Межмирье. Пограничье, где стираются следы и угасают отголоски. Здесь начинается путь от небытия к бытию и заканчивается обратный путь. Здесь нет памяти, нет будущего, есть только вечное Сейчас без содержания. В этом Сейчас покоилось сознание.

Она пребывала в невинности неведения, не ведая ни колыбели, что её породила, ни бездны, что ей предстоит. Её пробуждение было предрешено — пробуждение к печальной и бессмысленной данности бытия. И никто не мог ответить: сможет ли эта душа, явившаяся из ниоткуда, вынести тягостный путь? Найдет ли она в нем источник счастья или ей изначально уготованы лишь страдания?

Мысль возникла с пробуждением. Она не была голосом. Она просто была.

[Где я?]

Вопрос растворился в пустоте. Ответа не последовало.

Она попыталась воспринять хоть что-то. Увидеть, чтобы понять где находится. Услышать, чтобы поймать чужое присутствие. Почувствовать, чтобы убедится, что она вообще есть. Ничего.

Ничего.

Пустота.

Не тишина звука. Тишина смысла в сознании. Это "Ничего" было хуже любого "Есть". Потому что "Есть" это хоть что-то.

[...!]

Паника возникшая от этого "Ничего", в разуме который находится "Нигде", была подобно уколу, который был готов разорвать сознание на части.

[Нет! Нет! Нет!..]

Она билась о стены собственного небытия, пытаясь силой воли породить хоть какое-то ощущение. Снова и снова. Безуспешно. Каждая неудача добавляла тяжести, готовая в любой момент разорвать сознание изнутри.

[Что со мной случилось?.. Почему со мной это происходит?.. Я не понимаю.. Я не помню..]

В отчаянии сознание рванулось в поисках хоть какого-то якоря. Воспоминания, имени, образа себя. Однако она наткнулось на новую, более страшную пустоту. Не просто отсутствие чувств.

Отсутствие себя.

Ни лица, ни голоса, ни прошлого. Ни одной зацепки.

Тишина в сознании, подобная вакууму, вернулась

[...]

Неизвестно сколько времени прошло в этом молчании, однако, в моменте, среди этого внутреннего вакуума, всплыло слово. Чужое, обидное, точное:

[Пустышка...]

Откуда она знала его значение, если не помнила себя? Она была сознанием без содержания. Вопросом без вопрошающего.

[Пустышка... Пустышка...]

Ощущение собственной ущербности превратилось в давление. Давление, от осознания своей ущербности. Оно сжимало сознание, готовое раздавить его в любой момент.

[...]

Она не знала, сколько здесь находится.

[Здесь... Где здесь? Здесь только я. Пустышка... и ничто. Хоть бы что-то... что угодно...]

Мысленные крики терялись, не долетая. Отчаяние превращалось в агонию. Сознание, не находя выхода, начало размывать собственные границы. Она растворялась,

[Я не хочу...] — но всё-же мысли об исчезновении заставляли её колебаться, она боялась исчезать.

[...?]

Медленно тлея в этой пустоте на грани безумия и полного распада, сквозь толщу надвигающегося небытия пробилось нечто. Не образ, не звук. Ощущение.

Тонкая, ледяная нить. Касание. Отличие. Иное.

[Холодно?..]

Мысль дрогнула, зацепившись за это чудо

[Холодно! Где?]

Распад прекратился. Она "потянулась" всеми оставшимися силами к ощущению холода, в начале это была маленькая точка холода.

[Точка. Там. Туда.]

Точка начала расползаться. Медленно, неумолимо. Из неё проступали контуры, очертания в пустоте. Не зрение. А чувствование пространства. Как будто её сознание нащупало края реальности.

[Лежу. Я… лежу.]

Осознание пришло волной. У неё была спина. И спина эта лежала на чём-то плоском.

[На чём-то… плоском. Ровном. И холодном. Белом?]

Мысль о белизне возникла сама собой, как внутренняя метка. Цвета не было, но качество поверхности, её абсолютная, безличная чистота, воспринималось как "белое". Она лежала лицом вверх. Понятия "верх" и "низ" вернулись, привязавшись к этой плите под ней. Низ.

[Подо мной… плита. Передо мной… что? Ещё плита? Но… чуть выше.]

Она чувствовала это. На расстоянии в несколько метров перед ней, на границе её восприятия поднималась ещё одна такая же белая плоскость. Уступ. А за ней ещё один. И ещё. Они уходили вперёд и вверх, теряясь в чёрной пустоте.

