раскаяния она стала покровительницей деторождения и детей. Гранат с множеством зёрен считается её атрибутом и символом многочисленного потомства. «Осорэ Ирия но Кисимодзин» (恐れ入谷の鬼子母神, osore Iriya no Kishimojin) — старинная шуточная игра слов: выражение 恐れ入る (osoreiru, «быть поражённым», «признать превосходство») обыгрывается через название токийского района Ирия и знаменитую Ирия-Кисимодзин при храме Сингэндзи. В русском переводе «страшна Кисимодзин из Ириая» эта языковая игра почти неизбежно теряется; Сакурако дополнительно переосмысляет её буквально, связывая «страшную» Кисимодзин с пугающей силой материнства. ---------- Эпилог Сегодня снова жарко. Да какое там жарко. До конца июля оставался всего один день, а в Асахикаве максимальная температура уже который день подряд переваливала за тридцать, и весь город словно укутало удушливым зноем. Разумеется, особняк Сакурако не был исключением. Обычно няня не подавала чай со льдом, потому что «нельзя слишком охлаждать тело», но сегодня она без единого слова принесла нам напиток, ледяной до звона. Одно это говорило о нынешней жаре лучше любых объяснений. — Ух, ну и жара сегодня! Нет, правда, жарища какая. С этими словами рядом со мной патрульный Уцуми, сегодня в штатском, обмахивался веером. От слабого тёплого ветерка его лохматая голова, похожая на птичье гнездо, смешно покачивалась. — Не повторяйте вы так слово «жарко». От этого ещё жарче становится. Уцуми накинул рубашку с короткими рукавами на плечи, а сам был в майке и коротких карго-шортах — вроде бы одет легче некуда, но пот с него капал ручьями со лба и подбородка, и от одного вида становилось душно. Я невольно впился в него взглядом, а Уцуми только пожал плечами и посмотрел в сад. Там трое маленьких детей носились туда-сюда, заливаясь смехом. — Но при такой жаре, сам понимаешь. В зоопарк Асахияма я их тащить побоялся: тепловой удар и всё такое. А детей я развлекать не умею. Ты меня правда спас. Уцуми прищурился и отхлебнул холодного чая, уже разбавленного полностью растаявшим льдом. — Тогда зачем вы вообще согласились с ними сидеть? — Ну а что мне было делать? Сестре операцию из-за аппендицита делают. У меня редкий выходной, а на меня без разговоров внезапно свалили племянника с племянницей. Я сначала думал: покажу им пингвинов, и дело с концом. Но при такой жаре, сам понимаешь. Эх, хорошо, что я успел обменяться контактами с нашим Сётаро, который так любит детей. — Я вообще-то детей не особенно люблю. Я ответил хмуро, но Уцуми сделал вид, будто не расслышал, и отмахнулся смехом: — Хорошо-то как, хорошо. Вот так я и получил от Уцуми внезапное сообщение с просьбой помочь присмотреть за детьми, а потом, делать нечего, приехал вместе с ним и его компанией в особняк Сакурако. Расчёт был простой: Сакурако, конечно, не в счёт, зато уж няня точно умеет управляться с маленькими детьми. — И всё-таки здорово, что мелкая в порядке. Уцуми пробормотал это, глядя в сад. Там вокруг Сакурако, которая в белой шляпе поливала всё из шланга, прыгали дети: рядом с четырёхлетними озорными близнецами, детьми сестры Уцуми, так же радостно носилась Итя, то есть Томинага Юка. — …Да. Уцуми сказал, что ему одному с близнецами тяжело, так что он решил позвать ещё одну подружку для игр и пригласил Итю. Правда, в итоге хлопот стало только больше. Но, может быть, ему самому хотелось убедиться, что у Ити всё хорошо. Конечно, мне тоже. — Вот ведь хитрый вы человек, Уцуми. Если сказать, что Итя тоже придёт, ни я, ни Сакурако отказать уже не сможем. Когда я сказал, что мы придём с детьми, Сакурако, разумеется, сразу заявила: «Нет». Но стоило добавить, что Итя будет с нами, как она, пусть и нехотя, согласилась. Наверное, Сакурако всё это время тоже думала об Ите и о новой жизни младенца, которого спасла. Итю с братом, как я слышал, взяла к себе бездетная супружеская пара, дальние родственники их матери, живущие в городе. Судя по тому, как светло и весело смеялась сейчас Итя, сомневаться не приходилось: о ней заботились, её любили и берегли. Лицо у неё стало гораздо круглее и мягче, чем во время нашего короткого путешествия. — Ну что ж, пора обедать. Позовите барышню с детьми, будьте добры. Няня, как всегда бесшумно, подошла сзади, шлёпнула расслабившегося Уцуми по спине и указала на сад. — Есть! Уцуми вскочил почти вприпрыжку и бросился к распахнутой двери на веранду. — А…! В этот момент рубашка с короткими рукавами, висевшая у него на плече, зацепилась за фоторамку на каминной полке. Он дёрнул её, и рамка от резкого рывка едва не полетела вниз. Но я каким-то чудом успел поймать её в последний миг. — О-о! Отличная реакция! Уцуми бодро поднял большой палец и исчез в саду. А у меня в руках осталась фоторамка. Я понимал, что смотреть нельзя, но, возвращая её на камин, всё равно не удержался и на одно мгновение украдкой бросил взгляд. — … Это была немного выцветшая семейная фотография, тронутая солнцем. На ней стояла девочка в белой блузке и чёрном выходном платье; позади неё — тоже в парадной одежде — мужчина крепкого телосложения, а рядом сидела стройная женщина в кимоно, держа на коленях младенца. Наверное… девочка была Сакурако. Я увидел снимок всего на миг, поэтому рассмотреть больше не успел, но это, кажется, был самый обычный памятный портрет самой обычной семьи из четырёх человек. — Она не упала. Всё в порядке… не разбилась. Няня молча смотрела на меня с тревогой. Заметила ли она, что я заглянул на фотографию? Я поспешно сказал это, будто пытаясь замять неловкость, и няня облегчённо выдохнула. Но всё же, словно желая убедиться сама, взяла рамку с каминной полки. — …Она была очень ранимой. — Что? — Госпожа. — А… Няня сказала это внезапно. В первое мгновение я не понял, о ком она, но потом вспомнил, что недавно спрашивал её, какой была мать Сакурако. Няня пристально смотрела на фотографию и с одиноким выражением лица заговорила, словно сама с собой. — Барышня телосложением пошла в господина: такая же крепкая. А вот чертами лица она вылитая госпожа… Особенно когда не в настроении. Тут уж прямо одно лицо. Няня тихонько усмехнулась. — А характером они тоже были похожи? — Кто знает. Но… в чём-то, думаю, похожи всё равно были. Мать и дочь всё-таки. Она прижала фоторамку к груди и сказала это, глядя в сад. Похоже, Сакурако окатила Уцуми водой из шланга. Снаружи раздался его вопль и громкий детский смех. — Наверное… тем, что никогда никому не показывают, как плачут. Няня ещё какое-то время смотрела на садовую суматоху, прищурившись, а потом тихо обронила эти слова. — Барышня только кажется стойкой. На самом деле она ужасно не выносит одиночества. — Не выносит одиночества?.. Неожиданно. Скорее уж она выглядела человеком, которому нравится быть одной…? Я удивлённо ответил, и няня мягко улыбнулась. А затем прижала указательный палец к губам — мол, это секрет. — Ну что ж, пока есть время, накроем на стол. Уцуми и дети, отправившиеся звать остальных, в итоге сами принялись плескаться водой. Няня, глядя на них, улыбнулась: «Ай-ай», — вернула фоторамку на место и снова направилась на кухню. — Я помогу. Сегодня обед был на целую толпу. Даже просто расставить тарелки наверняка стоило труда. Я догнал няню и сказал это, а она снова улыбнулась. — Вот как. Тогда, молодой господин, отнесите, пожалуйста, вот эти тарелки. Особняк Кудзё, наполненный непривычным шумом, казался сегодня жарче обычного, теснее обычного — и светлее обычного. Белые кости, наверное, тоже сейчас удивлялись. — Если вы сейчас же не прекратите, сомэн размокнет! Быстрее вытритесь и поднимайтесь! Я крикнул это с веранды в сад. А там, по ту сторону сверкающих капель воды вокруг шланга и радужной призмы, Сакурако, взметнув подол белого платья, рассмеялась. Сияющей, ослепительной улыбкой. Ах… Я так люблю лето! Справочная литература «Школа костей: как мы делаем скелетные препараты», Моригути Мицуру, Ясуда Мамору (Кодама-ся) «Почему мы подбираем мёртвые тела: я и наша естественная история», Моригути Мицуру (Тикума сёбо) «Как убивают людей: разные смерти и их последствия», «Хомисайд Лаб» («Дата Хаус») «Насекомые на трупе указывают на преступника», Мэдисон Ли Гофф, перевод Таруми Юдзи (Сосися) «Введение в трупы», Фудзии Цукаса («Медиа Фэктори») *При работе над этой книгой автор выражает глубокую благодарность всем, кто помогал с материалами и консультациями.* Господину Сато Ёсинобу (профессор медицинского факультета Университета Кёрин) Господину Моригути Мицуру (доцент кафедры детской культуры факультета гуманитарных наук Окинавского университета) Это произведение является вымыслом. Оно не имеет никакого отношения к реальным людям, организациям и прочему. Глоссарий Асахикава (旭川, Asahikawa) — город на острове Хоккайдо, где происходит действие романа. Для этой части Японии характерны холодные зимы, поэтому затяжная летняя жара выше 30 °C воспринимается особенно заметно. Зоопарк Асахияма (旭山動物園, Asahiyama Dōbutsuen) — известный зоопарк в Асахикаве. Особенно славится экспозициями, позволяющими наблюдать естественное поведение животных; пингвины — одни из его самых узнаваемых обитателей, поэтому Уцуми и собирался показать их детям. Утива (団扇, uchiwa) — традиционный японский плоский веер с жёстким каркасом, в отличие от складного веера сэнсу. Утива прочно ассоциируется с японским летом и часто используется именно для того, чтобы обмахиваться в жару. В переводе предмет назван просто «веером». Баа-я (ばあや, bāya) — несколько старомодное обозначение пожилой женщины, много лет служащей в доме и нередко участвовавшей в воспитании детей хозяев. В переводе передано как «няня», однако в случае семьи Кудзё это скорее давняя домашняя воспитательница и распорядительница хозяйства, чем обычная современная няня. Одзё-сама (お嬢様, ojō-sama) — почтительное обращение к дочери хозяев дома или молодой женщине из обеспеченной семьи; буквально — «молодая госпожа». Няня так называет Сакурако, что подчёркивает её давние отношения с семьёй Кудзё и несколько старомодный уклад дома. Кимоно (着物, kimono) — традиционная японская одежда с запахом и широкими рукавами, закрепляемая поясом оби. На старой семейной фотографии мать Сакурако изображена именно в кимоно, тогда как остальные члены семьи одеты в парадную одежду западного типа. «Охотник за мумией сам становится мумией» (ミイラ取りがミイラになる, miira-tori ga miira ni naru) — японская поговорка о человеке, который отправился вернуть или остановить кого-то, но в итоге сам оказался вовлечён в то же занятие. В тексте использована сокращённая форма ミイラ取りがなんとやら — примерно «ну, тут как в той поговорке про мумию»: Уцуми пошёл звать детей, а в итоге сам начал плескаться с ними водой. В русском переводе игра с поговоркой сглажена. Боттян (坊ちゃん, bocchan) — вежливое, иногда ласковое обращение к мальчику или молодому мужчине; в старом домашнем укладе могло означать «молодой господин». Именно так няня обращается к Сётаро, что хорошо сочетается с её подчеркнуто традиционной манерой речи. Сомэн (そうめん, sōmen) — очень тонкая японская пшеничная лапша, особенно популярная летом. Её обычно отваривают, быстро охлаждают в холодной воде и едят холодной с соусом для макания; если оставить приготовленный сомэн надолго, лапша впитывает воду, размягчается и теряет приятную упругость — отсюда предупреждение Сётаро, что она «размокнет». Скелетный препарат (骨格標本, kokkaku hyōhon) — специально подготовленный и очищенный скелет животного или человека, используемый для обучения, музейных коллекций и научных исследований. Подготовка таких образцов включает удаление мягких тканей, очистку и последующее сохранение костей; теме изготовления скелетных препаратов посвящена одна из книг, указанных автором в списке использованной литературы. ---------- Персонажи [[image:/storage/reader-images/cee6a41f048ba97a94e05d7e968923bc2af19bce.jpg]] [[image:/storage/reader-images/b6f187f689e6237b97ba0ad7aeeddf22ed33fe99.jpg]] ---------- Пролог На Хоккайдо не бывает сезона дождей. В последнее время, правда, говорят «эдзосские дожди»: в начале лета погода порой ненадолго портится, но, думаю, с дождями на Хонсю это всё равно не сравнить. Поэтому для Асахикавы сезон «дождей» — это скорее сентябрь, конец лета и начало осени. В сентябре в Асахикаве дождь внезапно обрушивается так, будто кто-то перевернул ведро: додододо — и льёт стеной. Лето всё ещё тлеет, жара никак не уходит, и это больше похоже не на осень, а на лето, которое задержалось и не желает проходить мимо. Пока рябины вдоль улиц не станут оранжевыми, остаётся только немного потерпеть. Зато потом приходит осень — лучшее время года в Асахикаве. И вот, словно ненадолго сбежав из этого серого, промозглого города, я оказался в Саппоро. Казалось бы, всего два часа на машине, а Саппоро уже весь был по-осеннему прохладен, и я снова почувствовал: календарь действительно перевернулся к ранней осени. В Саппоро я приехал на свадьбу двоюродной сестры. Невестой была Кёко, которая часто играла со мной в детстве. Пусть не настолько, как Сакурако, но Кёко тоже была открытой, прямой, почти мальчишеской, и простое белое платье очень ей шло. В образе невесты она выглядела счастливой, сияющей и очень красивой. Мы давно не виделись, и на прощание Кёко посмотрела на меня и с чувством сказала: — Вырос-то как. Ну ещё бы. Как-никак, я уже старшеклассник. Я давно не тот круглый цыплёнок, каким был в детском саду или в первых классах. — Вот как… Сётаро, тебе ведь через год-два уже поступать? Если приедешь в Саппоро, не волнуйся, я за тобой как следует присмотрю. — Ой, как приятно это слышать. Мне сразу спокойнее. Кёко сказала это с улыбкой, и мама ответила ей такой же улыбкой. Но я заметил, как на одно мгновение её лицо болезненно напряглось, и не смог ничего сказать. — Саппоро… значит. — А? Ты что, тогда в Асахикаве работать собираешься? А университет? Говорят же, Сётаро, ты учишься вполне прилично. Если есть возможность, университет лучше закончить. Или, может, как Ацуси, поступишь куда-нибудь за пределами Хоккайдо? Кёко, малость нечуткая, непонимающе продолжала давить. Ацуси — это мой старший брат. — М-м-м… Я невольно застонал. — И что ты вообще планируешь? — Да… как-то… если честно, я ещё не особо думал, где и чем хочу заниматься. — Ну ты даёшь. У тебя что, нет мечты? Ничего, чем хотелось бы заняться? Соберись уже. Но это почти правда. И тут уже не Кёко, а мама подала голос — с явным изумлением: — Мечта о будущем, значит… — А в детстве? Сётаро, кем ты хотел стать? Кёко, увидев моё растерянное лицо, тоже криво улыбнулась. — В детстве? Даже не помню. — Да уж конечно. Героем справедливости ты хотел быть. Всё время говорил, что станешь героем, как папа. Мама, ухмыляясь, влезла с совершенно лишним замечанием. — А? Как дядя? — удивлённо спросила Кёко и посмотрела на нас. — Ну, он ведь мотоциклы любил. В выходные садился на байк и ездил, например, в Биэй. А чтобы отвязаться от детей, которые просились с ним, говорил, что едет сражаться со злой организацией. И этот мальчик довольно долго принимал всё всерьёз. Хо-хо-хо, громко рассмеялась мама. — Э-это же совсем детство было! — Зато сколько поясов для превращения мама из-за тебя накупила. — Такие штуки все дети хотят! Не только я! Чувствуя, как у меня краснеют даже уши, я отчаянно спорил со смеющейся мамой. Но, если говорить честно, мама была права. В детстве я хотел стать героем — как мой умерший отец. В смутных воспоминаниях он, в рабочем комбинезоне и шлеме, выглядел невероятно сильным и крутым. Мне тогда было года три, я был ещё совсем маленьким и верил каждому папиному слову. Поэтому в моей голове он долго оставался героем, который садится на мотоцикл и отправляется драться с плохими парнями. — Ну, пусть это и детская мечта, всё равно сделать такое настоящей целью на будущее было бы слишком сложно. Эх, родила бы я тебя чуть покрасивее. Сейчас ведь все герои в таких сериалах, говорят, сплошь красавчики-модели. Мама сказала это с таким видом, будто ей по-настоящему досадно. — Но в Асахикаве, каким бы красавчиком ты ни был, героем сериала со спецэффектами не станешь! Я невольно завёлся. Потому что, если и я уеду из Асахикавы, мама останется одна. Дедушка с бабушкой тоже не будут вечно бодрыми. Я же не могу сказать ей: неси всё сама, совсем одна. — …Ладно, проехали. Как решишь что-нибудь конкретное, сообщи. Я тебе обязательно помогу. Кёко подвела итог, и разговор на этом закончился. А раз мама потом сама к этой теме так и не вернулась, значит, она всё-таки тоже не хочет, чтобы я уезжал из Асахикавы. Наверное, даже не хочет, чтобы я первым поднимал этот разговор. В доказательство тому всю дорогу обратно до Асахикавы мама в машине была тише обычного. Когда едешь по скоростной трассе из Саппоро в Асахикаву, проезжаешь туннель Токива. Это короткий, плавно изгибающийся туннель незадолго до Асахикавы. Сразу после него попадаешь в туннель Этанбэцу. Он гораздо длиннее Токивы, тянется медленно и вязко, и у меня есть привычка без всякого смысла считать там оранжевые огни. Каждый раз, когда мы проезжаем эти два туннеля, я почему-то думаю: «А, я вернулся». Перед глазами ещё не раскрывается город, ничего такого, но именно там мне отчего-то становится легче. Не знаю почему. Но, наверное, и через десять лет, и через пятьдесят я буду чувствовать то же самое. «Я дома, Асахикава». Стоило мне произнести это про себя, как мама с облегчённым вздохом сказала: — Фух, вернулись. Я одновременно удивился и почувствовал, как меня разбирает смех. — Я сейчас подумал то же самое. — Саппоро, конечно, хорош, но Асахикава всё равно лучше. — …Да. Я не смог ответить сразу не потому, что был недоволен Асахикавой. Просто, если честно, нельзя сказать, что у меня совсем нет тяги к более крупному городу. — Но знаешь, у тебя ведь есть такой вот настоящий большой родной город. Так что не переживай и занимайся чем хочешь, там, где захочешь. — Что? — Что-о? Сётаро, ты правда ещё не решил, чего хочешь от будущего? Мама снова сказала это усталым голосом. — …Пока… не до конца. — Соберись уже. Мама шумно, нарочито тяжело вздохнула. Но что я могу поделать? То, чем ты хочешь заниматься, и то, чем действительно можешь заниматься, — разные вещи. И время подумать у меня, наверное, ещё есть. К тому же моя мечта пока оставалась смутной, туманной и расплывчатой. Хотя, может, правильнее будет сказать: мне просто не хватало решимости. — Вот поэтому я и говорю: не забивай себе голову лишним и делай как хочешь. Дети когда-нибудь вылетают из гнезда, это нормально. Даже больше — если не вылетят, вот тогда проблема. У тебя есть твоя жизнь, а у меня — моя. Так что и мне пора уже пожить как хочется. Мама сказала это решительно и хлопнула ладонью по краю руля. Но, хотя она и старалась говорить самым обычным тоном, голос у неё едва заметно дрожал. — …Тогда, как решу, сразу скажу. Я отвернулся от мамы и посмотрел в окно. Перед глазами появился город Асахикава, где один за другим начинали загораться уличные фонари. В последнее время дни, кажется, совсем укоротились. Где я буду через десять лет? Где буду жить, чем буду заниматься? Стоило мне об этом подумать, как в сердце вдруг мелькнул образ Сакурако. Наверное, этот человек не изменится ни через десять, ни через двадцать лет. Совсем как экспонат. Глоссарий Сезон дождей (梅雨, tsuyu) — период затяжных дождей, обычно приходящийся в Японии на начало лета. На большей части страны он связан с сезонным дождевым фронтом, однако Хоккайдо традиционно считается регионом без выраженного цую. Эдзосские дожди (蝦夷梅雨, Ezo-tsuyu) — принятое название прохладной, пасмурной и дождливой погоды, иногда устанавливающейся на Хоккайдо в начале лета. «Эдзо» — историческое название Хоккайдо; в отличие от настоящего сезона дождей на Хонсю, Эдзо-цую менее устойчив и имеет иную метеорологическую природу. Хоккайдо (北海道, Hokkaidō) — самый северный из четырёх главных островов Японии и одноимённая префектура. Климат здесь заметно прохладнее, чем в центральной и южной Японии, поэтому привычные для страны сезонные явления могут проходить иначе. Хонсю (本州, Honshū) — крупнейший и наиболее населённый остров Японии, на котором находятся Токио, Осака, Киото и многие другие крупные города. В главе его климат противопоставляется Хоккайдо прежде всего из-за характерного летнего сезона дождей. Асахикава (旭川, Asahikawa) — город в центральной части Хоккайдо, второй по численности населения на острове после Саппоро. Из-за внутриконтинентального положения известен большими сезонными перепадами температур и холодными зимами. Рябина японская (ナナカマド, nanakamado) — дерево, широко распространённое на Хоккайдо и севере Японии; осенью его листья и плоды приобретают ярко-красные и оранжевые оттенки. Название буквально связывают с «семью топками печи»: согласно традиционному объяснению, древесина якобы настолько плохо горит, что не сгорит даже после семи обжигов. Саппоро (札幌, Sapporo) — столица и крупнейший город Хоккайдо. Для жителей других городов острова, включая Асахикаву, Саппоро также выступает крупным образовательным и деловым центром. «За пределами Хоккайдо» (道外, dōgai) — буквально «вне дороги/региона», но на Хоккайдо словом дōгай обычно называют всю Японию за пределами острова. Это характерный региональный способ противопоставлять Хоккайдо остальной стране. Биэй (美瑛, Biei) — небольшой городок неподалёку от Асахикавы, известный холмистыми сельскими пейзажами, полями и живописными дорогами. Благодаря окружающей природе Биэй особенно популярен для автомобильных и мотоциклетных поездок. Пояс для превращения (変身ベルト, henshin beruto) — игрушечный пояс, воспроизводящий один из главных атрибутов японских супергероев: устройство, с помощью которого герой совершает «превращение» в боевую форму. Особенно прочно такие пояса ассоциируются с франшизой Kamen Rider и являются популярными детскими игрушками. Токусацу (特撮, tokusatsu) — буквально «специальная съёмка»; японское обозначение игровых фильмов и сериалов с большим количеством практических и визуальных спецэффектов. В массовой культуре слово особенно ассоциируется с супергеройскими сериалами вроде Kamen Rider, Super Sentai и Ultraman. «Герой справедливости» (正義の味方, seigi no mikata) — устойчивое японское выражение, буквально «союзник справедливости». Часто употребляется применительно к супергероям и персонажам детских токусацу-сериалов и аниме, защищающим людей от злодеев. «Злая организация» (悪の組織, aku no soshiki) — характерный штамп японских супергеройских сериалов: тайная организация злодеев, с которой герой регулярно сражается. В главе отец Сётаро использует этот узнаваемый детский образ, объясняя сыновьям свои поездки на мотоцикле. Туннель Токива (常磐トンネル, Tokiwa Tonneru) и туннель Этанбэцу (江丹別トンネル, Etanbetsu Tonneru) — автомобильные туннели на пути к Асахикаве. В тексте они выступают своеобразной личной границей героя: проезд через них вызывает у Сётаро ощущение возвращения домой. ---------- Первая кость. Проклятый мужчина 1 В первое воскресенье сентября, когда погоду ясным осенним днём можно было назвать разве что с натяжкой, я ехал по городу в машине Сакурако. Где-то вдалеке, наверное, жгли поля. Я открыл окно, вдохнул сухой воздух, и в носу резко защипало. Но это тоже был запах осени. Пусть не самый приятный, от него всё равно становилось хорошо, и я, подставив лицо ветру, прищурился. — По прогнозу завтра снова дождь. Уцуми, сидевший на пассажирском сиденье, видимо, заметил, что я открыл окно сзади, и сказал это, даже не оборачиваясь. — Надеюсь, не слишком сильный. Во время того ливня у нас перед домом люк на какое-то время почти не выдержал, вода поднялась чуть ли не до порога. Жутковато было. — Да, тогда у нескольких домов и правда первый этаж затопило. А, госпожа Кудзё, после того круглосуточного магазина сразу налево, пожалуйста. — Налево? Я услышал, как Сакурако цокнула языком, явно имея в виду: раньше надо было говорить. Навигация Уцуми с самого начала была внезапной, и указания он давал с опозданием. Наверное, поэтому Сакурако сегодня вела машину грубее обычного. — Т-тише, пожалуйста, ездим безопасно! Если нас сейчас ещё и оштрафуют, это же ударит по моей чести! При резкой смене полосы Уцуми качнуло вперёд, и он, ничуть не смутившись, сказал это с каким-то «о-оп». Уцуми был полицейским. Он служил в полицейском посту недалеко от моего дома, а подружились мы после того, как однажды вместе взяли под защиту потерявшуюся девочку и искали её дом. Так что, даже если сегодня у него был выходной, дорожное нарушение в машине знакомой для него и правда было бы не лучшей историей. Но если бы нас сейчас оштрафовали, я бы точно считал виноватым Уцуми. Скорее уж он сам нарвался, а Сакурако тут была пострадавшей стороной. — Ну-у, просьба, конечно, странная вышла, правда простите меня. Словно пытаясь разогнать воздух в салоне, слегка застоявшийся от нашего с Сакурако раздражения, Уцуми произнёс это высоким голосом и с какой-то дурацкой интонацией. — Это не первый раз, когда ты внезапно ломаешь мой распорядок. Сакурако ответила сухо. — Ха-ха-ха, и правда, простите. Но, понимаете, больше мне не к кому обратиться. Госпожа Кудзё ведь не только красавица, но ещё и умница, и, как бы сказать, даже великие сыщики рядом с ней побледнеют. Правда, в прошлый раз тоже… Это был явный укол, но Уцуми ответил со смехом. Он точно не считал себя виноватым. Когда он с прежней бойкостью пустился в разговор, я криво улыбнулся. Я сидел со стороны водителя и не видел лица Сакурако, но наверняка раздражение у неё было написано на всём лице. — Уцуми, мы ведь не развлекаться едем? Постарайтесь чуть серьёзнее. Я вздохнул. Сегодня мы ехали в одно место именно по просьбе Уцуми. Никакой весёлой прогулки на машине мы себе не устраивали. — А, точно, извини, извини. Он снова легко бросил извинение. Я не знал никого, кто так дёшево раздавал бы «прости», как Уцуми. — Так вот… дело касается моего друга. Он недавно вдруг позвонил мне и начал говорить что-то странное. — Странное? — Угу. Сказал, что скоро умрёт. — Умрёт… значит? Слово «умрёт» прозвучало совсем нехорошо. — Я сначала подумал, что болезнь или что-то такое. Но когда расспросил, оказалось, что дело не в этом. — Тогда… какие-то неприятности? Пусть Уцуми и был слишком несерьёзным человеком, но он всё-таки, «формально», полицейский. Страж закона, который защищает граждан. И хоть на первый взгляд он не казался надёжным, я знал: на самом деле он храбрый и внутри у него живёт твёрдое чувство справедливости. — М-м… в том-то и дело, что он сам, похоже, не понимает. — Не понимает? — Да. Но говорит, что скоро, наверное, умрёт. Я сказал: даже если тема такая, что трудно говорить, я помогу, так что если что-то случилось, расскажи как есть. А он говорит, правда ничего такого. Не «что» и не «почему». — В каком смысле? — Ну, если попытаться выразить… что-то оккультное? — Э-э-э? Если причина не в неприятностях и не в болезни, что вообще может заставить человека уверенно говорить, что он умрёт? От этого мутного, неприятного разговора мне ужасно захотелось домой. Я плохо переношу оккультизм и страшные истории. К счастью, сегодня было скорее пасмурно, но сквозь облака иногда проглядывало голубое небо, и дождя, по прогнозу, не ожидалось. Хотелось хоть ненадолго сесть на кроссбайк и нормально провести выходной. — Поразительно, как бессвязно ты рассказываешь. Говори по существу. Раздражение Сакурако, видимо, дошло до предела. Остановившись на красный, она зло ударила по рулю, вымещая досаду. Уцуми растерянно, чуть ли не в панике, посмотрел на меня, но я только пожал плечами и не пришёл на помощь. Точнее, правильнее было бы сказать, что не смог. — Э-э… в общем, собака. — Что? — Ну… собака. Похоже, причина в собаке. — Собака?! Наши с Сакурако голоса прозвучали хором. — Ага. К моему другу привязалась проклятая собака. Говорят, все хозяева, к которым она привязывается, умирают. — …Простите? «Это шутка?» Моё лицо дёрнулось в натянутую полуулыбку. Но лицо Уцуми в зеркале заднего вида было до ужаса серьёзным. — Друг, его зовут Фудзиока. Он забрал эту собаку у умершего родственника, но она, похоже, с дурной историей. — Хотите сказать, она проклинает хозяина? Не то чтобы рядом с телом хозяина нашли огромные собачьи следы или что-то в таком духе? — Следы? — Нет, ничего… Уцуми удивился. Похоже, Конан Дойла он не читал. — Как бы сказать… она, кажется, переходила от одного родственника к другому, и её хозяева правда умирали один за другим. Пёс нелюдимый, жуткий, и в итоге родня решила уже усыпить его, но Фудзиока сказал, что это слишком жалко, и взял к себе… Дальше прямо, пожалуйста, — добавил Уцуми. Машина поднималась по тихому жилому району на небольшой возвышенности в Асахиока. — Усыпить… то есть отдать в приют или что-то такое? Да, правда жалко. — Угу. Но это огромная страшная собака, прямо как адский сторожевой пёс. Воспитана она, правда, отлично, опасности вроде нет, но всё равно. Как ни крути, даже с большой натяжкой милой такую не назовёшь. — Адский сторожевой пёс… грейт-ден, что ли? — Не знаю. В породах я не разбираюсь, но он просто громадный. Я тоже не так уж хорошо разбирался в собачьих породах. Но порода той демонической собаки из «Собаки Баскервилей» в «Гранада Холмс», кажется, называлась именно так. «Грейт» и «ден» вместе звучали ужасно внушительно, и это почему-то запомнилось мне как забавное. Впрочем, даже если это не грейт-ден, любая такая большая и страшная собака без идеальной дрессировки будет пугать, и даже если она покажет какую-нибудь милую повадку, безоглядно назвать её очаровательной всё равно будет трудно. Я очень люблю животных, особенно собак. Но от мысли, что там, куда мы едем, может быть такая жуткая собака, мне всё же стало не по себе. — И вот эта собака в последнее время вдруг начала к Фудзиоке липнуть. Казалось бы, домашний пёс привязался к хозяину, радоваться надо. Но сама привязанность, говорит, какая-то неприятная. Будто она за Фудзиокой следит: когда ни оглянется, она уже бесшумно маячит позади и ходит за ним. Уцуми обернулся к заднему сиденью, распахнул глаза и произнёс это нарочито мрачным голосом. — Причём предыдущий хозяин Фудзиоки, кажется, был его дядей, и перед смертью он говорил примерно то же самое. — Ясно… То, что хозяева умирали один за другим, конечно, звучало тревожно. Но если собака крупная, она ведь не будет ластиться как маленькая миленькая собачка; движения у неё, наверное, неизбежно получаются тяжеловатыми, медленными. Конечно, есть активные и очаровательные крупные породы. В саду у зоопарка Асахияма, куда я часто захожу, держат двух лабрадоров, Хани и Калинку, и они всегда весело скачут, такие милые. Но если бы огромный пёс вроде адского стража носился с той же резвостью, что Калинка и Хани, выглядело бы это очень внушительно и, наверное, страшно. — Может, просто совпадение? В том, что домашняя собака со временем привыкает к хозяину, нет ничего странного. И даже если она пугает и кажется жуткой, всё равно из этого не следует, что он умрёт… Когда я это сказал, Уцуми протянул задумчивое «м-м». — Дело в том, что в роду Фудзиоки мужчины из поколения в поколение живут недолго. — …Недолго? — Его отец тоже умер в тридцать с небольшим. Дядя, кажется, внезапно умер, не дожив до пятидесяти. Поэтому он боится, что теперь его очередь. И из-за этого ему, похоже, ещё труднее игнорировать даже такие суеверные истории. — Понятно… вот почему. Честно говоря, «собачье проклятие» не очень укладывалось у меня в голове. Но если есть такая причина, я мог понять, почему любые дурные предзнаменования не дают ему покоя. — Чепуха. Сакурако, до этого угрюмо молчавшая и слушавшая наш разговор, наконец, похоже, не выдержала и бросила это резким, почти выплюнутым тоном. — Сакурако. — Когда совпадение повторяется дважды, трижды, люди начинают нести вздор про судьбу и прочую ерунду. Но пока вероятность не равна нулю, случиться может что угодно, и это естественно. Судьба — глупость. Верх нелепости. — Может, и так, но… Но ведь родственники и близкие этого Фудзиоки действительно умерли. Я тоже, если можно, не хотел бы верить в сверхъестественное. Но в мире, как мне кажется, правда бывают странные вещи, которые наука не может объяснить до конца. — Да, история кажется невероятной, но так просто отрицать её… Я попытался возразить Сакурако, отрубившей всё одним ударом, и посмотрел на Уцуми, надеясь на поддержку. Но он, глядя на меня через зеркало, покачал головой. — Нет. Я тоже так думаю. — Что? — Не то чтобы я совсем не верю во всякие оккультные штуки, но… в такое не верю и не хочу верить. Потому что, понимаешь, если человек убедит себя, что умрёт по такой причине, это же слишком печально, правда? У Фудзиоки ведь семья есть. Договорив до этого места, Уцуми глубоко нахмурился, и лицо у него болезненно дрогнуло. — Поэтому я и хочу, чтобы госпожа Кудзё разобралась. Может, у того, что его родные правда рано умирают, есть какая-то причина, и если её понять, её можно будет избежать. А если причины нет, то Фудзиока, может, поймёт, насколько это глупая тревога. Нет, он обязан понять, пробормотал Уцуми почти себе под нос. Морщины на его лбу казались то ли гневом, то ли попыткой сдержать слёзы. — Если так, то Сакурако и правда может подойти лучше всех… Но у неё, мягко говоря, язык не самый деликатный. Даже если в её словах есть доброта, звучат они не по-доброму. Лишь бы она, наоборот, не ранила этого Фудзиоку. — Больше всего я хочу, чтобы она сказала ему прямо, как только что. Что проклятия — чепуха. Что он слишком накрутил себя. У него ведь только что родился ребёнок, а он говорит, что умрёт. Отец не должен такого говорить. Ни за что не должен… Голос Уцуми постепенно охрип. Мне показалось неправильным дальше смотреть ему в лицо, и я нарочно перевёл взгляд в окно. Краем глаза я видел, как дрожит кулак Уцуми, сжатый на бедре. Вдруг я подумал: а смог бы я, как он, так прямо переживать за друга, так тревожиться и страдать вместе с ним? Обычно Уцуми до смешного легкомысленный, порой почти неприлично весёлый человек. Иногда он действует на нервы, но улыбка у него хорошая. Когда он улыбается, окружающие сами начинают улыбаться. Что ж, оккультизм и адский сторожевой пёс пугают, но сегодня ничего не поделаешь. Глядя на проплывающий за окном пейзаж, я решил, что хочу спасти этого Фудзиоку. Ради Уцуми, и ни ради кого другого. 