[А сбоку…]

Её внимание, скользнув к правому и левому краю, наткнулось на пустоту. Резкий обрыв. И с другой стороны то же самое. Белая плита с двух сторон обрывалась в ничто.

Картина сложилась в голове с леденящей ясностью. Непрошеная, чуждая, но неоспоримая.

[Плита…]

Слово прилипшее в образу было неполным. Оно не передавало сути.

[Ступень?]

Она было частью чего-то.

[Лестница! ...]

Вот оно. Осознание ударило, заставив мысль замереть. Она лежит на ступени. Огромной. Белой. А перед ней следующая. И следующая скрывающаяся в черноте пустоты.

[Лестница… Но какая? На что это похоже?]

Она попыталась найти сравнение в пустых закромах памяти. Ничего. Только абстрактное знание: лестница ведёт наверх или вниз. Лестница для движения.

[Размеры… Если это ступень… то я… Я как… песчинка. На склоне горы. Нет, больше.]

Головокружение от масштаба. Если одна ступень так необъятна, какой же должен быть весь пролёт? Куда он ведёт? Для кого построен? Кто мог ходить по таким ступеням?

Паническая тьма отступила на мгновение, сменившись странным, почти благоговейным ужасом. Она была не просто потерянным сознанием. Она была ничтожной частицей на теле чудовищного сооружения, чьё назначение и размеры были скрыты от неё.

[Лестница. Я на лестнице. И… что теперь?]

И ответ пришёл сам собой, рождённый самим фактом лестницы, её формой, зовущей к движению. Желание было чисто физическим, инстинктивным.

[Встать. Надо встать. Надо… двигаться.]

Она сконцентрировалась на желании. На импульсе, который шёл не из разума, а из самой формы её существования: движение. Ей нужно было подняться. Чтобы встать, требовалось понять, как управлять конечностями.

[Рука. У меня должны быть руки. Где они?]

Она попыталась представить и подвигать руку, абстрактную идею конечности в левой части её восприятия.

[Получается?.. Я не.. ДА!]

Что-то дрогнуло. Не движение, а скорее смещение внимания. На "краю" её лежащего туманного силуэта что-то откликнулось.

[Сосредоточиться, нужно сконцентрироваться..]

И тогда это случилось. Словно по мановению невидимой руки, из неясного контура её лежащей формы выделился и медленно всплыл в поле её восприятия сгусток. Он поднялся над белой плоскостью ступени и завис в пустоте перед ней.

[Это… что?]

Она замерла, всё её естество говорило об удивлении. "Это была… рука?" Очертания были приблизительно правильными: "нечто удлинённое, с утолщением на одном конце и пятью… отростками?" на другом. Но она не была ни белой, как ступени, ни чёрной, как пустота. Она была серой. Не цветом, а сущностью. Но что больше удивляло она была клубящимся, полупрозрачным туманом, сгущённой в форму конечностью. Контуры плыли, теряли чёткость, будто дым, пытающийся сохранить форму.

[Это моя рука?.. Рука из тумана?]

Мысль была полна недоверия. Она попыталась пошевелить этим серым сгустком. "Пальцы" среагировали, слегка дёрнувшись, но без чёткости. Она смотрела на это. Нет, чувствовала это с растущим изумлением.

[Так вот как она выглядит?.. Я вся такая?]

Позже насмотревшись на руку, она осторожно опустила свою туманную конечность на плиту под собой. Ни звука, ни ощущения удара. Только смутное чувство контакта.

Медленно, не отрывая внимания от этого странного зрелища, она повторила процесс с другой "конечностью".

Вторая рука всплыла в восприятии, такая же серая и туманная.

Затем пришла очередь "ног". Оказалось, управлять ими одновременно пока что невозможно. Но она упорно концентрировалась

[Нет, не так. Вместе. Опора на руки, потом толчок...]

Прошли минуты или часы, нормального времени не существовало, сама длина мысли измеряла время. Постепенно движения становились менее хаотичными. Туманные конечности начали подчиняться не только желанию, но и намерению. Она научилась опираться на них. Сначала неуверенно, заваливаясь на бок, потом всё устойчивее.

И наконец, она не встала. Нет. Она неуверенно, виляя туманным туловищем, "подползла" к краю следующей ступени и с трудом взобралась на неё, села, вытянув ноги перед собой и поставила их на ступень "встретившую" её.

Теперь она "смотрела" не вверх, а вниз. В чёрную бездну, где ступени, такие же гигантские, уходили вниз, в непроглядную глубину.

Концентрация на движении ослабла. Теперь оно давалось легче, почти само собой. Освободившееся внимание обратилось к новой картине. Возник закономерный вопрос.

[Что мне делать?.. Куда идти?..]

Вверх, к таинственной цели, или вниз, в неизвестную глубину? Она смотрела то в одну, то в другую сторону. Мысль работала, пытаясь построить логику.

[`Если пойду вверх и не найду ничего — всегда можно спуститься обратно. Спускаться проще, чем подниматься. Падение... должно помочь. А если пойду сначала вниз... подниматься обратно будет сложнее. Гораздо сложнее.]

Рассуждение казалось ей абсолютным, почти что неоспоримым, точным. Она с лёгкостью проигнорировала тот факт, что не знала, С какими законами мира ей предстоит столкнуться, есть ли внизу тупик и что вообще означает "сложнее" в мире, где её тело просто клубящийся туман. Однако для неё это было безупречно. Приоритет был очевиден.

Она кивнула самой себе и развернула своё туманное тело лицом к подъёму.

[Вверх. Сначала вверх. Потом посмотрим.]

Первые подъемы на следующие ступени были изматывающими. Она ползла, неуклюже упираясь туманными ладонями в холодную поверхность, снова и снова заваливаясь на бок.

[Это сложнее, чем просто лежать... ]

Холод лестницы, безжизненный и постоянный, отдавался во всем ее эфемерном существе.

Но она продолжала. Ступень за ступенью. С каждым новым усилием управление туманными конечностями становилось увереннее. Плавнее становился толчок, четче постановка "рук". Виляние туловища, сначала хаотичное, как у неловкой гусеницы, постепенно превратилось в осознанное движение для баланса.

[Похоже на змею...] – мелькнула мысль, когда она в очередной раз извилисто подтянула тело на следующую плиту.

Чем увереннее становились движения, тем сильнее наступала скука. Монотонность бесконечного белого подъема в черную пустоту давила на сознание сильнее, чем первая паника. Чтобы не раствориться в этом однообразии, она придумала себе точку опоры.

Счет.

[Один...]

[Два...]

[Три...]

Числа структурировали бесформенное время. Они же стали метками прогресса. На двадцать пятой ступени она перестала заваливаться при ползании. На сороковой движение стало ровным, без змеиного изгиба.

[Наконец-то...]

На пятидесятой она впервые остановилась, не чтобы перевести дух (его не было), а чтобы попробовать встать. Попытка закончилась мгновенным падением обратно на плиту.

[Не хочу ползать все время...]

Она продолжала ползти и считать. На шестидесятой снова была попытка встать. Стояла несколько мгновений, ощущая непривычное вертикальное напряжение в "ногах", прежде чем потерять равновесие. На семидесятой она простояла дольше. На восьмидесятой сделала первый шаг. Один. Затем второй. Рухнула на третьем, но падение уже было не обвалом, а контролируемым сползанием.

[Уже лучше.]

Переход от ползания к хождению не был мгновенным озарением. Это был медленный, почти невидимый сдвиг.

На девяносто восьмой ступени она проползла лишь половину плиты, прежде чем поднялась и прошла остаток пути на ногах, качнувшись лишь раз. На девяносто девятой прошла три четверти. На сотой она отползла от края, встала и не упала. Сделала шаг. Потом еще. Не думая о балансе, не рассчитывая каждый перенос веса.

Движения оставались скованными, осторожными, но в них появилась непрерывность. Пауза между шагами сменилась ритмом. Это был не триумф, а естественный итог. Она шла, и каждый шаг казался наградой.

[Хах. Весь труд окупился.]

Она была так поглощена этим достижением, этим новым, почти механическим ритмом "шаг-счет-шаг", что перестала замечать саму лестницу. Она стала просто фоном, белой разлинованной бесконечностью.

[Сто двадцать. Сто двадцать один...]

Мысли сузились до числовой последовательности. Окружение, чернота, холод. Все отступило, превратившись в смутный периферийный шум. Ее мир свелся к очередной плите, следующему числу и туманным ступням, методично опускающимся на белизну.

[Сто двадцать два...]

И на этом шаге внимание вернулось. Резко и болезненно. Не внешним ударом, а внутренним сдвигом. Туманная стопа опустилась не на привычную идеальную гладь, а на что-то другое. Что-то, что контрастировало не цветом, а самой своей сутью, нарушением безупречной плоскости.

[АЙ!]