2 Даже если на кону, возможно, была человеческая жизнь, ехать в гости к «проклятым Баскервилям с демоническим псом» было всё равно страшновато. А когда машина наконец добралась до дома Фудзиоки, мой страх только усилился. Машина Сакурако медленно поднималась по узкой дороге на склоне, где вдоль обочин стояло много припаркованных машин, и наконец выбралась на возвышенность. Дом Фудзиоки стоял в части Асахиока, откуда открывался хороший вид. В Асахикаве нет элитных жилых районов, как в Саппоро. Есть просто районы, где встречаются и дорогие дома. Но в Кагураока и в этой части Асахиока много зелени и жить удобно, поэтому тут кое-где стоят большие дома. Дом Фудзиоки был одним из таких. Участок у него был просторный, и сам дом большой. Но это было совсем не такое изящное поместье, как у Сакурако или госпожи Сёко. Наверное, это называлось современным дизайном? Наружные стены были чёрными, формы угловатыми, и если бы не большие окна, как у кафе, я бы ни за что не подумал, что тут живут люди. Скорее какая-нибудь исследовательская лаборатория. Или чёрный гроб Дракулы. Дом резко выделялся, словно намеренно подавляя всё вокруг, впитывал солнечный свет и отбрасывал на землю густую тёмную тень. Неловко так говорить, но слово «проклятие» ему очень подходило. Хотя я ничего не знаю о моде в архитектуре, даже не уверен, существует ли она, так что понятия не имею, насколько это на самом деле необычно. — Большой дом. И совсем новый… очень современный. Выйдя из машины, я сказал Уцуми что-то максимально нейтральное. — Ага. Фудзиока вообще-то родом из хорошей семьи из Канто. В средней школе он переехал сюда из-за работы отца и чтобы лечить астму. А когда вернулся назад, всё равно не смог забыть Хоккайдо. Поэтому несколько лет назад свернул компанию и теперь живёт тут, торгует акциями. — Понятно. То есть это был так называемый дизайнерский дом, построенный богатым человеком, который раньше жил в большом городе вроде Токио. Дом давил странно, почти неестественно, но у основания чёрной арки перед входом я заметил маленькие жёлтые цветы, стелившиеся зелёным ковром, и зелёные лозы с красными ягодами, и мне почему-то стало легче. Жёлтые цветы, наверное, были лизимахией. Я недавно видел такие у мэрии, на клумбах напротив улицы Мидорибаси, так что они были у меня свежи в памяти. — Йо! Фудзиока, сто лет не виделись. — Рад, что ты пришёл. Пока я смотрел на цветы, впереди вдруг прозвучали эти голоса, и я поднял голову. — Слышал, ты здоровенный дом построил, но не думал, что настолько здоровенный. — Ха-ха, ну, как-то получилось. Человек, ответивший так, одновременно будто скромничая и хвастаясь, наверняка и был хозяином дома, близким другом Уцуми, Фудзиокой. Мужчина в чёрных брюках и чёрной рубашке, которые чуть ли не сливались с домом за его спиной, легко откинул волосы со лба. Было в нём что-то самоуверенное, даже высокомерное. — Уцуми, ты всё ещё снимаешь жильё? — А-а? Конечно, всё ещё. У меня даже жены пока нет. — В твоём духе. Фудзиока фыркнул. Мне показалось, что он смеётся свысока. Ростом он, наверное, был около ста восьмидесяти или выше, и даже Уцуми, который был выше меня, рядом с ним смотрел немного вверх. Когда рядом с ним встал Уцуми в своей небрежной одежде: кудрявая, как гнездо, голова, розовая рубашка и хаки-карго до середины икр с узором, который он называл камуфляжем, а мне он напоминал только узор на узелковом платке, — Уцуми почему-то выглядел совсем жалко. — Дейтрейдинг, значит, настолько прибыльная штука? Но Уцуми беззаботно улыбнулся и посмотрел на дом, словно его это совсем не задевало. — Было бы неплохо, если бы так. Ну… просто повезло. Фудзиока кашлянул и ответил с видом человека, которому это совсем не неприятно. Хотя наверняка относился к тем, кто считает, что удача тоже часть таланта. Я как раз подумал, что он мне почему-то не нравится, когда из дома вышли женщина и белая пушистая собака. — Сегодня слишком ветрено, чтобы стоять и разговаривать снаружи. Дорогой, пригласи гостей в дом. Женщина, сказавшая это с улыбкой, была немного моложе Фудзиоки. Раз она назвала его «дорогой», скорее всего, это была его жена. В отличие от Фудзиоки она производила очень мягкое впечатление: коричневое платье из нежной хлопковой ткани, белый кардиган, накинутый на плечи. Полноватая, не особенно красивая, но очень располагающая к себе. А рядом с ней к нам понёсся белый комок шерсти. — Хиё-о-о-о! Уцуми, стоявший у входа, едва не столкнулся с выскочившим комком и, издав странный звук, отшатнулся. Он чуть не опрокинулся назад. Белый комок оказался довольно крупной собакой, где-то между средней и большой. Полностью белая, с очаровательными круглыми чёрными глазами. Лёгкой походкой она подбежала ко мне, несколько раз крутанулась вокруг, а потом положила пушистые передние лапы мне на колени и «поздоровалась». — Привет. В детстве я погладил соседскую собаку по голове, и она меня укусила, так что я на собственном опыте усвоил: незнакомых собак нельзя сразу трогать по голове. Поэтому я осторожно протянул руку к подбородку и ласково почесал её. Собака вытянула шею, блаженно прищурилась, а потом подняла уголки пасти и «улыбнулась», после чего снова радостно понеслась к Сакурако. Милейшее создание. — Какая милая соба… Я уже собирался сказать это супругам Фудзиока, когда за спиной с губ Сакурако сорвался короткий вскрик «у», и одновременно Фудзиока крикнул: — Гектор! Я поспешно обернулся. Перед входом, на блестящей чёрной каменной дорожке, Сакурако сидела на земле, а пушистый пёс устраивал ей основательное крещение. То есть атаку облизыванием. На мгновение я испугался, что он напал, но это явно было переполненное любовью выражение чувств, и я невольно тихо рассмеялся. Белая собака просто… любила Сакурако. Любила так, что сил не было. Но Сакурако, хоть и сегодня была одета по-мужски, стильно, в белую рубашку и узкие джинсы, всё равно дёргала разведёнными ногами так, что я не знал, куда смотреть. Дело не в том, видно бельё или нет. Не в этом проблема. К тому же от собачьей возни у неё оголился белый бок. — Да что ж… Заметив, что Уцуми разомлело смотрит на Сакурако, я поспешил её спасать. Увидев меня, жена Фудзиоки и сам Фудзиока тоже бросились к Сакурако и собаке. — У-у… — Простите, обычно он так себя не ведёт… — Простите, похоже, вы ему ужасно понравились. Супруги Фудзиока оттащили любимца и извинялись, а Сакурако с мрачным лицом вытирала лицо рукавом. — Значит, вас любят не только кости. Сказав это, я протянул руку и помог Сакурако подняться. — Замолчи, — буркнула она, обиженно надув губы. Вместо извинений я протянул ей носовой платок, и она развернула его и без стеснения принялась яростно тереть лицо. — Так, эм… а кто эти люди? Тут жена Фудзиоки, видимо, наконец задумалась, кто мы такие, и посмотрела на Уцуми и мужа. Фудзиока, поймав её взгляд, слегка наклонил голову, словно говоря: «Кто знает?» — А, это мои знакомые, госпожа Кудзё и Сётаро. Они, как бы сказать… занимаются чем-то вроде детективной работы. Уцуми поспешно объяснил. Он, похоже, так сильно запомнил, что его едва не сбили с ног, что теперь держался на расстоянии от белой собаки, будто сдерживал её. — Детективной? — Ну, ты ведь говоришь про проклятие и всё такое, вот я и подумал попросить её разобраться. — А-а… Супруги Фудзиока переглянулись, потом с подозрением посмотрели на меня и Сакурако. — Нет-нет, денег никаких не надо. У неё разгадки тайн вроде хобби… В общем, она тебе поможет. Точно. Когда Уцуми уверенно это заявил, Фудзиока с неловким, явно не совсем радушным лицом всё же поклонился нам. Я поспешно поклонился в ответ. Сакурако же словно не замечала нашего обмена любезностями и, закончив вытирать лицо, вернула мне платок как есть, даже не сложив. Жена Фудзиоки какое-то время смотрела на нас с Сакурако с любопытством, потом опустила глаза на пса, который радостно тяжело дышал, снова улыбнулась и сказала: — Спасибо, что специально приехали. — У вас очень милая собака. Быстро сложив платок и сунув его в карман, я снова сказал это и погладил пса у шеи. Мех был пушистый, гладкий, очень приятный. — Его зовут Гектор. — Гектор? — Как собака Сосэки, — ответила Сакурако. — Сосэки? Того самого Нацумэ Сосэки? Нацумэ Сосэки у меня первым делом ассоциировался с «Ваш покорный слуга кот». Про кошку я слышал, а вот о собаке — никогда. — Вы знаете? Но прежде чем Сакурако ответила на мой вопрос, Фудзиока подтвердил это. — Имя происходит от Гектора, троянского царевича из «Илиады». Его убил Ахилл, но он до сих пор почитается как один из Девяти достойных, герой. Ромб на ошейнике, вероятно, тоже об этом. Говорят, современные карточные фигуры восходят к Девяти достойным, и валет бубен как раз изображает Гектора. Я как раз гладил Гектора рядом с ошейником и посмотрел ему под горло. И правда, посередине чёрного кожаного ошейника висело серебряное украшение в форме ромба. — Первый хозяин, мой дядя, был книжным червём. Больше всего любил Сосэки. Фудзиока сказал это возбуждённым голосом, будто был искренне поражён, что Сакурако заметила. Её наблюдательность и знания, кажется, произвели на него впечатление; неожиданно рассказ о том, что она «детектив», стал звучать правдоподобнее. Он немного ослабил настороженность и пригласил нас в дом. Гектор лихо побежал следом, обогнал хозяина, остановился уже в прихожей, поднял одну переднюю лапу и оглянулся так, будто звал нас поторопиться. — Уо! Уцуми, пытаясь увернуться от Гектора, который почти силой протиснулся мимо, снова едва не упал. — Правда милый. Такой пушистый. — Это самоедская собака, порода из Сибири. Они добродушные и умные. — О-о. Понимал ли Гектор, что говорят о нём? Он снова широко улыбнулся. — Он правда будто улыбается. — Наверное, и улыбается. Когда у него хорошее настроение, он делает такое лицо – ответил Фудзиока. — Предки кошек и собак одни и те же, но, в отличие от кошек, которые, как считается, сами выбрали сосуществование с человеком, собаки имеют очень долгую историю одомашнивания. История совместной с человеком эволюции, вероятно, способствовала развитию у них очень богатой мимической мускулатуры. Самоеды — чистокровная порода, близкая к примитивным собакам. Поскольку в них не примешана кровь волков и подобных видов, их способность к общению с человеком, вероятно, выше, и на самом деле… Сакурако собиралась продолжить, но в тот момент, когда она наклонилась снять обувь, Гектор снова лизнул её в лицо, и лекция оборвалась. — Так… проклятая собака — это? — Да, он. Я передал Сакурако платок ещё раз и спросил супругов, а Фудзиока указал на Гектора. — Э-э…? Чтобы убедиться, я посмотрел на супругов Фудзиока. Оба с серьёзными лицами кивнули. Потом я посмотрел на Уцуми, и он тоже несколько раз закивал. — Но вы же говорили, адский сторожевой пёс… Я снова посмотрел на Гектора. Он повёл круглыми чёрными глазами, посмотрел на меня, мило наклонил голову и снова открыл пасть в улыбке. Вот так адский сторожевой пёс. Не выдержав, я потянулся к Гектору и принялся почти грубо, обеими руками, трепать его по шее и голове. — Уцуми! И это вы называете страшной собакой? Он же ужасно милый! — Страшный! Я терпеть не могу животных! Когда я повысил голос, потому что это уже было слишком преувеличенно, Уцуми вцепился в открытую дверь и дрожал. Я подумал, что он валяет дурака, но, похоже, он и правда боялся собак. Если подумать, он с самого начала держался от Гектора подальше. — И всё-таки он, значит, проклятый. — Хи-и! Хотя Гектор был таким милым, стоило ему только посмотреть на Уцуми, тот подпрыгнул. Ну… если человек боится собак, то Гектор, которого маленьким не назовёшь, и правда может казаться ему очень страшным. Но для меня, не боявшегося собак, Гектор, уже успокоившийся, был тихим, очаровательным и совсем не похожим на существо, приносящее хозяевам несчастье. — Да… я тоже не мог поверить, но его хозяева действительно умирали один за другим. — Хотя он такой милый, как белый медвежонок… Я невольно пробормотал это, и Фудзиока кивнул. Да, услышав, что такого пса собираются усыпить, невольно захочешь забрать его, даже если за ним тянется дурная слава. — Правда, обычно он не такой дружелюбный. Он почти никогда так не радуется гостям. — Правда? Фудзиока продолжил, пока мы переходили в солнечную гостиную. Интерьер дома тоже был монохромным и выдержанным в современном стиле. Даже картины на стенах были абстрактными, только белыми, чёрными и серыми. У входа в гостиную висел постер с именем Энди Уорхола, похожий на тест Роршаха. Я невольно пробормотал: «Как череп жирафа», и Сакурако посмотрела на меня с улыбкой. Нам предложили сесть на диван в гостиной. Диван был удобным, но, как и ожидалось, обит чёрной кожей. Впрочем, гостиная, похоже, была и территорией жены. На диванах, полках и стенах тут и там лежали мягкие цветные ткани, стояло несколько комнатных растений, и наконец-то мне показалось, что я попал в человеческое, спокойное место. — О, камин. Уцуми, спасаясь от Гектора, сидел на диване, поджав даже ноги, и вдруг заметил это. Я проследил за его взглядом: перед нами и правда стоял небольшой камин с чёрным конусообразным кожухом. Не такой тяжёлый и давно не используемый, как в доме Сакурако. — Да, я всегда мечтал о жизни с камином. — Ты в детстве говорил. Вы с отцом как-то ночевали в пансионе, там был камин, и ты ужасно радовался. — Ха-ха, надо же, ты помнишь. После слов Уцуми Фудзиока смущённо улыбнулся. — Поэтому, когда решил переехать на Хоккайдо, я был уверен: в доме обязательно будет камин. — Только хлопот с ним хватает, — продолжила жена с кривой улыбкой. — Правда? — Конечно. Дрова же колоть надо. Она сложила руки на груди и ответила на мой вопрос так, будто это была большая беда. Ну да, чтобы топить камин, нужны дрова. А чтобы пережить долгую суровую зиму Асахикавы, дров понадобится немало. — Но когда комната прогреется, тело потом прямо до костей согревается. — Эффект дальнего инфракрасного излучения? Как бы она ни ворчала, камин жене, похоже, нравился. Она радостно улыбнулась и сказала, что в нём даже можно запекать батат или тыкву. — Вот так, в итоге жене тоже нравится, поэтому к зиме я каждый день усердно колю дрова. Фудзиока показал бицепс на тонкой руке и сказал, что благодаря этому у него появились мышцы. — Муж никак не мог бросить курить. Он часто выходит в сад с сигаретой, и теперь у него правило: выкурил одну сигарету — расколи пять поленьев. — Иначе вечно откладываю. Фудзиока рассмеялся и снова предложил нам сесть. Когда мы опустились на диван, Гектор, словно только этого и ждал, положил подбородок на колени Сакурако и, глядя на неё снизу вверх, всем видом попросил погладить. Сакурако посмотрела на меня, будто молила о помощи, и я стал гладить его вместо неё. Думаю, собак она не боялась, просто не привыкла, что к ней вот так липнут. Но пока я гладил Гектора, Сакурако тоже осторожно зарыла руку в белую шерсть, а потом уже без стеснения принялась его ласкать. — Похоже, вы ему понравились. — И правда. Даже со мной он так себя не ведёт. Фудзиока сказал это с кривой улыбкой. — Но вы же говорили, он в последнее время привязался? — Нет… скорее не привязался, а будто следит. Серьёзно, когда ни замечу, он всегда стоит позади и пристально на меня смотрит. Да, это и правда немного жутко, подумал я, и тут жена, принесшая из кухни кофе, спросила: — Вам сахар и молоко? Кофейные чашки были тёплыми, коричневыми, из неглазурованной керамики. Конечно, у мужа и жены не обязаны совпадать вкусы, но когда всё так явно разделено, у них точно всё хорошо? Я невольно забеспокоился о чужой семье. — Эм… тогда молоко, пожалуйста. Рядом со мной Сакурако быстро ответила: — Не нужно. — Что? Сакурако, сладкоежка Сакурако, не хочет ни молока, ни сахара в кофе? Что на неё нашло? Я удивился, но оказалось, она хочет отказаться от самого кофе. — Мне достаточно воды. — Что? Но… — А, Сакурако не любит кофе. Я поспешно пришёл на помощь растерявшейся жене. — А что вы обычно пьёте? Чай? — Нет, кажется, она любит горячий шоколад. Чай тоже пьёт только вместе со сладким. Вкус как у ребёнка. Правда? Я посмотрел на Сакурако, и она на мгновение сморщила нос, но кивнула. Видимо, ей было досадно, что она не может отрицать «детский вкус». — Простите, мы с мужем сладкое не любим. Странно звучит при моей фигуре, правда? Но я просто очень люблю углеводы. Жена шутливо сказала это и рассмеялась. Я понимал, что смеяться невежливо, но у неё было такое обаятельное, милое выражение лица, что губы сами дрогнули. — О, у нас есть яблоки, нам подарили. Недавно муж купил какой-то серьёзный соковыжиматель по интернету, сказал, для ребёнка. Один раз воспользовались и всё. Раз уж он есть, может, сделать сок? Жена хлопнула ладонями, будто её озарила прекрасная идея. — Серьёзный соковыжиматель звучит интересно. Можно посмотреть? Наверное, стоило отказаться, но атмосфера вокруг неё была такой светлой, да и «серьёзный соковыжиматель» меня заинтриговал, так что я поднялся. Она кивнула: «Конечно». Единственным, кто был против того, что я встал, оказался Уцуми. Между ним и Гектором исчезла стена в моём лице, и он тут же почувствовал, что расстояние между ними резко сократилось. Жалобно пискнув «э-э-э», он съёжился. Перед тем как пойти на кухню, жена заглянула в комнату в глубине гостиной. Похоже, это было пространство для младенца: совсем маленький ребёнок мирно спал в детской кроватке. Ребёнок был похож на маму. На кухне тоже были цвета. Стены и полки оставались монохромными, но полотенца и половники были яркие, красные и оранжевые, и в этом чувствовалось тихое сопротивление жены. — Так… сейчас… Она встала на стул вместо стремянки, сдвинула полку и потянулась к коробке с соковыжимателем, убранной высоко наверх. Её пухлые бёдра опасно качнулись прямо передо мной, и я, не выдержав, сказал: «Давайте помогу», — и сменил её. Соковыжиматель оказался куда тяжелее, чем я представлял. К счастью, он был не чёрный, а красный. Кажется, это называлось шнековой соковыжималкой без лезвий. Пока я собирал её с инструкцией в руках, хозяйка крупно и быстро резала яблоки. Яблоки, похоже, были из окрестностей Асахикавы. Небольшие, не слишком ярко окрашенные, но стоило хозяйке хрустко разрезать одно, как свежий сок будто брызнул лёгкой дымкой. Кухню наполнил кисло-сладкий яблочный аромат, и у меня во рту сразу набралась слюна. Наверное, она хорошо готовила: яблоки она дорезала привычными движениями и отправила в соковыжиматель. Я ожидал громкого шума, но аппарат работал в десятки раз тише нашего старого домашнего. Было забавно смотреть, как сбоку лениво выползает жмых, и я какое-то время не мог оторваться. Мне дали стакан на пробу, и сок оказался удивительно густым и вкусным. Хозяйка тоже раз за разом повторяла, как вкусно. Мы совсем увлеклись и в итоге достали из холодильника не только яблоки, но и ананас, помидоры, морковь, решив сделать сок для всех. Я вообще слаб перед такой бытовой техникой. — …Вы сказали, она детектив. А ты её помощник? Я, чувствуя себя почти как на химическом опыте, расставлял разноцветные стаканы и любовался ими, когда она вдруг спросила это. — Эм… ну, вроде того. Я поспешно поднял голову и выпрямился. Наверное, сейчас я действительно выглядел по-детски. Если помощник такой ребёнок, она, конечно, могла подумать, что на нас не стоит полагаться. — Уцуми… он правда волнуется за Такэси. Но жена, глядя в сторону гостиной, сказала это чуть тише. Такэси, наверное, был Фудзиока. — Простите за такую странную историю. Честно говоря… я тоже думаю, что проклятие — глупость. Но всерьёз забеспокоились за него и вот так пришли к нам домой только Уцуми и вы… Она оборвала фразу и вытерла уголки глаз. Точно. Из-за Сакурако и Гектора атмосфера совсем смягчилась, но Гектор всё ещё был проклятой собакой, а Фудзиока — проклятым мужчиной. Мы пришли сюда, чтобы его спасти. — Мы сделаем всё, что сможем, чтобы развеять его тревогу. Я постарался сказать это твёрдо, и жена улыбнулась покрасневшими глазами. Наверное, всё это время она тревожилась в одиночку. — Ой, если будем мешкать, лёд растает и сок разбавится. Она спохватилась, взяла лист кухонной бумаги, осторожно промокнула уголки глаз и сказала это уже светлым тоном. Я кивнул, поставил стаканы с соком на поднос и вышел из кухни. Глядя на гостиную сквозь стаканы с ярким соком, я сразу понял: атмосфера там уже не такая, какой была, когда я уходил. — Но я в это верю! Фудзиока почти крикнул и ударил по столу. Уцуми привстал с дивана и смотрел на него почти в упор. Настроение было на грани взрыва. Гектор полностью занял моё место, развалился на диване и давал Сакурако себя гладить; от громкого звука он дёрнул ушами и попытался подняться, но рука Сакурако остановила его. — У-успокойся. Никто не говорит, что тебе не верит. Просто это, ну, общий разговор, понимаешь? Уцуми, видимо, заметил, что мы с хозяйкой вернулись, и поспешно замахал ладонью вниз, уговаривая Фудзиоку сесть. Фудзиока тоже заметил нас, плотно сжал губы и грузно опустился в одиночное кресло. Мы с хозяйкой неловко раздали всем фруктовый сок. Сакурако достался смешанный сок из яблока и ананаса. Она сделала глоток и поморщилась от кислоты, так что я поспешно поменял его на чисто яблочный. Но для неё даже он оказался кислым, и она, всё ещё морща лоб, цедила его маленькими глотками. — …Завтра мне исполнится тридцать шесть. В тридцать шесть умер мой отец. Похоже, увидев её хмурое лицо, Фудзиока решил, что она отвергает его мысли, и снова, уже вежливее, обратился к нам с Сакурако. — Но ты же говорил, в больнице сказали, что проблем нет? — Да. Позапрошлый месяц он проходил полное обследование, и врач заверил, что он совершенно здоров, разве что печень немного устала. На вопрос Уцуми вместо Фудзиоки ответила жена. — Да у меня то же самое. Просто пить поменьше, ха-ха-ха. — Это не смешно! Фудзиока снова с силой подался к столу. — Отец тоже был здоров! До того ни одной серьёзной болезни, и вдруг умер! И дядя, предыдущий хозяин этого пса, тоже. До того был здоров, а потом мгновенно слёг и умер. Фудзиока указал рукой на Гектора. Гектор снова насторожил уши, легко спрыгнул с дивана и подошёл к Фудзиоке, словно встал рядом с ним. — …В любом случае, я наверняка умру. Я уже привёл дела в порядок, исходя из этого. То, что Уцуми говорит, будто ничего такого не случится, придаёт сил, но… — Крайне глупо. — Сакурако. — В твоих домыслах нет никаких оснований. Сакурако, до этого молча слушавшая, наконец, похоже, не выдержала. Голос был неприятный, с насмешкой. Я толкнул её локтем по руке, стараясь одёрнуть, но она не обратила внимания. — Основания есть. Фудзиока насупился. — Вот как? Когда Сакурако откликнулась с явной издёвкой, Фудзиока поднялся, взял с ближайшей стойки прозрачную папку и вернулся. — Посмотрите. — Что это? Это был какой-то список. — Я составил генеалогическое древо. Список родственников, умерших рано. Ушёл всего на три поколения назад, но указал возраст смерти и болезни. У некоторых точная причина смерти неизвестна, хотя они долго болели, но я записал всё, что смог выяснить, включая хронические заболевания. На стол легло несколько аккуратно составленных листов. Чтобы капли со стакана не попали на бумагу, я отодвинул сок в сторону и заглянул в список. С первого взгляда было ясно: речь не об одном-двух людях. — Диагнозы разные. Для прежних времён, конечно, короткая жизнь была понятнее, чем сейчас… но и в поколении отца и деда многие умирали вот так, молодыми. И после этого вы всё равно скажете, что я надумал? Фудзиока посмотрел на Сакурако. Она мельком взглянула на него, потом опустила глаза к списку. То, что она не ответила, Фудзиока, наверное, счёл то ли согласием, то ли отрицанием: он с измученным лицом снова глубоко сел в кресло и закрыл лицо обеими руками. — Вы понимаете, каково это — бояться заснуть? Тревога, что утром ты уже не проснёшься… Сначала я и сам думал, что это глупость. Было время, когда я самонадеянно считал, что не подчинюсь такой судьбе. Но теперь всё иначе. Он оставил левую руку на лице, придерживая лоб, и тихо продолжил. Чуть хриплый голос, казалось, прямо выражал его муку, и у меня сжалось сердце. Для меня, привыкшего, что после сна всегда наступает утро, такой страх был по-настоящему невообразим. — Если это неизбежная судьба, мне остаётся уйти достойно. И лишь подготовиться, чтобы после моей смерти жена и ребёнок жили спокойно и ни в чём не нуждались. — Фудзиока… — Уцуми. Когда я услышал, что ты стал полицейским, я смеялся. Но на самом деле это подходящая работа. Она тебе идеально подходит. В трудный момент на тебя можно положиться. Поэтому, если что-то случится, помоги моей жене и дочери. Защити их вместо меня. Фудзиока снова подался вперёд, посмотрел на Уцуми серьёзно и сказал это. В отличие от прежних слов, в голосе была горячая, сильная просьба, и Уцуми растерялся. — Ты чего несёшь? Я человек ненадёжный, только языком треплю. На меня полагаться бесполезно! Уцуми рассмеялся своим обычным «ха-ха-ха». Но звучало это почему-то натянуто. — Я говорю серьёзно, Уцуми! Фудзиока снова повысил голос. — Е-если что-то случится, конечно, я помогу. Но защищать их — это твоя работа, разве нет? Не говори, что умрёшь. — Если бы я мог, я бы не просил тебя об этом! Когда Фудзиока ещё сильнее подался вперёд, стакан опрокинулся. По чёрному столу растёкся сок из томата и яблока. Он был похож на ярко-красную кровь, и я побледнел. Подняв глаза, я увидел, что жена тоже смотрит на него с мелово-бледным лицом. В итоге никто не смог сдвинуться. Мы оцепенело смотрели, как стакан катится, сок скользит по столу и капает на пол. Только Сакурако, держа в руках список, оставалась безучастной и даже не посмотрела. — …Миюки, дай тряпку. Наконец Фудзиока выдавил это, и жена поспешила на кухню. Я тоже взял с ближайшей стойки коробку бумажных салфеток и поднёс к столу, чтобы сок не растёкся дальше по полу. На мгновение воздух натянулся до предела, но когда сок образовал красную лужицу на дорогом монохромном ковре, который, уж простите, напомнил мне пятнистую голштинскую корову, напряжение сразу ослабло. Уцуми попытался помочь, заметил, что Гектор стоит прямо рядом с ним, вскрикнул «хи-и!» и запрыгнул на диван, и тут даже Фудзиока невольно рассмеялся. А сам виновник, вернее сам пёс, совершенно не интересовался Уцуми, дрожавшим на диване, сидя по-турецки. Он снова тёрся головой о колени Сакурако. — …Похоже, он и правда очень вас любит. Фудзиока закончил вытирать стол, передал жене мокрую тряпку и прищурился. — Он довольно жуткий, так что я всё никак не могу просто взять и любить его без оглядки. — Жуткий? Пусть Гектора и называли проклятой собакой, с виду он был действительно милым. Слово «жуткий» к нему не очень подходило. Я наклонил голову, и Фудзиока криво улыбнулся, опустив взгляд к пустому стакану. — Дядя был холост… и работал сам на себя, так что никто сразу не понял, что он упал. Когда его нашли, после смерти прошла примерно неделя. Этот пёс… всё это время провёл рядом с телом дяди, и с тех пор слишком радуется мёртвым животным. — Мёртвым животным? — Он, конечно, не подбирает с земли и не ест, но на прогулке вдруг срывается с места, идёшь за ним — а там мёртвый воробей. Такое часто бывает. — А, вот оно что… Я невольно понял и посмотрел на Сакурако. Она чуть пожала плечами и снова сделала вид, что это её не касается, продолжая гладить Гектора. — Госпожа Кудзё, вы любите собак? Вдруг спросил Фудзиока. — Раньше у меня были две кошки, но с собаками я не особенно знакома. Зато люблю кости. — Кости? — У него выразительные толстые шейные позвонки. Он млекопитающее, так что принципиально от человека не отличается. Но ключиц у собак нет, а грудных и поясничных позвонков больше, чем у людей. И поскольку есть хвост, хвостовых позвонков, разумеется, тоже больше. Говоря это, Сакурако выпрямила Гектора и, проводя пальцами от шеи к плечам и дальше вдоль позвоночника, гладила его. Пальцы у неё были нежные, будто она любовалась костями. Наверняка её глаза видели кости Гектора, скрытые под пушистой шерстью, кожей и мышцами. — Эм… — А, д-да, простите! Гектору тоже было приятно. Я невольно засмотрелся на её пальцы, потом заметил, что Фудзиока и остальные смотрят на нас с открытыми ртами, и поспешил объяснить. — Видите ли, Сакурако по профессии не детектив, а остеолог-реставратор. Она делает скелетные экспонаты животных. — Скелетные экспонаты? — Да, экспонаты из костей. Такие, как в музеях или школах. — …Теперь, когда вы сказали, я вспомнил: мы с женой видели такие в зоопарке Асахияма. Череп какого-то оленя с большими рогами. Кажется, там и другие были, «костяные панели» или как-то так? Супруги Фудзиока, наверное, обладали довольно гибким восприятием. Услышав «скелетные экспонаты», они сразу поняли, о чём речь, и не проявили отвращения. Хотя, возможно, просто не подумали о том, как именно такие экспонаты создаются. — Если поставить экспонаты в выставочном зале, люди без интереса к ним туда не пойдут. Поэтому в зоопарке Асахияма кости выставлены перед вольерами животных. Видимо, они хотят, чтобы посетители посмотрели на кости, а потом понаблюдали за живыми движущимися животными перед глазами. Ведь живые существа могут двигаться именно потому, что внутри у них есть кости. — О-о… Про костяные панели Асахиямы я тоже знал. Но я никогда не думал, что в их размещении есть такой смысл, и вместе с супругами Фудзиока невольно восхищённо протянул это. — За исключением крупных экземпляров вроде азиатского слона в выставочном корпусе, почти всё сотрудники зоопарка делают сами. Я несколько раз помогала. Сакурако уже собиралась перейти к конкретным подробностям, и я поспешно вмешался. — Д-да, именно. Ещё из университетов и других мест иногда приносят тела животных, и Сакурако превращает их в костные экспонаты. Вот я даю, чуть сам не заслушался. Если бы я не встретился глазами с побледневшим на диване Уцуми, у Сакурако точно начался бы урок о костях. Я украдкой, словно одёргивая самого себя, сжал пальцами собственное бедро. — Конечно, у неё дома не валяются гниющие туши животных. Но я слышал, у собак нюх в сотни раз острее человеческого, так что, наверное, он улавливает от Сакурако такие запахи. Я не стал конкретно рассказывать супругам, что Сакурако каждый день подбирает мёртвых животных, вскрывает их и варит в кастрюле, и объяснил всё в общих чертах. Но даже этого оказалось достаточно: оба с пониманием закивали, словно теперь им стало ясно, почему Гектор так к ней липнет. Фудзиока ещё какое-то время смотрел на Сакурако и Гектора, а потом вдруг обратился к ней: — У меня есть просьба. — Какая? — Если я умру… вы не могли бы забрать Гектора? — Что? — Да, у него дурная история, но к вам он относится иначе, чем к нам. А моей жене одной будет тяжело ухаживать за таким большим псом… Я понимаю, что прошу слишком многого. Но, пожалуйста, позаботьтесь о нём. Матери с маленьким ребёнком одной ухаживать за крупной собакой и правда нелегко. Но всё же так внезапно просить забрать пса — это как-то… — Отказываюсь. Как я и думал, Сакурако ответила без колебаний. Фудзиока помрачнел. — В этом нет необходимости. Саму историю о том, что ты умрёшь, я не считаю правдоподобной. Услышав это, только жена рядом с ним тихо выдохнула с облегчением. Но Фудзиока, похоже, не принял её слова: он поник, разочарованно и всё же с видимостью смирения кивнув. — А прежние хозяева, которые умерли? — Да, эти сведения я тоже собрал. — Вот как? — Вот. Сначала, кажется, его держал друг моего дяди. Когда тот умер, дядя забрал пса. Потом дядя внезапно умер, и его взял другой дядя… Мы заглянули в аккуратно составленную распечатку. Наверное, это и был тот самый «дядя». Там, куда указывал Фудзиока, было написано: «Фудзиока Тацуо. 48 лет. Умер 20.07.2012. Цирроз печени». — Он вообще странный пёс. В семье, где держали его мать, случился пожар. Хозяин погиб, мать и щенки тоже. Один Гектор тогда как раз лежал в ветклинике из-за энтерита. Так ему повезло избежать пожара. Фудзиока посмотрел на Гектора. Мы тоже посмотрели, а тот удивлённо наклонил голову и, словно спрашивая «что такое?», раз-другой лизнул ладонь Сакурако. — Я думаю, не только сам он приносит несчастья. Возможно, он чувствует смерть или что-то подобное. Поэтому, наверное… он и учуял смерть, которая приближается ко мне. Фудзиока сказал это, не отрывая взгляда от Гектора. Глаза у него были тёмные, мрачные. — Трудно представить, что у собаки есть такая способность… впрочем, ладно. Давай разберёмся и с твоим так называемым проклятием. Сакурако посмотрела на Фудзиоку, будто хотела что-то сказать, но в итоге проглотила слова и ответила так. Может, решила, что дальнейшие возражения только раззадорят его и ни к чему не приведут. А может, ей просто надоело с ним разговаривать. — Пожалуйста. Жена поклонилась. Фудзиока тоже сдержанно склонил голову. Увидев это, Уцуми последовал их примеру. А рядом со мной, пока я сидел на диване, немного напрягшись, Сакурако, даже не прикрывая рот рукой, широко зевнула вместе с Гектором. 3 Наверное, им стало немного неловко; оставив нам папку, супруги Фудзиока вышли. Жене пора было кормить младенца, а Фудзиоке, похоже, захотелось покурить. Из-за маленького ребёнка курить в доме было запрещено, поэтому он вышел в сад на одну сигарету. Глядя на его спину, когда он время от времени покашливал, я подумал: тогда уж лучше бы не курил. Я не был яростным противником курения, но если человек не хочет умирать, о здоровье стоит подумать. Гектор вышел в сад вместе с хозяином. Иногда он кокетничал с нами через большое стекло веранды, а потом гонялся за птицами или совал морду в траву. В саду были сложены дрова для камина. Довольно много, но на всю зиму, наверное, ещё не хватит. Я поймал себя на мысли, что потом хотел бы попробовать поколоть дрова, и вернул взгляд в комнату. Так или иначе, оставшиеся в гостиной мы трое решили каждый просмотреть папки. Их было три вида: копия семейного древа, список родственников, умерших молодыми, и список людей, державших Гектора. У меня в руках оказался самый толстый список умерших. Годы смерти, возраст, причины смерти и хронические болезни были тщательно изучены и записаны. — …Да уж, многие умерли совсем молодыми. Перелистывая страницы, я невольно пробормотал это. — Угу… Уцуми, заглядывавший в мой список сбоку, тоже низко откликнулся. Я слышал, что в этом роду жили недолго, но всё равно не думал, что настолько. Если сверяться с копией семейного древа, которую держал Уцуми, странность бросалась в глаза ещё сильнее. Может, именно потому что жили недолго, семья Фудзиока, похоже, была многодетной. При этом женщины, наоборот, жили так долго, что их можно было назвать долгожительницами. А вот мужчины — больше половины — не доживали до пятидесяти. Особенно в поколении отца Фудзиоки: у отца было девять братьев и сестёр, семь из них мужчины, и все семеро умерли, не дожив до пятидесяти. Среди них был и тот, кто умер в пятнадцать. Когда я подумал, что он был примерно моего возраста, грудь пронзило что-то острое. Причина смерти — сердечная недостаточность. Приписка, что он умер во время бейсбольного матча, только сильнее заставляла думать о его сожалении. Наверное, это правда была внезапная смерть. — Это… слишком много. Уцуми пробормотал это сдавленным голосом. Я кивнул со стаканом в руке, и свежий сок, который я проглотил, показался горьким. — Хм. Сакурако, сидевшая напротив нас, коротко выдохнула. Вид у неё был неудовлетворённый. — Что такое? — Ничего. Просто подумала, что всё изучено весьма скрупулёзно. Она сказала это с подозрением. — Ну это же может касаться его собственной смерти. Разве не естественно изучить? Если есть возможность узнать хоть что-то, он, конечно, захочет узнать. Наверняка Фудзиока перепробовал всё, лишь бы найти способ прогнать смерть. И всё же страннее всего были причины смерти. Если бы они у всех совпадали, это было бы ещё понятно. Но в списке причины были самые разные. Были несчастные случаи, были болезни. Именно отсутствие единства, наоборот, напоминало о слове «проклятие». Причины разные, но все они действительно умерли молодыми. — …Сердечная недостаточность встречается часто. Впрочем, это не значит, что общего не было совсем. Чаще всего в списке причиной смерти значилась сердечная недостаточность. — Сердечная недостаточность — что-то вроде общего названия для болезней сердца. Но Сакурако ответила, даже не посмотрев на меня. — То есть они умерли из-за болезни сердца? — Нет. Когда человек умирает, сердце останавливается само собой. Возможно, так написали, потому что точная причина смерти была неясна. Ничего определённого сказать нельзя, очень удобный диагноз. — А от кожной болезни… можно умереть? Рядом со мной Уцуми теперь сказал это. Он указывал на человека, у которого причиной смерти было написано «неизвестно». Зато хроническими болезнями значились заболевание дыхательной системы и кожная болезнь. Его старший брат, умерший от почечной недостаточности, похоже, страдал тем же. Людей с заболеваниями дыхания и кожи в списке было ещё несколько. — Кожная болезнь, способная привести к смерти, значит. Ну, из распространённых вариантов это, наверное, рак кожи. Сакурако хмыкнула и глубоко откинулась на спинку дивана. — Из редких… пожалуй, есть синдром Стивенса — Джонсона. Он развивается, например, как побочное действие лекарств, и в худшем случае приводит к смерти. Считается аллергической кожной реакцией. Но если причиной было хроническое заболевание, скорее дело в дыхательной системе. «Точного диагноза тут нет, так что непонятно, что это была за болезнь», — пробормотала Сакурако и закинула ногу на ногу. Ноги у неё, как всегда, были длинные и красивые. — Да, рак лёгких или что-то такое тоже возможно. У молодых болезнь, наверное, развивается быстрее. Я через стекло веранды посмотрел на спину Фудзиоки, докурившего вторую сигарету. Вскоре он отошёл в сторону и, похоже, начал колоть дрова. Раздались звонкие удары: кон, кон. Я удивился, что дрова раскалываются так легко. Гектор высунул морду из травы, встряхнулся не только головой, но и всем телом, потом снова подошёл к веранде, несколько раз крутанулся и с глухим стуком лёг, прижавшись спиной к стеклу. Наверное, стекло было прохладным и приятным. — …Кожная болезнь и проблемы с дыханием. Может, атопия и астма? Вдруг тихо сказал Уцуми. — Что? — Ну, у нескольких человек одни и те же симптомы, будто передаются по наследству. Он показал нам семейное древо и провёл пальцем по линиям. По моему списку я этого не заметил, но если смотреть на древо, и правда было очевидно. — Его прямая линия. Пробормотала Сакурако. На древе эти болезни значились у нескольких близких по крови родственников Фудзиоки: дяди, деда и других. Рядом были и диагнозы вроде рака печени, поэтому, возможно, непосредственная причина смерти у этих людей была другой, но болезнь действительно выделялась только у части семьи, словно передавалась по наследству. — Кстати… Фудзиока часто кашляет. Вспомнив, как он несколько раз кашлял во время разговора, я кивнул Уцуми. — Он же изначально в средней школе сюда приехал лечить астму. Меня тревожит, что при этом сейчас он заядлый курильщик… но привычки такие, что уж. Уцуми посмотрел в сад, будто вспоминая, как Фудзиока с удовольствием курил. Правда, в поле зрения ему попался только Гектор, и лицо он сморщил совершенно откровенно. — У моей сестры астма, а в детстве ещё атопия была сильная, намучилась она. Мне даже смотреть было больно. Хотелось поменяться с ней местами. Особенно астма: когда начинался приступ, ей было так тяжело, что в детстве я боялся — вдруг сестра умрёт… Он несколько раз растрепал свою голову-гнездо, потом сцепил руки на затылке, опустил глаза и заговорил, словно глубоко погрузился в воспоминания. В том, что ему было больно смотреть на чужие страдания и хотелось взять их на себя, проглядывала доброта Уцуми. — Раз в детстве, значит, сейчас ей лучше? — Сейчас да. Недавно, при переезде, из-за пыли у неё впервые за много лет астма разыгралась, жаловалась. Но такие аллергии вроде в какой-то степени наследуются, так что когда у неё появились дети, сестра очень переживала. После этих слов я вспомнил милых близнецов, которых Уцуми раньше приводил в дом Сакурако. У обоих, как у Уцуми, были пышные кудри, и когда я увидел всех троих рядом, едва не рассмеялся. — К счастью, близнецы, как видишь, бодрые. Ну, правда, голова у них, как у сестры и у меня, вот такая. Уцуми потянул себя за волосы и рассмеялся, и я невольно улыбнулся вместе с ним. Да, дети были очень живые и здоровые. И за свою голову Уцуми, оказывается, всё-таки переживает. Но подумать только: у его сестры такая же. — Нет, ну кудри — доминантный признак. И мочки ушей, кстати, тоже вроде доминантные. То есть я, знаешь ли, при таком виде чрезвычайно превосходен. Понимаешь? У Будды тоже кудри и большие мочки. Наверное, стесняясь своей недавней серьёзности, Уцуми снова заговорил привычным лёгким тоном. — Мочки ладно, но голова Будды, по-моему, не имеет отношения к кудрям. — То есть ты хочешь сказать, что Будда сделал химическую завивку? Такие кудряшки, что даже осакская тётушка побледнеет. Или что? Он каждое утро сам себе их накручивает? — Нет, это тоже неприятная картина… то есть вы же знаете законы Менделя? Вы понимаете, что «доминантный» не значит «превосходный»?! — Няня сказала, что можешь снова привести их. Пока мы смеялись над кощунственным Уцуми, Сакурако, притворяясь, будто сосредоточена на списке, вдруг тихо бросила это. Наверное, она тоже смущалась. Доказательством было то, что до этого она вовсе не так уж внимательно изучала список. Но указывать ей на это, конечно, было не нужно. Я снова улыбнулся уголком губ и посмотрел на Сакурако. Недавно я понял: Сакурако любит детей. Может, потому что они, в отличие от взрослых, чисты? Для неё дети, наверное, куда проще взрослых. — Но наследственность, значит… Чтобы вернуть неожиданно смягчившийся воздух к теме Фудзиоки, я глубоко вдохнул. — То, что передаётся от родителей, нельзя недооценивать. Я почти не помню отца, но мне часто говорят, что я похож на него. И правда, кажется, похож на молодого отца с фотографий. А с дедушкой по маминой линии у нас особенно странно совпадает волна, да и вкусы в еде похожи, так что иногда я думаю: вот оно, наследство. Сакурако однажды сказала, что вкусы похожи потому, что похожа среда. Но ведь, например, когда у родственника, с которым почти не видишься, вдруг находишь какую-то общую черту, словно судьбоносную, будто она вырезана в крови или передана через некое чутьё, и чувствуешь: «А, мы связаны», — наверное, такое переживал каждый. Тогда… может, и проклятие тоже передаётся по наследству? — Кровные линии, где действительно живут недолго, существуют. Иногда причина в смертельном наследственном заболевании, иногда конкретного объяснения дать не получается. Сакурако сказала это так, будто заглянула в мои мысли. — Значит, это всё-таки проклятие или кара, что-то такое? — …Я не верю в духов, кару и прочие загадочные истории. Если существуют явления, которые мы не понимаем, это лишь значит, что наука пока их не объяснила. К сожалению, в этом мире разобрано ещё не всё. Сакурако сделала глоток яблочного сока, где растаявший лёд уже разделил жидкость на два слоя, и продолжила: — Кроме того, у семьи часто схожие привычки, так что риск одинаковых болезней образа жизни закономерен. Рак и диабет относятся к факторам с высокой вероятностью наследования. Аллергия тоже, разумеется, не без связи с наследственностью. Считается, что и вкус в определённой степени наследуется. Было исследование на шимпанзе: в зависимости от региона у них заметно различались вкусы, которые они чётко воспринимали. У людей, чьи гены совпадают с ними на девяносто девять процентов, вероятно, результат был бы таким же. В итоге внутри одной группы вполне может складываться одинаковое предпочтение в еде. А питание напрямую связано со здоровьем. — То есть из-за нескольких наследственных факторов человек всё-таки может прожить меньше? — Именно, — кивнула Сакурако. — Но если сам Фудзиока сейчас здоров, значит, прямо сейчас волноваться не о чем? Уцуми уточнил. Сакурако немного подумала и слегка наклонила голову. — Я не врач и не могу утверждать, что он действительно здоров. — Ну да, конечно… «Особенно в молодости