Мысль была внезапной, чистой реакцией на столкновение с иным. Она замерла, оторвав "внимание" от предстоящего пути и опустив его под ноги. Туда, где ее серая, клубящаяся ступня лежала не на белой плите титанической лестницы, а на чем-то, что было...

[Выпуклое. И твердое. И чужое.] — импульс отдернуть ногу столкнулся с другими.

[Что это?] — исследовать, узнать, понять.

Осторожно, она опустила руку вниз, позволив туманным "пальцам" облечь находку.

Ощущения пришли отчетливее, чем от самой лестницы. Объект был твердым, но не абсолютно. Под давлением он слегка подавался, проявляя скрытую гибкость. Поверхность была гладкой, отполированной до холодного совершенства, но рельефной. Ее внимание скользнуло по выпуклостям и впадинам, наметив форму: плавный изгиб, два углубления выше, с одним ниже и шире.

[Это лицо?..] — мысль возникла мгновенно, но была отброшена. Нет, не лицо. Нечто, что его имитирует, скрывает, заменяет. Глубина памяти, пустой и темной, выдала более точное слово.

[Маска.]

Она подняла находку. Маска лежала на ее раскрытой туманной ладони, безликая и безмолвная.

[Совершенно "белая". Как и лестница.]

Но эта белизна была иной, не безличной плоскостью, а завершенной формой, кристаллизовавшей в себе пустоту. Ее сознание, жаждавшее хоть какого-то образа, зафиксировало маску с болезненной четкостью: овал, сглаженные скулы, гладкие щеки, пустые глазницы, безгубый разрез рта.

Свободной рукой она провела по холодной поверхности маски, ощущая каждую выпуклость. Затем, медленно, та же рука поднялась к ее собственному "лицу" — к тому месту, где в туманном сгустке головы должно было быть что-то узнаваемое. Пальцы встретили лишь бесформенную, клубящуюся текстуру, легкое сопротивление, больше похожее на плотный дым. Ни костей, ни кожи, ни черт.

Меланхолия, тихая и тяжелая, накрыла ее. Она смотрела на маску, потом мысленно на свое тело. Этот туман, едва держащий форму, расплывающийся при малейшей потере концентрации. Этот скудный способ восприятия, это смутное осязание, рисующее мир в сознании, и больше ничего. Ни звука, ни запаха, ни света. И эта пустота внутри, отсутствие имени, воспоминаний, прошлого.

[Кто я?..] — вопрос возник не из любопытства. Из необходимости. Как точка опоры в падающем мире.

Она попыталась найти ответ в себе. В том сгустке серого тумана, который называла «собой». Ни имени. Ни лица. Ни голоса. Ни одного воспоминания, за которое можно зацепиться.

[Пусто. Внутри — пусто.]

Она была сознанием без содержания до лестницы, без прошлого. Существу, которому нечего о себе сказать.

[Но если во мне ничего нет... то кто же это сейчас думает? Кто чувствует этот холод? Кто боится?]

Противоречие сжало её изнутри. Она была — но не могла объяснить, чем. Она была...

[Я не знаю, кто я. Но я есть. Это единственное, в чём я уверена.]

И этой хрупкой, почти бессмысленной уверенности пришлось стать фундаментом.

Хруст. — Он был не слышен ей.

[Сейчас — я клубящийся туман. Но я найду способ. Вернуть тело. Найти имя.] — уверенность была хрупкой, почти наивной.

Треск. — также остался не замечен ею.

[А было ли оно у меня... это... тело? Было ли у меня имя?.. Была ли я в принципе до своего пробуждения?.. Была ли..] — мысль оборвалась. Маска в ее руке дернулась.

Не она сама пошевелила ею. Маска дернулась сама.

[Чт..]

Прежде чем успела среагировать, находка вырвалась из ее ослабевшей хватки. Белая форма рванулась к ее лицу с неестественной, резкой силой. С обратной стороны, из глазниц и разреза рта, вырвались отростки. Длинные, веретенообразные, похожие на чёрные костяные пальцы без кожи. Они впились в туманное вещество ее головы с мертвенной хваткой.

[Нет!]

Мысленный крик смешался с паникой. Она отшатнулась, потеряла равновесие и едва не свалилась с бокового края ступени в черную бездну. Сейчас холод, исходящий маски, был иным. Не нейтральный холод похожий на холод лестницы, а активный, впивающийся, высасывающий. На его фоне плиты под ногами казались почти теплыми.

[Отпусти!]

Она инстинктивно выставила свободную руку, упершись ладонью в холодную поверхность маски, пытаясь отодвинуть ее. Но пальцы-щупальца лишь впились глубже, цепляясь за саму субстанцию ее существа. В сознании вспыхнуло чистое, животное желание.

Отцепить, оторвать, избавиться.

Началась борьба. Беззвучная и отчаянная.

Ее левая рука рванулась вверх, схватила несколько тонких, костяных пальцев, обвивших ее правый "висок". Хватка была чудовищно сильной. Она сжала туманные пальцы, надавила, потянула на себя. Возникло мучительное ощущение. Не боли, а разрыва, растяжения. Ей казалось, что вместе с пальцами маски она отдирает и вытягивает клочья собственного тумана, часть самой себя. Туман в месте хватки заклубился яростнее, стал беспокойным.

С трудом, с мысленным стоном, ей удалось отцепить первую пару щупалец. Они отделились с ощущением липкого сопротивления. Хватка ослабла, но не исчезла. Она перенесла внимание на другую руку, упертую в маску, и, собрав всю силу, рванула ее от лица, одновременно толкая маску в сторону.

В процессе отрыва пальцы маски, по туманному "лицу" остались не царапины в привычном смысле, а борозды хаоса, линии, где структура тумана рвалась и беспорядочно смешивалась, оставляя после себя временные вихри.

Маска отлетела на плиту с глухим, ощутимым тук-ом, которого не должно было быть в этом беззвучном мире. Но связь не прервалась. Одно из щупалец, вытянувшееся изо рта маски, все еще цеплялось за ее руку, не желая отпускать.

Она почти вернула самообладание, переводя несуществующий "взгляд" с своей искалеченной, бурлящей головы на лежащую маску. Почти..

Маска дернулась в последний раз. Коротко, резко. Ее "ротовое" щупальце, все еще обвивающее ее левую кисть, сомкнулось.

Ощущение было мгновенным и шокирующим. Часть тумана, формировавшая кончик одного ее "пальца", просто… исчезла. Будто ее выкусили, отсекли и втянули в белую скорлупу. Край конечности стал рваным, нестабильным, из него беспорядочно выплескивались клубы серой субстанции.

Паника сменилась чем-то другим. Чистой, неконтролируемой яростью. Эмоция, новая и всепоглощающая, затопила сознание.

С диким, безмысленным порывом она набросилась на маску. Ее правая рука вцепилась во все пять тонких пальцев, торчащих из левой глазницы. Она сжала их в кулак и, с резким, жестоким рывком, вырвала с корнем. Что-то хрустнуло, не звук, а вибрация, передавшаяся в ее руку. Вырванные щупальца тут же рассыпались в ее хватке на мелкую пыль.

Она не остановилась. Та же участь постигла пальцы правой глазницы, а затем длинные отростки изо рта. Каждый рывок сопровождался той же хрустящей вибрацией распада.

Когда последнее щупальце рассыпалось, она все еще сжимала в руках пустую белую маску. Ярость не утихла. Она подняла ее над головой и обрушила на каменную плиту.

Удар. Еще удар. Еще.

Она била, не считая, не думая, повинуясь лишь слепой потребности уничтожить. От каждого удара по холодной, невозмутимой поверхности лестницы в ее туманные руки отдавалась тупая, сокрушающая вибрация. Руки бурлили, теряя форму от диких усилий и тут же собираясь вновь.

Неизвестно, сколько ударов она нанесла. Но в какой-то момент под ее кулаками что-то изменилось. Не треснуло, а расплющилось, потеряло структуру. Белый материал не раскололся на части, а превратился в пыль, однородную и безжизненную.

Она замерла, туманная грудь колыхалась от несуществующего дыхания. Перед ней, на безупречной белизне ступени, лежала небольшая кучка такой же пыли. Ни формы, ни угрозы. Просто пыль.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Наполненной эхом только что отшумевшей бури внутри нее. Она медленно разжала руки, глядя на свои туманные ладони. Они были такими же, как и прежде, если не считать рваного края на левой, откуда все еще слабо сочились клубы субстанции.

[Я...]

[Я... это сделала?]

Мысль повисла в тишине. Она смотрела на свои руки, на туман, все еще беспокойно вьющейся вокруг рваного края на левой. Потом на белую пыль на плите. От маски. От той, что хотела... что? Присоединиться? Поглотить?

[...]

[Я ее уничтожила.] — мысль была спокойной, почти безэмоциональной. И это пугало больше, чем сама схватка.

Почему она не чувствовала ничего? Ни облегчения, ни гордости, ни даже отвращения к тому, что только что сделала. Только холодную пустоту там, где должна была быть реакция.