болезнь иногда развивается быстро», — добавила Сакурако. Уцуми разочарованно опустил плечи. — В любом случае, если он хочет проверить наследственные проблемы, нужны соответствующие анализы. Нельзя исключать, что обычное обследование что-то пропустило. В этот момент хлопнула дверь, по полу застучали когти, послышалось короткое дыхание, приближающееся к нам, и Уцуми снова поспешно обхватил колени на диване. Почти одновременно в гостиную ворвался белый комок. — С возвращением, Гектор. Гектор улыбнулся мне, в знак приветствия слегка положил морду мне на колено, а потом сразу же подпрыгивающей походкой вернулся к Сакурако. Её колени окончательно стали для него постоянным местом для морды. — Что-нибудь поняли? Чуть позже неторопливой походкой вернулся Фудзиока. Он слегка кашлянул и спросил нас. От него тянуло остаточным запахом табака, похожим на шоколад. — Слушай, Фудзиока. У тебя ведь астма, да? Спросил Уцуми. — Да, она и сейчас меня мучает. Тогда брось курить, подумал я, но вслух сказать не смог. Слова Уцуми о том, что «привычки такие», показались мне очень взрослым проявлением такта. Даже если что-то немного вредно для тела, любимое остаётся любимым, и в этом есть своя правда. Это тоже часть собственной жизни. — У твоего дяди тоже была? — Не знаю. Уцуми спросил ещё, но Фудзиока пожал плечами. Мы задали ещё несколько вопросов: о питании и разных мелочах, которые пришли в голову, но Фудзиока отвечал неопределённо: «точно не знаю», «не помню». Вскоре жена, видимо уложив ребёнка, заглянула в гостиную. — Дорогой, можно попросить тебя сходить в магазин? Она поманила Фудзиоку. — Ты сама не можешь? — Нодзоми спит, правда? Жалко будить её и тащить с собой, а если проснётся, пока меня нет, будет беда. Ну пожалуйста! Жена, понизив голос, упрашивала Фудзиоку. — Я хочу подать гостям торт. И совсем забыла, что сливки закончились. — Нет-нет, не беспокойтесь. Я поспешно поднялся и сказал это. Но жена подняла руку, показывая мне сесть. — Нет. Я вообще-то повар. Такой уж у меня характер: если гости пришли домой, они должны уйти сытыми. Ответив мне, жена снова посмотрела на Фудзиоку снизу вверх. — Они ведь приехали ради тебя. Я хочу хотя бы вкусным их угостить. Когда она сказала это, Фудзиока уже не смог отказаться. Он криво улыбнулся: «Ничего не поделаешь», — и повернулся к нам. — …Тогда я ненадолго. Гектор отреагировал на эти слова, тут же поднялся и лихо подбежал к ногам Фудзиоки. Я восхитился: какой умный, преданный пёс. Даже Уцуми, пусть и дрожа, удивился: «А он молодец». — Спасибо, будь осторожен. Жена с улыбкой проводила Фудзиоку у входа в гостиную. Потом, когда он вышел из дома и явно дорогая чёрная машина величаво выехала из гаража, она повернулась к нам. — Ну что ж. Я могу вам что-нибудь рассказать? Хозяйка сказала это внезапно, и я удивился. — Он плохо умеет рассказывать людям о себе и о семье… но, наверное, потому что боится: если заговорит об этом, сам станет таким же. На самом деле он довольно трусливый. Жена печально улыбнулась. — Когда он вообще начал говорить, что умрёт? — Когда? Я невольно спросил, и хозяйка повторила это с удивлением, словно услышала незнакомое слово, и наклонила голову. — Дайте подумать… по крайней мере, до встречи со мной. Наверное, почти с тех пор, как начал себя помнить. О детстве, наверное, Уцуми знает больше меня. — Что? Уцуми удивился, что разговор вдруг перешёл к нему, и выпрямился на диване. — Каким Фудзиока был в детстве? Я тоже спросил, и Уцуми скрестил руки, задумчиво протянув «м-м». — Ну, как сказать… Фудзиока выделялся. Или был как будто выше всего этого. Не похож на ребёнка. Про него даже шептались, мол, родился в Токио, городской, вот и смотрит на нас свысока. — Ох. Услышав про сплетни, жена тихо рассмеялась. — Но если с ним сблизиться, он вообще не такой. Добрый хороший парень. Просто немножко… держит оборону, что ли. Будто сердце в доспехах. Когда Уцуми продолжил, жена, смеясь, закивала: — Да, его легко понять неправильно. — Я тоже сперва думала, что ни за что его не полюблю. Заносчивый неприятный тип. Но… когда мы стали ближе, оказалось, что это не так. Да, моё первое впечатление тоже было не лучшим. Но если такие добрые люди, как Уцуми и жена Фудзиоки, говорят о нём так, значит, он, наверное, не плохой человек. Просто его трудно понять. Как Сакурако. — В средней школе с дерева за зданием выпал птенец из вороньего гнезда. Учителя говорили не подходить, потому что родители-вороны нападут, опасно. А Фудзиока увидел слабого птенца и сказал: «Так он умрёт». Делать нечего, мы вдвоём его спасали. — Что? Это же правда было опасно? Вороны-родители очень агрессивные. Однажды на уличном дереве возле моего дома вороны свили гнездо. Городские службы быстро его убрали, но у ворон, похоже, есть привычка строить гнездо на том же месте, и они перестраивали его сразу после сноса, а в конце концов стали нападать на прохожих. В итоге дерево спилили и сделали клумбу. Вот насколько вороны страшны. — Да, так и было. Родители-вороны злились ужасно! Нас обоих клевали, мы орали, всё в крови, но как-то спасли птенца и отнесли в ветклинику. Только… Уцуми оборвал фразу. — Не выжил? Сакурако, до этого молчавшая, тихо сказала это. Уцуми снова печально изогнул брови и кивнул. — Птенец, выпавший из гнезда, страдает не только от того, что лишился защиты родителей. От падения у него всё тело повреждено. Нам сказали: к сожалению, он, наверное, не выживет. Уцуми глубоко выдохнул. — Фудзиока вцепился в ветеринара, просил хоть как-то спасти. Но всё равно не вышло, и он ужасно пал духом… Честно говоря, мне тогда было жалко не столько птенца, сколько самого Фудзиоку. Он был такой несчастный, что я не хотел, чтобы птенец умер. Уцуми криво улыбнулся. — Теперь думаю: он был чувствителен к жизни и смерти живых существ. Серьёзно к ним относился. Может, из-за своей семьи. Поэтому, когда в третьем классе средней школы умер его отец, он, наоборот, был странно спокоен, будто уже приготовился. Если так подумать, да, похоже на правду. Договорив до этого места, Уцуми сцепил руки перед лицом, потом нарочито посмотрел вверх и потянулся. Видимо, печальное воспоминание тронуло его сильнее, чем он ожидал. Он пытался сдержать слёзы. Я сделал вид, что не заметил его влажных глаз, а вот лишённая такта Сакурако решительно протянула Уцуми коробку салфеток. — Он правда… добрый человек. Я криво улыбнулся из-за бестактной Сакурако и, стараясь не смотреть на Уцуми, который смущённо тёр глаза, сказал это жене. — Когда мы познакомились, он был гораздо более агрессивным. Будто весь в шипах. Наверное, отчаянно пытался бороться со своей судьбой. И в работе был очень напористым. Его даже прозвали Игроком. Жена снова тихо рассмеялась. Игрок — да, метко. Наверняка именно потому, что он так выигрывал свои ставки, теперь он жил в таком роскошном доме. — Когда можно держаться уверенно, всё хорошо. Но ведь бывает, что сердце простужается, правда? В такие слабые моменты ему, похоже, становилось очень тяжело… На этом жена глубоко вдохнула. Пусть это и не были злословие или сплетни, мне всё равно стало неловко и даже немного совестно слушать такое в отсутствие самого человека. Наверное, жена чувствовала то же. Она на миг заколебалась, но всё-таки решилась и продолжила: — Я была дочерью владельца западного ресторана, куда он часто ходил. А вкусная еда и хорошее вино открывают в сердце щёлочку. Я помогала в ресторане и иногда видела, как он сидит с таким тяжёлым лицом… Не смогла оставить его одного и стала слушать разные его истории. Немного стесняясь, она тихо, фраза за фразой, рассказала нам, как познакомилась с Фудзиокой. — И тогда я решила разделить с ним эту боль и бороться вместе. Поэтому вышла за него... Но знаете, мужчина и женщина, даже муж и жена, всё равно разные люди. Даже если фамилия стала одной, души не сливаются. Брак не меняет сущность человека. Она сказала это печально и посмотрела в детскую комнату рядом с кухней, где, наверное, спал младенец. Я естественно посмотрел туда же. Увидел тёмно-коричневую детскую кроватку и несколько маленьких ярких игрушек, подвешенных над ней. — Но ребёнок — другое. Ребёнок меняет человека. Ты действительно чувствуешь в нём частицу своей души. Когда он взял на руки собственного ребёнка, он правда изменился. Я родила дочь, веря, что он обретёт надежду жить. Но он, наоборот… стал бояться смерти. — Разве это плохо? Лучше ведь, чем безрассудно сражаться. — Нет. На мои слова жена быстро покачала головой. — Каждый день носился по делам, начал не только торговать акциями, но и инвестиционную работу. Я спросила, что случилось, а он сказал: думает о том, что будет, если он умрёт, и хочет оставить нам как можно больше денег. Я была потрясена. Человек, который боролся, теперь уже… принял свою смерть. — Принял… — Он уже готовится уйти один. Когда я повторил, жена закусила губу и кивнула. Уцуми тоже с досадой ударил по подлокотнику дивана. — Такая… такая готовность неправильная… Я простонал. — Раньше он забрал Гектора, потом унаследовал даже картину, которую тоже называли проклятой, и всё равно смеялся, что не умрёт. Тогда он ещё собирался бороться. А как родился ребёнок, вдруг изменился. — Проклятая картина? Сакурако, откинувшаяся на диван и будто скучавшая во время рассказа, вдруг выпрямилась. — Да, но это обычный пейзаж с лесом и деревьями. Просто её владельцы тоже умирали один за другим, поэтому говорили, что она дурная. Но это ценная картина, написанная несколько веков назад и передававшаяся в его семье, поэтому он её унаследовал. Она не подходит этому дому, так что лежит убранная. — Не висит? — спросила Сакурако. — Нет. Он сказал, что она не в его вкусе. «Он ведь вот такой человек», — сказала жена и оглядела комнату. Да, обычный пейзаж здесь выглядел бы чужеродно. Картины, которыми Фудзиока украшал дом, все были какие-то шершавые для сердца, неприятные. — Наверное, из-за приближающегося дня рождения ему особенно тяжело. Это возраст, в котором умер его отец. Он совсем измотался. Особенно последний месяц: хроническая астма ухудшилась. Врач сказал, скорее всего, из-за стресса… Как раз в этот момент снаружи донёсся звук машины, а затем до нас дошёл шум мотора поднимающихся гаражных ворот. Жена поспешно поднялась с дивана. Фудзиока вернулся. — Я уже не знала, что мне делать одной. Поэтому сегодня, когда вы пришли, мне стало так радостно и спокойно… Правда, большое вам спасибо! Жена поспешно поклонилась нам. — Пусть это будет хотя бы повод. Даже если это ложь, ему нужно заклинание: проклятий нет. Поэтому, пожалуйста, спасите его. Прошу вас. Сказав нам это в завершение, жена поспешила на кухню. Почти одновременно снова ворвались стук когтей и дыхание Гектора. — С возвращением. Хозяйка, словно всё это время занималась готовкой, вышла из кухни. Она встретила вошедшего Фудзиоку улыбкой, а Фудзиока, помимо сливок, протянул ей прозрачный лоток с черносливом и виноградом. — О, ты специально заехал в фермерскую лавку? — Она же рядом. И ты недавно говорила, что если есть много фруктов, Нодзоми лучше пьёт молоко. — Значит, это не для меня, а для Нодзоми, — жена посмотрела на Фудзиоку снизу вверх с притворным укором. — Но если Нодзоми будет хорошо расти, ты ведь тоже будешь рада больше всего. — Это правда. Они обменивались такими лёгкими репликами и ушли на кухню. Со стороны они выглядели очень счастливой парой, и от этого мне стало невыносимо тоскливо. Я оглянулся: Уцуми тоже болезненно сморщил лицо и крепко сжал губы. — …Может, уже какой-нибудь обряд проведём? — Что? — Ну, вроде: всё, проклятие снято! Главное, чтобы Фудзиока поверил, что всё это суеверия. Уцуми тихо сообщил нам это. Сакурако, поглаживая пахнущего улицей Гектора, прищурилась. Наверняка хотела сказать, что это глупость. Затем, словно игнорируя нас, она взяла семейное древо и список и снова заглянула в них. — …Но это правда суеверие? — А? Конечно, если это спасёт Фудзиоку, можно делать что угодно. Даже какой-нибудь подозрительный обряд, чтобы он поверил. Но правда ли это спасёт его? — А если причина всё-таки есть? Люди ведь действительно умирали. Причём только мужчины. Это всё равно слишком странно. Уцуми глухо застонал. Мы говорили, исходя из того, что проклятий не существует, но мужчины в роду Фудзиоки правда жили недолго. Если бы умирали и мужчины, и женщины, это ещё можно было бы принять. Но умирали поразительно именно мужчины. Слишком много людей для простого совпадения. — Сколько бы ты ни повторял, в проклятия я не поверю. Но наследственные болезни сердца действительно существуют. При них сердце здорового на вид человека внезапно останавливается. — Только у мужчин? Я спросил Сакурако, которая прищуренно смотрела в сторону кухни. Да, это совпадало с историей об отце Фудзиоки, который казался здоровым, и объясняло, почему сердечная недостаточность встречалась так часто. Но как объяснить, что молодыми умирали именно мужчины? — Именно. — Что? — В этой болезни странно как раз то, что симптомы действительно проявляются почти только у мужчин. Сакурако, увидев моё растерянное лицо, самодовольно ухмыльнулась и кивнула. Потом подалась вперёд, явно не в силах дождаться, когда сможет вывалить на меня очередную порцию знаний. — Но прежде меня беспокоит ещё кое-что. Однако, прежде чем начать лекцию, она заметила появившегося в гостиной Фудзиоку и резко встала, словно встречая его. — Насчёт обеда. Миюки говорит, ветер вроде немного стих, так что можно поесть в саду. Раз уж так, может, откроем немного вина? Вы ведь не торопитесь? Если хотите, можете даже остаться на ночь… — Покажи руки. Фудзиока с бутылкой вина в руках, в хорошем настроении, обратился к нам, но Сакурако резко протянула к нему руку. Это было так внезапно, что Фудзиока непонимающе моргнул. — …Простите? — Руки. Я хочу посмотреть на твои ногти. Покажешь? — Ну… С видом человека, совершенно не понимающего, о чём речь, Фудзиока передал бутылку вина Уцуми и протянул Сакурако обе руки. Сакурако взяла его за руку и присвистнула, интонация у свиста поднялась в конце. — Эти ногти у тебя с рождения? — Ногти? Фудзиока посмотрел на Сакурако ещё более непонимающе. Мне стало любопытно, и я тоже заглянул ему в руки. Ногти у Фудзиоки были странно дурного цвета, словно с застоем крови, и поперёк них шли тёмные толстые полосы. — На ногтях видны линии. Их называют линиями Миса. Они появились недавно? — А… да. Врач сказал, может, лёгкая анемия. — При анемии на ногтевой пластине тоже могут появляться линии. Но обычно продольные. И такой пигментации при этом нет. Здесь другая причина. — Другая причина? Фудзиока повторил слова Сакурако с ещё более недоумённым видом. Она кивнула и отпустила его руку. — Ты говорил, что астма ухудшилась примерно за последний месяц. После того, как поднялась влажность? — Если подумать… да. Сакурако снова кивнула, словно всё стало на место, и сказала ему: — Последний вопрос. Уцуми рядом со мной, наверное, нервничал: я услышал, как он сглотнул. — Картина висит. — Картина? Фудзиока обернулся к абстрактным картинам в гостиной. — Не эта. Проклятая картина. Та, что ты унаследовал. Она ведь висит у тебя? И повесил ты её недавно. Скорее всего, там, где жена и ребёнок её не видят. — Откуда вы… — Дорогой! Ты же сказал, что уберёшь её, потому что она тревожит! Фудзиока удивлённо, почти со стоном произнёс это, а жена вцепилась в него и повысила голос. — Да, но когда устаю от работы, мне кажется, что если смотреть на неё, становится легче, вот и повесил в кабинете. Я говорил тебе туда не входить, так что, возможно, ты не знала… Жена сказала, что если она входит убирать и хоть немного меняет расположение вещей, начинается ссора. Поэтому в кабинет она в основном не заходила, а уборку и прочее оставляла ему. — Ты мог хотя бы сказать мне! — Я не скрывал, просто… — Ладно. Обсудите это вдвоём спокойно после того, как я уйду. Сейчас проведи меня в кабинет. Сакурако сказала это, легонько поглаживая по голове Гектора, который растерянно метался между начавшими ссориться супругами. — Твоё проклятие я сниму. 4 Кабинет Фудзиоки был на втором этаже. Дом и так был большой, но его ещё и спроектировали так, чтобы появлялось ощущение глубины, поэтому коридор тянулся долго. Кабинет находился в самом конце, по словам Фудзиоки, напротив большого шкафа. — Мы специально сделали его подальше от детской и нашей спальни. Если слышно звуки, я отвлекаюсь. Мы шли за Фудзиокой, который показывал дорогу. Жена всё ещё выглядела немного сердитой и крепко сжимала губы. — Здесь. Фудзиока остановился перед чёрной дверью. Сакурако жестом велела открыть. Фудзиока на мгновение недовольно поморщился, но в итоге подчинился и открыл дверь. Однако, когда он собрался войти, она остановила его. — Не приближайся. — Что? — Войду только я. — Но… — Вероятно, это вредно. Сакурако сказала это чётко. За моей спиной жена коротко ахнула. Сакурако мельком посмотрела на неё, надела свои обычные нитритные перчатки, размяла пальцы и собиралась войти. Я поспешно схватил её за руку. — Юноша, не мешай. — Нет. Если это опасно, я не могу позволить вам идти. Тогда пойду я. Стоило мне сказать это, как Уцуми поспешно вклинился между нами: — Нет-нет, нет-нет. Если опасно, это как раз задача представителя закона! Он отдал честь. — Ну что за люди… Сакурако посмотрела на нас обоих с раздражением, а когда поняла, что мы настроены всерьёз, коротко вздохнула. — Ладно. Старайтесь не вдыхать. — Вдыхать? — Да. Прикройте рот платком или чем-нибудь таким. Я достал из кармана платок, который недавно одалживал Сакурако, и прижал ко рту. Платок, которым вытирали слюни Гектора, пах псом сильнее, чем я ожидал. Уцуми, похоже, вообще не взял платок. Жена, не выдержав, протянула нам целую коробку одноразовых масок. Фудзиока тоже, следуя нашему примеру, надел маску. Жена, увидев это, ничего не сказала, но брови у неё тревожно сошлись. На самом деле она, наверное, не хотела, чтобы он дальше делал что-то опасное. — Картина в глубине, за столом. Кабинет Фудзиоки был аккуратно убран. Все бумаги разложены по папкам, на столе стояли один чёрный ноутбук и один настольный компьютер. Мир, как всегда, находился под властью чёрного. Даже глобус на столе, и тот был металлический, монохромный. И единственным пятном цвета в этом мире была пейзажная картина на стене за столом. — Это она? Спросил Уцуми. — Да. Изначально ею дорожил мой прадед. Потом она переходила к деду и дядям, пока в итоге не досталась мне. Кажется, ей несколько веков. — Красивый зелёный цвет. На проклятую картину она совсем не походила. На ней был густой глубокий лес, поваленное дерево, на которое падал один луч света, выделяя поросшую мхом кору. Живых существ видно не было, всё наполняла только строгая тишина. Когда смотришь на неё, становилось торжественно и спокойно. — Шеелева зелень. Пигмент, который использовали в живописи до изобретения изумрудной зелени. Вероятно, эту картину написали где-то между восемнадцатым и девятнадцатым веками. — Она вредная для здоровья? — Соединение мышьяка. — Что?! Мышьяк — тот самый ядовитый мышьяк?! Сакурако легко ответила на мой вопрос. Я потрясённо посмотрел на Фудзиоку. Фудзиока смотрел на меня мертвенно-бледным лицом. А жена побледнела ещё сильнее, будто вот-вот упадёт, и вцепилась в шею Гектора. — Удивляться нечему. Мышьяк в составе красок — вовсе не редкость. Сейчас он считается ядом, но раньше это было привычное вещество: его использовали и в красителях для платьев, и в лосьонах для отбеливания кожи. И сама по себе краска на картине не проблема. Сакурако слегка потянулась, пытаясь снять картину со стены. Мы с Уцуми поспешно сменили её. Я впервые в жизни держал настоящую картину. Она оказалась куда тяжелее, чем я ожидал. Наверное, не столько сама картина, сколько богатая рама. Я вспомнил передачу, где молодой актёр ненадолго поступал в ученики к итальянскому мастеру рам, и тогда я с удивлением понял, насколько важна отделка рамы. Мы осторожно положили картину на стол. Я держал её голыми руками, и мне ужасно хотелось немедленно их вымыть, но я тревожился, что сделает Сакурако, и не мог отойти. Уцуми, наверное, чувствовал то же: он следил за каждым её движением, но всё время вытирал руки о карго-шорты за спиной. — Ты говорил, раньше картина не висела? — Да, я достал её только недавно. — Не хочу говорить грубо, но хранили её небрежно, верно? А ещё погода последних дней. Сентябрь — самый дождливый месяц в году. Сакурако перевернула картину. — А… Если присмотреться, на обратной стороне рамы расползались белёсые мутные пятна. — Плесень. Из-за конденсата и прочего задняя сторона рамы легко становится рассадником плесени. И, вероятно, плесень вроде скопуляриопсиса накладывает на эту картину проклятие. Сакурако сняла задник рамы, убедилась, что плесень уже начала поражать и обратную сторону картины, поморщилась и вернула всё обратно. Потом направилась к окну. — Это лишь моя гипотеза, но в этой картине, вероятно, использовано большое количество мышьяка. В сырое время, когда много влаги и плесени, он, должно быть, выделял арсин. В комнате иногда не стоял запах, похожий на чеснок? — Если подумать… Фудзиока кивнул. Авангардный дом, похоже, и окна имел нестандартные. Сакурако немного повозилась, открыла окно и впустила в комнату свежий воздух. Её красивые чёрные волосы зашевелились на ветру. — Воспаление дыхательных путей, ороговение кожи — это симптомы, встречающиеся при отравлении мышьяком. Твои ногти тоже доказательство, что мышьяк вредит твоему телу. В старых книгах пишут, что у костей людей, отравленных мышьяком, бывают фиолетовые пятна… ну как? Были пятна на костях твоего дяди? Или это тоже суеверие? Сакурако сняла маску и вдохнула свежий воздух. Потом, опершись о окно, повернулась к нам. — Твой дядя умер в сезон токийских дождей. Он тоже держал эту картину рядом? — …Именно. Не дома, но в комнате, которую снимал для работы, она висела. Фудзиока снова кивнул. — Если отравление мышьяком становится хроническим, кроме ороговения кожи оно вызывает заболевания дыхательной и пищеварительной систем, в том числе рак. Особенно при отравлениях токсинами нагрузка на печень и почки велика. Кажется, твой дядя умер от цирроза печени. — Значит, дядя из-за этой картины…? — Наверняка можно будет сказать только после исследования его тела, но такую возможность можно рассматривать. И в твоём организме действительно видны признаки отравления мышьяком. — Не может быть… Фудзиока рухнул на колени. Закрыл лицо обеими руками и издал низкий мучительный стон. Уцуми положил руку ему на плечо и помог выйти из комнаты. — К счастью, похоже, у тебя ещё лёгкий случай. Нужно сразу избавиться от картины или изменить способ хранения, а тебе — пройти правильное лечение. Всё будет хорошо. Ты не умрёшь. Когда Фудзиока медленно вышел из комнаты, жена вцепилась в него. Фудзиока спрятал лицо в её мягких волосах у шеи и крепко обнял. — Это одно из твоих проклятий. Вот уж правда… благодари друга и жену. Ещё немного, и эта картина убила бы тебя. — Одно? Есть ещё что-то?! Жена почти всхлипнула. — Да. Твой род. Мужчины в твоей семье часто умирали от болезней сердца. Причём ты сказал, что отец был здоров и умер внезапно? — Да, именно. Он умер через два месяца после того, как на обследовании ему сказали, что проблем нет. Первую часть Сакурако сказала жене, вторую — Фудзиоке, а сама перевернула мусорное ведро, щедро высыпав на пол измельчённую в шредере бумагу. Потом выдернула из него пакет, положила внутрь картину и плотно завязала. Герметичности не было, но, видимо, это всё равно лучше, чем держать её на стене. — Это моя гипотеза, но причина, возможно, в болезни разочарования. — Бо…?! С-Сакурако! В такой момент шутить нельзя. Я укоризненно окликнул её. — Я не шучу. От сильного стресса действительно можно внезапно умереть. Когда человек подвергается мощному стрессу, надпочечники увеличиваются и выделяют большое количество кортизола. Но через несколько месяцев они, наоборот, словно сдуваются. Если функция коры надпочечников прекращается, это серьёзно угрожает жизни. Сказав это, Сакурако провела рукой в районе солнечного сплетения, чуть выше пупка. Вероятно, где-то там и находятся надпочечники. — Кроме того, большое количество кортизола резко повышает риск сердечно-сосудистых заболеваний. Это моя догадка, но, возможно, в твоём роду есть наследственная особенность коронарных артерий. Неправильное расположение или даже отсутствие одной артерии на самом деле не такая уж редкость. В списке было написано, что твой дядя, умерший подростком, скончался во время бейсбольного матча. Даже при аномалии коронарных артерий в обычной жизни может не быть никаких проблем. Но сильная физическая нагрузка даёт на сердце крайне тяжёлое напряжение. — Коронарные артерии…? Фудзиока нахмурился и покачал головой. — Не может быть! И я, и отец проходили обследования, врачи говорили, что отклонений нет! — К сожалению, обычные проверки этого не покажут. Чтобы это увидеть, нужна коронарная КТ, которая строит трёхмерное изображение. Или коронарография, когда вводят катетер и напрямую подают контрастное вещество. — Но… как тогда объяснить, что это касается только мужчин? Фудзиока сжал кулак у груди и спросил снова. Сакурако легко пожала плечами. — Количество выделяемого кортизола индивидуально, но в целом считается, что у мужчин оно выше, чем у женщин. И, похоже, женщины как биологические существа обладают крайне высокой устойчивостью к стрессу. А мужчины, наоборот, могут в буквальном смысле умереть от потрясения после несчастной любви. Она тихо рассмеялась. Смех был злой. Мне стало неприятно: здесь совсем не над чем смеяться. Наверное, Сакурако просто не знает, как больно потерять любовь. — Кроме того, у мужчин в молодом и зрелом возрасте может быть много стресса из-за работы. Так что в том, что они умирали сравнительно рано, нет ничего невозможного. Я слышал, что и по статистике самоубийства среди мужчин происходят примерно вдвое чаще, чем среди женщин. Причём у женщин главной причиной часто называют проблемы со здоровьем, а у мужчин значительно чаще — работу и деньги. — Стресс… из-за работы. Из-под маски Фудзиоки вырвался глубокий вздох. — Мой отец умер… в 1991 году. Он закрыл лоб рукой и сказал это. Я не понял, какое значение имеет этот год, и стал ждать пояснения. Сакурако заметила моё недоумение и медленно покачала головой. — Это год после краха экономического пузыря. — А… Больше объяснений не требовалось. Сакурако велела нам выйти из комнаты и сама тоже вышла. — Если причина известна, есть способы предотвратить это заранее. Это второе твоё проклятие. Ну как? Когда понятна причина, ничего особенного в нём нет. Не волнуйся. Ты не умрёшь. Сверхъестественных проклятий не существует. Она сказала это супругам Фудзиока, прижавшимся друг к другу в коридоре. Жена кивнула со слезами в глазах и погладила Фудзиоку по спине. Фудзиока со свистом втянул воздух. Он плакал. Но если подумать о том, что он носил в себе всё это время, он имел бы право плакать хоть месяц подряд. — Ну что? Стоит разобраться, и проклятия оказываются вот такими. Да, возможно, твоя семья действительно склонна к несколько более короткой жизни. Но умерли не все. Люди, когда совпадения накладываются друг на друга, склонны видеть в них мистику. Если у тебя действительно наследственная аномалия сердечно-сосудистой системы и ты принадлежишь к такой семье, несколько человек вполне могли уйти именно из-за неё. Говорят, реальность страннее вымысла. Даже при сколь угодно низкой вероятности, если возможность существует, может случиться и невероятная реальность. В итоге множество разных совпадений наложились друг на друга и породили глупую фантазию под названием проклятие. Разве не так? Сказав это, она вытащила из заднего кармана смятый список и грубо порвала его. Белые листы принтерной бумаги подхватил ветер из открытого окна коридора; они закружились маленьким вихрем по полу. — Теперь ты понимаешь? У тебя нет ни одной причины сдаваться и считать, что ты должен умереть. — Я же говорила! Ты точно не умрёшь! Жена отстранилась от Фудзиоки и сказала это сильным голосом. — Проклятий нет. Ты будешь жить со мной до ста лет, и мы станем прадедушкой и прабабушкой для внуков Нодзоми! — Миюки… Из глаз обоих горячими каплями посыпались слёзы. Я вдруг посмотрел рядом: Уцуми тоже рыдал навзрыд и бормотал: «Хорошо, как же хорошо». Я криво улыбнулся, но этого доброго полицейского я очень любил, поэтому достал из кармана пахнущий псом платок и протянул ему. — Пойдём в больницу. Немедленно, как можно скорее. Вскоре жена, улыбаясь покрасневшими глазами, хлопнула Фудзиоку по руке. — У моего дяди есть знакомый кардиолог. Если попросить его, всё будет в порядке. Я сообщу и о мышьяке. Дай мне телефон. Сакурако сказала это и ещё раз оглянулась на картину. — А насчёт картины: поменяйте раму и посоветуйтесь с галереей, можно ли её отреставрировать. Выбрасывать её и правда жаль, хорошая работа. Наверняка найдётся способ, кроме утилизации. — Да… Но сначала я умоюсь. С таким лицом нельзя выходить. Фудзиока вытер слёзы рукавом чёрного пиджака. Но лицо у него всё равно было мокрым и опухшим от слёз. — Ха-ха, в твоём духе, любитель держать вид. Уцуми смеялся сквозь слёзы. Смех, словно рябь, разошёлся по всем нам, и только Гектор удивлённо водил круглыми чёрными глазами, глядя на нас. 5 Ребёнок проснулся, и мы снова спустились на первый этаж. Фудзиока ушёл умываться и, кажется, привести себя в порядок. Вместо него жена принесла к нам младенца, и гостиная сразу смягчилась. Мы с Уцуми сидели на диване, пили айс-кофе и разговаривали с хозяйкой, державшей ребёнка, о недавней погоде и прочих безопасных мелочах. То, что все словно нарочно обходили тему Фудзиоки, наверное, значило: даже узнав причину, они всё равно переживали за него. — Гектор, всё хорошо. Только Гектор был недоволен, что хозяин исчез, а его одного оставили в гостиной, и всё время лаял перед закрытой дверью. С таким напором, что Уцуми вздрагивал. — Собака шумит. Юноша, заставь его замолчать. Сакурако, держа трубку, сердито сказала мне. Она заняла телефон Фудзиоки и звонила знакомому врачу своего дяди. Опершись о стойку, она хмурилась. — «Заставь замолчать»… Гектор, давай лучше поиграем тут. Делать нечего, я попросил у хозяйки игрушку для Гектора. Его любимой, похоже, был мягкий резиновый мячик, изначально предназначенный для младенца. Я несколько раз бросил его, и Гектор, словно нехотя, побежал за мячом. — Гья! Когда Гектор промчался совсем рядом, Уцуми снова вскрикнул. — Ну что вы, Уцуми. Гектор не страшный. Пора уже привыкнуть. — Нет, я-то, знаешь ли, животных вообще… от одного вида мурашки… — Настолько не любите?! Уцуми уже не довольствовался сиденьем дивана: забрался на спинку и дрожал. Мы с хозяйкой невольно рассмеялись. — Тогда, может, хорошо, что сейчас здесь только Гектор. У нас дома ещё есть кошка, но сегодня она куда-то ушла. А в спальне мы держим ящерицу. — Ящерицу?! Мы с Уцуми удивлённо воскликнули в один голос. — Да. Я тоже сначала удивилась, но когда привыкаешь, она неожиданно милая. Хозяйка озорно рассмеялась. — Кажется, это какая-то редкая разновидность. Когда он выпьет, сразу хочет показывать её гостям. Услышав это, я подумал, что если она милая, то хотел бы посмотреть, но Уцуми побледнел по-настоящему. — Я в этом доме точно откажусь, если мне предложат выпить… — Ой, не говорите так! Когда Такэси поправится, обязательно приходите к нам снова все вместе. Я ведь и отблагодарить вас не смогу как следует. «В следующий раз точно приготовлю много угощений», — сказала хозяйка, прижимаясь щекой к младенцу. Улыбка у неё была счастливая, и мне тоже стало тепло. Я очень хотел когда-нибудь попробовать еду, которой она так гордится. — Но правда, хорошо, что вы пришли, Уцуми. — Да я ничего не сделал. Всё благодаря госпоже Кудзё… Уцуми смущённо, неловко почесал мохнатый затылок. — Да, госпоже Кудзё я очень благодарна, но её привели вы. И ещё… Жена приложила руку к губам и слегка понизила голос. — Сегодня утром он очень волновался, говорил, что придёт важный друг. — Важный друг? Уцуми удивлённо моргнул. — Да. Лучший друг. — Л-лучший?! Уцуми так удивился, что чуть не сполз со спинки дивана. — А разве с вашей стороны не так? Глядя на покрасневшего Уцуми, хозяйка спросила это со смешком. — Нет, не то чтобы не так. То есть мне, конечно, приятно… просто я не думал, что он так считает. Он даже на письма не отвечал… Договорив до этого места, Уцуми опустил голову и шмыгнул носом. — Дурак он… Лучший друг, да мы просто в средней школе немного вместе тусовались. Хотя для меня это тоже было время, которое не забудешь. Он сказал это смущённо, гнусаво. Пытался сделать голос невозмутимым, но в нём всё равно просачивалось: он ужасно рад. — Вот ведь. Тогда пусть нормально пишет. Я ведь только недавно узнал, что он вернулся в Асахикаву. — Хм… Я вдруг вспомнил дорогого мне друга детства, который ещё в средней школе переехал из Асахикавы. В последнее время мы почти перестали писать друг другу, но, наверное, вернусь домой и впервые за долгое время отправлю ему письмо. И тут в голове у меня возник один вопрос. — Подождите. Тогда… почему он вдруг позвонил именно вам? — Ну, юноша, это называется моя добродетель. — Уцуми! Когда Уцуми важно выпятил грудь, я невольно ткнул его в неё кулаком. — Да ладно, ха-ха. На самом деле недавно я случайно встретил его на прогулке с собакой. Мы поговорили, как у кого дела, сказали: надо как-нибудь нормально посидеть. Я сказал, что стал полицейским, и он ужасно удивился. Смеялся: мол, самый ненадёжный из компании — и вдруг. Ха-ха-ха. Уцуми снова беззаботно рассмеялся. За его спиной Гектор снова яростно залаял. Сакурако с трубкой в руке смотрела на нас с выражением полного раздражения. — Гектор, ну хватит! В конце концов младенец тоже заплакал, и жена одёрнула Гектора. Тогда Гектор подбежал к Сакурако, положил лапы ей на колени и отчаянно залаял, словно пытался что-то донести. Похоже, ему ужасно хотелось, чтобы дверь открыли. — Гектор, прости. Сакурако сейчас важный звонок… Я подошёл к Сакурако, пытаясь придержать Гектора, и заговорил с ним. Но не успел договорить, как Сакурако вдруг крепко схватила меня за шиворот. — Сакурако?! — И правда… почему сейчас «Уцуми»? У него есть и другие друзья. Почему он позвал сюда настолько ненадёжного, легкомысленного человека? Выражение у неё было очень серьёзное. Белые щёки слегка порозовели, и я сперва подумал, что она злится. — Нет, ну, потому что моя добродетель… — Уцуми! Я снова повысил голос. По напору Сакурако я понял: сейчас не время шутить. — Пусть будет добродетель. Но почему сейчас? Почему именно в этот момент? — Эм… потому что скоро возраст, в котором умер его отец…? Я кое-как выдавил это из сдавленного горла. — Не все в его роду умерли в одном и том же возрасте. Даты тоже разные. Почему из-за дня рождения ему понадобилось так спешить к смерти? — Кто знает…? — …Где Фудзиока? Сакурако огляделась. — И правда долго. В туалете, может? — А… после умывания он сказал, что уберёт дрова. Всё равно собирался ещё выходить курить, поэтому оставил топор и дрова снаружи. Но с точки зрения безопасности нехорошо, вот и пошёл убрать… Уцуми ответил беззаботно, а жена тоже наклонила голову: — Если подумать, он долго. — Эм… Сакурако, мне больно… — …Нет. — Что? В трубке кто-то звал её. Сакурако всё ещё держала меня за шею и с очень серьёзным лицом о чём-то думала. — Сакурако, вы же разговариваете по телефону… — Нет! Нас обманули! — Э?! Она грубо бросила трубку и толкнула меня. — Что вообще… — В сад! Не обращая внимания на то, что я сильно сел на пол и ушиб поясницу, Сакурако крикнула: — Уцуми, идём! Она рывком открыла дверь и побежала, одновременно зовя Уцуми. Он понял по её срочному тону, что дело плохо, и сразу бросился следом. Мимо него во весь дух промчался Гектор. Мы с хозяйкой переглянулись, и я тоже поспешил за ними. Сакурако, похоже, выбежала босиком. Я схватил в прихожей её кроссовки и вылетел наружу. Чтобы попасть в сад, нужно было обойти дом; я успел увидеть, как Сакурако и остальные первыми свернули за угол. — Фудзиока-а-а! В тот же миг по саду разнёсся крик Уцуми. — Уцуми! Я тоже поспешно завернул за угол и увидел Фудзиоку, скорчившегося рядом с пнём для колки дров. — Ух… Стоило мне шагнуть ближе, как ударил густой запах крови. Сырой, солоноватый, железный запах едва не заставил меня задохнуться. Вокруг Фудзиоки всё было залито ярко-красной кровью. — Такэси! Жена, которая задержалась, потому что держала младенца, тоже закричала почти визгом. — Юноша! Скорую! Сакурако резко сказала мне, натягивая перчатки. Я поспешно достал смартфон и спросил у хозяйки адрес. Она была так растеряна, что не смогла сразу его назвать. Я прикрикнул на неё, приводя в чувство, и набрал 119. Ответили сразу. «Пожарная служба. Пожар или скорая?» — А, эм, скорая! Нужна скорая! — Скажи, что порезался топором! Крикнула Сакурако. От запаха крови и паники сердце колотилось, голос дрожал. Фудзиока, похоже, порезал ногу. Из места чуть выше колена лилась ярко-красная кровь. Рядом лежал окровавленный топор: рукоять почти сломана, головка странно согнута вправо. — Уцуми, дай ремень. — Что? — Быстро! Надо остановить кровь! Сакурако почти силой сорвала ремень с Уцуми и крепко затянула его на ноге Фудзиоки. Я сообщил диспетчеру, что знакомый ранен топором. Когда я сказал, что кровотечение сильное, мне твёрдо ответили, что уже выезжают, и я немного пришёл в себя. — Сейчас приедут. Когда я сказал это, на лице Сакурако появилось неопределённое выражение. В последнее время много говорят о проблеме необдуманных вызовов скорой. Я часто слышал истории, что из-за этого скорая ехала долго, и теперь просто молился, чтобы она приехала как можно скорее. Хозяйка тоже крепко прижимала к себе младенца, растерянно ходила туда-сюда и всхлипывала. — К счастью, артерия не задета. Но крови много. Нужно быстро оказать помощь. И если такой способ остановки крови затянется, ткани ниже жгута могут омертветь. Другого выхода нет, сказала Сакурако с горьким лицом. — Что случилось, Фудзиока? — То… топор вдруг сломался… — Нет. Не так. Это не несчастный случай, это сделано намеренно. — Что?! Фудзиока мучительно ответил на вопрос Уцуми, но Сакурако сразу отсекла его слова. — Помимо глубокой раны рядом есть ещё один пробный порез. Этот человек пытался покончить с собой, замаскировав всё под несчастный случай. — Н-нет, ничего такого… — Если рукоять износилась до такой степени, что могла сломаться, это нельзя было не заметить заранее. Сакурако твёрдо опровергла его. Потом взяла топор и осторожно провела ладонью в перчатке по липкой крови. — …Так и есть. Рукоять согнута только в одну сторону. Думаю, её специально пытались сломать, приложив сильную нагрузку с одной стороны. Причём сбоку. Если учитывать, как пользуются топором, такой боковой излом неестественен. Теперь, когда она сказала, я и правда понял: странно, что топор, которым рубят сверху вниз, сломан сбоку. — Этот человек, вероятно, сам сломал топор. Чтобы, инсценировав несчастный случай, порезать себя. — Фудзиока не стал бы сам умирать! Правда, Фудзиока?! Уцуми сказал, что это невозможно, и поспешно встал между ними. Но Фудзиока не ответил. — …Фудзиока? Короткая тишина. — Ты что, правда сам себя… — …Как… вы поняли? — Дорогой?! После мгновения, которого оказалось более чем достаточно, Фудзиока хриплым голосом наконец подтвердил это. — Ты не был рад моему приезду. Сакурако пожала плечами. — Это не так… — Нет. Ты не сотрудничал с нами. Ты не выглядел человеком, который правда боится проклятия и пытается от него сбежать. Сначала я решила, что ты просто смирился, но всё равно не могла отделаться от странного ощущения. Говоря это, Сакурако осторожно обрабатывала Фудзиоку. Её белые носки на босых ногах, брюки на глазах пропитывались кровью. — Кроме того, называя эту собаку проклятой, ты всё равно её любил, а проклятую картину сам повесил на стену. Если человек правда боится, что тоже умрёт от проклятия, он должен попытаться удалить от себя и то, и другое. Но ты, получается, бережно держал их рядом. Это противоречит инстинкту самосохранения, и мне было странно. Договорив до этого места, Сакурако медленно оглядела дом Фудзиоки. И вдруг слабо улыбнулась. Улыбка была печальная. — …Чёрный часто считают цветом смерти, но на самом деле это не так. С точки зрения психологии чёрный рождается из желания стать сильнее, бороться, сбежать от смерти и страха. Чёрный — не отчаяние. Это надежда. Цвет тех, кто хочет жить. Ты отчаянно пытался убежать от смерти. Поэтому мне было странно: почему ты сам принял другие «цвета», зная, что они зовут смерть? От этих слов у меня больно сжалась грудь. Мне стало стыдно, что я думал о нём: вот, всё чёрное, выпендривается. Он не выпендривался. Просто, чтобы жить и не поддаться проклятию, он бессознательно надел доспехи чёрного цвета. — И ещё. Подробно выяснить не только даты смерти родных, но и причины — непростая работа. А потом вбить это на компьютере и распечатать для чужих глаз — слишком уж подготовлено. Наверняка ты с самого начала собирался покончить с собой. Верно? — спросила Сакурако. Фудзиока посмотрел на неё бледным, исказившимся от боли лицом и вскоре молча кивнул. — Чтобы выдать смерть за несчастный случай, ты использовал суеверие о проклятии и короткой жизни рода. Уцуми ты позвал, вероятно, чтобы создать впечатление, будто не собирался умирать. Решил, что если он полицейский, это придаст истории достоверности? Тем более Уцуми, как видишь, человек такого характера. Ты решил, что обмануть его легко. Сакурако криво улыбнулась и обернулась к Уцуми. — Но почему ты… зачем такая глупость… Уцуми не смог договорить. Красный от злости, раздражения и боли, он ударил кулаком по пню и крепко сжал рот, словно пытаясь удержать переполняющие чувства. По щеке Фудзиоки покатилась одна слеза. — …Я запаниковал. Изо рта Фудзиоки вырвался глубокий вздох. — Когда в больнице я впервые услышал сердцебиение своего ребёнка, я подумал: нельзя мне так просто умереть. До этого мне казалось, что я ничего не боюсь потерять. Но впервые я начал тревожиться о том, что будет после моей смерти. Он склонил голову, будто обхватив её обеими руками, и продолжил говорить — фраза за фразой. — Поэтому я занялся инвестициями, хотя не привык к такому. Думал, это даст гораздо более осторожный, стабильный доход, чем прежде. Но несколько месяцев назад в политических и деловых кругах разразился чудовищный скандал, и несколько вложений обернулись ничем. Сейчас экономика северного Хоккайдо в беспрецедентном кризисе. — А… Большой скандал, потрясший экономику северного Хоккайдо. Это было не что иное, как дело, в котором мы участвовали. Печальный случай, родившийся из истории мести, которую Сакурако разрушила до основания. Меня едва не раздавило чувство вины. — …Оглянуться не успел, а на руках остались одни долги. Стыдно признаться, но я загнан так, что не понимаю, как мы проживём следующий месяц. — Что… почему ты не сказал мне?! — вскрикнула жена. Похоже, она совсем не знала об этом. Младенец беспокойно захныкал, а затем громко заплакал. Фудзиока посмотрел на ребёнка. Я никогда не видел такого печального и полного любви взгляда. — Странно, да? Раньше я боялся, что утром не проснусь, а в последнее время всё время думал: лучше бы не просыпаться. Ха-ха, самоуничижительно рассмеялся Фудзиока. — Поэтому, раз я всё равно могу умереть, решил сам поставить точку. Но если станет известно, что это самоубийство, страховку не выплатят. Значит, мне нужно было умереть от болезни или несчастного случая. Топор сломался, и я погиб — чем не проклятый мужчина? Фудзиока говорил возбуждённо, но без сил, тихо посмеиваясь. Наверное, из-за большой потери крови голос у него правда был слабым. — …Наверное, Гектор заметил моё решение. Поэтому всё время следил за мной, пытался остановить. Но даже это я решил использовать. И картину тоже. Я должен был оставаться несчастным человеком, погибшим от проклятия. Когда смех стих, Фудзиока обмяк и привалился к пню. Уцуми поспешно поддержал его за плечи. Лицо Фудзиоки было мертвенно-бледным. Но сознание он, похоже, ещё сохранял и слабо улыбнулся Уцуми. — Фудзиока, держись! — …Мышьяк до последнего был вне плана. Поэтому, чтобы закрепить версию «несчастного случая», я и позвал Уцуми. Он наверняка мне поверит, а если полицейский подтвердит, даже при некоторых странностях окружающие тоже поверят в несчастный случай. — Дорогой… какую же глупость ты сделал. Жена крепко прижала к себе плачущего младенца и словно рухнула на колени в саду. — Мой отец сорил деньгами, и мать очень настрадалась. Поэтому я решил, что никогда не позволю жене нуждаться в деньгах. Тем более ребёнок только родился. Теперь я не смог придумать другого способа обеспечить их. Поэтому я не хотел, чтобы мне мешали — пробормотал он. — …И что с того, что денег не хватает? Услышав это, жена, уткнувшаяся лицом в живот ребёнка, наконец не выдержала и заговорила глухо. — Почему ты не подумал, что жить без тебя гораздо больнее, чем жить без денег? Ты что, думал, я с тобой ради денег?! Продадим дом, всё, что можно превратить в деньги. Если семья рядом, разве этого мало? Она подняла лицо и теперь сказала это сильным голосом, красная от взорвавшегося гнева. Фудзиока растерялся. — Но… — Моей мечтой с самого начала было состариться вместе с тобой. Жена глубоко вдохнула и сказала это твёрдо. Губы Фудзиоки задрожали. Вскоре издалека донёсся звук скорой. — Плохо. Сюда скорая будет долго добираться! Уцуми, словно вдруг спохватившись, вскочил и протянул Фудзиоке руку. Но тот не поднялся. Он без сил навалился на пень и часто, коротко дышал. — Дурак ты, Фудзиока! Сказав это, Уцуми с рычанием «уо-о-о-о!» взвалил Фудзиоку себе на спину. — У… Уцуми? — Ты мне теперь на всю жизнь должен! Сказав это, Уцуми побежал, неся на спине человека выше себя. — И вообще, твоё гнездо здесь! Жена, ребёнок. Что тебе ещё нужно?! Сирена скорой приближалась и становилась громче, а Уцуми, бегущий с Фудзиокой на спине, кричал нарочито бодрым голосом: — Ты же не воронёнок. Понимаешь? У тебя есть тёплое гнездо. Зачем самому из него падать? — Уцуми… Лицо Фудзиоки исказилось, из глаз хлынули слёзы. Кивая, он уткнулся лицом в затылок Уцуми. Щёки Уцуми тоже были мокры от крови и слёз. Как и опасался Уцуми, припаркованные на улице машины мешали скорой повернуть к дому. Я ведь видел эти машины, но совершенно о них забыл. И снова понял, что Уцуми всё-таки настоящий полицейский. Уцуми, неся Фудзиоку, яростно бежал к скорой. Заметив его, медики тоже бросились навстречу. — Теперь всё будет хорошо, — пробормотала Сакурако. — Правда?! Я спросил, и она медленно кивнула, потом повернулась к жене. — Да. И не только сегодня. Думаю, дальше тоже. Жена, прижимавшая младенца и тяжело дышавшая, улыбнулась сквозь слёзы. Конец Фудзиока продал имущество и начал всё с нуля. Я попросил маму, и она сдала ему квартиру по низкой цене; жить там, вроде, оказалось вполне удобно. Позже жена прислала мне письмо: «Тут спокойнее, чем в прежнем доме (*^^*)». По обе стороны от них жили семьи с маленькими детьми, так что у неё, похоже, появились подруги-мамы. На следующей неделе они все собирались в зоопарк Асахияма. У Фудзиоки остались некоторые проблемы с ногой, но после лечения состояние стабилизировалось, и он устроился в IT-компанию. Его жена два раза в неделю подрабатывала в ресторане западной кухни, которым владел отец моей подруги Когами. Семье Когами как раз нужен был сотрудник, и, если всё пойдёт так, долги получится вернуть быстрее, чем ожидалось. Тот самый соковыжиматель, поскольку занимал слишком много места, подарили Сакурако. Благодаря этому всякий раз, когда я прихожу к ней, няня с огромной радостью угощает меня свежим соком. Но дому Кудзё достался не только соковыжиматель. — …В итоге Гектор стал не Фудзиокой Гектором, а Кудзё Гектором. — Ничего не поделаешь. Жизнь в маленькой квартире для этого пса несколько тесновата. В хорошо освещённый воскресный полдень мы с Сакурако и Гектором были в парке Кагураока. Вдыхая аппетитный запах чьего-то якинику, мы с купленным у киоска мягким мороженым в руках поднимались по пологому склону и гуляли с Гектором. Мороженое чуть пахло мёдом и было очень вкусным. — Няня разве не возражала? — Сначала выказывала недовольство. — Ха-ха, так я и думал. Кошку семьи Фудзиока благополучно забрали родители жены, а Гектор переехал к Кудзё. Гектор любил Сакурако, а Сакурако хотела найти трупы животных. Как и говорил Фудзиока, Гектор чутко улавливал трупный запах и радовал Сакурако находками. Из-за этого Гектора мы ещё окажемся втянуты в непростые дела, но это уже другая история. — Но когда он рядом, он ведь всё-таки милый? — Он чрезвычайно умён. Теперь он полностью любимец няни. Она говорит, что для сторожевого пса он в самый раз. — А для вас он не милый? Когда я спросил, Сакурако тихо протянула «м-м…», посмотрела на Гектора и упрямо сказала: — Не особенно. Просто во время дневного сна он удобен. Тёплый. Внутри он ей наверняка был мил. Гектор шёл ровно рядом с Сакурако и время от времени поглядывал на неё. Я рассмеялся, и Гектор тоже широко улыбнулся. Сакурако уже доела своё мороженое и с сожалением смотрела на бумагу, которая была обёрнута вокруг рожка; я передал ей своё, съеденное примерно наполовину, и Сакурако тоже улыбнулась. Говорят, питомцы похожи на хозяев. Может, эти двое и правда должны были встретиться? Я едва не рассмеялся, глядя на Сакурако в белом платье, которая гуляла с Гектором. Они были похожи настолько, что это становилось смешно. Посмотрев на маленькие синие цветы, названия которых я не знал, мы сели на скамейку. Я налил воды из термоса, и Гектор ловко стал пить из чашки. На пушистой белой шерсти осталось несколько капель, сиявших на солнце. — Я хочу поблагодарить тебя. Вдруг сказала Сакурако. — Да ладно, это всего лишь мороженое. — Я не о мороженом. О том мужчине, который был хозяином этого пса. — …Что? На мгновение я не понял смысла её слов. — Простите. Что вы сейчас сказали? — Сказала, что хочу тебя поблагодарить. Сакурако надула губы, словно ей не нравилось повторять несколько раз, налила Гектору ещё воды в чашку и глубоко вдохнула. — …Если бы ты тогда не задал вопрос, почему был выбран именно Уцуми, я бы тоже не поняла истинный замысел Фудзиоки. — А, это пустяки… «Не за что благодарить», — я улыбнулся. Она сказала это так серьёзно, что я уже подумал, случилось что-то важное, а оказалось — вот о чём. — Это не смешно. Но Сакурако нахмурила тонкие брови и сказала это резко. — Без тебя тот мужчина умер бы. Когда человек теряет от трети до половины крови, возникает угроза жизни. По объёму это примерно около двух литров. Если бы мы не заметили быстро, он бы не выжил. — Но это благодаря вашей догадке… На мои слова Сакурако медленно покачала головой. — Нет. Благодаря тебе, Сётаро. Ты отлично справился. Сётаро. Она впервые назвала меня по имени. У меня едва не остановилось сердце. Я был так счастлив, так смущён, что хотелось сорваться с места и бежать, а внутри всё щекотало невыносимо. — …Четыре сантиметра. Вдруг тихо сказала Сакурако. — Что? — Твой рост. С нашей первой встречи ты вырос на четыре сантиметра. Сакурако положила ладонь себе на голову, а потом, как бы скользнув ею, измерила мой рост. — Не угадали. Я ухмыльнулся. — Четыре с половиной. Сакурако, вы ещё не всё видите. — Что? «Всего-то полсантиметра!» — Сакурако надула губы. — Я ещё вырасту. Я сказал это с полной уверенностью. И правда думаю, что ещё вырасту. В последнее время суставы снова ломит. — Скоро буду смотреть на вас сверху вниз. Сейчас наши глаза почти на одном уровне. Но к этому времени в следующем году, наверное, я уже буду смотреть на неё с чуть большей высоты. Наверное. Точно. — …Вот как? Я думал, Сакурако на мои слова обидится, но она вдруг ухмыльнулась. В её лице читался вызов: ну попробуй, если сможешь. Вот теперь я точно вырасту ещё хотя бы на десять сантиметров. Даже став высоким, я не превращусь в кого-то вроде Арихары, но всё равно не позволю вечно называть меня только «юношей». — Ладно, побежали, Гектор! Недавно по телевизору говорили, что для роста важны физические нагрузки. Я схватил поводок Гектора и побежал, не обращая внимания на недовольство Сакурако. Глоссарий Комбини (コンビニ, konbini) — японский магазин формата convenience store, обычно работающий допоздна или круглосуточно. Помимо еды и товаров первой необходимости, конбини часто предоставляют банкоматы, оплату счетов, печать документов и другие бытовые услуги; в переводе это слово передано как «круглосуточный магазин». Полицейский пост — кобан (交番, kōban) — небольшой районный полицейский пункт, характерный для Японии. Работающие там полицейские патрулируют окрестности, принимают сообщения о потерянных вещах, помогают заблудившимся и занимаются мелкими происшествиями; именно в таком посту служит Уцуми. Центр здравоохранения — хокэндзё (保健所, hokenjo) — местное государственное учреждение санитарного и общественного здравоохранения. Среди его функций традиционно было и обращение с бездомными или отказными животными, поэтому в оригинале речь идёт не просто о «приюте»: родственники Гектора обсуждали передачу собаки с перспективой усыпления. Зоопарк Асахияма (旭山動物園, Asahiyama Dōbutsuen) — зоопарк в Асахикаве на Хоккайдо, неоднократно упоминающийся в романе. В этой главе рассказывается и о его «костяных панелях» — ほねほねパネル (honehone paneru): костях животных, выставленных возле вольеров, чтобы посетитель мог сопоставить строение скелета с движениями живого животного. Лизимахия (リシマキア, rishimakia) — род травянистых растений, многие виды которого используют как декоративные почвопокровные растения; по-русски некоторые лизимахии относятся к вербейникам. Герой предполагает, что именно лизимахией являются маленькие жёлтые цветы, стелющиеся у дома Фудзиоки. Фуросики (風呂敷, furoshiki) — традиционный японский квадратный отрез ткани для заворачивания, хранения и переноски вещей и подарков. В переводе сравнение узора на одежде Уцуми передано как «узор на узелковом платке», тогда как в оригинале прямо упоминается фуросики. Нацумэ Сосэки (夏目漱石, Natsume Sōseki) — один из крупнейших японских писателей эпохи Мэйдзи, автор романа «Ваш покорный слуга кот» (『吾輩は猫である』). В главе выясняется, что имя Гектора отсылает к собаке Сосэки, а через неё — к троянскому герою Гектору из «Илиады». Нингэн-докку (人間ドック, ningen dokku) — распространённый в Японии формат комплексного профилактического обследования, обычно представляющий собой пакет различных анализов и диагностических процедур, проходящих за короткий срок. В русском переводе это передано как «полное обследование». Препаратор и скелетный препарат (標本士, hyōhonshi; 骨格標本, kokkaku hyōhon) — специалист, изготавливающий музейные и учебные биологические препараты, и подготовленный для изучения или экспонирования скелет соответственно. Именно так в оригинале описана профессия Сакурако: она обрабатывает останки животных и превращает их в костные экспонаты для музеев, учебных заведений и зоопарков. Болезни образа жизни (生活習慣病, seikatsu shūkan-byō) — закрепившийся в японском здравоохранении собирательный термин для заболеваний, риск которых тесно связан с повседневными привычками: питанием, физической активностью, курением, употреблением алкоголя и т. п. В главе Сакурако использует это понятие, обсуждая общие семейные привычки как возможную причину сходных заболеваний. Ресторан ёсёку (洋食店, yōshokuten) — заведение японской «западной кухни» ёсёку: блюд европейского происхождения, адаптированных в Японии и давно ставших самостоятельной частью местной гастрономии. Поэтому «ресторан западной кухни» в переводе не обязательно означает ресторан собственно европейской кухни. Линии Миса (ミーズ線, Mīzu-sen; Mees’ lines) — поперечные полосы на ногтевых пластинах, которые могут появляться после тяжёлого системного воздействия на организм, в том числе при некоторых отравлениях. В главе состояние ногтей Фудзиоки становится для Сакурако одной из подсказок, указывающих на воздействие мышьяка. Шеелева зелень (シェーレグリーン, Shērē gurīn) — исторический зелёный пигмент на основе соединения меди и мышьяка, применявшийся в XVIII–XIX веках в красках и других материалах. Именно его Сакурако распознаёт по характерному зелёному цвету старой картины. Скопуляриопсис (スコプラリオプシス, Sukopurariopushisu) — род плесневых грибов. В главе Сакурако предполагает, что плесень этого типа, разросшаяся на сырой раме старой картины, связана с высвобождением токсичных соединений из содержащего мышьяк пигмента. Арсин (アルシン, arushin) — чрезвычайно токсичное газообразное соединение мышьяка с формулой AsH₃. В версии Сакурако именно образование арсина во влажной, поражённой плесенью картине объясняет постепенное отравление Фудзиоки; дополнительной подсказкой служит упоминаемый в сцене чесночный запах. Цую — сезон дождей (梅雨, tsuyu) — характерный для значительной части Японии период продолжительных дождей и высокой влажности в начале лета; в районе Токио обычно приходится на июнь — первую половину июля. Упоминание о том, что предыдущий владелец картины умер именно во время токийского цую, важно из-за связи высокой влажности с плесенью. Коронарная КТ и коронарография (冠動脈CT, kandōmyaku CT; 冠動脈造影検査, kandōmyaku zōei kensa) — методы исследования коронарных артерий, снабжающих сердце кровью. КТ позволяет получить их объёмное изображение, а при коронарографии через катетер вводят контрастное вещество и непосредственно визуализируют сосуды; в главе эти исследования предлагаются для поиска возможной врождённой аномалии артерий. Крах экономического пузыря (バブル崩壊, baburu hōkai) — обвал японского финансового и имущественного «пузыря» на рубеже 1980–1990-х годов, за которым последовал длительный экономический спад. Поэтому дата смерти отца Фудзиоки — 1991 год — сразу приобретает для героев дополнительный смысл как время тяжёлого экономического стресса. Номер экстренных служб 119 (119番, hyaku-jū-kyū-ban) — японский номер вызова пожарной службы и скорой помощи. Оператор сначала уточняет, что произошло — пожар или требуется медицинская помощь; именно такой диалог происходит при вызове скорой к Фудзиоке. Якинику (焼き肉, yakiniku) — буквально «жареное мясо»; японский формат барбекю, при котором небольшие кусочки мяса обычно жарят непосредственно за столом или на переносном гриле. В финале главы запах якинику в парке Кагураока создаёт узнаваемую атмосферу японского отдыха на природе. ---------- Вторая кость. Бабушкин пудинг В сентябре и правда много дождей. Причём не мелких и унылых, а сильных, яростных, налетающих внезапно, с грохотом. Сегодня утром тоже проглядывало солнце, и я решил, что всё будет нормально, поэтому после школы поехал на кладбище Нагаяма. Но вскоре почувствовал: дело пахнет дождём.Издалека донёсся раскат грома, впереди показались чёрные тучи, и мне ничего не оставалось, кроме как изо всех сил гнать кроссбайк. До дома Сакурако, который тоже стоял в Нагаяме, было ближе, чем до моего. К счастью, дождь настиг меня как раз тогда, когда я миновал Дайдодзи. Правда, лил он так сильно, что промокнуть я всё равно успел, и в дверь особняка Кудзё постучал уже с каплями дождя, стекавшими со лба.— Ах, молодой господин, вот беда-то.— Простите, что так внезапно…Я заявился без предупреждения, но няня, похоже, с одного взгляда поняла, что я пришёл переждать дождь. Она торопливо, шурша шагами, побежала за полотенцем, а ей навстречу по лестнице, цокая когтями, уже спускался Гектор.— Опа.Я снял с плеча промокшую сумку и собирался поставить её на пол у входа, но в изгиб моей руки вдруг с размаху сунул голову белый пушистый ком.— Гектор, ты же тоже намокнешь.Прошло несколько недель с тех пор, как Гектор оказался у Сакурако. И, кажется, он уже вполне освоился в доме Кудзё. По сравнению с тем временем, когда он жил у Фудзиоки, он стал куда свободнее, простодушнее и бодрее. И ещё он невероятно умел ластиться. Стоило этим чёрным глазам посмотреть на тебя, как будто попадал под заклятие: не погладить его становилось невозможно.— Ну-ка, Гектор.Няня вернулась с несколькими дорогими на вид пушистыми полотенцами, увидела, как я сижу у входа и глажу Гектора, нахмурилась и легонько шлёпнула пса по заду. Но Гектор всё равно не прекратил атаку «погладьте меня». Стоило мне остановить руку, как он тут же тыкался в меня чёрным влажным носом или пушистыми передними лапами, требуя: ещё, ещё.Видимо, смирившись, няня начала энергично вытирать мне голову вафельным полотенцем, пока я гладил Гектора. Она тёрла без церемоний, беспощадно, но совсем не больно, с какой-то особенной мягкостью, словно бабушка в детстве после ванны.От этого стало почему-то так тепло и неловко, что я даже обрадовался.— Что это вдруг?Вскоре сверху послышались шаги, а вместе с ними и голос Сакурако.— Простите. Сегодня годовщина смерти бабушки, я ездил на кладбище Нагаяма, но погода вдруг стала совсем дождливой. Вот я и подумал, что до вашего дома ближе, чем до моего. Правда, всё равно не успел, — добавил я, пока няня продолжала вытирать мне голову.Дорогие полотенца, похоже, и влагу впитывали отлично. Очень скоро няня отпустила меня, я выдохнул, поднял лицо и увидел перед собой Сакурако.— Няня, у нас ведь была сменная одежда Наоэ. Дай ему.Сакурако посмотрела на мои мокрые плечи, фыркнула и сказала это таким тоном, будто распоряжалась вещами на полке.— Да я быстро высохну, ничего страшного.— Я не хочу, чтобы ты намочил комнату.— А, вот оно что.Похоже, заботилась она всё-таки не обо мне. Я снял влажные носки, шлёпая босыми ногами, поднялся в дом, и меня провели в комнату рядом с гостиной, где выдали одежду. Комната чуть пахла старостью и, судя по всему, служила чем-то вроде кладовки. В глубине стояли укрытое чехлом пианино, коробки, старые картины и ещё всякая всячина.Мне было любопытно, но смотреть казалось неправильным, поэтому я повернулся ко всему этому спиной и быстро переоделся. Рубашка ещё куда ни шло, а вот брюки в талии сидели точно, зато штанины оказались слишком длинными. Словом, вид у меня был такой, будто я облачился в длиннющие церемониальные штаны для дворца. Я даже оцепенел.— А… господин Арихара…Понятно, рост разный, ничего не поделаешь, но от осознания, насколько у нас отличаются ноги, я слегка приуныл. Когда я вышел из комнаты, Сакурако и няня, как и ожидалось, расхохотались при виде меня.— Ничего, штанины можно подвернуть.Няня, смеясь, подвернула мне брюки. Но моё сердце уже тоже было подвёрнуто. Единственным моим союзником оставался Гектор. Он принёс мяч с видом «бросьте», и я ловко выхватил его из пасти, сделал лёгкий обманный замах, а потом кинул.— Ну надо же. Я как раз собиралась заняться соединением костей, и тут мне помешали.— Как только дождь кончится, я сразу уйду. Не обращайте на меня внимания и собирайте себе дальше.— Не могу. Ты отвлекаешь.Сакурако недовольно сморщила переносицу и отпила чай, который заварила няня.— Молодой господин, вы не голодны?— А, сегодня всё в порядке.Я ответил на привычный вопрос и вдруг вспомнил, что оставил сумку у входа.— Кстати, я сегодня с гостинцем. Так что могли бы встретить меня чуть радушнее.С этими словами я вернулся к входу и открыл слегка влажную сумку. К счастью, внутри она не промокла. Но на всякий случай я переложил лежавшую там книгу в карман брюк, а потом достал бумажный пакет, в котором что-то стеклянно позвякивало, и вернулся в гостиную.— Я вёз это за спиной, так что внутри, может, немного перемешалось.Я с глухим стуком поставил пакет на стол в гостиной, и стекло снова звякнуло. Сакурако подалась вперёд:— Что там?— Та-дам. Пудинг.Я ухмыльнулся с торжествующим видом и достал из пакета одну баночку. Она напоминала маленькую бутылочку из-под молока, а внутри мягко колыхался бежевый пудинг.— Пудинг «Цыплёнок» из «Динг-Донга». Обычный заварной, клубничный, чизкейковый, с шоколадным ганашем, кунжутный, маття, тыквенный… Я купил все семь классических вкусов.Следом за бежевой баночкой я одну за другой расставил на столе розовую, белую, коричневую и остальные разноцветные.Это был популярный пудинг из пекарни в Нанко. Сначала там был только заварной вкус, но пудинг стал так хорошо продаваться, что разновидностей постепенно прибавилось, и теперь на витрине всегда стояло больше десятка вкусов.Сейчас пудинг настолько захватил магазин, что основной хлебный бизнес уже почти терялся на его фоне. Даже мои любимые бейглы недавно окончательно сняли с продажи.— Няня, вы тоже берите. Хотя вообще-то это то, что я сначала оставил на могиле, а потом забрал обратно.— Ну что ж… Раз такое дело, пожалуй, попробую.Няня немного подумала, кивнула и вернулась на кухню приготовить чай для себя. Я предложил Сакурако, которая с сияющими глазами разглядывала баночки, пудинг с шоколадным ганашем, а сам взял простой заварной. Сакурако взяла в руки сразу шоколадный и клубничный и уставилась на них с самым серьёзным видом, явно мучаясь выбором. Между бровей у неё пролегла глубокая складка. Видно было: вопрос действительно важный.— Остальное я оставлю, так что потом спокойно попробуйте другие вкусы.Я сказал это с кривой улыбкой, и Сакурако в конце концов выбрала вариант с ганашем. Я протянул ей пластиковую ложечку, которую дали в магазине. Сакурако немного посмотрела на двухслойный пудинг, где сверху был шоколадный соус, а снизу шоколадная основа, и зачерпнула ложкой.— Надеюсь, вам понравится.Ответ можно было и не спрашивать. После первого же кусочка лицо Сакурако вспыхнуло радостью. Убедившись, что она довольно улыбается, я тоже отправил ложку пудинга в рот. Из-за того, что я вёз его кое-как, карамель уже просочилась в сам пудинг, поэтому я осторожно выбрал место и сначала съел только заварную часть. Во рту сразу разошёлся мягкий, нежный аромат яйца и сдержанная сладость. Пудинг был невероятно нежный, почти текучий, и таял, едва касался языка.— М-м, вкусно.Я невольно улыбнулся. Потом опустил ложку чуть глубже и зачерпнул вместе с карамелью. В итоге у меня тоже детский вкус, так что слишком горькую карамель я не люблю. Но и чрезмерно сладкую тоже. А здесь горечь и сладость были сбалансированы идеально и делали нежный пудинг ещё вкуснее.Мы с Сакурако на какое-то время замолчали и сосредоточились на пудинге, только ложки двигались. Вернувшаяся няня посмотрела на нас, тихо улыбнулась и после долгих раздумий выбрала кунжутный вкус.— Как вкусно.Няня тоже попробовала ложечку и вслух восхитилась. Мне стало приятно.— И всё же, молодой господин, вы сегодня ездили на могилу в годовщину смерти бабушки. Это достойно уважения.— Обычно я то и дело забываю туда выбраться.Няня сказала это так проникновенно, что я смутился и покачал головой. Просто мне казалось: хотя бы в годовщину смерти надо со всем почтением сходить к бабушке на могилу, навестить её и прибраться, иначе она явится во сне и отчитает меня.— Нет-нет, такое далеко не каждый способен сделать.Слышать похвалу было приятно, но я всё равно невольно посмотрел на Сакурако. Для неё, считающей кости просто костями, а мёртвых — уже «вещами», кладбище наверняка было самым бессмысленным местом на свете. Я боялся, что она начнёт надо мной посмеиваться, но Сакурако, кажется, не интересовалась даже нашим разговором. Она с наслаждением ела пудинг.— Рад, что вам обеим понравилось. Мама пудинг не любит. Но я всегда носил этот пудинг бабушке в больницу, когда навещал её. Вот и захотел оставить его ей на могиле.— Ваша бабушка любила пудинг, молодой господин?Няня звонко шлёпнула по руке Сакурако, которая уже мигом расправилась с одной баночкой и потянулась за следующей, и спросила меня.— Да. Правда, только этот. Хотя мой дедушка раньше работал шеф-поваром в отеле и часто делал нам пудинг на перекус. Но вот тот она, наоборот, кажется, ни разу не ела.— …Я и раньше думала, что твой дед удивительно многогранен.Сакурако, которой, видимо, пришлось довольствоваться чаем, сказала это, обиженно надув губы.— Многогранен?.. — я на мгновение заморгал, не понимая, о чём она. Но почти сразу понял её ошибку и покачал головой. — А, нет. То есть можно сказать, что многогранен, конечно. Просто их трое.— Трое?— Да. Дедушка-шеф и знаток джаза, дедушка-рыбак и любитель гор, и дедушка-дзюдоист. У меня трое дедушек. Просто мой старший брат — сын от первого брака отца.Няня и Сакурако одновременно переглянулись с недоумением. Я криво улыбнулся и сразу объяснил. Конечно, с первого раза это могло сбить с толку. Но на самом деле всё было очень просто: у моего брата были дедушка и бабушка со стороны его родной матери. Вот и всё.— Так вот почему вас зовут Сётаро, молодой господин. Няня всё думала: у него ведь есть старший брат, почему же тогда?Няня наконец поняла и кивнула, глядя на меня.— Ну, вообще-то это имя мне досталось от прадеда.Имя с «таро» действительно обычно дают старшему сыну. Когда меня называли, из-за этого, говорят, даже немного спорили. Но мама очень любила прадеда и, похоже, хотела дать мне его имя. Она думала заменить иероглиф «та» на другой, но гадание по имени вышло плохим, и в итоге я так и стал Сётаро.— Для дедушки и бабушки со стороны матери брата он был единственным внуком, поэтому они с самого детства его обожали. Но, наверное, подумали: раз уж есть я, нельзя же любить только брата. Меня они тоже очень баловали. А сейчас, если честно, это я к ним даже больше липну, чем брат.Наверное, ещё и потому, что мама много работала и держала на себе семейный бюджет, дедушки и бабушки всегда были для меня очень близкими людьми. Когда у меня или брата что-то случалось, прибегала обычно не мама, а кто-нибудь из дедушек.— Хотя всё-таки ближе всех для меня бабушка и дедушка со стороны мамы.То есть та самая бабушка, к которой я сегодня ездил на могилу. Любовь к дедушкам нельзя выстроить по местам, но для меня бабушка по маминой линии всё равно была особенной.— И вот… Пудинг моего дедушки с детства был моим любимым, а бабушка вообще не любила западные сладости. Она предпочитала прохладное бобовое желе пудингу. Но потом заболела раком, легла в больницу… сказали, что стадия уже последняя. И когда я собирался к ней в больницу, она правда каждый раз просила именно этот пудинг.Сказав это, я отправил в рот последний кусочек своего пудинга и тщательно выскрёб ложкой неровно прилипшие ко дну и стенкам остатки. Хотя я не такой сладкоежка, как Сакурако, мне почему-то захотелось ещё одну баночку. Я зажал ложку во рту, потянулся к следующему пудингу и исподлобья посмотрел на няню.Няня вздохнула с видом «ну что с вами делать» и кивнула нам с Сакурако. Сакурако первой потянулась к клубничному, а я, поколебавшись, взял чизкейковый.— Хотя, когда я говорю «ела», бабушка могла съесть только половину или около того, а остальное в итоге доедал я. Наверное, этот пудинг был такой мягкий и нежный, что ей было легко его есть.— Такой пудинг, пожалуй, и правда...— К тому времени метастазы уже пошли и в кости, ей, кажется, было довольно тяжело. Когда я приходил, она быстро отправляла меня домой: говорила, что устаёт. Но у нас с бабушкой всё равно был такой ритуал: я приходил к ней в больницу, и мы вместе ели этот пудинг.Сказав это, я мягко отправил в рот чизкейковый пудинг. Он был воздушный, с лёгкой кислинкой, похожий на нежный чизкейк без выпечки, а осевший на дне черничный соус был просто великолепен. Кажется, когда мы с Когами пили чай, она говорила, что этот вкус ей нравится больше всего.Больше всего бабушка любила тыквенный. Я тоже считал его самым вкусным. Поэтому сначала хотел взять именно его, но решил уступить Сакурако или няне. Меня, прожору, бабушка всегда ругала: нельзя всё забирать себе одному.— Поэтому сегодня я тоже оставил ей этот пудинг. Хотя сам я вообще-то люблю пудинг чуть плотнее. Для меня любимый пудинг всё равно тот, который готовит дедушка.— Этот тоже чрезвычайно вкусный, но я люблю пудинг няни. Он тоже плотный.Сакурако сказала это, счастливо доедая вторую баночку. Наверное, всё-таки вкус маминой кухни, вернее домашний вкус, привычный с детства, всегда оказывается самым лучшим. Мой лучший друг Имаи тоже говорил, что больше всего любит желейный пудинг.— У пудинга, как у омлета, у каждого дома свой вкус.Наверное, потому что это настолько близкий и привычный десерт, подумал я. Блинчики и печенье тоже простые домашние сладости, но пудинг, как мне кажется, стоит от остальных чуть особняком.— Но всё-таки странно. Бабушка ведь сам пудинг вроде не любила. Почему только этот ей подходил? Если заезжать в тот магазин, до больницы приходилось делать крюк. По дороге были и другие кондитерские. Я спрашивал: может, там куплю? А она твердила, что нужен только этот.Чтобы освежить язык, уже немного уставший от сладости, я слизнул кисловатый соус, а потом отпил чая.— Ну, при болезни вкус часто меняется. Обычное дело.Сакурако ответила легко, всё ещё увлечённая клубничным пудингом. Я и сам думал примерно так же, поэтому кивнул. Но вдруг заметил, что няня перестала есть и смотрит на меня.— Что такое?— …Думаю, няня может ответить на этот ваш вопрос.— Что?Я удивился. На мгновение даже не понял, о чём она говорит.— Вопрос… про пудинг?— Да. Думаю, причина как раз в этом «крюке».— …В смысле?Няня поставила пудинг на стол, смочила губы чаем и опустила взгляд, словно сомневалась, стоит ли говорить. Одной рукой она слегка прикрыла щёку. Но когда я подался вперёд и попросил: «Расскажите», она будто решилась и коротко выдохнула.— Позвольте задать несколько вопросов. Ваш дом в Нанко, молодой господин, верно? Тогда большая больница — либо медицинский университет, либо больница Косэй. Вероятно, вы ездили туда на велосипеде?— Да, это был медуниверситет. И насчёт велосипеда вы правы. Если не ездить туда без затрат, часто навещать не получится.— В таком случае дорога занимала примерно десять-пятнадцать минут? Если ваша бабушка лежала из-за болезни, у неё наверняка были обследования и дни, когда самочувствие менялось. Молодой господин, вы ведь перед тем, как ехать, звонили, а уже потом приходили в палату?— А, да. Мама говорила, что если прийти внезапно, бабушке может быть неудобно.— И дни ваших посещений не были заранее закреплены по неделям?— Да.Пока я отвечал на вопросы, няня кивнула с видом «всё-таки так» и снова тихо вздохнула.— …Полагаю, причина именно в этом.— Простите?Я совершенно ничего не понимал. Я моргнул, и Сакурако тоже поставила баночку пудинга на стол с лёгким стуком.— Няня говорит… о времени, которое требовалось тебе, чтобы добраться до больницы.— О времени? А что с ним?— Десяти или пятнадцати минут было недостаточно.Похоже, Сакурако поняла, что имела в виду няня. А вот у меня в голове всё было сплошным туманом, и разговор никак не складывался. Недостаточно для чего? И как это связано с пудингом?— Недостаточно? Эм… простите, я не улавливаю.Они обе замолчали, и я растерянно спросил. Сакурако вздохнула, бросила взгляд на няню, снова посмотрела на меня и тихо сказала:— Ну до чего же ты всё-таки глуп.— Ты сказал, что у твоей бабушки был рак в терминальной стадии, к тому же метастазы дошли до костей.— Да.— Ты понимаешь, что значит метастаз в кости? Кость разрушается изнутри. Подумай сам. Такая боль невыносима.— Что…?Эти слова ударили внезапно и резко, будто меня хлестнули по щеке, и в груди отозвалось болью. Я не смог ответить.— Молодой господин, вы добрый ребёнок. И, думаю, очень любили свою бабушку. Но рассказывали вы о ней спокойно. Поэтому няня и заметила: возможно, молодой господин не видел, как сильно бабушка на самом деле страдала.— Это…Няня сказала это, немного запнувшись, словно ей было тяжело произносить такие слова.— Да… Когда боль стала сильнее, ей начали давать морфин и другие сильные обезболивающие, и бабушка почти всегда была будто в полусне…Примерно через месяц после госпитализации бабушке начали вводить сильные обезболивающие. Медсестра объяснила: поскольку уже было ясно, что спасти её нельзя, госпитализация нужна лишь для того, чтобы облегчать боль, которая к концу будет становиться всё хуже. Поэтому очень скоро бабушка почти перестала ясно осознавать, что происходит.— Морфин сразу не назначают. Обезболивающие усиливают постепенно.— …Сакурако сказала это ровным голосом. Я так и не смог поднять голову и крепко закусил губу.— Для вашей бабушки молодой господин Сётаро наверняка был самым любимым, самым дорогим внуком. И она понимала: если вы увидите, как ей больно, вам станет грустно и тяжело. Возможно, именно этого бабушка и не хотела. Ведь вы очень мягкий человек, молодой господин.Так сказала няня.— Поэтому, вероятно, перед тем как молодой господин приходил в больницу, она всякий раз торопилась попросить обезболивающий укол или капельницу. Иногда ей, наверное, не могли помочь сразу, да и лекарству нужно время, чтобы подействовать. Десяти или пятнадцати минут не хватало.— А…— Если вы заезжали в тот магазин, она выигрывала время до вашего прихода в больницу. К тому же пудинг вы сами любили, а мягкое ей, по состоянию, было легче есть. Думаю, поэтому бабушка и выбрала именно этот магазин.Няня сказала это и провела пальцем по смятому бумажному пакету из магазина. На нём был напечатан адрес.— И, вероятно, решающим было ещё то, что вкусов там много. Тогда молодой господин перед приходом обязательно звонил и спрашивал: «Какой вкус взять?» Так она могла избежать и того, что вы вдруг придёте без предупреждения.— То есть… это была отсрочка? Чтобы я не видел, как ей больно?Няня сдержанно кивнула.— Тогда… значит, бабушка вовсе не любила этот пудинг?На этот раз няня не кивнула. Но вместо ответа посмотрела на меня прямо, и этот взгляд означал «да».— Не может быть…— Думаю, ваши посещения были для бабушки очень важным временем, молодой господин. И она не хотела проводить это дорогое время в разговорах о болезни или о грустном.Я поставил локти на стол и закрыл лицо руками. Голова болела. Глаза страшно жгло.— Она просила… рассказывать ей обычные повседневные вещи. Поэтому я каждый раз говорил о том, что случилось за день, о школе, о каких-то скучных, самых обыкновенных вещах…Я пробормотал это почти со стоном. Да. Когда я навещал бабушку, мы всегда проводили время именно так: болтали о пустяках. Потому что бабушка сама этого хотела.И тут в памяти всплыло детство. Я возвращался из начальной школы домой, а бабушка всегда была на кухне. Стоило мне сказать «я дома», как она спрашивала: «Что сегодня в школе делал?» И я рассказывал ей о своём дне, а заодно ныл, что проголодался, и просил перекусить. Бабушка смеялась и чистила мне яблоко. Обычная, дорогая сердцу картина.— Я совсем… ничего не замечал…Время с бабушкой почти не изменилось, даже когда место, где она находилась, сменилось с кухни на белоснежную больничную палату. Я сидел рядом с её кроватью и много рассказывал: что было в школе, что показывали по телевизору, как дела у мамы и брата, и ещё кучу таких обычных вещей. Ничего особенного, сплошные пустяки.— Как же так… Я заставлял бабушку терпеть, а сам говорил только о такой ерунде.— Нет, всё не так. Это и было желанием вашей бабушки. Она хотела быть рядом с обычным молодым господином, таким же, как всегда.— Но! Если бы она сказала, я мог бы… мог бы сделать для неё что-нибудь ещё! Принести то, что она правда любит…Я невольно ударил кулаком по столу. Баночки с пудингом столкнулись и тонко звякнули, будто вскрикнули. Чёрт, мысленно выругался я на себя. Бабушка скрывала боль и всё равно отдавала мне это время, а я ни разу, ни одного важного разговора с ней не завёл…— Что вы такое говорите? Разве могло быть для неё что-то лучше того, что молодой господин приходил к ней?Сказав это, няня мягко протянула руку к моей опущенной голове.— И я уверена, бабушка прекрасно знала, что вы чувствуете.Ласковая рука погладила меня по голове. И в тот миг что-то в моих глазах окончательно развалилось.— …Няня сделала дурное дело. Раскрыла тайну, которую ваша бабушка так старательно прятала.Я закрыл лицо руками и изо всех сил сдерживал рвущиеся наружу всхлипы. Но плечи дрожали, и, как ни жалко это выглядело, я уже не мог перестать плакать.— Ваша бабушка и правда очень любила вас, молодой господин.Няня сказала это глубоко, от всего сердца. Две добрые женщины некоторое время делали вид, что не замечают меня, плачущего как ребёнок. Только Гектор беспокойно крутился рядом, лизал мне руку, жалобно поскуливал и изо всех сил старался меня утешить.Наконец приступ горя улёгся, а бабушкина нежность медленно, глубоко пропитала грудь. Тогда Сакурако молча подвинула ко мне коробку с бумажными салфетками. Я смущённо улыбнулся, принял её и без стеснения вытер лицо и высморкался.— Няня, налей юноше ещё чаю.После слов Сакурако няня поднялась со стула. Но Сакурако быстро и крепко схватила её за запястье.— …Что такое?— Со мной будь честна.Сакурако сказала это низким голосом. Няня удивлённо моргнула.— Меня не обманывай. Если тебе тяжело, обязательно говори. Не лги. Считай свою боль моей болью.Сакурако, всё ещё сидя, смотрела на няню строгим, жёстким взглядом. Няня посмотрела на неё сверху вниз, ещё раз моргнула и вдруг усмехнулась.— Не желаю.— Няня!?— У няни тоже есть своя гордость. И уж в этом, барышня, даже вашу просьбу я выполнить не могу.— Что ты сказала?!Сакурако подалась вперёд. Но няня, маленькая и сухонькая, гордо расправила грудь и сказала твёрдо:— Что слышали, барышня: не желаю.Хо-хо-хо, рассмеялась няня, высвободила руку из пальцев Сакурако и скрылась на кухне.— Няня…Сакурако с ошеломлённым видом опустилась обратно на стул. Я посмотрел на неё и улыбнулся. Вот уж правда: «бабушки» непобедимы.— Молодой господин! Молодой господин!Вдруг из кухни донёсся взволнованный голос няни. Гектор сорвался первым, а мы с Сакурако поспешили за ним на кухню. Няня указывала на окно.— Радуга, молодой господин.Дождь, кажется, давно уже закончился. За кухонным окном на чистом синем небе отчётливо сияла прекрасная полукруглая радуга. Она была похожа на послание от бабушки, и по моей щеке скатилась ещё одна горячая слеза. Глоссарий Боччан (坊ちゃん, bocchan) — уважительно-ласковое обращение к мальчику или молодому мужчине из семьи хозяев дома, буквально что-то вроде «молодой господин». В речи няни подчёркивает её старомодную манеру и многолетнее отношение к Сётаро почти как к ребёнку. Баая (ばあや, baaya) — старомодное название пожилой няни или женщины-прислуги, много лет живущей в доме и присматривающей за детьми семьи. Русское «няня» передаёт основную функцию, но в японском слове сильнее ощущается принадлежность к традиционному обеспеченному дому. Годовщина смерти (命日, meinichi) — день смерти человека, ежегодно отмечаемый родственниками. В Японии с ним часто связаны посещение могилы, уборка надгробия, цветы, благовония и подношения умершему. «Церемониальные штаны для дворца» (殿中でござる, denchū de gozaru) — в оригинале здесь шуточная историческая отсылка: буквально «Мы во дворце!». Фраза ассоциируется с образом самурая в длинных парадных хакама и сценами из истории сорока семи ронинов; Сётаро сравнивает с ними слишком длинные брючины. Соединение костей (骨接ぎ, honetsugi) — буквально «сращивание/соединение костей». Обычно это слово может обозначать вправление костей и традиционное костоправство, но Сакурако употребляет его почти буквально — в смысле сборки и соединения частей скелета. Пурин (プリン, purin) — чрезвычайно распространённый в Японии десерт на основе яиц и молока, обычно с карамелью. Хотя название происходит от английского pudding, японское プリン чаще всего означает именно карамельный заварной пудинг, а не широкую категорию пудингов. «Шоколадный ганаш» / нама-чокорэто (生チョコレート, nama chokorēto) — в оригинале вкус пудинга называется «нама-чокорэто», буквально «свежий шоколад». Это популярный в Японии мягкий шоколад с высоким содержанием сливок, по консистенции близкий к ганашу или начинке шоколадных трюфелей. Подношение на могиле (お供え, osonae) — еда, напитки, цветы и другие вещи, которые оставляют перед могилой как дар умершему. Сётаро говорит, что сначала поставил пудинг на могилу бабушки, а затем «снял» подношение и забрал его с собой; еду после такого подношения вполне могут унести и съесть, а не оставлять на кладбище. Таро (太郎, Tarō) — традиционное мужское имя и элемент мужских имён, исторически особенно связанный с первым или старшим сыном. Поэтому няня и удивляется наличию «Таро» в имени Сётаро (正太郎), хотя у него есть старший брат. Гадание по имени (姓名判断, seimei handan) — распространённая в Японии система определения благоприятности имени, чаще всего по числу черт в иероглифах фамилии и имени и их сочетанию. Её результаты иногда учитывают родители при выборе иероглифов для имени ребёнка. Мидзу-ёкан (水ようかん / 水羊羹, mizu-yōkan) — мягкая разновидность традиционного японского ёкана с большим содержанием воды, обычно приготовленная из пасты адзуки, сахара и агара. Его едят охлаждённым; благодаря лёгкой, прохладной текстуре он особенно ассоциируется с летними сладостями. В переводе это «прохладное бобовое желе», которое бабушка предпочитала западным десертам. «Вкус маминой кухни» (おふくろの味, ofukuro no aji) — устойчивое японское выражение, означающее привычный с детства вкус домашней еды, приготовленной матерью или вообще близким членом семьи. Здесь Сётаро расширяет эту мысль до «вкуса дома»: любимым оказывается не обязательно самый изысканный пудинг, а тот, с которым связаны семейные воспоминания. Тамагояки (卵焼き, tamagoyaki) — японский жареный яичный рулет, одно из типичных домашних блюд. У разных семей заметно различаются сладость, солёность и приправы, поэтому сравнение «у пудинга, как у омлета, у каждого дома свой вкус» в оригинале отсылает именно к тамагояки как к блюду с узнаваемым семейным рецептом. ---------- Третья кость. Вверенные кости 1 Дождь, ливший три дня подряд, смыл с города даже остатки летней жары. Впервые за долгое время над улицами раскинулось синее небо; воздух стал прохладным, свежим и пах осенью. Ещё немного, и ягоды рябины потемнеют до густого, почти кровавого красного. С каждым дождём город всё глубже пропитывался осенними красками. Дорога, по которой я шёл, не была исключением. Улица между библиотекой Нагаяма и Дайдодзи, за спиной у красных торий святилища Нагаяма. Дорога, ведущая к особняку Сакурако. Старинная аллея, где всегда возникало странное чувство, будто ты немного выпал из нынешнего времени, тоже становилась всё более осенней. Пока я шёл, настроение у меня было до смешного сентиментальное. Я вовсе не ненавидел осень, но почему становилось так тоскливо? Стоило идти по улице, и в груди поднималась беспомощная тревога, как у потерявшегося ребёнка. Может, потому что сегодня, в отличие от обычных дней, мне совсем не хотелось идти в дом Кудзё. Если подумать, такое чувство я испытывал только однажды: когда впервые пришёл туда. Я хотел поговорить с Сакурако, и в то же время от всего сердца надеялся, что её не окажется дома. Тогда я считал Сакурако то ли преступницей, то ли кем-то ещё, но в любом случае страшным человеком. Сейчас, конечно, всё было иначе. И всё-таки я снова собирался вскрыть её вину. И снова хотел верить в её невиновность. Словно отражая моё нежелание идти дальше, сегодня дом Кудзё казался ещё более неприступным, чем обычно. А огромная статуя Нитирэна в Мёдзэндзи смотрела на меня сверху таким свирепым лицом, будто ругала за нерешительность. — … На миг я всё-таки подумал, не повернуть ли назад, но в конце концов взгляд Нитирэна будто подтолкнул меня в спину, и я продолжил идти, не останавливаясь. — …А. Когда особняк Кудзё оказался совсем близко, я наконец понял, почему сегодня в нём чувствовалось что-то непривычное. — Редкость какая… закрыто. Старые деревянные ворота, обычно приоткрытые, сегодня были заперты. Я на всякий случай потянул за них, но замок и правда был опущен. — Значит… и няни нет? Я тихо пробормотал это себе под нос. Няня ещё недавно говорила, что у неё опять болит колено; может, они с Сакурако поехали на машине за покупками, а может, в больницу… Я подумал, не подождать ли немного, но тут во мне что-то с сухим треском переломилось. Я и так пришёл сюда без малейшего желания. Если бы Сакурако хотя бы пользовалась смартфоном, всё могло бы быть иначе, но она не любила такие средства связи. Однажды я спросил, не неудобно ли ей хотя бы без телефонной книжки. Она ответила: «Я не забываю номера, которые набирала хотя бы один раз». Да ладно! — подумал я тогда, но, скорее всего, это была правда. Её память всегда меня поражала. — …Ладно, в другой раз. Ничего не поделаешь. Зайду как-нибудь потом. Да, ничего не поделаешь. Торт, который я принёс, пропадёт зря, но его можно съесть и самому. Уговаривая себя таким образом, я развернулся. — Ничего не поделаешь, ничего не поделаешь. Повторяя эти слова как заклинание, я снова пошёл, теперь уже к святилищу Нагаяма. Даже обратная дорога домой сегодня давалась тяжело. Надо было ехать не автобусом, а на велосипеде. Глядя на приближающиеся красные тории, я выдохнул такой глубокий вздох, будто из лёгких вышел весь воздух. 2 Всё началось примерно месяц назад. В тот день в нашей школе проходил фестиваль культуры, Мэйсэйсай. Во второй день, когда школу открыли для посетителей, я был ужасно взвинчен. — Ого, сегодня ты прямо разоделся. Я ждал у школьных ворот один, и окликнувшему меня завхозу Хори в отличном настроении слегка поклонился. Хори работает у нас уже двадцатый год; каждый день он внимательно следит за каждым уголком школы и делает её чистой и удобной для нас. — Кого ждёшь? Семью? — Не семью… М-м, даже не знаю, как сказать. — Девушку? — Да ну что вы! Нет. Подругу… наверное? Мама сегодня не приходила. Мой старший брат, который живёт в Токио, попал в больницу с пневмонией. Кажется, запустил летнюю простуду; мама одновременно переживала и злилась, не понимая, что он там вообще за образ жизни вёл, и решила примерно на месяц уехать к нему. Так что в этом году на фестиваль ко мне никто не собирался. Я рассказал об этом Сакурако, конечно, просто в обычной болтовне. Без всякого особого смысла. Но она, к моему удивлению, немного задумчиво склонила голову, а потом сказала: «Тогда я пойду». Я правда удивился. И в то же время мне стало щекотно и радостно. Ведь она собиралась куда-то не ради костей, а ради меня одного. — В общем, у нас не такие уж особые отношения. Стараясь скрыть поднимающуюся радость, я махнул Хори ладонью. Когда меня спрашивали о наших отношениях с Сакурако, я всякий раз мучительно не знал, что ответить. Если подбирать самое точное слово, наверное, «учитель и ученик»? Хотя я вовсе не хочу учиться ни костям, ни трупам. Пока мы болтали, мы заметили, что украшение на воротах начало отрываться от ветра, и подклеили его скотчем. Назначенное время уже прошло, но Сакурако всё не было. Я думал, что она, как всегда, не дружит со временем, и всё же уже начал тревожиться: а вдруг не придёт? И вот наконец она появилась. — Вы опоздали! Я уже думал, вы не придёте! — Вот как? — Ну правда, если уж не телефон, то хотя бы часы вам стоит носить. Под солнцем Сакурако в белом платье резко выделялась даже на фоне пёстрой суеты у школьных ворот. Наверное, дело было и в её высоком росте, и в красивой осанке, и в походке, но все взгляды разом потянулись к ней, а я, чувствуя странное превосходство, поспешил ей навстречу. — Нет, ну всё-таки кто она тебе? Я, конечно, не взял её за руку, но когда встал рядом с ней и мы пошли вместе, Хори вытаращил на меня глаза. — Правда просто знакомая. Конечно, мы с Сакурако, которая была красавицей, если молчала, смотрелись неожиданно. Но именно сегодня, честно говоря, я не считал нас настолько уж неподходящей парой. — И всё-таки я не думал, что вы вдруг заинтересуетесь школьным фестивалем. Мой класс в этом году делает кафе с панкейками. Как хотите? Поедите? От моего голоса, который стал громче обычного от возбуждения, Сакурако с раздражением прикрыла одно ухо, нахмурилась, а потом медленно заговорила: — …Зачем ты спрашиваешь? — Что? — Ты ведь спросил, заранее зная, что я не скажу «нет». Сакурако посмотрела на меня с таким видом, будто ей было лень это объяснять. И ведь она была права. Я прекрасно знал, что сладкоежка Сакурако не откажется, и всё равно спросил. — Ну… потому что это называется общением. — Я думала, ты знаешь, что я не люблю такие бесполезные разговоры. Я был так рад, что она пришла на фестиваль, что от её холодных, отталкивающих слов мне вдруг словно плеснули в лицо ледяной водой. — З-знаю, но я хочу с вами разговаривать, так что ничего страшного. — И какая тебе польза от разговоров со мной? Сакурако с полуизумлённым видом пожала плечами. Я уже собирался не сдаваться и возразить, когда к нам приблизился топот быстрых шагов. Я поднял голову и увидел, как белая, качающаяся фигура тянет к нам обе руки и идёт прямо на нас. — И-и-и! Присмотревшись, я понял, что это девушка в белом кимоно. К тому же её длинные волосы свисали вперёд, а от груди до пояса она была вымазана красной краской, похожей на кровь. Выглядело откровенно жутко. — Госпожа Кудзё! — …К-Когами?! Девушка, почти врезавшаяся в Сакурако, оказалась Когами Юрико из другого класса. Когда я узнал её по голосу, она подняла длинную чёлку и с улыбкой поклонилась. — Ничего себе, я тебя сначала вообще не узнал… Когами была в белой юкате, стереотипный такой «призрак». С её прямыми длинными чёрными волосами костюм подходил идеально. К тому же она надела юкату задом наперёд, так что с первого взгляда было непонятно, где перед, а где спина. — Концепция такая: призрак со свёрнутой назад шеей. Когами хлопнула по чёрному поясу, завязанному как раз на животе. Из-за того что спина юкаты оказалась там, где должна была быть грудь, ворот, кажется, неприятно стягивал шею. А поскольку в груди не оставалось свободы и всё перетягивал пояс, её фигура подчёркивалась сильнее обычного. Когами… похоже, была куда стройнее и красивее сложена, чем я думал. — Т-тебе идёт. Сказав это, я невольно отвёл взгляд. — Правда? Когда решили делать комнату ужасов, меня выбрали единогласно. Когами гордо выпятила грудь, а я от этого только сильнее растерялся. Надеюсь, не заметно, что у меня лицо покраснело. — …Рада видеть тебя бодрой. Вдруг тихо сказала Сакурако. Лицо Когами просияло. Благодаря Сакурако дело с пропавшей бабушкой Когами разрешилось, и, похоже, Юрико теперь её просто обожала. Раздвинув чёлку обеими руками, Когами звонко засмеялась. Сакурако на миг растерялась перед её беззаботностью, но потом улыбнулась своей обычной мягкой сияющей улыбкой и тонкими длинными пальцами убрала волосы, прилипшие к губам Когами. Глядя на них двоих, я почувствовал, как во мне медленно поднимается липкое раздражение. Но на кого оно было направлено и из-за чего — я сам толком не понял. — Юри! На вход! Вдруг за спиной Когами какая-то девочка позвала её. Когами поспешно ответила: «Иду!» — Госпожа Кудзё, потом загляните и к нам в класс, ладно? Снова закрыв лицо длинной чёлкой, Когами сказала это чуть смущённо. Я заметил белую резинку у неё на лбу и, приглядевшись, понял, что на затылке у неё ещё и маска. Когами улыбнулась и мне: — Татэваки, тебе этот наряд тоже очень идёт! — Правда? — Угу. Когда стоишь рядом с Сакурако, прямо настоящий дворецкий. Да, сегодня на мне был чёрный официальный костюм, который отдал мне Арихара, белые перчатки и очки без диоптрий: самопровозглашённый дворецкий-лук. Наш класс делал мейд-кафе. Изначально наша школа была женской, а потом стала совместной, поэтому мальчиков у нас мало. Сначала говорили, что косплей будет только у девочек, но в итоге, благодаря разошедшимся не на шутку одноклассницам, мальчикам тоже пришлось нарядиться дворецкими. Хотя, честно говоря, я и сам думал, что выгляжу неплохо. — В тебе так естественно проступает ощущение слуги. Правда очень идёт. — …Погоди, это ты меня сейчас хвалишь? Что значит «ощущение слуги»! Я невольно выкрикнул: «Когами!» Она только звонко рассмеялась, помахала мне рукой, развернулась и вернулась в класс. Если смотреть только на одежду, казалось, будто она уходит, всё ещё повернувшись лицом к нам; как плёнка, прокрученная задом наперёд. Получалось довольно хоррорно. Маска на затылке была с героиней-трансформером из аниме, которое любят маленькие девочки, но эти пустые глаза, похожие на дупла, почему-то выглядели жутко. — Ну Когами даёт… Я тихо пробормотал это, но, как бы ни было досадно, благодаря ей атмосфера как-то смягчилась. — Мой класс сюда. Я взял Сакурако за руку, помахал Когами-призраку, сидевшей на входе в комнату ужасов, и довольно решительно потащил Сакурако к своему кабинету. Наш класс находился через два кабинета от класса Когами. Сакурако не сжала мою руку в ответ, но и не отдёрнула свою. — Добро пожаловать домой, госпожа! Стоило нам войти, как девочки в костюмах горничных и мальчики-дворецкие хором поприветствовали Сакурако. Она на миг удивлённо раскрыла глаза и посмотрела на меня. Сдерживая смех, я потянул её за руку и усадил на лучшее место у окна. — Тогда, госпожа, прошу немного подождать. Я сейчас всё подготовлю. Прижав руку к груди, я почтительно поклонился. Сакурако растерянно, но всё же кивнула. Она человек начитанный, так что наверняка знала, что такое мейд-кафе. В Асахикаве они тоже есть. Но, конечно, я не мог представить, что Сакурако когда-нибудь туда ходила; да и я сам, если уж на то пошло, тоже не ходил. И всё-таки она, похоже, совсем не вписывалась в эту атмосферу. За соседним столиком одноклассница, покачивая юбкой с оборками, рисовала сердечко шоколадным соусом на панкейке гостя, и Сакурако смотрела на это как-то тревожно. Сакурако настоящая барышня. Пусть у неё всего одна пожилая няня, но она действительно живёт под присмотром слуги, так что я думал, что уж ей-то это место должно подходить идеально. Но, похоже, я сильно ошибался. Если подумать, она вообще не очень любит «людей». — Я положу вам побольше сливок и шоколада. Специально. Увидев её беспомощное выражение, я почувствовал себя виноватым, что привёл её сюда, и тихо прошептал это. Сакурако слабо усмехнулась, кивнула и, словно спасаясь от шума класса, перевела взгляд через украшенное окно на школьный двор. Я прошёл в импровизированную кухню, отделённую занавеской, положил панкейки на бумажную тарелку, выдавил щедрую гору взбитых сливок, от души полил всё шоколадным соусом и подал вместе с апельсиновым соком. Сакурако посмотрела на тарелку, улыбнулась и начала есть. Панкейки были приготовлены заранее, холодные и суховатые. На самом деле вкусными их назвать было трудно, но Сакурако не показала недовольства, и я немного успокоился. Наше мейд-кафе пользовалось приличным успехом, и, поглядывая на Сакурако, я всё равно был занят обслуживанием других гостей. Мне было почему-то приятно уклончиво отвечать на вопросы лучшего друга Имаи в кухне, кто такая Сакурако, и отбиваться от подколок девочек. К тому же обслуживание в костюме сначала казалось ужасно стыдным, но стоило привыкнуть, и оно даже стало весёлым. — Татэваки, отнеси это, пожалуйста. — А, угу… Вернувшись в зал с переданным мне панкейком, я вдруг заметил, что Сакурако уже нет на месте у окна. — Что случилось? — Да вот, Сакурако… моя гостья куда-то пропала. — А, красивая взрослая девушка? Она недавно вышла из класса. — Что? Неужели рассердилась и ушла домой? Я поспешно выскочил из класса и первым делом побежал к Когами. — Не-а, сюда она не приходила. Когда я спросил Когами на входе, она качнула чёрными волосами. Ну да, конечно. Не похоже, чтобы Сакурако обрадовалась комнате ужасов. — …Да быть не может. Неужели всё-таки ушла? Пока я мучился, в голову вдруг пришло одно место. Я, расталкивая людей, помчался по коридору, услышал зловещий звук, будто где-то в костюме лопнула нитка, и, не обращая внимания, сбежал по лестнице через три ступеньки. — А… К счастью, я угадал. Хотя, наверное, правильнее сказать, что кроме этого места ей было просто некуда идти. — Ну вот опять… что за человек. Я вздохнул у двери кабинета. Это был кабинет биологии. Сегодня он служил складом для какого-то класса; повсюду валялись картонные коробки и обрывки ватмана. Дверь, похоже, была не заперта. Сакурако находилась внутри. — Эй. Сделав глубокий вдох, я вошёл и окликнул её спину. Сакурако с увлечением рассматривала препараты в стеклянном шкафу. — …Что? — Сюда нельзя посторонним. — Я смотрела препараты. — Я вижу. Сакурако сказала это так, будто не сделала ничего плохого. Но сегодня кабинет биологии не был открыт для посетителей. — И это всё? Проигнорировав моё замечание, Сакурако недовольно спросила меня. — Ну… по-моему, тут довольно много. На мой ответ она слегка надула губы и посмотрела ещё более недовольным взглядом. Но это обычный школьный кабинет, а не музей. Я не знаю, сколько препаратов должно стоять в кабинете биологии нормальной старшей школы, но, по крайней мере, по сравнению с моей средней и начальной школой у нас их было много. — Для обычной школы этого достаточно. Это же не ваш дом. Я показал на скелеты кролика, мыши, воробья, коллекции насекомых, прозрачные препараты рыб… Но Сакурако смотрела на всё это с каким-то сожалением. — Поэтому давайте скорее выйдем. Если учитель увидит, нам влетит. Сакурако откровенно поморщилась. — …Ладно, совсем чуть-чуть. Только посмотреть. Я подожду пять минут. Но я прекрасно знал, как Сакурако любит кости. Тащить её отсюда силой казалось как-то жалко, и в итоге я растопырил пять пальцев. Однако она всё ещё выглядела недовольной. — …Ладно, десять минут. Хорошо? Ровно десять. Я поставлю таймер. Ничего не поделаешь. Но дальше я уступать не собирался, так что решительно сказал это и выставил таймер на смартфоне, достав его из внутреннего нагрудного кармана. — Вот вернусь в класс, меня точно отругают… Пока я ворчал, Сакурако с явным восторгом потянулась к скелету кролика на полке. — Трогать нельзя. — Но при таком способе экспозиции красота кроличьих костей совсем не раскрыта. — Всё равно нельзя! Но Сакурако не послушала. Она протянула руку к скелету кролика, немного подумала, мягко сдула тонкий слой пыли с поверхности и поправила положение маленьких лап и позвоночника. — Смотри. Так он гораздо больше похож на кролика. — … Я не сразу нашёл, что ответить, потому что она действительно была права: после её правки скелет стал куда более кроличьим, сразу понятным. До этого я, честно говоря, с первого взгляда даже не мог бы сказать, чьи это кости. — …Да, так правда лучше, но трогать всё равно запрещено. Больше нельзя, ясно? — Поняла. Больше трогать не буду. Сакурако легко пожала плечами, но всё ещё смотрела на другие препараты так, будто ей очень хотелось их потрогать. Я, держа её под взглядом, проверил таймер и машинально прислонился к стене. — У… За спиной вдруг раздался неприятный треск, и я поспешно отпрянул. Оказалось, край плаката с полным человеческим скелетом, висевшего на стене, съехал с кнопки под моим весом и немного порвался. Простите… мысленно пробормотал я и переставил кнопку в целую часть. Humerus — плечевая кость, Radius — лучевая, Ulna — локтевая, Carpal — кости запястья, Metacarpal — пястные… Глядя на названия костей руки рядом с повреждённым местом, я вдруг кое-что вспомнил. — Улна? U-L-N-A — улна. Значит, так это читается. Я когда-то видел это слово и думал, может, «ульна»? Но где же я его видел?.. Кажется, у Сакурако дома… В этот момент дверь вдруг с грохотом открылась, и меня, стоявшего у двери и задумавшегося над плакатом, хлопнули по голове свёрнутыми бумагами. — Эй-эй. — У-учитель Исодзаки?! У двери, опираясь на косяк и держа в руке свёрнутую программу Мэйсэйсая, стоял мой классный руководитель, учитель Исодзаки. Он преподавал биологию, ему был тридцать один, он был холост. Прозвище — «Принц». — Вы меня напугали! — Это я тебя напугал? На двери, кажется, было написано, что вход запрещён. — Я знаю, но… Когда я пробормотал это, учитель громко вздохнул: — Ругать-то меня будут. Вот именно такие вещи и делали его Принцем. Он высокий, стройный, но, несмотря на худощавость, неожиданно мускулистый, просто одежда скрывает. Черты лица мягкие, а от взглядов из его продолговатых глаз бесчисленные мамы из родительского комитета теряли голову. Волосы чёрные и гладкие-гладкие, одевается он стильно, одним словом, красавчик. Но причина, по которой учитель до сих пор не женат, проста: он обожает самого себя. Учитель любит себя больше, чем учеников. Он запросто может сказать посреди урока: «Я устал, хочу домой», а однажды собирался не идти на спортивный праздник, потому что не хотел загорать. Ещё ходили слухи, что он посещает мужской салон красоты. — Простите, мы сейчас выйдем. Я поспешно взял Сакурако за руку и собирался вывести её из кабинета, но учитель Исодзаки подошёл ближе, словно загоняя нас обратно. — …А это кто? Заметив Сакурако, он наклонился ко мне и прошептал: — А-а. Я-то думал, почему ты совсем не интересуешься девочками из класса. Тебе, значит, женщины постарше нравятся. Да ещё и красивые. — Ничего подобного. Просто знакомая. Моя знакомая, Кудзё Сакурако. — В непристойном смысле? Сакурако действительно красива. Особенно сегодня, в белом платье, она выглядела прямо-таки чистой барышней. И мы вдвоём с такой красавицей в пустом кабинете… Да, наверное, выглядело подозрительно. — Какой ещё непристойный! Учитель, у неё есть жених. — Жених, значит. — Поэтому между нами совсем ничего такого нет. — Хм. По-моему, наличие жениха тут не так уж важно. Если сам влюблён, какая разница? — Что?! Учитель сказал это с таким недоумением, будто не понимал, в чём проблема. Мне впервые сказали что-то подобное, и я растерялся. — Хотя человек, которому явно не трудно найти пару, вряд ли станет выбирать именно Сётаро. Учитель без всякой деликатности звонко рассмеялся. Когда это говорят настолько прямо, становится всё-таки неприятно. — Не спорю… Но Сакурако хоть и красавица, зато красавица с огромным минусом. Говоря это, я посмотрел на неё. Она, будто наш разговор её совершенно не касается, уже снова тянулась к скелету мыши. — Сакурако! Мы же договорились, что трогать нельзя! — …Как можно молча смотреть на такое! Стоило мне крикнуть, пытаясь остановить её, Сакурако вдруг резко ответила. Я опешил. На лице у неё было суровое выражение. — С-Сакурако? — В таком виде кости жалко. Как ты думаешь, ради чего с них сняли плоть и выставили вот так, обнажив кости? Всё ради того, чтобы они нам «сообщали». Они рассказывают нам, как движется тело живого существа, как оно себя поддерживает. И уж точно не ради того, чтобы пылиться в углу! Я по-настоящему удивился. Она без сомнения злилась. Буквально была в ярости из-за препаратов, которыми в кабинете биологии пренебрегали. Покраснели не только её белые щёки, но даже горло, а изящные брови гневно взлетели. — Са… Сакурако? — Более того, все эти препараты действительно превосходны. Большая ошибка думать, будто человека, способного создать такое, можно найти где угодно! Это оскорбление и для самих препаратов, и для того, кто их создал. Вы это понимаете?! Учитель Исодзаки удивился даже сильнее меня. Он смотрел на неё круглыми от изумления глазами. — Эм… Сакурако работает остеологом-реставратором. В основном собирает скелетные препараты… — Остеолог… реставратор? Учитель пробормотал это, а потом вдруг словно очнулся и схватил меня за голову. — Э? — Вы совершенно правы. Мы должны были обращаться с ними куда бережнее! Извинившись перед Сакурако, учитель почему-то насильно заставил и меня, стоявшего рядом, склонить голову. Честно говоря, я не очень понимал, почему должен извиняться перед ней. Но учитель ещё какое-то время не давал мне поднять голову. — …Извинений не нужно. Я просто хочу, чтобы это исправили. Кости не украшение. Сакурако сказала это и попыталась заставить меня поднять голову. Учитель всё равно не отпускал. — Кажется, вы госпожа Кудзё? Раз уж я всё равно прошу прощения, можно ещё кое о чём вас попросить? Глядя сверху на меня, дёргающегося и бормочущего, что у меня болит шея и поясница, Сакурако как бы нехотя спросила: — Попросить о чём? — Помочь с разбором. — С разбором? Спросил я раньше Сакурако. — Дело в том, что один учитель биологии, который раньше работал в нашей школе, внезапно умер, пока ещё числился здесь. Он долго был, так сказать, хозяином этого кабинета: сидел в препараторской и делал множество скелетных препаратов. И всё это с тех пор так и осталось здесь, годами нетронутое. Учитель сам слегка поклонился, наконец отпустил мою голову и обернулся к двери препараторской в глубине кабинета. — Препараторская с призраком…? Я пробормотал это, и учитель кивнул. — Конечно, настоящих призраков там нет. Просто внутри набито костями, вот и пошли такие слухи. Это была одна из школьных семи тайн: призрак в препараторской. Говорили, что из кладовой за препараторской по ночам слышны мужские бормотания и женские всхлипывания, и все её боялись. — Директор уже сколько раз, сколько раз говорил мне наконец всё разобрать, но как я один с этим справлюсь! Поэтому, если можно, помогите с сортировкой. Я тоже думаю, что раз препараты такие ценные, то те, которые можно выставить, стоит нормально показать ученикам. Учитель посмотрел на препараты в стеклянном шкафу и горько скривился. — Правда… денег на оплату не дадут, так что я смогу разве что угостить вас едой, что-то в этом духе. Сказав это, он снова поклонился и снизу вверх посмотрел на Сакурако. Она немного подумала и ответила: — Хорошо. — Правда?! Лицо учителя, резко поднявшего голову, просияло. — Но тогда вместо еды пусть будет торт. Тот, что недавно покупал юноша. — А, из «Дэндилайона»? Точно, недавно мама сказала, что неудобно постоянно приходить с пустыми руками, и велела отнести гостинец, так что я купил несколько тортов в хорошей кондитерской рядом с домом. — Тот тыквенный монблан… великолепен. Купи мне три штуки. И, разумеется, няне ни слова. Сакурако произнесла это мечтательно. Да, тыквенный монблан там и правда вкусный. На хрустящем слоёном пирожке, порезанном на удобные кусочки и пахнущем хорошим маслом, лежит такой же удобный маленький влажный бисквит, а сверху щедро выдавлены сладкий густой крем и тыквенное пюре. Три вида текстуры можно есть по отдельности или вместе, крем сладко тает на языке и пахнет чудесно. А главное, тыква вкусная. Даже не будучи Сакурако, хочется съесть штуки две. — Но, Сакурако, даже если вы скроете, вы же потом не сможете ужинать, и няня всё поймёт. — Неважно. Съесть успею, а там дело сделано. Ради трёх таких монбланов я готова часами пропускать мимо ушей няню. — Ну вот опять… Я криво усмехнулся, немного тревожась, не отругают ли вместе с ней и меня, и повернулся к учителю. — Вас устраивает? — Да без проблем. Там вкусные торты. Я люблю клубничный тарт. И крем-брюле. Обожаю стучать ложкой по хрустящей корочке. Учитель, тоже сладкоежка, прочувствованно кивнул и велел мне как-нибудь купить ему заодно. Деньги он даст, но сам идти не собирается. — Ну вот, хорошо же. Я повернулся к Сакурако, и она кивнула с самой счастливой улыбкой. С её точки зрения, она сможет вдоволь любоваться костями и ещё получит вкусный торт. Конечно, она рада. — Тогда я тоже помогу. Как бы там ни было, оставлять Сакурако на одного учителя было нельзя. Да и мне самому, если честно, совсем чуть-чуть хотелось увидеть эту невероятную кладовую. Хотя потом я много раз думал: надо было отказаться, даже если просил учитель. Не надо было пускать Сакурако в кабинет биологии. Ведь её всегда где-то ждёт мертвец. 3 Так или иначе, в субботу на следующей неделе после фестиваля мы втроём — я, Сакурако и учитель Исодзаки — снова были в кабинете биологии. — И всё-таки… ничего себе. — Правда? Я же говорил, одному с таким не справиться. Учитель Исодзаки тяжело вздохнул. Кладовая, которую один за другим делали вид, что не замечают, и он, и прежние учителя, оказалась куда хаотичнее, чем я представлял. Дело было не только в беспорядке: внутри, похоже, стояло ужасно много пыли, и учитель, явно не желая пачкаться, вооружился маской, косынкой и белым рабочим фартуком. Я подумал, ну что за вид, но ему это почему-то шло. Красавчикам всё сходит с рук, и это несправедливо. — Ух, сейчас обвалится… За препараторской, где обычно находились учителя и хранились учебные материалы, была кладовая примерно на десять татами. В ней под грудой вещей утонули стол и стулья, а повсюду до отказа были навалены разные энциклопедии и деревянные ящики. Одно неловкое движение — и начнётся лавина. — Но, как сказала госпожа Кудзё, эти препараты вышли из естественного круга, где живые существа возвращаются в землю, чтобы рассказать нам что-то важное. Пусть они маленькие, но к ним нужно относиться с уважением. Говоря это, учитель заглянул в ближайший деревянный ящичек. На мягкой вате внутри аккуратно лежали кости какого-то крылатого существа, кажется, маленькой птицы. — Тогда… нужно бережно всё разобрать и нормально выставить. Учитель решительно кивнул. Он очень любит слабых животных. Жизни, которые хочется защищать. Поэтому, наверное, на самом деле он любит и учеников. Хотя говорит, что терпеть не может о нас заботиться. Мы уже не дети, чтобы безоговорочно верить взрослым. Сколько ни кричи «ради учеников!», такое редко попадает прямо в сердце. А учитель честный: ясно говорит, что любит, что ненавидит, и постоянно ноет. Именно поэтому его чувства до нас доходят. Про наш класс говорят, что мы дружные, и всё это потому, что наш классный — именно такой учитель Исодзаки. — Морока, конечно, но придётся постараться. А то ещё кара настигнет. — Да. Ничего, втроём мы быстро справимся. Я тоже считал, что к костям нужно относиться с уважением. Возможно, это чувство очень японское, но всё-таки смерть — особенная вещь. И скелетные препараты, в которых она воплощена, тоже. Если обращаться с ними небрежно, кажется, что за это накажут. — С чего начнём? И вот, настроившись на бой с противником, с которым явно было не справиться легко, я повернулся к учителю с новой решимостью. Я хотел навести порядок, но понятия не имел, за что хвататься. — Со списка. — Что? — Нужно вынести кости и составить список. Вы будете приносить, я проверю. В зависимости от состояния, некоторым потребуется реставрация. Отметим, что чинить, а потом отберём по научной ценности и редкости, расставим приоритеты. Как тебе? Кроме того, некоторые вещи, возможно, лучше заново залить в смолу, чтобы они подходили для занятий. Стоит сразу выбрать и те, с которыми надо поработать. Сакурако говорила быстро и по делу. Сегодня, что редкость, она принесла с собой любимый маленький ноутбук. Кроме того, в большой сумке у неё лежали мягкие кисточки для удаления грязи и всякие вещи, нужные для ухода за препаратами. — Тогда так и сделаем. Учитель Исодзаки кивнул и слегка поклонился. — Приступим. Сакурако улыбнулась, как обычно, надела виниловые перчатки и щёлкнула ими у запястья. От этого звука мне вдруг стало не по себе. По спине пробежал холодок. Но я решил не обращать внимания: наверняка это просто условный рефлекс, как у собаки Павлова. Хотя в итоге предчувствие, конечно, не обмануло. Пробраться вглубь было сложно, поэтому мы решили начать разбирать завалы у входа. Первой целью стал большой стальной шкаф. Перед ним тоже громоздилось множество коробок. Сакурако мы отдавали только препараты. Сперва надо было отсортировать содержимое коробок. Я открыл снятый с полки деревянный ящик около тридцати сантиметров в диаметре. Во всех трёх лежали кости. Учитель, похоже, собирался сначала подряд очищать кости, а собирать их потом… Они были разобраны, но по блокам аккуратно разложены в прозрачные пакеты, так что разобраться было легко. — И всё-таки их невероятно много. Это всё сделал один учитель? Я потянулся к следующей коробке и, осторожно проверяя содержимое, спросил учителя Исодзаки. — Похоже. Его звали Сасаки. Я сам видел его только на фотографии, да и знаю по рассказам. Говорят, не слишком общительный был. Чудаковатый. — Понятно… Ну что это такое. Прямо как кое-кто. — Каждый день, кроме уроков, сидел в кабинете биологии и бесконечно делал препараты. А если его вдруг не было, значит, он где-то снаружи подбирал трупики животных. — …А-а. Я не удержался и фыркнул. Правда как кое-кто. Все любители скелетных препаратов такие? Я подавил смех. — Тут и насекомые есть. Но главное отличие Сакурако от этого учителя, кажется, было в том, что он делал не только костные препараты. Помимо костей, в коробках или стеклянных футлярах были заперты насекомые, природные плоды и самые разные вещи, которые когда-то были живыми. В этом, наверное, и заключалась разница между Сасаки как учителем и Сакурако, которая просто одержима костями как хобби. Я пока относил Сакурако и такие препараты тоже. На вопрос, может ли она с ними разобраться, она неожиданно кивнула. Хотя, если подумать, она ведь действительно очень эрудирована. Просто ей это неинтересно, но знания у неё есть. К счастью, учитель Исодзаки хорошо разбирался в растениях. Растительные образцы решил сортировать он. Он очень любит цветы и даже каждое утро сам ставит их в классе. Уверен, что выглядит живописно, когда стоит за кафедрой рядом с цветами. Так что часа через два после начала мы благополучно добрались до шкафа. Внутри, как и следовало ожидать, он тоже был битком набит препаратами. — Та-ак… оп. Я осторожно вынул изнутри несколько коробок, поставил друг на друга и понёс в кабинет биологии, где сидела Сакурако. Они оказались довольно тяжёлыми, и я со стуком опустил их перед ней, за что тут же получил выговор: — Обращайся бережнее! — Простите, они правда тяжёлые… Интересно, чьи это кости? — Скорее всего, овца. Рогов нет, так что, вероятно, самка. — Овца… А это? Неудивительно, что тяжело. Я показал ей кости в нижней коробке. — Это… собака. Дай посмотреть ту. — Хм… Передавая ей другую коробку, я вдруг почувствовал, как грудь неприятно сжалась. — Что такое? — Да нет… Просто когда думаешь, что это кости животного, которое могло быть чьим-то питомцем, чувство сложное. Я люблю собак. И хотя сам сейчас никого не держу, в последнее время часто играю с Гектором, которого завела Сакурако. Кости таких близких и милых существ вызывают во мне сильное сопротивление — что-то вроде отвращения, нежелания смотреть. — Почему? Та же домашняя скотина. Разница только в том, едят её или ласкают. А Сакурако удивлённо моргнула. — Вот эта разница как раз большая. Я криво улыбнулся. — Кости питомца — это всё-таки другое. Есть воспоминания о том, как его любили, правда? У вас же теперь есть Гектор. И раньше, кажется, была кошка? Я вспомнил, что она когда-то об этом говорила. И тут внезапно в памяти соединились вещи. Слово Ulna на плакате. Оно же было на скелете кошки в гостиной Сакурако. Рядом с напечатанным на белой ленте научным названием кошки и прочим в скобках стояло «Ulna». — …Подождите, кошачий скелет в вашей гостиной — это… Я робко спросил её. — Да. Улна была моей кошкой. Но она кивнула, будто совсем не замечая моего неприятия. На лице у неё было написано: и что? — Ко… — Что? — Вы сами сделали препарат из своей кошки?! — А кто, кроме меня? — Как же… Даже меня от этих слов будто ударили по голове. Конечно, она не убила её. Сакурако точно не стала бы. Но всё равно: самой разрезать тело живого существа, которое до этого любила, ножом, варить в кастрюле, вынимать кости, отбеливать, укреплять смолой и собирать… Самой делать всё это. — … Я невольно потерял дар речи. Я, конечно, не ненавижу Сакурако. И уважаю её. Она проблемный человек, но не плохой. И всё же от этой бесчувственности, от этой холодности, позволившей ей сделать препарат из любимой кошки, во мне поднялось ясное отвращение, и я чуть не начал её презирать. — Я не понимала, почему она умерла. Но смерть была ненормальной. Я хотела убедиться. Может, она хоть немного заметила моё состояние? Сакурако сказала это, пожав плечами, словно оправдываясь. — Убедиться… — Она уже была мертва. От того, что я провела вскрытие, ей не стало больно. Сакурако снова говорила спокойно, ровно, как о чём-то совершенно обычном. Но у меня от её слов закружилась голова. — Перед тем как сделать препарат, обычно проводят вскрытие. В случае Улны я выяснила причину смерти, а потом, раз уж так вышло, сделала препарат. Это был первый полный препарат, который я собрала сама. До этого я разве что собирала купленные куриные кости или свиные ножки. Иногда подбирала мёртвых ласок и пробовала собрать их, но опыта у меня было слишком мало, и ничего толкового не получалось. Но даже так для меня было трудно принять факт, что она сделала препарат из любимой кошки. — …Вам не было тяжело? — Что именно? — Вскрывать кошку, которую любили. Мне было как-то ужасно горько, глаза жгло от всколыхнувшихся чувств, и я спросил её. Сакурако услышала вопрос, немного помолчала, а потом коротко выдохнула. — Когда она умерла, мне было грустно. Она сильно мучилась. — …И всё? — Что ещё? Она снова медленно моргнула, словно искренне не понимая. — Когда вы делали препарат, разве не вспоминали? Например: этими лапами она столько раз ко мне прикасалась… эту голову я столько раз гладила… Мой вопрос, похоже, никак до неё не дошёл. Она озадаченно склонила голову и, не сумев ответить, вместо этого кончиками пальцев погладила лежавший перед ней череп размером с кулак. — Чьи это кости? — Кошки. Коротко ответила Сакурако. У меня перехватило горло. Я пожалел, что спросил. Раздражение, похожее на злость, шершаво провело по мне изнутри. — …Принесу следующую. Я больше не хотел продолжать этот разговор. То, что наши беседы не сходятся, обычное дело. И ценности у нас с ней сильно отличаются. Я должен был это понимать, но снова разочаровался в ней. Сколько бы я ни приближался, сколько бы ни казалось, что я коснулся её сердца, всякий раз между нами внезапно вставала огромная стена и показывала, что мы никогда по-настоящему не пересечёмся. Я отошёл от Сакурако и вернулся в кладовую. Вид склонившегося над работой пола расплывался, а когда я моргал, по щеке скатывалось что-то горячее; шмыгая носом, я списал это на пыль. Зато нежелание разговаривать с Сакурако заставило меня сосредоточиться на разборе кладовой. Я молча, раз за разом, игнорируя учителя, который по дороге несколько раз пытался уйти на перерыв, выносил препараты и складывал энциклопедии с бумагами в освобождённый шкаф. Шкафов было четыре. Благодаря тому, что я носился как одержимый, к тому времени, когда перевалило за полдень и учитель начал ныть: «Ну давайте уже обедать», мы добрались до четвёртого шкафа. — Давайте ещё немного. Хотя бы эту полку закончим. Учитель сморщил лоб с видом «ужас», но я сделал вид, что не заметил. На самом деле я хотел дойти до удобной точки. Последний шкаф стоял рядом со столом, поэтому внутри было ещё больше хаоса, чем раньше. Если пообедать и расслабиться, потом работа покажется слишком муторной. Лучше сейчас, пока концентрация держится. — Учитель, можете отдохнуть первым. — Ну, так тоже нельзя. Не обращая внимания на его вздох, я вытащил изнутри картонную коробку. — Мм…? Она явно отличалась от прежних по весу и ощущению в руках. — …Что это? Открыв коробку, я, как и ожидал, увидел внутри не кости. — Книги…? В коробке беспорядочно лежали разные вещи: письма, документы, а вместе с ними книги, наваленные друг на друга. Там были не только обычные карманные издания, но и журналы общества поэтов Асахикавы, сборники стихов и другие книги непривычного вида. Особенно потрёпанным, явно зачитанным, выглядел сборник «Цветы без аромата» автора по имени Нацуки. — Учитель, тут не кости. Что делать? Решив, что самому мне с этим не справиться, я позвал учителя. Он заглянул в коробку, удивлённо поднял брови и сунул руку внутрь. — Сборники стихов, книги, а это… похоже, письма. Держа в одной руке несколько потемневших карманных томиков, он зашуршал бумагами. Из-за книг на пол вдруг выпала выцветшая фотография. Похоже, она была сложена пополам и вложена между страниц. Я поднял её. На снимке были две молодые женщины. Сёстры или нет, но в чертах лица у них было что-то похожее. — «К омеле мысли приравняв, мой труп… и над кишками… белокрыльник расцветёт»…? Перевернув фотографию, я увидел на обороте тонкий красивый почерк. — Ничего себе пятистишие. Это учитель Сасаки написал? Я не очень понял смысл. Но слова «труп», «кишки» — уже не совсем нормально. Вопреки изящному почерку, от содержания веяло чем-то пугающим. — Не похоже… на его почерк. Учитель Исодзаки тоже посмотрел фотографию и надпись на обороте, а потом взял из коробки одну открытку. — Смотри. Больше похоже на почерк человека, который писал эти письма. — А, правда. Похоже. Это была иллюстрированная открытка, где в имени отправителя значилось только «Нацуко» и коротко было написано: «Как ваше здоровье?» Почерк действительно очень походил на надпись на фотографии. Особенно одинаково дрожала буква «си». Мне стало любопытно, как писал сам учитель Сасаки, но содержимое коробки явно было его личными вещами. Копаться без разрешения казалось неудобным. Учитель Исодзаки, похоже, подумал о том же. Он вернул открытку внутрь и закрыл коробку. — А это как читается? Я поспешно взял карманный томик, который учитель достал и забыл убрать. Без обложки, пожелтевший и старый. На нём было написано «Омела. Токутоми Рока», но имя я прочитать не смог. — Кажется, «Рока». Я тоже толком не знаю, но вроде это история, действие которой происходит в Асахикаве. А, точно. Когда мы недавно ходили на внеклассное занятие в музей Хокутин, ты не видел там стенд? — Музей Хокутин, это который при Силах самообороны? Я в тот день болел и не ходил. Учитель сказал это так, будто вдруг вспомнил. Кажется, там есть раздел о писателях, связанных с Асахикавой, и в нём стенд. Но, к сожалению, в тот день я простудился и пропустил внеклассное занятие. Музей Хокутин стоит напротив святилища Гококу и рядом со стадионом Старухина, так что я иногда проходил мимо, когда ходил с дедушкой на матчи Fighters. Но только и всего. Далеко от дома, внутри я не был. — Ах да. Все смеялись, что ты, наверное, не спал перед экскурсией, как перед школьной поездкой. — Я не младшеклассник. Это правда была обычная летняя простуда. И всё же я всегда думал: то, что музей, посвящённый истории Асахикавы, находится в ведении Сил самообороны, очень подходит городу, который развивался как военный. — Я сам эту книгу не читал, но вроде герой основан на реальном человеке, и там что-то вроде трагической любви. Не очень люблю такое. Честно говоря, чужие романы мне безразличны. — Ну, я тоже не то чтобы люблю… Я пролистал страницы. Произведение было старым, и читать его оказалось очень трудно. Я не ненавижу любовные романы, но это не тот жанр, за который мне хочется хвататься с энтузиазмом. Мне стало любопытно, но тяжёлый стиль и слова про трагическую любовь быстро охладили интерес. — Может, он был поклонником этого писателя? — Кто знает. Но это похоже на личные вещи, отдадим семье. Наверное, для него они были важны. — Да. На обороте книги я увидел неряшливую надпись «На Сюнкодай». Как человек, любящий книги, я подумал: «Если книга важная, не стоило бы писать на ней», а потом снова положил «Омелу» в коробку. Крышки сложил крест-накрест, чтобы коробка не открывалась, и поставил её у ног, чтобы не мешала. — …Может, всё-таки пообедаем? — после паузы сказал учитель. — Да, наверное. Моя концентрация после этой коробки тоже, кажется, совсем иссякла. Я вздохнул и пошёл в кабинет биологии, где сидела Сакурако. Она так сосредоточенно составляла список, что в итоге нам пришлось ждать ещё минут десять. На обед у нас были особые блюда от няни. Когда говорят «дзанги», люди не с Хоккайдо, наверное, представляют курицу. Но на Хоккайдо есть разные дзанги. Дзанги из осьминога, например, — такая же классика семейных закусочных, как рамэн-салат. А домашняя классика, по-моему, скорее дзанги из дзингисукана и дзанги из лосося. По сути, и то и другое — жареное во фритюре. Но как же это вкусно. В сегодняшнем обеде были дзанги из дзингисукана. Простое блюдо: берёшь замаринованное мясо для дзингисукана, обваливаешь в картофельном крахмале и жаришь. Мама тоже часто так делает. Масла нужно мало, подготовки почти никакой, так что для нашего дома это куда более привычные дзанги, чем куриные. Тонкие ломтики баранины, лучше пропитавшиеся вкусом, вкусны даже холодными. Есть немного особого бараньего запаха вместе с аппетитным ароматом поджарившегося соуса, но любители баранины от такого только радуются. Конечно, хрустящие, только что из масла, они великолепны, но и когда немного полежат, а панировка впитает масло и станет мягковатой, в этом тоже есть особое счастье. Я в один присест отправил такой дзанги в рот и тут же откусил онигири. Это было невероятно вкусно. Особенно нянины онигири: идеальная солёность и плотность, рис легко рассыпается во рту. На какое-то время я попал в непобедимую петлю: дзанги, онигири, дзанги, онигири… Скорее, хотелось, чтобы она продолжалась вечно. Учитель Исодзаки тоже без конца повторял: вкусно. А Сакурако… она коснулась еды палочками чисто для приличия, так что хотелось спросить: «Вы правда ели?» — а потом снова вернулась к списку. Наверное, чтобы потом съесть побольше торта. Как ни крути, няниных нотаций она побаивается. — Ну как? Поскольку выбрасывать остатки было жалко, я, держа в руке четвёртый онигири, заглянул через плечо Сакурако в экран. Заговорил с ней — и вспомнил, что ещё недавно злился, но было поздно. Полный желудок — страшная вещь. — Просто великолепно. Иного слова нет. Я спрашивал о прогрессе, но Сакурако, похоже, поняла иначе. Она довольно прищурилась и, словно хвастаясь, подвигала курсор по экрану, показывая мне препараты. — Гордись, что учишься в этой школе. Сакурако сказала это почти певуче, белые щёки у неё порозовели от восторга. — Буду. Ну что за человек… Я смотрел на неё с лёгким изумлением и чувствовал, как недавнее негодование окончательно исчезает из груди перед её счастливой улыбкой. После еды хотелось немного расслабиться, но Сакурако так старательно составляла список, что отлынивать было как-то неловко. Мы с учителем Исодзаки допили чай почти на ходу и вернулись к работе. Четвёртый шкаф оказался настоящим противником. В нём было много бумаг, и я всё равно не мог их оценить, поэтому в основном разбирал вещи, которые вываливались из шкафа, под столом и на книжных полках. С тем ящиком я столкнулся около четырёх часов, когда большая часть такого хлама как раз была убрана. Я сидел на корточках и разбирал вещи, когда заметил рядом с собой большой деревянный ящик. — Большой. Кажется, он стоял на третьем шкафу. Поскольку он был высоко, а крупные вещи мы решили оставить на потом, его ещё не трогали. Но рано или поздно надо было разобрать и его. Я попытался открыть крышку и заметил, что ящик заперт. — А? Резкий металлический звук остановил мою руку: на ящике висел старомодный навесной замок. В отличие от прочих ящиков, этот был старый, тяжёлый, с чем-то похожим на фамильный герб на передней стенке, и напоминал маленький нагамоти. Если уж он закрыт, открыть его можно разве что сломав. — Учитель… можно на минуту? — М? Я рассказал ему про сундук, и учитель тоже выглядел растерянным. Мы на всякий случай спросили Сакурако, не попадался ли ей ключ среди разобранных вещей. Она ответила, что не видела, и пришла в кладовую. — М-м. Придётся отдать семье как есть. Учитель задумчиво протянул это. — Интересно, что внутри. Вдруг кости? Если там кости, семья, получив такое, наверняка растеряется. Размер-то большой; значит, кости какого-нибудь крупного животного. — Но и ломать как-то… Пока мы говорили, Сакурако, сидевшая перед сундуком на корточках, вдруг подняла крышку, которая не должна была открываться. — Сакурако?! — Что? — В смысле «что»… Она посмотрела на нас с учителем, которые таращились на неё, и легко пожала плечами. — Мой дедушка часто терял ключи. У таких замков очень простое устройство. Если понять принцип, любой легко откроет. В руке у неё откуда-то взялась энтомологическая булавка. — Но всё равно… Можно ли было без разрешения открывать запертую вещь? Я переглянулся с учителем Исодзаки. Сакурако нас проигнорировала и без малейших церемоний заглянула внутрь. — … И тут она тихо, восхищённо выдохнула. Она достала изнутри несколько маленьких осколков костей и разложила их на столе. — Что там? В тот момент я был уверен, что в ящике наверняка спрятан какой-нибудь прекрасный препарат. — Э-это… Но когда мы с учителем вдвоём неосторожно заглянули внутрь, у нас от изумления едва не остановилось дыхание. — Ч-ч-ч-ч-чело…?! Учитель плюхнулся на пол и затрясся всем телом. — Да. Не обезьяна. Есть подбородочный выступ. У шимпанзе и горилл, чья ДНК чрезвычайно близка к нашей, его тоже нет; это часть, свойственная только человеку. Сакурако не показала ни тени удивления. Наоборот, подняла череп с дрожащим от восторга голосом и ласково погладила выступ подбородка. Кость была сухая, молочно-белая. Белая костная пыль легко рассыпалась в воздухе. — А… н-не может быть… У меня тоже подкосились колени. — Не может быть… Правда невозможно поверить. — До человека… Это уже совсем… даже такое… Учитель Исодзаки тоже застонал. Насколько учитель Сасаки был увлечён костями, мы и так прекрасно поняли по бесчисленным костям, заполнявшим комнату. Я и раньше как-то уловил, что учителю Исодзаки это кажется уже чрезмерным. А я, благодаря знакомству с Сакурако, воспринимал это странно, но вместе с тем почти с симпатией. Но если он делал даже человеческие скелетные препараты — это уже выходило за все рамки. Кости, которые Сакурако разложила на столе, похоже, были пальцами стопы. Стопа ниже щиколотки была восстановлена перед нами, и у меня закружилась голова. — Не говори так. Если бы передо мной оказалось это, я тоже не могу сказать, что у меня не возникло бы желания превратить его в препарат. Держа череп, Сакурако обернулась к нам, потрясённым и растерянным, и сказала это будничным тоном. — «Это»… Под «этим» она, конечно, имела в виду человеческий труп. Да, Сакурако способна на такое. Но человек не кошка. Хотя если говорить об одной жизни, может, и то, и другое одинаково. Только что я думал, что убить кошку и сделать из неё препарат — грех одного порядка. Но всё-таки нет. Убийство человека и превращение человека в препарат, кажется, грехи разного рода. Да и как он вообще получил тело? Даже если он не убил, а добыл уже умершего человека, исчезновение человека должно было вызвать шум. Если он сумел это провернуть, здесь пахло преступлением. Даже если владелец тела сам дал согласие, наверняка это был кто-то знакомый. Трудно представить, что незнакомец предложит делать с его трупом что угодно. А значит, он превратил в кости тело знакомого. — Это слишком ненормально. Я выдавил слова из горла. — Разрезать человеческое тело, какой бы ни была причина, — безумный и слишком ненормальный поступок. Когда я сказал это, Сакурако нахмурилась. — Юноша. Ты и судебным медикам скажешь то же самое? — Что? — Чтобы услышать голос мёртвых, судебный медик режет тело. Ради истины, ради справедливости. Но в этом есть и порыв жажды знания. Ты и это назовёшь ненормальным? Если учитель Сасаки сделал человеческий препарат, насколько велика между ними разница? Сакурако спокойно укорила меня. Но в голосе у неё была маленькая, отчётливая злость. И тогда я понял, что только что задел и человека, которого она уважает больше всех: её дядю. Она была права, и всё-таки я не мог принять само действие — превращение человека в препарат, поэтому опустил голову. — К тому же я… не думаю, что эти кости сделал учитель Сасаки. — …Почему? — Посмотри. Дальше лишь моё предположение, но на черепе видна термическая эпидуральная гематома. Такое возможно и при кровоизлиянии в мозг, но чаще возникает при кремации, когда пламя напрямую воздействует на голову. — Кремации…? Она сказала «посмотри», но смотреть мне совсем не хотелось. Да и слово «кремация» меня смутило. — Но после кремации кости не остаются такими целыми! Когда умерла бабушка, они были куда меньше, рассыпались, почти как пепел. С тех пор как бабушка умерла, прошло всего три года. Я до сих пор ясно помню и её болезнь, и похороны. То горе и боль, будто вместе с объявлением врача о смерти я потерял часть души, наверное, никогда не забуду. И то чувство утраты, когда после кремации она вернулась к нам слишком маленькими костями, тоже. — Да, в последние годы так и есть. Особенно если это пожилая женщина, лежавшая в больнице: кости хрупкие, а современные крематории дают сильный жар, так что неудивительно, что форма не сохраняется. Нельзя ведь для каждого тела отдельно регулировать степень прожарки. Тут остаётся считать, что это всё же лучше, чем если бы вернули полусырым. Конечно, вернуть в недостаточно сожжённом виде тоже было бы тяжело. Я понимал, что тонкая настройка невозможна. Но для семьи всё равно бесконечно грустно, когда даже кости не сохраняют форму. — Но владелица этих костей, вероятно, была не так стара. В том, что это женщина, они схожи. Достаточно взглянуть на область над копчиком, на подлобковый угол, и всё понятно. Ты, объясни своему дорогому ученику. Учитель Исодзаки, к которому она внезапно обратилась, побледнев, поспешно посмотрел на нас. Он держался за грудь, ему явно было нехорошо. Он опустил маску, словно пытаясь отдышаться. И всё же, то ли потому что перед ним была Сакурако, то ли потому что рядом был я, его ученик, то ли из-за гордости учителя биологии, он подавил тошноту перед человеческими костями и силой поднял уголки губ. Наверное, хотел улыбнуться. — А… ну, у мужчин подлобковый угол примерно семьдесят градусов, а у женщин — девяносто. Сакурако щёлкнула пальцами, словно говоря: верно. Учитель Исодзаки снова горько и натянуто кивнул, но, кажется, немного пришёл в себя: поднялся, отряхнул пыль с брюк и поправил рукой сбившуюся чёлку. — Судя по тазу, это женщина. Похоже, рожавшая. Возраст… так, на поверхности лонного сочленения ещё остаются неясные параллельные линии. Вероятно, от двадцати пяти до тридцати лет. Сакурако держала череп в левой руке, а свободной правой проверяла таз. Значит, если это человеческие кости, она разбиралась даже в разрозненном виде? Кости лежали в ящике почти небрежно. Сакурако с лёгкостью ребёнка, достающего кубики из коробки с игрушками, брала разные кости и радостно улыбалась. — Знаешь, что это за чёрные участки? — Откуда мне знать. Я насупился. — Если кости настолько чистые, это не похоже на обычную смерть в огне. Скорее всего, их не выделяли как для обычного препарата, а долго обжигали при достаточно высокой температуре. Кроме того, владелица костей, похоже, болела раком. Причём в очень поздней стадии. Эти чёрные обугленные места, вероятно, следы метастазов. Думаю, это кости, кремированные несколько десятков лет назад, когда техника кремации была не такой развитой, как сейчас. Я уже успел застыть от мысли, что она просто играет с костями, но немного успокоился: похоже, она всё-таки их исследовала. — То есть… кости после кремации не положили в могилу, а вот так… сложили в ящик и держали рядом с собой? — Вероятно. Сакурако кивнула. — Значит, это не преступление? Учитель тоже с облегчением выдохнул. Я тоже почувствовал облегчение. Хотя то, что кости хранились здесь, всё равно казалось ненормальным. — Юноша, телефон. Увидев, что мы остолбенели перед костями, Сакурако со вздохом протянула мне руку. — Сообщим. Эти кости нельзя оставлять здесь как есть. — Ну всё, теперь начнётся морока… Услышав это, учитель помрачнел почти до слёз, сказал, что пойдёт сообщит, и исчез в учительской. Я испугался, что он так и сбежит, и, как я и думал, он тайком попытался уйти домой, но замдиректора его отругал, и он уныло вернулся. 4 Тихая по-субботнему школа мгновенно превратилась в место переполоха. Учителя, которые были на работе, сбежались, в тесной кладовой поднялся шум, а вскоре приехала полиция. Нас всех на всякий случай опросили, но, как и говорила Сакурако, кости оказались старыми, и разговор быстро завершился. Правда, все кости и бумаги, которые мы с таким трудом аккуратно отсортировали, полиция на время забрала, так что результат целого дня пошёл прахом. О костях немного сообщили в новостях, но это скорее подали не как дело, а как занятную сенсацию, которую весело обсудили в ток-шоу. Подробности, уважая желание семьи, не раскрывали. Даже нам, тем, кто их нашёл, почти ничего не рассказали. Через две недели нам всё-таки кое-как удалось узнать только одно: кем была та женщина. — Женщина-служанка…? — Похоже. Её звали Сонэ Нацуко. Она ухаживала за старшей сестрой Сасаки. Его семья раньше была крупным торговым домом. Учитель Исодзаки, которому полиция дала самое общее объяснение, рассказал мне это после уроков, вызвав в учительскую. — Нацуко… Может, это та женщина, которая написала пятистишие? Я вспомнил кровавые слова на фотографии. Труп и кишки. Какие же отношения были между ней и учителем Сасаки?.. — В общем, дальше начинаются личные дела семьи, поэтому полиция подробностей не расскажет. Раз признаков преступления нет, нам не стоит лезть. Неприятно, но, похоже, остаётся забыть. — Но даже если это не преступление, кости нашли в нашей школьной кладовой. Могли бы рассказать хоть немного больше… По ток-шоу тоже говорили, что явных следов травм не нашли и причиной смерти женщины, вероятно, была болезнь. Если преступления нет, конечно, нас это больше не касается. Это личные обстоятельства учителя Сасаки. И всё-таки я не мог просто сказать: понятно, значит, на этом всё. Мне ужасно хотелось знать, почему учитель Сасаки спрятал её кости здесь. Неужели, как Сакурако, он так любил кости, что не смог их похоронить? Учитель Исодзаки тоже нервно теребил чёлку пальцами с таким видом, будто, честно говоря, не до конца смирился. Но в итоге сказал: «Ну, ничего не поделаешь», и хлопнул себя по бедру. — Так! Тогда возобновляем проект по переустройству кладовой. Нам наконец вернули препараты из полиции. С этими словами учитель поднялся, схватил меня за плечи, развернул спиной к выходу и, массируя мне плечи, выпихнул к двери учительской. — Конечно, займёмся. Оставлять всё как есть и правда неприятно. Криво улыбаясь, я послушно позволил вытолкнуть себя в коридор. — А, но Сакурако пока занята. Изо рта учителя Исодзаки вырвалось разочарованное «э-э». Потеря важного помощника была ощутимой. — В последнее время она, кажется, делает какой-то сложный препарат. Даже мне совсем не пишет. Мы с Сакурако не просто «друзья». Поэтому я редко сам хожу к ней домой. Обычно связь идёт в одну сторону: Сакурако зовёт меня. Иногда раз в неделю, иногда через две-три недели. Иногда через день. Всё всегда по её ритму, так что то, что она занята и не вызывает меня, не было чем-то особенно редким. И всё же прошло уже две недели. Пора бы ей выйти на связь. — Ну, список, который она сделала, почти готов, так что этого достаточно. Очень выручает. С ним всё совсем иначе. К счастью, Сакурако добросовестно выполнила свою часть. Все препараты, которые мы перенесли до того, как нашли женские кости, были пронумерованы, подробно проверены по виду, полу, состоянию, редкости и занесены в таблицу с примечаниями вроде «отсутствуют рёбра» или «рекомендуется заливка в смолу». Пока препараты были в полиции, учитель на основе этого списка, похоже, уже решил, как именно их хранить, нужны ли новые шкафы и прочее. Оставалось сверить вернувшиеся кости, добавить в таблицу те, которых там ещё не было, и убрать всё на места. Эта работа ждала меня. Лёгкой она точно не была, но после неё учитель обещал сводить меня в ресторан с безлимитным якинику — отдельно от торта, который я так и не передал Сакурако. А когда дело касается еды, я слаб. Всю ту неделю мы почти каждый день после уроков работали с учителем. От Сакурако не было вестей. И именно на третий день после возобновления работы, когда я сверял список с костями, вернувшимися из полиции, я заметил «это». — М… м? — Что такое? — Нет… Из полиции вернули только это? — Да, а что? Я разложил препараты на столах кабинета биологии по номерам из списка и понял, что одной кости, которая должна была быть среди них, не хватает. — Странно. Кошачьих костей нет. — Кошачьих? — Да, там ведь вроде был один кошачий скелет. Учитель на мой вопрос склонил голову: «Был?» — и взял у меня список. Я ещё раз, с самого начала, один за другим проверил препараты. Но той кошки, которую видел тогда, не было. — Странно. Не хватает. Может, спросить полицию? Но учитель почесал висок, внимательно проверил список и посмотрел на меня. — Тут их так много, что, по-моему, ничего страшного, даже если кошачьего препарата нет. И в списке кошки нет. — Что? Я поспешно выхватил у него список. — Не может… Что? А… Нет, не может быть. Я проверял строки одну за другой, водя пальцем по буквам. Собака, ласка, овца, змея… Если так посмотреть, кошки и правда не было. — Но не может быть. Я точно видел. И сама Сакурако… Тут мои мысли остановились. — Сакурако…? По сердцу тонкой линией прошёл холод. — Неужели… Сакурако всё время хвалила препараты учителя Сасаки. Среди них она выглядела счастливой, а раз видов было так много, наверняка попадались кости, которых не было в её коллекции. В голове начал тлеть неприятный вывод. — Учитель, по количеству всё сходится? Вы помните, сколько было препаратов, когда мы их разбирали? — Количество? Нет… не знаю. Мы же не считали. — Да… конечно. Верно. Из нас всех только Сакурако знала все виды и количество препаратов в этой кладовой. Даже если реальное число и число костей в её списке не совпадали, никто, кроме неё, этого не понял бы. — Не может быть. У Сакурако своеобразные представления о добре и зле. Но она не должна была красть вещи или сознательно совершать преступления. А если речь о её любимых костях? Это ведь человек, который, найдя человеческие кости на улице, хотел добавить их в коллекцию, не сообщая полиции. Что если она хитро исключила понравившиеся кости из списка и спрятала в сумке? Тем более она долго была в кабинете биологии одна. Если захотела бы украсть, возможностей было сколько угодно. В тот день у неё и вещей было много. Потом началась суматоха из-за находки, и она поспешно ушла; я даже не помнил, была ли её сумка набита сильнее обычного. — Что-то случилось? — Что?.. Нет, ничего. Похоже, я всё-таки ошибся. Уклончиво улыбнувшись подозрительно смотрящему учителю, я снова взялся за работу. Но сосредоточиться не мог и ошибался снова и снова. Я не знал, что мысль о том, что дорогой тебе человек мог совершить преступление, ложится на сердце такой тяжестью. Люди, способные назвать правильное правильным и довести это до конца, сильны и достойны уважения. Я так не смог. У меня не хватило смелости сказать учителю Исодзаки, что Сакурако могла украсть школьный препарат. Хотя я понимал, что это плохо. Хотя знал: молчать и покрывать — тоже вина. Но одновременно во мне был и другой я, который пытался поверить, что кошачьих костей с самого начала не было. Что Сакурако первой ошиблась, назвав их кошачьими, а кости, которые я считал кошкой, на самом деле где-то среди остальных препаратов. Правду всё равно можно было узнать только у Сакурако. И если она действительно украла кости, я заставлю её нормально извиниться. Нет, если поднять шум, будет плохо; лучше я тайком верну их до того, как учитель заметит. Очень подло, но всё же. Пока я работал, терзаясь такими мыслями, учитель сказал, что завтра будет педсовет, поэтому заниматься кладовой мы не сможем. И попросил меня, если найдётся время, занести Сакурако обещанный торт. В каком-то смысле это убивало двух зайцев. У меня появился повод навестить её. И решимость наконец спросить правду тоже появилась. Так что на следующий день, то есть сегодня, я пришёл к дому Сакурако. Я не позвонил заранее, потому что боялся: вдруг она притворится, что её нет? Вдруг она не связывается со мной всё это время, потому что избегает? Может, ей стыдно за украденные кости, и она не может смотреть мне в лицо. Но на самом деле, кажется, я сам в глубине души надеялся, что её не окажется дома. Это я не хотел с ней встречаться. Мне было страшно и больно обвинять её. Я не хотел верить, что Сакурако способна на преступление. Истина похожа на кость. Кость гротескна. Я ненавижу кости. Разоблачение тайны — слишком дурной вкус. Чувствуя одновременно облегчение от её отсутствия и тревогу, что нельзя оставлять всё как есть, я ушёл от пустого дома Сакурако, сел на автобус через кольцевую и вернулся домой. Это всего лишь откладывание проблемы. Лучше не тянуть и решить всё быстро, — сердце нашёптывало мне это снова и снова, и я много раз едва не нажал кнопку остановки в автобусе. Но не смог. Я правда слабый человек. Торт, который должен был быть вкусным, не лез в горло. Вечером я впервые за несколько лет не доел ужин, и мама, только что вернувшаяся из Токио, на полном серьёзе перепугалась, что теперь уже я тяжело заболел. 5 Даже когда ты подавлен, даже когда тебя мучают тревоги, даже после самой тёмной ночи утро всё равно приходит. Я всю ночь переживал из-за Сакурако, но горячий душ и синее небо немного облегчили моё распухшее от мыслей сердце. После уроков я снова занялся кладовой. Сегодня надо было закончить работу пораньше, чтобы сходить к Сакурако. И всё же когда есть цель, настроение другое. Я почти час работал сосредоточенно. — А? Учитель, разве вы не собирались передать это семье? Список препаратов был готов; оставалось только убрать в шкаф всё, кроме некоторых образцов, которые учитель выбрал для выставки. Я открыл шкаф, собираясь сложить препараты, и вдруг заметил, что внутри осталась картонная коробка. Та самая, со сборниками стихов. Учитель говорил, что отдаст её семье, поэтому я удивился, что она всё ещё здесь. — Да вот, говорят, не смогут приехать. — Э-э? — Я сказал, что тогда отправлю, но они ответили, что неудобно меня утруждать, и попросили нас самим всё выбросить. У человека болезнь, тело плохо слушается, так что добраться сюда трудно. Учитель сморщился. Конечно, мысль «если не можете приехать, нам тоже неудобно» мелькнула, но если человек болен, ничего не поделаешь. С другой стороны, выбрасывать вещи, которые, кажется, были важны для умершего, как-то нехорошо. — …Можно я отвезу? — Что? — Может, там есть что-то важное. Если скажут, что не нужно, тогда и выбросим. Немного подумав, я сказал это учителю Исодзаки. — Мне-то можно. Похоже, учитель уже разобрал коробку заново. Внутри остались только книги, письма, открытки и фотографии. Ещё очки. Такой объём можно было положить в сумку и донести. — Если честно, я… хочу узнать немного больше о том, каким человеком был учитель Сасаки. Мне хотелось понять, почему он спрятал здесь женские кости. Если я это узнаю, то, может, чуть лучше пойму и Сакурако. К тому же разгадка загадок — фирменная область Сакурако. Этим можно будет выманить её из дома… опять два зайца. — …Ну да. Если адресату это не помешает. То есть если жалобы потом не прилетят мне, можно. Учитель немного помялся, скрестил руки и промычал «м-м-м», но потом сказал: «Тогда поручаю тебе», — и подтолкнул коробку ко мне. Я облегчённо выдохнул, получив разрешение. Правда, когда учитель тут же позвонил семье и сообщил, что я зайду, мне, к сожалению, отказали. Я расстроился. Но через некоторое время, пока мы продолжали работать, нам позвонили снова. Это была старшая сестра учителя Сасаки, родственница. Она сказала: раньше отказалась, но всё-таки хочет, чтобы я пришёл. Мы договорились, что я зайду утром в субботу, и в тот день я снова закончил работу пораньше. У меня ещё оставалось дело. Когда я пришёл в дом Кудзё, Сакурако встретила меня хмурым лицом. — Что тебе нужно? — Торт. Обещанный. Я протянул ей коробку с тыквенным монбланом, которую принёс по просьбе учителя. Она с сонным лицом молча приняла её. Похоже, занята она и правда была. Сакурако тут же попыталась закрыть дверь, и я поспешно выставил ногу, чтобы помешать. — Эм… И ещё у меня есть небольшая просьба! — Просьба? — Я хочу отвезти личные вещи учителя Сасаки его старшей сестре. — …Ко мне это не имеет отношения. Ну да. Тем более когда я брал её с собой к людям, ничего хорошего ни разу не выходило. — Но одному мне тяжело, и это в сторону Тикабуми, довольно далеко. И всё-таки учитель Сасаки был одержим костями, как и она. В этот раз с Сакурако разговор мог пойти легче. — Поэтому, пожалуйста. Когда я ещё раз склонил голову, она, глядя на коробку с тортом, сказала: — Отказываюсь. — На вас не похоже. Почему вам не любопытно? — Что именно? — Учитель Сасаки. Почему он держал останки знакомой женщины так близко к себе? Вы правда думаете, что там нет ничего подозрительного? Это ведь совсем не нормально. Я поднял голову и пристально посмотрел ей в глаза. Сакурако тут же отвела взгляд. — Мне любопытно. Поэтому завтра поедемте со мной. — Но у меня дела. Завтра мы с няней… — Со мной можно когда угодно, барышня. Раз молодой господин вас приглашает, сходите. В этот момент няня, видимо поливавшая сад, медленно появилась у меня за спиной и сказала это. Сакурако сделала лицо «попалась!» и сердито уставилась на няню. Но няня легко пропустила её взгляд мимо себя, сказала: «После ужина», — и забрала коробку с тортом из рук Сакурако. — …Ладно. Тогда завтра. Сакурако проводила взглядом няню, пока та не скрылась в гостиной, потом нехотя сказала это мне и обречённо вздохнула. Настолько нехотя, настолько против воли, что мне почему-то стало казаться, будто я делаю что-то очень плохое. И всё же вещи надо вернуть, а ещё надо спросить Сакурако о кошачьих костях. На следующий день, в субботу, мы договорились встретиться с ней у обычного фастфуда. Сакурако, как всегда, не пришла вовремя. Я сидел на скамейке перед рестораном и чуть не сорвался на куклу фирменного персонажа в костюме клоуна, которая важным видом развалилась и улыбалась. В итоге Сакурако опоздала почти на час. На ней были джинсы и рубашка, обычная свободная одежда. Не говоря ни слова, она открыла дверь машины, спросила у меня адрес, ввела его в навигатор и ещё долго молчала. Как назло, владыка Диабель сегодня пел не свой привычный горячий крик, а балладу, которую надо слушать вдумчиво. Истинный демон. Хуже момента не подобрать. — Сакурако… вы случайно меня не избегаете? Наверное, за время ожидания я успел окончательно испортить себе настроение, и это подтолкнуло меня. Я наконец не выдержал и спросил. — Я что-то сделал? Или вам со мной стало почему-то неловко? Сакурако ответила не сразу. Она молчала, а потом, остановившись на красный свет, тихо сказала: — Дело не в тебе. Просто… не поэтому. Я немного устала. Я совсем не поверил. Но дальше расспрашивать не стал. И всё-таки молчать тоже не мог. Я был немного настроен позлить её. И ещё с самого утра настраивал себя: сегодня надо спросить. — Кстати, кошачьи кости не находятся. Вы не знаете, где они? Я поспешно спросил, пока светофор не сменился на зелёный. — Кошачьи? — Школьные. — Я ничего не знаю о кошачьих костях. Сакурако ответила чуть быстрее обычного. — Нет, вы точно сказали мне, что это кости кошки. Когда мы говорили о кошках. Светофор сменился, машина снова тронулась. — Это… наверное, я ошиблась. Перепутала с костями другого животного. После короткой паузы Сакурако сказала это, сделав вид, что проверяет навигатор. Мне чудилось в её тоне что-то странно неловкое и нарочитое; или я с самого начала смотрел на неё с подозрением? — Не думаю, что именно вы способны на такую ошибку, особенно когда дело касается костей. — Нет, я тоже ошибаюсь. Вчера, например, собиралась соединять кости и по неосторожности сломала ребро японского полоза. — Вот как… Сакурако как-то слишком старательно оправдалась и снова замолчала. Если продолжить давить, можно было окончательно испортить ей настроение, поэтому я решил пока отложить этот разговор. На сегодня у нас и так были планы. Мы ехали в платный дом для пожилых людей в Тикабуми. Услышав «дом престарелых», я почему-то представлял себе что-то вроде больницы, но на самом деле здание выглядело как жилой комплекс. Оранжевые кирпичные стены производили светлое и тёплое впечатление. На стойке регистрации я объяснил причину визита. Женщина с располагающей улыбкой сказала: «Вас ждут», — и проводила нас к комнате. — Госпожа Харума, к вам гости. Мы прошли по светлому коридору, и сразу за поворотом в конце она постучала в дверь. — Прошу. Из-за двери донёсся приглушённый голос. — Простите за вторжение. Я Татэваки, мы говорили по телефону… Сотрудница открыла дверь, и я представился с порога. Женщина в инвалидной коляске у кровати поклонилась нам. — Вы так издалека приехали… С этими словами женщина, которую назвали Харумой, немного приблизилась. Сотрудница сказала мне: «Не торопитесь», — и ушла. Так это старшая сестра учителя Сасаки. Я почему-то подумал, что где-то её видел. — Меня зовут Харума Коюки, я старшая сестра Сасаки Ацуро. Простите, что сижу: ноги у меня с рождения плохо работают. Сказав это, госпожа Харума погладила правое колено, укрытое кружевной шалью. — Как видите, я живу, постоянно полагаясь на чужую помощь, поэтому приехать самой одной невозможно. Я не хотела доставлять хлопоты и попросила выбросить вещи… Большое спасибо, что всё-таки привезли. — Не беспокойтесь. Я всё равно свободный школьник. Это я должен извиниться, что внезапно напросился. — Что вы, что вы. Угостить мне вас нечем, но добро пожаловать. Госпожа Харума сказала это и снова, теперь глубоко, склонила голову. Её волосы, скорее серые, чем белые, качнулись. Возраст я точно определить не мог; наверное, что-то между шестьюдесятью и семьюдесятью. На ней была блузка бледно-бежевого цвета и длинная мохово-зелёная юбка с мелким цветочным узором. Сандалии, хоть и другого дизайна, тоже, кажется, были с тем же цветочным мотивом. Я подумал, что она очень нарядная пожилая женщина, и тут Сакурако издала странное: — О! — Да? — Какая редкая стопа. — Простите? — Ваша стопа. Пальцы такой квадратной формы в Японии встречаются крайне редко. При этом указательный палец самый длинный, затем идут большой и средний, а безымянный и мизинец одинаковой длины. Это называют кельтским типом, он очень редок. Сакурако присвистнула, повышая тон, и указала на пальцы госпожи Харумы. Если присмотреться, стопа у неё и правда была необычная. Квадратная и неровная. Не заострённая, как у меня. — Форма стопы настолько различается? Невольно спросил я, и Сакурако кивнула. — Да. У японцев чаще всего египетский тип, где длиннее большой палец, или греческий, округлый, где длиннее указательный. Квадратные типы — римский, германский, кельтский — редки. А кельтский среди них почти не встречается. Понятно. Я, наверное, греческого типа. У меня указательный палец самый длинный. — Эти названия появились после изучения греческих скульптур в Лувре. Раньше у японцев почти у всех был египетский тип, но в последнее время, говорят, греческий встречается всё чаще. — Хм… — Вы хорошо осведомлены. Мой брат часто говорил то же самое. — Мой дядюшка тоже говорит, что летом любит смотреть на ноги в сандалиях. Мне тоже нравится — сказала Сакурако и улыбнулась. Сначала госпожа Харума, кажется, нас настороженно оценивала, но поняла, что у Сакурако вкусы похожи на вкусы её брата. Воздух в комнате сразу смягчился, и расстояние между нами как будто сократилось. Наверное, госпожа Харума хорошо ладила с братом. Или просто была человеком добрым и понимающим, способным бережно относиться к такому странному младшему брату. — Так вот… это вещи. Перейдя к делу, я стал доставать из сумки реликвии одну за другой. Было бы хорошо принести коробку целиком, но я не умею водить машину, а картонная коробка сама по себе была бы тяжёлым багажом. — Ах! «Омела». Когда я положил принесённые книги на столик у кровати, госпожа Харума радостно вскрикнула. — Значит, она была у брата. Она с ностальгической улыбкой взяла одну книгу. То самое произведение Роки. — Изначально это была моя книга. Нацу она тоже очень нравилась, мы часто читали её вдвоём. — Нацу… это, эм… Я не смог сказать прямо. Как такое спросить? «Это женщина, чьи кости нашли?» — слишком бесцеремонно. — Женщина-кости? Но Сакурако, королева бестактности, спросила прямо. — …Да, верно. Сонэ Нацуко. Она ухаживала за мной и когда-то была моей единственной, незаменимой подругой. Госпожа Харума на миг свела брови, будто поморщилась, а потом печально улыбнулась. К счастью, она выглядела не столько оскорблённой нашим вопросом, сколько опечаленной ответом. — Подругой… Вот как… Повторяя это, я держал под рукой сложенную фотографию. Хотел передать её, но почему-то не решался. Потому что увидел на обороте то тревожное пятистишие. И тут же понял: одна из женщин на фотографии, похоже, молодая госпожа Харума. Поэтому мне и показалось, что я её видел. — Эм… Это всё? — Что? А, нет, есть ещё… Заметив горячий, полный ожидания взгляд госпожи Харумы на моей остановившейся руке, я растерялся. Поспешно достал всё, кроме фотографии: сборник стихов, открытки, письма. В конце положил на стол очки и, помедлив, всё-таки запихнул фотографию в угол сумки. Ведь содержание такое. Я не знал, зачем Нацуко и кому это написала, но почему-то казалось… будто это упрёк госпоже Харуме. — Это всё. От неловкости из-за лжи улыбка вышла натянутой. Госпожа Харума, наверное, всё поняла. Она нахмурилась и посмотрела на реликвии с недовольным, неудовлетворённым видом, словно там не хватало чего-то очень важного. — Эм… Там, конечно, были ещё вещи для уроков, одежда и прочее, но они вам тоже нужны?.. Ещё старые фотографии. Я робко, тихим голосом добавил про фотографии. Госпожа Харума покачала головой. Потом снова задумалась и слабо усмехнулась. — Да, наверное… Чего это я ждала, ведь там не могло быть такой вещи. — Простите, если можно… Могу спросить, какой вещи? — …Я думала, найдётся ещё одна кость. На мой вопрос госпожа Харума опустила голову, немного помолчала и неохотно пробормотала это. — А! Костей там много. А, так речь о костях. Я переглянулся с Сакурако и сказал это с облегчением. Костей у нас сколько угодно. Интересно, какого животного? Может, учитель Сасаки, как и Сакурако, тоже сделал препарат из питомца? — Если скажете, я принесу. Чьи кости? Я рассказал, что мы составили список всех препаратов из кабинета биологии. Госпожа Харума посмотрела на меня со странным выражением и снова потратила много времени, прежде чем заговорить. — Видите ли… это… кости ребёнка. — …Что? Она наконец произнесла это, явно с трудом. — Ребёнка… животного, да? — Нет. Человеческого ребёнка. Кости младенца. — А… Слова не вышли. — Эм… Это уже вряд ли… С перекошенным лицом я мельком посмотрел на Сакурако, словно спрашивая: такого ведь не было? Она пожала плечами. — …Простите, такого не было. Раз уж там были кости женщины, другие человеческие кости тоже не были бы невозможны. Но госпожа Харума спрашивала не наугад: в её тоне звучало знание. Честно говоря, я не понимал, можно ли расспрашивать подробнее. Но Сакурако, как всегда не умеющая читать атмосферу, шагнула передо мной и резко спросила: — Чьи кости? Госпожа Харума тоже, кажется, не могла решить, стоит ли рассказывать. Конечно. Наверное, это была не обычная история. И всё же, то ли потому что она так беспокоилась об этих костях, то ли потому что решила, что скрывать дальше нехорошо, она наконец глубоко вдохнула, словно собираясь с духом. — …Это было очень давно. Тайна только наша с Нацуко. Но я сама уже скоро в могилу, Нацуко меня простит. Госпожа Харума снова глубоко выдохнула. — Когда мне было семнадцать или около того… Нацуко родила ребёнка, не будучи замужем. — Это, может быть… — Нет, отец был не мой брат. Это я могу сказать точно. Брат… брат любил Нацуко, но она не отвечала ему тем же. …Хотя нет, в чужую душу не заглянешь. Но, по крайней мере, она хорошо понимала своё положение. Раз кости могли оказаться в кабинете биологии… Я подумал об этом и поспешил с выводом. Но госпожа Харума сразу отвергла его, не дав мне договорить. И я узнал, что чувствовал учитель Сасаки к Нацуко. Держать рядом кости любимого человека. Как Сакурако выставила скелет любимой кошки в гостиной. По груди снова поползла густая неприятная дрожь. — Моя семья закрыла магазин примерно тогда, когда брату было за двадцать, но раньше мы были крупным торговым домом. А Нацуко была дочерью проститутки, и отца её никто не знал. Она не ровня моему брату. К тому же Нацу мне не лгала. Отец был другим мужчиной, которого я тоже знала. Разговорившись, госпожа Харума стала говорить ровно и спокойно. — О ребёнке мы узнали, когда живот уже начал расти. Пока думали, что делать, он рос, и однажды у Нацуко внезапно начались роды. Из-за ног я жила отдельно, во флигеле, и, к счастью, люди туда не заходили. Нацуко родила прямо в моей комнате. — В комнате?! — Думаю, это опасно. Но раньше ведь и дома рожали с повитухой. И всё же рожать одним, без специалистов, разве это не правда опасно? Хотя и сейчас часто слышишь новости о том, как кто-то, никому не сказав, рожает ребёнка дома в одиночку. И о том, что с младенцами в таких новостях случается печальный конец. Мне стало тревожно. — И оба… Нацуко и ребёнок были в порядке? На мой вопрос госпожа Харума покачала головой. — Это был очень маленький младенец. Возможно, недоношенный. Возможно, он умер ещё в утробе и таким родился. Но в любом случае ребёнок появился на свет без единого крика и тут же ушёл. У отца была другая семья. Как бы ужасно это ни звучало… мертворождение нас спасло. Да, ситуация, наверное, не была такой, где ребёнка ждали. Но почему тогда говорить такое? — подумал я. Какими бы ни были обстоятельства, называть смерть «спасением» казалось слишком эгоистичным и жестоким. — И всё равно, даже нежеланный ребёнок, это было бесконечно грустно. К счастью, после родов Нацуко осталась жива. Плача, она пошла выбросить мёртвого ребёнка. И всё же госпожа Харума, похоже, не говорила об этом без сожаления. Она закрыла лицо обеими руками, а потом продолжила. Глаза у неё покраснели от слёз. — Долгая ночь закончилась, Нацуко вернулась с бледным лицом и сказала: ребёнка она похоронила, но брат всё узнал. К счастью, брат умел хранить тайны. Он никому об этом не рассказал. Госпожа Харума снова закрыла лицо. — Но даже после того, как брат, который должен был унаследовать семейное дело, сказал, что хочет стать учителем, и был изгнан из дома, Нацуко за него не вышла. Между ними точно пролегла трещина. И между мной и Нацуко тоже всё стало неловким; когда решилась моя помолвка, она тоже ушла от меня. С трудом договорив до этого места, госпожа Харума тихо заплакала. Мы с Сакурако какое-то время молчали и ждали, пока она успокоится. Я подумал, не уйти ли тихо и оставить её, но это тоже казалось неловким. — …И всё же брат, наверное, так и не смог забыть Нацуко. Через некоторое время госпожа Харума заговорила снова. Вытирая глаза платком, она произнесла это прочувствованно. — Бабушка Нацуко когда-то была проституткой в квартале Накадзима, а мать зарабатывала частной проституцией и умерла рано. У Нацуко не было ни известного отца, ни родни, так что забрать её кости могли только мы. — Квартале? — Вы молоды, это может вас удивить, но с эпохи Мэйдзи до Сёва, с тех пор как в Асахикаву переселили Седьмую дивизию, здесь был квартал, где жили проститутки, организованный государством. — В Асахикаве? — Да. Если говорят «квартал развлечений», я представляю места, где были куртизанки. Я видел такое в фильмах и сериалах по манге и примерно понимал, что это. Но думал, что такое существовало только в Эдо или других больших исторических городах. Трудно было поверить, что подобное было и в такой провинциально пахнущей Асахикаве. И всё же я слышал, как однажды пьяный дедушка говорил, что такие магазины, где покупали и продавали женщин, существовали сравнительно недавно. Говорят, в центре города был район особых питейных заведений, а под эстакадой — места, которые притворялись закусочными, хотя на самом деле были «такими» заведениями. — Я, как видите, не могла передвигаться, а родители к тому времени уже умерли. Брат, наверное, поэтому и оставил её рядом с собой. Вот я и подумала: может быть, он хранил кости ребёнка Нацуко вместе с её костями. Договорив до этого, госпожа Харума заметила, что мы всё ещё стоим, и поспешно предложила нам стулья. Но атмосфера совсем не располагала задерживаться, и я вежливо отказался. — …В итоге детей у меня не было, муж умер раньше меня, и я вот так живу одна. Может, поэтому я часто вспоминаю того младенца. Мне его ужасно жалко, я всё думаю о нём… Прижав «Омелу» к груди, госпожа Харума печально посмотрела в окно. — Если бы можно было, я хотела бы положить его вместе с Нацуко в нашу могилу… Но всё-таки в школе его не было. Госпожа Харума разочарованно пробормотала. Сакурако холодно добавила: — Да. В школе его нет. — Сакура… Я хотел остановить её: не надо так жестоко. Но Сакурако раскрыла ладонь, словно отвергая моё вмешательство, и перебила меня. — Однако он может быть в другом месте. — Правда?! Госпожа Харума подалась вперёд. При этом «Омела» выскользнула у неё из рук и с сухим шорохом упала на пол. Сакурако медленно подняла книгу. — Омела. — Омела…? — На Сюнкодай есть памятная стела «Омелы». Сакурако показала мне заднюю обложку. На ней действительно были выцарапаны слова: «На Сюнкодай». 6 Покинув госпожу Харуму, мы сразу поехали на Сюнкодай. Проехали подземный переход, свернули по дороге к Суэхиро, и вскоре показался парк Сюнкодай. Мы по невнимательности проскочили парковку, но, судя по навигатору, там были и другие места, где можно оставить машину. Сакурако свернула направо перед атлетическим парком и поехала дальше по дороге. Справа тянулся лес, но слева была обычная жилая застройка, и я начал сомневаться, правда ли тут может быть какая-то стела. — Я в эти места почти не приезжаю. Сакурако, похоже, немного знала этот район. Вскоре мы увидели ещё одну парковку и вышли из машины. Она закинула рюкзак на плечо, и мы пошли вдоль леса; вскоре я увидел тропинку и табличку с красной стрелкой: «Стела „Омелы“. Заросли белокрыльника». — Белокрыльник… — Да. Ранней весной здесь растёт целая колония белокрыльника. Сакурако коротко сказала это и вошла на тропу. Белокрыльник цветёт у воды, и вокруг пахло прозрачной водой, густыми деревьями и землёй. Запах леса был таким насыщенным, что трудно было поверить, будто мы в городской черте. Я удивился. — Сюда, да? Мы спустились по тропе, которая шла под уклон. Вскоре дорога раздваивалась, но, чтобы мы не заблудились, там снова стояла узкая табличка, указывающая к стеле «Омелы». Мы снова поднялись по склону, окружённому бамбуковой травой и берёзами. Из-за вчерашнего дождя ноги чуть скользили, и я посмотрел на Сакурако, идущую впереди. — Осторожнее, не упа… В тот самый миг, когда я её окликнул, я сам, жалкий человек, опустился коленом на склон. — Ты… это сейчас кому сказал? Сакурако протянула мне руку, подняла меня наверх и широко ухмыльнулась. Не обращая внимания на грязь на ладони, она стряхивала грязь с моего колена и тихо сдерживала смех. Потом смех всё-таки прорвался. — Не обязательно так смеяться… Мне было досадно и стыдно, но, глядя на смеющуюся Сакурако, я постепенно и сам начал находить это забавным. В итоге мы оба расхохотались, и испуганная нами маленькая птица захлопала крыльями и улетела. Мне показалось, что я очень давно не видел невинной улыбки Сакурако. Всё-таки я люблю её улыбку. И, как ни крути, люблю вот так куда-то ездить с ней. — И всё-таки я не знал, что здесь есть такая стела. Когда мы поднялись, дорога образовала Т-образный перекрёсток. Следуя указателю, мы повернули направо. Отсюда тропа была аккуратно вымощена. Мы почему-то пошли рядом по узкой дороге, где качались берёзы и бамбуковая трава. — Поползень. А сейчас была седоголовая овсянка. Если повезёт, здесь можно встретить и большого пёстрого дятла. Слушая птичий щебет, Сакурако объясняла мне, кто поёт. Большой пёстрый дятел — это, проще говоря, дятел. Я не знал, что такие птицы живут даже в городе. Вскоре дорога подошла к тупику со скамейками. Там была тропа вниз, и я решил, что нам туда, но Сакурако указала за скамейки. — Здесь. Площадка для отдыха была сделана кругом. И когда я присмотрелся, увидел одну каменную стелу, словно обращённую к нескольким скамейкам. — А… На ней было высечено только: «Стела „Омелы“ Роки». Какая-то одинокая стела. Может, хоть то, что сквозь деревья отсюда виден город Асахикава, немного её спасало. — Очень тихое и грустное место… — Лучше, чем шумное. Сакурако сказала это, положила рюкзак на большую скамью рядом, похожую на стол, и стала обходить стелу. Вокруг неё было вымощено. Сакурако немного подумала, а потом перевела взгляд на берёзу прямо рядом со стелой. — Дай лопату. — Что случилось? Я, как было сказано, достал из её рюкзака складную лопатку. — Кто знает. Она привычным движением собрала лопатку и вонзила её у корней берёзы. Я поспешно посмотрел на дерево. У корня оно раздваивалось и раскидывало тонкие ветки так, будто две половины отвернулись друг от друга. — Эта берёза… какая-то грустная. «Омела», кажется, была историей трагической любви. Рядом с ней такое дерево выглядело символично. И в то же время оно внезапно напомнило мне учителя Сасаки и Нацуко. Сакурако начала копать у корней берёзы. — Давайте я сменю. — Думаю, закопано глубоко. Иначе звери могли бы разрыть. Я не хотел думать о том, что там зарыто. Но работа, видимо, предстояла физическая; немного помедлив, я всё-таки сменил Сакурако. У лопатки слегка шаталась головка, копать глубоко было непросто. — Копай осторожно. Если его зарыли прямо так, можно не найти. Это кости младенца. Тогда, наверное, лучше немного углубиться и снова уступить Сакурако. Думая об этом, я продолжал копать. Но не прошло и пяти минут, как наконечник лопатки задел что-то твёрдое. — А. — Что? — Это… На кость по ощущениям не похоже. Звук был твёрже, скорее металлический. Я отбросил лопатку и стал разгребать землю руками. Вскоре из влажной земли показалась маленькая квадратная металлическая коробка. — Всё-таки… не кость. Я поднял её, стряхнул землю и передал Сакурако. — Музыкальная шкатулка…? Это был предмет около двадцати сантиметров, похоже сломанная музыкальная шкатулка. Заводной ключ был сломан, внутри забилась земля. Сакурако, не заботясь о грязи, вытерла её подолом рубашки. Мне мельком бросились в глаза её белый живот и пупок. Шкатулка, кажется, была устроена как небольшая коробочка для мелочей. Сакурако медленно открыла крышку. Внутри крышки было зеркало, покрытое трещиной. Дно шкатулки было выстлано красной тканью, а внутри, похоже, имелся второй ярус. — Сакурако. — Да. Верхний лоток снялся с тихим стуком. — … Я задержал дыхание. — …Они тоже кремированные? — Нет. Но мелких костей не хватает, и они не отбелены. Полагаю, тело, когда-то зарытое в земле, выкопали и переложили сюда. Сакурако ответила тихо. В шкатулке лежали маленькие человеческие кости, сложенные в форму тела. — …Не могу поверить, что они правда здесь… Не обращая внимания на моё потрясение, Сакурако села на ближайшую скамью и стала бережно вынимать и проверять кости из шкатулки. Я отвёл взгляд. Было не столько мерзко, сколько грустно. — Мм? — Что такое? Сакурако остановилась и подняла один осколок кости. Это была кольцеобразная кость. Я вдруг задумался: какая это часть тела? Она была чуть меньше черепа. — …Это не кость младенца. Вероятно, она принадлежит женщине по имени Нацуко, которую нашли в кладовой. Фрагмент поясничного позвонка. — Поясничного? Почему он здесь? Сакурако с недоумением посмотрела на кость. И правда, почему она оказалась среди других? Но вдруг Сакурако рассмеялась. — Сакурако? — Грудь. Понятно. — Грудь? Я моргнул. — Mammillary process. Поясничные позвонки — это ряд костей, и у них есть пять крупных отростков. По бокам от центрального, если сравнивать с человеческой рукой — примерно там, где указательный и безымянный пальцы. Следы этих поперечных отростков на латыни называют маленькими грудями. Сакурако погладила кость на ладони и улыбнулась. — То есть… — Скорее всего, её положил учитель Сасаки. Очень на него похоже. Костяному младенцу — костяную грудь. Да, это действительно мысль человека, прекрасно знающего кости. Наверное, это была его доброта: чтобы ребёнку хотя бы не было одиноко. — Значит… после смерти Нацуко учитель Сасаки выкопал кости ребёнка, сложил в эту шкатулку и снова закопал здесь? — Вероятно. Сакурако вернула кость в шкатулку и уже собиралась закрыть крышку, но, кажется, что-то заметила и снова просунула внутрь пальцы. — Что это… Пробормотала она. — Что-то нашли? — Нет… Сакурако сказала это почти стоном. Она осторожно выкладывала на потускневший красный фетр шкатулки маленькие белые косточки. Они были такими крошечными, что казалось, вот-вот растают и исчезнут. — Большой палец… той же длины, что и третий. — Третий? Я не понял, что она хочет сказать. Но она действительно хмурилась, глядя на кости, словно что-то её глубоко тревожило. — И что… это значит? — Нет… Сначала вернёмся к той даме. Сакурако вручила мне рюкзак и грязную лопатку, прижала шкатулку к груди и быстрым шагом пошла обратно по тропе. В машине она снова почти всё время молчала. Когда мы вернулись к госпоже Харуме, она, едва увидев шкатулку в руках Сакурако, словно что-то поняла и резко раскрыла глаза. — Нашлись?! Госпожа Харума подъехала к нам на коляске. — Вы искали это? — Ах… С нечленораздельным звуком госпожа Харума протянула руки и приняла шкатулку. Она лишь чуть-чуть заглянула внутрь, сразу закрыла крышку и прижала шкатулку к груди. — Теперь… теперь я смогу положить его вместе с ней в могилу. — Да. Тогда однажды и настоящая мать окажется в той же могиле. — Что…? Голос госпожи Харумы дрожал от рыданий, а Сакурако спокойно сказала это и кивнула. Но из горла госпожи Харумы вырвался короткий испуганный звук. — Ч-что вы говорите? — Разве нет? Вы ведь тоже войдёте в эту могилу. — Сакурако, настоящая мать… Но ведь ребёнок был Нацуко… Я тоже не понимал, о чём она. — Нет. Не она. Но Сакурако твёрдо покачала головой. Кончики сцепленных пальцев госпожи Харумы беспокойно дрожали. — Причин несколько. Сказав это, Сакурако без спроса придвинула стул, тяжело села, закинула длинную ногу на ногу и посмотрела на госпожу Харуму. Та незаметно побледнела и, испуганно избегая взгляда Сакурако, опустила голову. — Вы сказали, что женщина по имени Нацуко родила ребёнка в вашей комнате и сама пошла его хоронить. Не факт, что она похоронила младенца именно на Сюнкодай, но для женщины сразу после родов такая работа была бы слишком трудной. Ошибка могла стоить жизни. Это, пожалуй, правда. Даже мне, мужчине, копать у корней дерева было тяжело, пусть и недолго. Делать такое после родов кажется почти невозможным. — Кроме того, если её мать и бабушка, как вы сказали, торговали собой, она, забеременев нежеланным ребёнком, могла знать, куда обратиться. Судя по тазу, женщина по имени Нацуко действительно была беременна в прошлом. Так или иначе, ей не было необходимости рожать именно в вашей комнате. Но роды, по вашим словам, произошли там. Значит… была причина, по которой это должно было случиться именно там. Госпожа Харума молчала, всё так же опустив голову. Она не кивнула, но и не отвергла слова Сакурако. — Я не хочу этим сказать что-то особенное. И не думаю, что вы убили ребёнка. На первый взгляд травм не видно. Плод младше тридцати двух недель не может самостоятельно дышать, потому что лёгкие ещё не сформированы. Возможно и то, что умерший внутриутробно плод просто вышел наружу. Родится ли младенец живым, не зависит от желания матери. Они рождаются по собственной воле. Госпожа Харума вздрогнула. Кулаки у неё на коленях крепко сжались. — Поэтому я не хочу вас обвинять. Просто хочу знать. Я не люблю, когда меня обманывают. Ребёнка родила не Нацуко. Это были вы, верно? — … — Пальцы младенца. Они были того же кельтского типа, что и у вас. Конечно, форма стопы родителя не обязательно наследуется напрямую. Но, по крайней мере, у женщины по имени Нацуко большой палец был длиннее остальных: египетский тип. Госпожа Харума долго молчала, сжимая кулаки так сильно, что они побелели. В тяжёлой тишине из открытого окна доносился уличный шум. — Кельтский тип стопы действительно очень редок. Раз это наследуемый признак, нельзя полностью исключить, что где-то локально он встречается чаще. И случайное совпадение тоже не невозможно. Но с точки зрения вероятности матерью младенца следует считать женщину с кельтским типом стопы. То есть мать младенца — вы. — …Вы правы. Наконец госпожа Харума тонко и долго выдохнула. — У отца и брата была такая же форма стопы. Она подняла лицо с видом человека, который сдался, и сказала это спокойным тоном. — Мы с Нацуко действительно были очень близки. Я знала о её происхождении, но мы были почти ровесницами, и я сама не могла свободно выходить наружу. Отец привёл Нацуко, мы сразу поладили, и дни стали такими счастливыми, что веселее, казалось, не бывает. Ки-и, ки-и, ки-и — заскрипела коляска. Госпожа Харума подъехала к окну и прикрыла его наполовину, чтобы ветер не дул слишком сильно. — Нацуко заботилась обо мне так преданно. Словно любила моё тело как своё собственное. Нам достаточно было встретиться взглядами, и мы понимали чувства друг друга, будто были связанными половинками одного целого. А эту шкатулку я подарила ей. Это было моё сокровище. Госпожа Харума нежно посмотрела на шкатулку. Та лежала на столике у кровати и тускло блестела в лучах клонящегося солнца. Снова медленно поскрипывая колёсами, госпожа Харума вернулась к кровати и стала осторожно вытирать землю со шкатулки полотенцем. И под аккомпанемент двух мерных звуков — шороха полотенца и скрипа столика — она негромко, запинаясь, раскрыла нам своё прошлое. О том, как влюбилась в мужчину, знакомого отца, который время от времени бывал у них дома. О том, как Нацуко писала для неё прекрасные любовные письма. О том, как благодаря умелому посредничеству Нацуко им удалось тайно растить любовь. О том, как потом, когда против воли госпожи Харумы уже продвигали разговоры о помолвке, она узнала, что у возлюбленного есть семья, рассталась с ним и одновременно поняла, что носит ребёнка. — Наверное, Нацуко, которая помогала мне в любви, тоже чувствовала вину. Пока мы вдвоём не знали, что делать, у меня внезапно начались роды. С помощью Нацуко я родила ребёнка, а она позаботилась обо всём: и о комнате, испачканной кровью, и о мёртвом младенце. Сакурако, сложив пальцы на коленях треугольником, на редкость тихо слушала рассказ госпожи Харумы. Ребёнка, как и вывела Сакурако, родила всё-таки госпожа Харума. Поэтому Нацуко и смогла сразу пойти хоронить ребёнка. Но какой смысл был вот так вскрывать её прошлое? — Нацуко защитила меня. Даже ценой своей любви к моему брату. Но когда я вышла замуж, Нацуко ушла от меня. Голос госпожи Харумы дрогнул. — Когда я опомнилась, я осталась одна. Хотя, возможно, это и называется расплатой за собственные поступки. Госпожа Харума печально сказала это, посмотрела на вещи учителя Сасаки и шкатулку и тихо заплакала. Я ничего не мог сказать. Банальное утешение ничего бы не значило и было бы невежливым. А особых слов я не нашёл. Сакурако тоже молчала. В итоге мы просто сидели на стульях и молчали, пока не зашло солнце и комната не потемнела. В машине на обратном пути было тяжело. Я совсем пал духом, чувствовал безысходность и уже не имел сил расспрашивать Сакурако о кошачьих костях. — В итоге… почему учитель Сасаки не похоронил кости Нацуко? — …А как ты думаешь? После короткой паузы Сакурако ответила вопросом. — Не знаю. Сначала я подумал, что он так сильно её любил. Но если любил настолько, почему не добился своего и не был с ней до конца… Учитель Сасаки так и остался в моей голове неясным. Он не похоронил кости потому, что любил кости? Или потому, что любил Нацуко? — Твоя дурная привычка. — Что? Сакурако бросила взгляд в мою сторону, пока я мучился мыслями, и сказала: — Истина не всегда бывает одна. — Что вы имеете в виду? — Кости младенца выкопал, скорее всего, учитель Сасаки. И я не думаю, что он не заметил фаланг пальцев ребёнка. Возможно, так и есть. Раз заметила даже Сакурако, то учитель Сасаки, который отчищал кости, не мог не заметить. Тем более он был учителем биологии. Но почему это стало причиной, по которой он не сошёлся с Нацуко? — Не понимаешь? Заметив фаланги, он всё равно положил внутрь кости Нацуко. Думаю, потому что ошибочно считал матерью ребёнка именно её. Он тоже знал, что такая форма стопы редка. Увидев младенца с такой же формой стопы, как у его сестры, почему он всё равно не заподозрил сестру? Тебе не странно? — Это… да, правда. — Госпожа Харума сказала, что форма стопы наследуется по отцовской линии. Поэтому учитель Сасаки, вероятно, подумал, что отцом женщины по имени Нацуко был его собственный отец. — Что? Н-но ведь у Нацуко отца не было… И тут я наконец понял. Да, отец Нацуко неизвестен. Но доказать, правда это или нет, трудно. Возможно, в действительности отец учителя Сасаки и госпожи Харумы был в таких отношениях с матерью Нацуко. — А… вот как. — Госпожа Харума тоже сказала, что они с Нацуко были похожи. Наверняка окружающие думали так же. Тогда и обстоятельства, при которых она попала в дом Сасаки, выглядят понятными. Как было на самом деле, неизвестно. Но, по крайней мере, учитель, вероятно, так считал. Кости младенца сохранили форму. Если тело не кремировать, а закопать в землю, кости тоже возвращаются в почву. Поэтому, думаю, учитель выкопал младенца через несколько лет. И тогда, вероятно, убедился, что между ним и Нацуко есть кровная связь. Дальше ты и сам понимаешь, словно сказала Сакурако, снова мельком посмотрела на меня и прибавила громкость стерео, вслушиваясь в голос владыки Диабеля. — Понятно… Вот почему… Это была грустная история. И всё-таки прятать в комнате кости любимой женщины или выкапывать кости младенца — не нормально. Но Сакурако, наверное, понимала. Глядя на её невозмутимый профиль за рулём, я подумал: наверное, я смогу понять этого человека, но никогда не смогу понять её сердце. 7 На следующий день я отменил встречу с другом и приехал в Каймоно-коэн. Я поставил велосипед на стоянке, посмеявшись над табличкой «Не кормить голубей», где у слога «ни» стерлась вертикальная черта и получилось что-то вроде «голубей ко», и направился в большой книжный у вокзала. Вечером, вернувшись домой, я всё-таки не смог перестать думать о том, что за книга «Омела». Я не был уверен, что найду её сам, поэтому сразу воспользовался поисковым терминалом. Результат велел обратиться напрямую к сотруднику. — Что, её нет? — Простите, можно заказать полное собрание сочинений Токутоми Роки, но… Когда я спросил у стойки, мне сказали, что отдельно «Омела» уже не продаётся. — Полное собрание… Там ведь много томов? — Да. Кажется, больше двадцати. По одному они не продаются. — Д-двадцать… Купить всё собрание — это, как ни крути, уровень, на котором улетает не одна купюра с Юкити. — Понятно. Ничего, спасибо… Конечно, я не мог такое купить, поэтому поблагодарил доброго сотрудника, который специально проверил по компьютеру, и вышел из магазина. Обычные карманные издания, похоже, все сняты с печати. Я подумал, не сходить ли к госпоже Харуме и не попросить у неё книгу. Но не хотелось. Уже собираясь смириться и тронуться на велосипеде, я вспомнил, что учитель Исодзаки говорил: на внеклассном занятии он видел стенд об «Омеле». — Точно, музей Хокутин. Отсюда было далековато, но доехать можно. К счастью, погода была ни жаркой, ни холодной, а как раз приятной, слегка пасмурной. То ли поэтому ехалось легко, но дорога оказалась не такой тяжёлой, как я ожидал, и я добрался раньше, чем планировал. Главное, чтобы не был выходной. Белая табличка с красными буквами «Открыто» встретила меня у входа. И, похоже, вход был бесплатный. Это очень радовало. Я вошёл в кирпичное здание, и внутри оно, как и ожидалось, отличалось от обычного музея. Плакаты на стенах были связаны с Силами самообороны, у входа в магазине продавались камуфляжные сумки и DVD с Blue Impulse. Женщина на стойке регистрации тоже была строго одета в жакет цвета хаки, похожий на парадную форму Сил самообороны. Сразу у входа на большом экране шло не историческое видео, а что-то связанное с Силами самообороны. Музей находится на территории асахикавского гарнизона сухопутных Сил самообороны, так что это естественно. И всё же я начал тревожиться: правда ли здесь есть материалы по «Омеле» и Роке? Но стоило пройти к экспозиции, и тревога исчезла. Музей Хокутин был музеем истории Асахикавы: освоение земли, переселение Седьмой дивизии, развитие города как военного. Живо и откровенно там были представлены трудности людей, осваивавших суровую природу, жизнь переселенцев, тоска, страдания и решимость призванных солдат, погибших на войне. Я задумался, почему это так берёт за сердце, и понял: большая часть экспонатов похожа на вещи умерших. Не прилизанные выставочные предметы, а вещи, у которых когда-то точно был владелец, жизнь, следы использования. Всё это подступало ко мне слишком ясно. Одновременно там были выставлены ружья, мечи и другое оружие, созданное, без сомнения, чтобы отнимать жизни. Я всё-таки парень: от гладкого блеска на миг захватило дух, но стоило подумать, что на самом деле они могли купаться в крови, стало не по себе, и я поспешно ушёл дальше. Сильнее всего потрясало то, что все эти вещи были безусловно современными. Не древность, а всего каких-то сто лет назад или около того. Это снова меня удивило. Выставленный велосипед был чёрным и тускло блестел, но мало отличался от тех, на которых ездим мы. Седьмая дивизия, известная как северный гарнизон, сформированная для защиты и освоения Хоккайдо, — неотъемлемая часть истории Асахикавы. Около 1900 года её передислокация сюда сильно изменило город. Население, не дотягивавшее и до четырёх тысяч, через десять лет стало сорокатысячным; перемены, наверное, были огромными. Снова удивляясь старому облику Асахикавы, я обошёл экспозицию с первого этажа на второй и со второго обратно на первый, а потом заметил, что раздела об «Омеле» так и не было. Может, учитель Исодзаки ошибся? Я уже собирался уходить и вдруг увидел, что в глубине магазинчика у входа есть книжный уголок. — Так он был прямо у входа… Едва не уйдя, я подошёл к уголку. Там, рядом с разными книгами об Асахикаве, был выставлен стенд «Седьмая дивизия и литература». — Нашёл. «Омела»… Рядом с именами Ито Сэй, Иноуэ Ясуси и Мори Огай, писателей, связанных с Седьмой дивизией, большая часть стенда была посвящена Роке. Кроме панели, там были чайная утварь, веер и другие повседневные вещи, возможно, которыми он пользовался, когда приезжал на Хоккайдо, а также несколько его произведений. Особенно много места занимала «Омела». Рока, хоть его и называли писателем, связанным с Асахикавой, кажется, был токийским писателем. Но «Омела» связана с Асахикавой потому, что главный герой служил в Седьмой дивизии и жил в Асахикаве. Похоже, реальный юноша, состоявший в Седьмой дивизии, записал свою жизнь и попросил Року превратить её в книгу. — Самоубийство из пистолета… Несчастный человек по имени Дзэнпэй, потерявший в молодости слишком многое, покончил с собой, выстрелив из пистолета. Я вспомнил старый пистолет, выставленный на втором этаже. — Вас это заинтересовало? — А? Когда меня внезапно окликнули, рядом оказался крупный мужчина в военной форме. — А… Просто я хотел узнать, о чём книга. Искал в книжном, но её вроде уже не печатают. — Да. В любом случае, даже если читать, она немного сложная, не из лёгких. Сказавший это мужчина, похоже, был директором музея. Он попросил меня немного подождать и спустя некоторое время вернулся с одной книгой. В ней пересказывалась «Омела» и рассказывалась жизнь молодого человека, ставшего прототипом героя. — Дам вам почитать это. Думаю, так будет понятнее. — Что? Правда можно?! Я удивился такому внезапному предложению, но постарался как можно вежливее поблагодарить. Когда я рассказал, что пропустил день внеклассного занятия, директор даже провёл мне экскурсию по музею. Наверное, принял за прилежного ученика. Когда на втором этаже я спросил о пистолете, мне сказали, что этот сравнительно новый, а пистолет, из которого умер Дзэнпэй, был гораздо старше. — На Сюнкодай вы уже были? Директор остановился напротив пистолетов, у витрины с множеством мечей, и обернулся ко мне. — А… да. Красивое, но грустное место. — Там есть стихотворение Роки: «Сюнкодай. Стою, вспоминая юношу, чьи кишки разорваны, и дует осенний ветер». — Кишки… Рока и кишки. Песня Нацуко была написана по образцу этой? Но всё равно звучание пробирало до дрожи. Я нахмурился, и директор, кажется, понял мои мысли; он медленно покачал головой. — Нет. «Кишки разорваны» звучит жутко, особенно учитывая самоубийство Дзэнпэя, но на самом деле смысл не такой. Дзэнпэй умер у себя на родине, в Мияко. В клинке меча, влажно блестевшем передо мной, отражался я, непонимающе моргающий. — Правильно понимать это как «разрывающее кишки» чувство. То есть душевная мука. Страдание разлуки, грусть, боль такая, будто кишки рвутся. — Что…? — Рока, вероятно, очень проникся Дзэнпэем. Он выразил этим словом боль от того, что Дзэнпэй умер с сожалениями, и всю тяжесть его жизни. — Разрывающее сердце чувство… — Думаю, это был очень прямой юноша. Именно поэтому его сожаление, наверное, было больно и самому Роке… Что-то случилось? — А. Нет. Директор с удивлением окликнул меня, застывшего на месте. Я поспешно пришёл в себя, но чувствовал, как сердце бешено колотится под рёбрами. После объяснений я покинул музей Хокутин и снова сел на велосипед. На обратном пути стало ужасно холодно, и я решил заглянуть в магазин тайяки. Он существует уже очень давно, раньше был у вокзала Асахикавы. Помню, в холодные дни, пока мы ждали автобус, бабушка часто покупала мне там сладости. — Можно что-нибудь сразу купить? Банановую выпечку или тайяки, что угодно. Все жители Асахикавы любят тайяки из этого магазина. Особенно банановая выпечка отсюда — без преувеличения душевный вкус Асахикавы. Насколько она популярна? Здесь покупают по двадцать, по тридцать штук за раз. Даже у нас в морозилке обычно лежат их тайяки. Поэтому часто, если прийти внезапно, ничего не купишь; нужно заранее звонить и заказывать. — Две тайяки могу дать сразу. — О, тогда пожалуйста. К счастью, сегодня мне удалось сразу взять две штуки. — Горя… ай! Тёплая еда добра и к сердцу. Выйдя из магазина, я сразу достал из пакета горячую тайяки и откусил. Сладкая горячая паста из бобов с идеальной солоноватостью мягко и сочно вытекла изнутри. Тонкое тесто было хрустящим и ароматным, но не терялось само по себе; оно крепко держало начинку и подчёркивало её. Не обращая внимания на то, что могу обжечь язык, я за несколько укусов съел первую. Хотел было взяться за вторую, но раз уж есть возможность, захотелось на этот раз есть медленнее. Купив чай в круглосуточном магазине, я устроился на скамейке на улице Гиндза Накамисэ. Стараясь не испачкать руки тайяки, я достал со дна сумки одолженную «Омелу» и открыл. Это была по-настоящему грустная история. Всё начиналось с того, что отца героя несправедливо заключили под стражу. Но благодаря помощи одного генерала главный герой Дзэнпэй смог учиться, влюбился в дочь полковника, которого генерал назначил его опекуном, стал её наречённым, однако из-за множества причин помолвку расторгли. Он поступил в военное училище, был распределён в Седьмую дивизию, потом началась война, но судьба не стала к нему мягче. Они с невестой по-прежнему любили друг друга, но окружающие не позволяли им быть вместе; отчаянные усилия ломались безжалостно, Дзэнпэй был ранен, заболел туберкулёзом и на родине застрелился. В его жизни слишком многое осталось без награды и без прощения. Читая, я думал о женщине по имени Нацуко. Я достал из сумки фотографию, которую так и не вернул. Жизнь Дзэнпэя, который сравнивал себя с омелой, потому что существовал благодаря поддержке генерала, почему-то наложилась у меня на Нацуко. Наверное, поэтому ей нравилась эта книга. И именно поэтому для них «Омела» имела особый смысл. — Разрывающая кишки… Я вспомнил стихотворение Роки. Я решил, что песня Нацуко — упрёк. Но что если она была написана по образцу стиха Роки, а «кишки» означали разрывающее сердце страдание? К омеле приравняв свои мечты, мой труп — над разорванным нутром белокрыльник расцветёт. Может, смысл был таким: «Моя жизнь, как омела, была зависимой и не такой, как хотелось, но над этой печалью теперь всё же расцвели цветы». Цветение цветов не казалось мне простым горем. Я уже умру, мне было больно и обидно, но теперь не надо об этом тревожиться. Возможно, именно такие слова Нацуко оставила госпоже Харуме. — …Надо вернуть. С этой недели уже октябрь. День короткий. Скоро наступит ночь. Я понимал это, но всё равно снова сел на велосипед. Так оставлять нельзя. Госпожа Харума удивилась моему внезапному визиту, но не прогнала. Я извинился за то, что вчера не отдал фотографию, и теперь передал её. Увидев песню Нацуко, госпожа Харума снова тихо заплакала. Но эти слёзы казались теплее, чем вчера. 8 В понедельник следующей недели я снова был в кладовой. Учитель сказал, что немного задержится. Мне предстояло одному начать уборку, но раньше сортировки я решил ещё раз поискать кошачьи кости. — Всё-таки… нет. Но похожих костей так и не нашлось. Почему Сакурако украла школьный препарат? Причём не какой-то особенный, а кость, которая у неё уже была. — А, чёрт. Задумавшись, я прислонился к стене кабинета биологии, и за спиной снова раздался неприятный звук. Плакат со скелетом. Хотя я уже однажды это сделал, я опять его порвал. И на этот раз серьёзнее: часть руки громко разошлась. Я поспешно снял плакат и заклеил его скотчем. Но из-за спешки локтевая и лучевая кости немного сместились. — Совсем чуть-чуть, ничего страшного… Я подумал, не переклеить ли, но если снова оторвать скотч, повреждение станет только хуже, поэтому оставил. На букву U в слове Ulna у локтевой кости попал ворс от разорванной бумаги, но в остальном всё было нормально. Я повесил плакат обратно. Если нормально извиниться, учитель Исодзаки за такое простит. — Улна? Я ещё раз проверил повешенный плакат. Пока смотрел на заинтересовавшую меня букву U, я кое-что понял. Кошку Сакурако звали Улна — локтевая кость. Почему дать кошке имя «локтевая кость»? Почему не бедренная, например? — Неужели… Когда одна внезапная гипотеза оформилась у меня в голове, разные вещи стали соединяться одна за другой. Пока я стоял, ошеломлённый, зазвонил смартфон. Я вздрогнул и, едва не уронив его, поспешно достал из кармана. На миг я надеялся, что это Сакурако, но нет. Звонил Арихара. Очень кстати. Через час я спешно покинул школу и направился в Нагаяму. Конечно, чтобы увидеть Сакурако. Наверное, следовало сначала позвонить, но сегодня было всё равно, дома она или нет. Если нет, я просто буду ждать, пока вернётся. Сегодня ворота дома Кудзё были открыты. К тому же перед домом няня подметала метлой. — Ах, молодой господин. Барышня в гостиной. Я кивнул встретившей меня с улыбкой няне и вошёл в дом Кудзё. Сегодня она, похоже, не собиралась провожать меня внутрь. Только потом я понял: со мной окончательно перестали обращаться как с гостем. Если подумать, это радовало, но тогда я был слишком решителен, чтобы заметить. Сакурако у балконной двери, возле кресла-скелета, лениво читала книгу на ветру. Конечно, несмотря на то что Сакурако барышня, на коленях у неё была не высокая литература и не книжка с картинками, а энциклопедия человеческих костей. Гектор, лежавший у её ног и позволявший ей гладить живот пальцами, заметил меня раньше неё. Гектор поднялся с цокотом когтей, и Сакурако тоже подняла голову. Она, кажется, очень удивилась моему внезапному появлению, моргнула и уронила энциклопедию на пол. — Я пришёл кое о чём спросить. — Что опять так внезапно? У меня сейчас дела. — Тогда я уйду, как только закончу. Сказав это, я поднял энциклопедию. В дом вернулась няня. Она уже собиралась идти на кухню со словами: «Сейчас заварю чай», но я ответил, что скоро уйду и не нужно. Тогда няня спросила: «А есть не хотите?» — и Сакурако жестом велела ей удалиться. Няня огорчённо сморщила лицо и снова вернулась подметать сад. — Так в чём дело? Сакурако посмотрела на Гектора, который беспокойно кружил вокруг меня, требуя погладить, а потом, когда это не сработало, схватил мячик и стал изо всех сил просить поиграть. Она велела ему: «Сидеть», — и спросила меня. Я погладил милого Гектора по голове, а потом, пользуясь случаем, пролистал энциклопедию, открыл страницу с рукой, положил книгу Сакурако на колени и сразу начал: — Я подумал, почему именно локтевая кость. — Что? — О происхождении имени кошки Улны. Почему не плечевая кость, не бедренная, а именно локтевая? Вы ведь всегда говорите, что у всего есть кости, причина. — … Сакурако сжала брови. Я продолжил, не обращая внимания. — Из кладовой исчезли кошачьи кости. Я думал, может, это ошибка полиции, но потом задумался. В тот день во всей суматохе вынести кости мог и другой человек. К тому же кошки в списке не было. И вы сказали мне, что кошачьих костей не было, что вы ошиблись. Но я не верю, что именно вы, особенно в вопросе костей, могли так ошибиться. — Нет, я тоже могу ошиб… — Да. Но, думаю, в этот раз дело не в этом. Вернёмся к имени. Кость, которая должна была быть, исчезла, и её нет в списке. Значит, преступление совершил тот, кто составлял список. То есть Сакурако. Я понял это. Но всё равно не хотел верить, что вы могли самовольно украсть школьную вещь. Поэтому решил: если вы всё-таки вынесли её, должна быть причина. Я не понимал, какая. Пока не заметил школьный плакат с человеческим скелетом. Я ткнул пальцем в фотографию белой руки в энциклопедии. Сакурако наклонила голову, заглядывая. — Локтевая кость — одна из двух костей между плечом и запястьем. Да, одна из двух. Кости от локтя до запястья две. Значит, рядом с локтевой должна быть лучевая. То есть радиус. Поясничный позвонок, который лежал в шкатулке. Латинские названия костей… Вы, как и учитель Сасаки, вкладываете в кости какой-то смысл? Сакурако ничего не сказала. Лица я не видел. Но её ресницы едва заметно дрогнули. — Если одну кошку звали Улна, значит, возможно, была ещё одна кошка, носившая имя лучевой кости. Ещё одна. Кошка по имени Радиус. Как вам? Я ошибаюсь? — …Продолжай. — Но в этом доме был только один кошачий скелет. И вы почему-то украли школьный кошачий препарат. Если вам просто нужны кошачьи кости и подойдут любые, нет смысла красть школьные. Вопрос в том, почему нужна была именно школьная кошка. Ответ, кажется, только один. Украденные вами кости и есть кости Радиуса. Гектор, видимо решив, что я издеваюсь над Сакурако, вдруг лизнул мне тыльную сторону ладони. Чёрные глаза смотрели на меня снизу и говорили: «Ссориться нельзя». Я пробормотал: «Всё нормально», — и погладил его по голове. Но рассказ ещё не закончился. — …И если вынесенные вами кости — Радиус, я стал думать, как они вообще оказались там. Возможно, вы сами их пожертвовали. Но эти кости давно лежали в кладовой. Поэтому я спросил у Арихары. И у завхоза Хори тоже. Он работает в школе двадцать лет. В день Мэйсэйсая он увидел нас с вами и удивлённо спросил, какие у нас отношения. Я решил, что он удивился, потому что я шёл рядом с красивой взрослой Сакурако. Но на самом деле причина была другой. Он знал вас. Помнил, и поэтому удивился, что вы идёте вдвоём со мной. С губ Сакурако сорвался тихий выдох, похожий на смирение. — …Сакурако, вы моя сэмпай. То есть выпускница нашей школы. Она не отрицала. Вместо ответа захлопнула энциклопедию. — Старшая школа Мэйсэй ещё десять лет назад была женской. Когда вы там учились, она, наверное, ещё не стала совместной. Это не школа для барышень, но если это женская школа, не так уж странно, что вы, барышня, там учились. И… биологию вам преподавал учитель Сасаки. Я прав? Когда я договорил, она раскрыла ладонь, словно останавливая меня, и вдруг рассмеялась. — …Прав. Неплохо понял. Для юноши очень достойно. — Благодаря кое-кому у меня тоже, похоже, появилась привычка рассуждать. Сакурако захлопала в ладоши и покачала головой. — Думаешь? Проницательности тебе не хватает, но наблюдательность у тебя была изначально. Ты ведь цепляешься за скучные мелочи. Возможно, ты куда больше подходишь на роль детектива, чем я. — Что? Сказав это, она жестом велела мне продолжать. Да, мои рассуждения ещё не закончились. — А… эм, вы знали учителя Сасаки. И, наверное, были близки. Именно поэтому вам не хотелось говорить о найденных человеческих костях. Это было вашим уважением к нему, разве нет? Кроме того, вы называли его «учитель Сасаки», а не пренебрежительно, как обычно. Если подумать, для вас это очень необычно. Сакурако медленно кивнула. На краю её губ появилась мягкая улыбка. — …Я говорила, что перед созданием препарата проводят вскрытие, верно? Нужно убрать лишнее. Этому искусству я научилась у него. И тому, как искать в лесу мёртвых животных. Конечно, и тому, как извлекать кости и собирать их. Ни я, ни он не любили разговаривать, поэтому лишнего не говорили. В сущности, лишнее и не требовалось. Перед нами были кости. О его личной жизни я знаю мало. Но… он был по-настоящему хорошим учителем. Договорив, она попросила меня немного подождать и поднялась на второй этаж. Когда вернулась, в руках у неё был деревянный ящик. Я его узнал. — Не думала, что ты меня раскусишь. С этими словами Сакурако поставила ящик на стол. Медленно открыла крышку. Внутри лежали маленькие кости. Они были очень похожи на кошачий скелет, стоявший в гостиной. — …Вы пришли на фестиваль из-за этой кошки? — Нет. Я хотела увидеть, но не собиралась оставлять её у себя. — Тогда почему? — Нужна была реставрация. Я не хотела, чтобы это делал кто-то другой. Хотела сделать сама. Я не собиралась скрывать, просто из-за полиции и всего остального не успела сказать. — Тогда почему не добавили в список? — Я не хотела, чтобы её выставляли в неполном состоянии. Для меня это особенный препарат. Если я не могла предоставить его в идеальном виде, я даже думала его утилизировать. Это моя гордость остеолога-реставратора. Гордость остеолога-реставратора. Если подумать, сколько сердца Сакурако вкладывает в препараты, я мог это понять. Нежелание выставлять их в неполном состоянии наверняка было искренним. Настолько она вкладывала душу в кости. — Значит, Радиуса не удалось отреставрировать? — …Нет. Сакурако снова выдохнула. Похоже, это был вздох. — …Это из-за тебя. — Что? — Ты заговорил о том, какими кошки были при жизни. Я решила, что это глупость. Но почему-то и сама начала думать о них, когда они были живы. Улна и Рэй всегда прижимались друг к другу и правда были очень близки… По-настоящему глупо. Я удивлённо моргнул, и она неловко пожала плечами. — После смерти остаются кости… Чувств нет. Но я вдруг подумала, что хочу снова оставить их вместе. Нет, может быть, дело в человеческих костях из кладовой и костях, найденных на Сюнкодай. Даже учитель Сасаки видел в костях особые чувства. — Сакурако… — То есть… я не захотела возвращать. Хотела оставить её рядом с собой, вместе с Улной. Как раньше. Поэтому я тебя обманула. Но вообще-то этот препарат можно считать и моими костями. Что плохого, если они будут у меня! Сказав это уже почти вызывающе, Сакурако обиженно надула губы. — …Тогда надо было сказать честно. — Не хочу. Тогда вышло бы, будто я такой же эмоциональный и глупый человек, как все. Такая сентиментальность бессмысленна. В самом деле бессмысленна. У собаки и то больше самообладания. Сакурако посмотрела на Гектора. Он сидел с мячиком в пасти и терпеливо ждал нас. Из чёрных складок его губ тянулась длинная нитка слюны. Мы оба некоторое время молча смотрели на Гектора, а потом почти одновременно прыснули. — И как вам ощущения после такой бессмысленной глупости? — Какой же ты злой. — Конечно. С кем поведёшься, Сакурако. — Что ты сказал? Сакурако снова обиделась. Но Гектор, обрадовавшись нашему смеху, резко запрыгнул Сакурако на колени и начал яростно облизывать ей руки и подбородок, так что её злость, кажется, тут же исчезла. Собаки невероятны. — …Это был дождливый день. Когда Гектор успокоился и наш смех стих, Сакурако посмотрела на балкон и тихо пробормотала. Снаружи незаметно начался дождь, и потускневшие садовые гортензии дрожали под каплями. — В тот день тоже шёл дождь. Я держала умерших Улну и Радиуса и не знала, куда ещё идти. Похоже, их отравили. Няня не говорила вслух, но, наверное, думала, что виноват человек, с которым нам было неудобно связываться. Поэтому она не позволила везти их в больницу. Скорее всего, даже там их бы не спасли. Я прижала к груди двух кошек, одну за другой переставших двигаться, долго не знала, что делать, а потом побежала в школу. Учитель Сасаки ни о чём не спросил. Ничего не спрашивая, провёл вскрытие… Таким он был человеком. Сакурако заговорила тихо. Я понял, что она открывает мне важное воспоминание, и в груди стало болезненно тепло. — После того дня учитель и дальше внимательно меня наставлял. Чтобы однажды я могла сама правильно делать препараты. Он был выдающимся остеологом-реставратором. И называл меня своей единственной любимой ученицей. — Значит, это препарат-воспоминание… отправная точка. — Лишнего он правда не говорил... Но однажды рассказал о своей спутнице. На самом деле это была женщина, с которой ему не суждено было быть до конца. Она умерла, но они наконец-то стали одним целым. Только в смерти она смогла остаться рядом с ним. Так он сказал. Если подумать, тогда кости уже были там. Вместе с ним. Пальцы Сакурако снова бережно погладили кошачьи кости. Я гладил Гектора и чувствовал лёгкую ревность к учителю Сасаки. Я не думаю, что Сакурако способна любить кого-то как обычный человек. Но для неё учитель Сасаки, наверное, был особенным. Наверняка между ними существовал мир, понятный только им двоим. Мир, куда я никогда не смогу войти. Место, до которого я, наверное, за всю жизнь не доберусь. — Для него смерть всегда была покоем и завершённой формой. Думаю, он без сомнения был счастлив. Сакурако тихо выдохнула. В этом выдохе было что-то сладкое и печальное, и меня это раздражало. Ведь рядом сейчас был я. — …Радиуса можно не возвращать. — Что? Похоже, раз я её раскрыл, она уже приготовилась вернуть кости в школу. Сакурако широко раскрыла глаза. — Я поговорил с учителем Исодзаки. У вас ведь есть несколько лисьих скелетов, да? Школьная лиса испортилась в дорожной аварии, рёбра сломаны, состояние плохое. Поэтому учитель сказал: если вы передадите взамен хороший экземпляр, кошку он отдаст вам. — Юноша… — Из школы вы взяли только эти кости, да? Правда, если бы вы сразу всё сказали, не пришлось бы так мучиться. Этот долг вы мне потом обязательно вернёте. Когда я сказал это, Сакурако улыбнулась мне идеальной улыбкой. Совершенно лучшей улыбкой. От одной этой улыбки казалось, что все мои страдания и труды уже окупились. Страшная вещь. — Ну что ж, нечего держать её в таком ящике. Давайте прямо сейчас соберём. Я помогу. Я кашлянул, словно скрывая смущение. Сакурако позвала няню. — Чаю юноше. — Уже заварила. Она невозмутимо ответила и принесла на подносе свежий чай и брауни. Вот что значит няня. — …Если подумать, странностей было много. Обычно вы не захотели бы идти на школьный фестиваль. И, найдя человеческие кости, точно не стали бы сами так послушно предлагать сообщить в полицию. — Верно. Если бы это были не кости учителя, я бы вместе с Радиусом забрала домой и её. Сакурако без всякого раскаяния улыбнулась. — Сакурако. — Ха-ха-ха… Глядя на неё, совершенно не раскаивающуюся, я с изумлением подумал: наверное, этот человек и дальше не изменится. Ну и ладно. То, что Сакурако помешана на костях, началось не сегодня. — А теперь, юноша, смотри внимательно. Сакурако аккуратно разложила кости на столе. Я посмотрел. Почему-то теперь они не вызывали того неприятного чувства, которое я испытал в школе. — Кошку называют сутулой, но это потому, что кошачий кишечник короткий. Они ведь хищники. Поэтому роль позвоночника как опоры для внутренних органов по сравнению с травоядными… Среди сладкого аромата чая и брауни начался «урок» Сакурако. Если так пойдёт, я когда-нибудь, может, тоже стану остеологом-реставратором вроде неё. Тогда я буду для учителя Сасаки учеником во втором поколении? Думая об этом, я вместе с Сакурако собрал кости Радиуса. Но всё-таки кости я терпеть не могу. Конец — Ух, как же стало чисто! Радостный голос учителя Исодзаки прозвучал в кабинете биологии. — Правда… всякое было, но хорошо, что мы закончили. Ответив, я оглядел кабинет. Все витрины, копившие пыль по углам, были вычищены, улучшены и теперь плотно уставлены самыми разными препаратами. В кладовой тоже поставили новую мебель и аккуратно разложили всё по видам. Был и список, так что нужный образец можно было сразу достать и посмотреть. Когда всё разобрали и убрали, коллекция оказалась весьма впечатляющей. Мы с учителем Исодзаки немного гордились собственной работой и одновременно заново восхищались учителем Сасаки и Сакурако. Конечно, всё началось с препаратов учителя, но Сакурако тоже удивительна: она смогла великолепно их отсортировать. — Я рассказал директору, и он сказал, что раз уж так вышло, можно когда-нибудь немного перестроить кабинет биологии и сделать выставочный зал. Передай госпоже Кудзё: если не против, пусть снова поможет. — Думаю, она с радостью поможет. Я улыбнулся. Конечно, она захочет. Абсолютно точно. Он довольно закивал. Несмотря на всё случившееся, учитель Исодзаки, похоже, не сердился на Сакурако. Скорее уж чувствовал к ней своего рода симпатию, будто они из одной породы или между ними что-то отозвалось. Все учителя биологии такие слегка странные? Думая об этом, я оглядел кладовую и вдруг кое-что вспомнил. — Что такое? — Нет… просто эта полка всё-таки высокая. — Ну да, туда много помещается. И что с того? — словно сказал учитель, проследив за моим взглядом. Это был шкаф, который изначально стоял в кладовой. Большой; без стремянки до верха не дотянуться. — Только вот один момент мне всё ещё не даёт покоя. Я не понимаю. — Какой? — Я… сам ведь не снимал тот ящик. Кто-то его мне поставил. Интересно, кто это был… Учитель сначала слушал меня с недоумённым «м?», но потом его лицо на глазах застыло. — Учитель Исодзаки… Это не вы сняли, да? — М-м, нет… — …Одна из школьных семи тайн. Мы с учителем задрожали, как персонажи «Крика» Мунка. Вот этого я правда не понимаю. — Кстати, на фотографии учитель Сасаки был высоким… ха-ха-ха. Учитель Исодзаки с перекошенным лицом издал сухой смешок. Совсем не смешно, но я тоже засмеялся. Оставалось только смеяться. — Ха-ха-ха-ха-ха… Из окна кладовой, где наконец разобрали вещи и стало видно улицу, виднелось дерево гинкго, начинавшее желтеть. Школьный двор, где теперь темнело всё раньше, незаметно полностью окрасился в осенние цвета. Глоссарий Тории (鳥居, torii) — традиционные ворота у входа на территорию синтоистского святилища, символически отделяющие обычное пространство от сакрального. Красные тории святилища Нагаяма в начале главы служат характерной частью городского пейзажа. Нитирэн (日蓮, Nichiren) — японский буддийский монах XIII века, основатель школы, получившей его имя. Упомянутая в главе огромная статуя Нитирэна стоит при храме Мёдзэндзи. Фестиваль культуры (文化祭, bunkasai) — традиционный школьный или университетский праздник, во время которого классы и кружки устраивают кафе, спектакли, комнаты ужасов, выставки и другие мероприятия, а учебное заведение часто открывают для посетителей. «Мэйсэйсай» (明聖祭, Meiseisai) — собственное название такого фестиваля в школе Сётаро. Мейд-кафе (メイド喫茶, meido kissa) — разновидность тематического японского кафе, где официантки в костюмах горничных разыгрывают роль прислуги и обычно обращаются к гостям как к «господину» или «госпоже». Поэтому приветствие «Добро пожаловать домой, госпожа!» в школьном кафе пародирует обычный ритуал настоящих мейд-кафе. Улна и Радиус — локтевая и лучевая кости (Ulna / Radius) — две длинные кости предплечья: локтевая находится со стороны мизинца, лучевая — со стороны большого пальца. Латинские названия Ulna и Radius в этой главе имеют особое значение и позднее оказываются связаны с именами кошек Сакурако. Остеолог-реставратор (標本士, hyōhonshi) — в японском оригинале Сакурако названа буквально «специалистом по изготовлению препаратов», а не отдельным термином, обозначающим именно остеолога. Её специализация — изготовление, сборка и восстановление прежде всего скелетных препаратов. Школьные семь тайн (学園の七不思議, gakuen no nana fushigi) — популярный в Японии фольклорный мотив: почти у каждой школы может быть набор из «семи загадочных историй» о призраках, странных комнатах, оживающих предметах и тому подобном. В этой школе одной из таких легенд считается призрак в препараторской. «Омела» (『寄生木』, Yadorigi) — Токутоми Рока (徳冨蘆花, Tokutomi Roka) — роман японского писателя Токутоми Роки, основанный на судьбе реального молодого военного и связанный с Асахикавой и Седьмой дивизией. В главе книга становится важной культурной и литературной отсылкой: образ омелы связан с жизнью человека, существующего благодаря поддержке другого. Музей Хокутин (北鎮記念館, Hokuchin Kinenkan) — музей в Асахикаве, посвящённый истории освоения Хоккайдо и военной истории региона; находится при гарнизоне Сухопутных сил самообороны. В его экспозиции важное место занимает история Седьмой дивизии и связанные с ней литераторы. Седьмая дивизия (第七師団, Dai-nana Shidan) — соединение Императорской армии Японии, тесно связанное с историей Хоккайдо и Асахикавы. Её размещение в районе Асахикавы около рубежа XIX–XX веков существенно повлияло на рост и превращение города в крупный военный центр. Дзанги (ザンギ, zangi) — хоккайдское название жаренного во фритюре мяса или других продуктов, близкого к караагэ. В главе подчёркивается, что дзанги делают не только из курицы: встречаются варианты из осьминога, лосося и даже мяса для дзингисукана. Дзингисукан (ジンギスカン, jingisukan) — одно из самых узнаваемых блюд Хоккайдо: баранина или ягнятина, обычно приготовленная с овощами на специальной выпуклой жаровне. Для «дзанги из дзингисукана» в главе уже замаринованную баранину обваливают в картофельном крахмале и обжаривают. Нагамоти (長持, nagamochi) — традиционный японский длинный деревянный сундук для хранения одежды и домашнего имущества, распространённый до появления современной мебели. Запертый ящик в кладовой сравнивается с уменьшенным нагамоти из-за его тяжёлой старинной конструкции. Подбородочный выступ — выступающая вперёд часть нижней челюсти, формирующая человеческий подбородок. Выраженный подбородочный выступ характерен для современного человека и помогает отличать человеческую нижнюю челюсть от челюстей человекообразных обезьян. Термическая эпидуральная гематома (燃焼血腫, nenshō kesshu) — скопление крови между твёрдой мозговой оболочкой и внутренней поверхностью черепа, которое может образовываться под воздействием сильного жара уже после смерти. В судебной медицине такая «тепловая гематома» может имитировать кровоизлияние, возникшее при жизни. Подлобковый угол и лонное сочленение — элементы таза, используемые в судебной антропологии и остеологии при оценке биологического пола и примерного возраста останков. Подлобковый угол обычно шире у женского таза, а возрастные изменения поверхности лонного сочленения могут служить одним из ориентиров при оценке возраста взрослого человека. Египетский, греческий и кельтский типы стопы (エジプト型・ギリシャ型・ケルト型) — условная классификация формы стопы по относительной длине пальцев: при египетском типе длиннее большой палец, при греческом — второй, а кельтский представляет более редкую комбинацию длин пальцев. В главе эта особенность используется как остеологическая подсказка; сама по себе такая форма стопы, однако, не является надёжным генетическим тестом на родство. Квартал Накадзима (中島遊郭, Nakajima yūkaku) — существовавший в Асахикаве квартал лицензированной проституции. Слово юкаку (遊郭, yūkaku) обозначает официально организованный квартал такого рода; в оригинале также различаются сёги (娼妓, shōgi) — зарегистрированные проститутки — и сисё (私娼, shishō) — женщины, занимавшиеся проституцией вне официальной системы. Сюнкодай (春光台, Shunkōdai) — район Асахикавы и название парка, где в главе находится памятная стела, посвящённая «Омеле» Токутоми Роки. Место связано с литературной памятью о произведении и его реальном прототипе. Мидзубасё (水芭蕉, mizubashō) — влаголюбивое растение Lysichiton camtschatcensis с крупным белым покрывалом вокруг соцветия, характерное для болотистых мест Хоккайдо. В переводе оно названо «белокрыльником», однако это не привычная комнатная калла: японское mizubashō — лизихитон камчатский. Mammillary process — сосцевидный отросток поясничного позвонка — небольшой костный выступ на поясничном позвонке. Название происходит от латинского mamilla — «сосок, маленькая грудь», поэтому в сцене возникает игра смысла: фрагмент позвонка оказывается символической «грудью» для костей младенца. ---------- Эпилог Может, потому что календарь уже перевалил на октябрь, в последнее время погода стояла хорошая. К вечеру становилось даже зябко, осень вступила в свои права, и, говорят, из-за жаркого лета листва в этом году особенно красива. — Ах, молодой господин, добро пожаловать. — Здравствуйте. Я зашёл в дом Кудзё по пути обратно: носил дедушке по отцовской линии, который живёт в Нагаяме, немного сайры, засоленной в рисовых отрубях. Её прислали из Сарубэцу, с родины семьи Кёко. Едва я поздоровался с няней, убиравшей в саду опавшие листья, как из глубины сада пулей вылетел Гектор. — Ха-ха, ну и слух у тебя, Гектор. Я присел на корточки, и Гектор, весь с носом и лапами в земле, так замолотил хвостом, будто вот-вот его оторвёт, и принялся облизывать мне лицо. Собак я и раньше обожал. Но то, что собака, которая живёт совсем рядом, может быть настолько милой, стало для меня настоящим открытием. Когда тебя любят просто так, без всяких условий, это невероятно приятно. Няня сказала: «Весь в грязи будете», но я так и не понял, кому это предупреждение — мне или Гектору, — и пропустил его мимо ушей, продолжая вовсю трепать пса. Играть с крупной собакой — почти как заниматься единоборствами. Мы отбирали друг у друга мяч, носились наперегонки, в итоге я сам вывалялся на земле и возился с Гектором, который извивался, подставляя живот. Через какое-то время из глубины сада появилась Сакурако. — А, вы здесь были? Я был уверен, что она куда-то ушла, но, похоже, Сакурако всё это время находилась в саду. — Я читала. Совершенно невозможно сосредоточиться, когда ты так шумишь. С этими словами она указала в глубину сада. Если приглядеться, между деревьями действительно был подвешен гамак цвета опавших листьев. — Ха-ха, простите. Когда играешь с Гектором, как-то само собой забываешься. — Право слово, совсем как ребёнок, молодой господин. Няня с кривой улыбкой похлопала ладонями по моей испачканной землёй груди и по заду. — Ну что ж, молодой господин, с собачкой вы уже наигрались, а теперь вымоем ручки и пойдём пить чай со сладким. Няня сказала это тоном, каким говорят с маленьким ребёнком, явно надо мной подтрунивая. Я насупился. Потому что теперь Гектор уже почти казался мне моей собственной любимой собакой. Я всегда хотел завести пса, но мама никогда не разрешала держать животных. К тому же Гектор с каждой нашей игрой будто становился всё бодрее. Наверное, до сих пор его передавали из дома в дом, называли проклятой собакой, и даже если ухаживали как положено, его толком не любили, не баловали, не ласкали. Мне казалось, под своей пушистой, тёплой белой шерстью это доброе создание прячет целую кучу печали. И мне хотелось выпустить всё это наружу. Поэтому Гектор, который в последнее время стал совершенно беззаботно со мной возиться, казался мне особенно дорогим. — Сегодня можно без сладкого. У меня просто были дела в этой стороне, и я подумал заодно вывести Гектора погулять. Ну что, можно нам уже идти? — Я не против, но… Услышав слово «гулять», Гектор подскочил как пружина. Кажется, он уже окончательно завёлся: припал передними лапами к земле, выставил зад кверху и яростно замахал хвостом, будто спрашивал: «Идём?! Правда идём?!» В таком темпе он, пожалуй, мог бы взлететь на этом хвосте, как на пропеллере. Я засмеялся и собрался пойти в прихожую за поводком. Но Сакурако вдруг схватила меня за руку. — Нет… пожалуй, нельзя. — Что? — На прогулку идти не нужно. — В смысле? Его сегодня уже выводили вечером? — Нет. Я сказала, что тебе незачем его выгуливать. — Э? Почему? Да, в последнее время я часто заглядывал в дом Кудзё ради Гектора. Но няне, наверное, тяжело его выводить, а у Сакурако тоже наверняка хватало основной работы. Мне казалось, если я буду гулять с Гектором, которому нужно много двигаться, это, наоборот, поможет Сакурако. Поэтому я никак не ожидал услышать такое. И следующая фраза Сакурако только усилила моё изумление. — Больше сюда не приходи. — Что? Всё внутри меня в одно мгновение заледенело. — Что… вы сейчас сказали? — Я сказала, что тебе больше не стоит сюда приходить. — Но… Слова какое-то время не складывались в звук. Глядя в глаза Сакурако, которая произнесла это совершенно твёрдо, я вдруг почувствовал, будто она странно, невозможно далеко от меня. Слишком внезапный разрыв ошеломил меня. Хотя нет. Наверное, где-то в глубине я уже это замечал. Даже после того как дело учителя Сасаки было раскрыто, Сакурако, если подумать, ни разу мне не написала и не позвонила. Я решил, что просто сам постоянно захожу в дом Кудзё без приглашения, потому что Гектор слишком милый, и потому мы видимся раньше, чем она успевает меня позвать. Но, может быть, она уже тогда в душе отталкивала меня. — П-почему? Я что-то сделал?! — Дело не в тебе. — Тогда почему?! — Объяснять я не собираюсь. Просто уходи отсюда и не думай об этом. И больше никогда не приходи. — Почему?! Я вам с няней мешаю?! Сакурако не ответила на мой вопрос. И с тем же обычным спокойствием попыталась выставить меня из сада. Удивлённая няня округлила глаза, но даже она не остановила Сакурако. У наших ног один только Гектор тревожно лаял на нас. — Тогда хотя бы причину скажите! Я невольно повысил голос, и Сакурако, словно поддавшись ему, цокнула языком и сказала: «Ладно». Вид у неё был такой, будто мой громкий голос стал ей невыносим и она уступает лишь поэтому. — …Потому что ты слишком ко мне приблизился. — Мне нельзя приближаться? Потому что я не люблю кости так, как вы? — Это не имеет никакого отношения. Скорее наоборот, руки у тебя ловкие. Ты работаешь куда сноровистее, чем я в те времена, когда только начала делать препараты. И с костями обращаешься бережно. Так не получится, если не испытывать к костям своего рода любви. Большинство людей отвращает уже одно то, что это кости. Так что дело вовсе не в этом. — Тогда почему?! Ответ на этот вопрос пришёл не сразу. В долгом, густом молчании где-то в саду защебетала птичка; мы оба рассеянно смотрели, как она вскоре вспорхнула и улетела. И только потом Сакурако наконец заговорила. — …Я ненавижу, когда живые существа умирают. — Что? — Меня интересуют тела, меняющиеся после смерти, а кости не перестают трогать меня до глубины души. Но лишь потому, что труп — это всё-таки «вещь». Просто «сосуд», в котором уже нет души. Я не люблю, когда умирает живое. — Сакурако… — Всё равно кто: насекомое, зверь или человек. Видеть, как у тебя на глазах ломается тот, чьё сердце ещё бьётся, по чьему телу ещё бежит горячая кровь… страшно. Существо, которое уже начало самопереваривание и гниение, — другое дело. Но когда разрушается тот, кто ещё дышит и живёт обменом веществ, я этого ненавижу. Совершенно не выношу. Сказав это, она обернулась к саду, уже начинавшему окрашиваться в осенние цвета. И тут я вспомнил: ещё недавно сад Сакурако напоминал место безмолвного покоя. Тихое, утопающее в зелени место, где спало множество жизней. Но теперь, когда листья частично облетели и сад дома Кудзё стал просматриваться лучше, в нём были Сакурако, я, няня и Гектор. Сейчас здесь не было прежней тишины. Здесь просто ощущались живые существа. Интересно, Сакурако подумала о том же? Она коротко вздохнула и снова повернулась ко мне. Чёрные волосы качнулись, в воздухе потянулся сладкий аромат. — С давних пор рядом со мной часто умирают люди. И близкие тоже. Правда… до смешного часто. Ты ведь как-то сказал, что стоит тебе быть со мной, и ты всё время натыкаешься на трупы. Это действительно так. Поэтому… Она посмотрела на меня. — Поэтому нам с тобой лучше больше не встречаться. — Что…? — Если всё так и продолжится, когда-нибудь можешь умереть и ты. — Да что вы! — Я не хочу видеть, как ты становишься трупом. Поэтому больше никогда со мной не связывайся. Это ради тебя. — … Я не сразу смог что-то сказать. Я хотел рассмеяться, отмахнуться: да бросьте, какая глупость. Но не смог, потому что чёрные глаза Сакурако смотрели прямо на меня и едва заметно, зыбко дрожали. И тогда я впервые понял. Почему Сакурако бывает злой с людьми. Почему нарочно говорит вещи, за которые её могут возненавидеть. Почему, хотя на самом деле она добрая, сама всё время ведёт себя так, будто отсекает других от себя. Наверное, именно поэтому она выбирает одиночество: чтобы не ранить тех, кто с ней связан. — Сакурако… — Ты понял? Отныне тебе нельзя приходить сюда ни при каких обстоятельствах. Сейчас же выйди за ворота и больше никогда, никогда ко мне не приближайся. — Отказываюсь. Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. — …Что? — Я сказал, что не хочу. — Что ты сказал? Ты вообще слышал, что я тебе сейчас говорила?! — Слышал. Но не хочу — значит не хочу! Да. Не хочу. Я ни за что этого не хочу. — Кроме меня, кто вообще сможет за вами присматривать? Если вы опять попадёте в историю с полицией, няня на этот раз точно от потрясения свалится. — Но… Я поднял ладонь, не давая ей продолжить. — И вообще, разве вы не говорили, что не верите в такие ненаучные вещи? Если бы это вы убивали людей, я бы ещё понял. Но если нет, то это же ваша ненавистная «сверхъестественная» история, разве не так? — …Что? Сакурако удивлённо распахнула глаза и уставилась на меня. — Это ведь вы всегда говорите, что никакой оккультщины не бывает. Что это вы вдруг раскисли? И потом, умрёт кто-то или нет — это тут ни при чём. Она несколько раз моргнула, будто на мгновение не поняла моих слов. — Для меня Сакурако — это Сакурако. Разве не так? — снова спросил я. Сакурако молча смотрела на меня. А потом тихо пробормотала: «Вот как…» — и улыбнулась. Это была спокойная улыбка. Как раз в этот миг сквозь ветви пробился солнечный свет, будто притянутый её улыбкой, и ослепил меня. Но почему-то улыбка эта казалась немного печальной. — …Но ты ни в коем случае не должен об этом забывать. Пока ты рядом со мной, ты можешь умереть. Хорошенько подумай сам, как будет лучше. Сакурако тихо сказала это и вернулась к гамаку в саду. Я на миг заколебался, но в итоге всё равно взял поводок и решил пойти гулять с Гектором. Я присел и со звоном пристегнул поводок к его ошейнику. Потом вдруг поднял глаза и заметил: Сакурако стояла под большой сакурой и пристально смотрела на меня. Из-за тени деревьев выражения её лица было не разобрать. Но её силуэт расплывался, словно вот-вот исчезнет, и казался почему-то тоскливым. Белая рубашка призрачно колыхалась в древесной тени. От этого вида у меня странно защемило сердце, и вдруг стало до нелепого одиноко. — Я пошёл! Словно прогоняя тревогу, я нарочно сказал это Сакурако бодрым голосом. Гектор радостно подпрыгивал у моих ног. Да, ведь есть ещё Гектор. И няня тоже есть. Мысль, что кто-то умрёт только потому, что находится рядом, — это Сакурако просто себя накручивает. Проклятия и судьба… на самом деле я в них верю и немного их боюсь. Но поддаться им или нет — разве это не совсем другой вопрос? Умирать мне, конечно, не хотелось. И всё же именно тогда я впервые по-настоящему, по собственной воле захотел остаться рядом с этим человеком, рядом с Сакурако, вот так, навсегда. Список литературы «Школа костей: как мы делаем скелетные препараты», Моригути Мицуру, Ясуда Мамору (Мокконся) «Почему мы подбираем трупы. Я и наша естественная история», Моригути Мицуру (Тикума-сёбо) «Омела», тома 1–3, Токутоми Рока (Иванами бунко) «Последний отсвет „Омелы“», Мэкада Юити (Сохокай букс) «Асахикава: улицы теперь и прежде», Хигаси Нобуэ, редакция «Хоккайдо симбун» («Хоккайдо симбунся») «Родная Асахикава: памятное издание к 120-летию основания города Асахикава. Сохранённая версия», Мацусита Минору, редактор-консультант (Кёдо сюппанся) «Токсичные элементы. В поисках разгадки загадочных смертей», Джон Эмсли, перевод Ватанабэ Тадаси и Хисамура Норико (Марудзэн) «Дело о ядах: история, созданная ядом», Сайто Кацухиро (Гидзюцу хёронся) «Энциклопедия стопы», под редакцией Ямадзаки Нобутоси; Судзуки Такао, Коути Макико, Кусумото Аяно, Нисидзава Сатоси, Ямадзаки Нобутоси (Асакура сётэн) «Котан: анатомические английские термины по греческим и латинским корням. Кости», Харасима Хироси, Каваи Ёсинори, редакторы-консультанты (НТС) *Автор выражает глубокую благодарность всем, кто помогал при сборе материалов для этой книги. Сато Ёсинобу, профессор медицинского факультета Университета Кёрин Моригути Мицуру, доцент кафедры детской культуры гуманитарного факультета Окинавского университета Зоопарк Асахияма города Асахикава Мемориальный музей Хокутин города Асахикава Это художественное произведение. Все совпадения с реальными людьми и организациями случайны. Глоссарий Нука-санма (糠秋刀魚, nuka-sanma) — сайра, выдержанная или засоленная в рисовых отрубях нука. Такой способ консервирования придаёт рыбе характерный солоноватый, ферментированный вкус; особенно естественно это блюдо воспринимается на Хоккайдо, где сайра традиционно является одним из сезонных морских продуктов. Осусовакэ (お裾分け, osusowake) — японский бытовой обычай делиться с родственниками, соседями или знакомыми частью полученного подарка, урожая или большого количества продуктов. Именно это делает рассказчик, относя дедушке часть присланной из Сарубэцу рыбы. Сарубэцу (猿払, Sarufutsu) — населённый пункт на севере Хоккайдо, родина семьи Кёко. Упоминание подчёркивает северохоккайдский контекст истории и происхождение присланных морепродуктов. Нагаяма (永山, Nagayama) — район Асахикавы на Хоккайдо. В этой главе там живёт дедушка рассказчика по отцовской линии. Самопереваривание, или аутолиз (自己融解, jiko-yūkai) — разрушение клеток и тканей собственными ферментами после прекращения жизнедеятельности организма. Это один из ранних посмертных процессов, начинающийся ещё до выраженного гниения. Обмен веществ (代謝, taisha) — совокупность химических процессов, благодаря которым живой организм поддерживает свою деятельность. Сакурако противопоставляет организм, продолжающий дышать и осуществлять обмен веществ, телу, в котором уже начались посмертные изменения. Кондзириндзай (金輪際, konrinzai) — чрезвычайно сильное выражение со значением «никогда больше», «ни при каких обстоятельствах». Исторически слово связано с буддийской космологией, но в современном японском употребляется главным образом как категорическое усиление отрицания; в реплике Сакурако оно подчёркивает решительность её запрета. Югэн (幽玄, yūgen) — классическое японское эстетическое понятие, связанное с ощущением скрытой, неуловимой и таинственной красоты, которую невозможно полностью выразить словами. В оригинале силуэт Сакурако под деревьями описан как yūgen ni yuragu — словно таинственно, зыбко колеблющийся; русское «призрачно» передаёт атмосферу сцены, но скрывает этот эстетический оттенок. ----------