Она перевела "взгляд" внутрь. Туда, где только что бушевало. Там теперь была пустота, но не прежняя, а истерзанная, изможденная. И из этой усталости проступал страх. Не перед лестницей. Не перед масками. Перед собой.

[Это нормально уничтожать то, что пытается уничтожить тебя?..] — спросила она себя. И не нашла ответа. Потому что у неё не было "нормально". Не было мерки, опыта, памяти о том, кем она была до пробуждения.

[Та ярость...]

Она попыталась вспомнить тот момент, но память давала лишь обрывки: слепое, всепоглощающее чувство, сметающее все на своем пути. Разум не руководил ею. Она сама стала этой яростью. Перестала быть наблюдателем, мыслящим существом. Превратилась в чистое, неконтролируемое действие. В желание рвать, крушить, стирать в пыль.

[Это была не я... Это было во мне...]

Но это была она. Ее рука сжимала щупальца. Ее воля, пусть и искаженная до неузнаваемости, заставляла тело двигаться. В тот момент не было разделения. Было полное слияние. И это слияние пугало больше всего.

[Что еще во мне есть? Что еще может проснуться?] — мысль пронеслась, острая и неотвязная. Она была пустой, без памяти, без формы. Кто знает, что еще скрывалось в этой пустоте? Древние страхи? Безумие? Жестокость, не требующая повода? Лестница вывалила на нее одну угрозу. Маску. А что вывалит следующей? И, что хуже...

[Что я еще сделаю, когда это произойдет?..]

Вопросы висели в сознании, тяжелые и безответные. От них некуда было деться. Не на что отвлечься, кроме белой плиты под ногами и черной пустоты вокруг.

[...]

[Всё. Хватит. Хватит вопросов без ответов. Пока что..]

Она мысленно оттолкнула их, как отталкивала маску. Не потому что нашла опровержение. Не потому что нашла решение. Не потому что сил на эту внутреннюю трескотню больше не было. А потому что боялась продолжить.

Она свела "взгляд" к текущему положению.

[Это так и останется?.. Оно необратимо?..] — Она "смотрела" на свой туманное тело, поврежденное в схватке, на место отсутствующего пальца.

Был ещё один вопрос.

[И что теперь?..]

Она чувствовала мир через свои скудные чувства, рисующие его через прикосновение. Перед ней белая лестница. Все тот же выбор, упрощенный до примитива: верх или низ. Она уже сделала выбор когда-то, и этот выбор привел ее сюда, к маске и к ярости.

[Я ошиблась? Путь был не верным..?]

Или нет. Не было способа это проверить. Но раз уж она начала подниматься, менять решение сейчас, после всего, казалось глупостью. Это было хоть какое-то направление. Хоть какая-то цель.

Она медленно поднялась на ноги. Туманное тело отозвалось привычной, отработанной стабильностью. Она сделала шаг. Поставила ногу на следующую плиту, минуя белую пыль.

[Сто двадцать три.]

Счет вернулся сам собой, как автоматический ритуал, как мантра, заглушающая все остальное. Число. Следующее число. Следующий шаг. Механическое движение вперед. Это было не решение, не надежда. Это было просто действие. Единственное, что у нее сейчас оставалось.

Она пошла.

[Надоело.]

Мысль возникла на тысячной ступени и повисла там, тяжелая и безрадостная. Она остановилась, больше не из-за усталости, а из-за этого внезапного, тошнотворного пресыщения. Счет, который раньше структурировал хаос, теперь превратился в бессмысленную тягомотину. Тысяча. Что это значило? Ничего. Ровно столько же, сколько и один, и десять, и сто. Просто число, отмеряющее белизну.

Она перестала считать. Ритуал умер сам собой, без помпы, с тихим хлопком скуки. Теперь она просто шла.

Шаг.

Пауза.

Шаг.

Монотонность подъема впитывалась в нее, становясь частью фона существования.

И в этой монотонности, лишенной внешних событий, внимание — вынужденно, от нечего делать — обратилось внутрь. К телу, которое она так долго старалась игнорировать, используя его лишь как инструмент для движения.

[Что-то... не так.]

Она подняла руку перед собой, вернее, то, что служило ей рукой. Серый, клубящийся сгусток. И замерла. Он был не таким, как раньше. Контуры, всегда плывущие и нечеткие, будто дым на ветру, стали... плотнее. Они меньше расползались, лучше держали форму вытянутой конечности с утолщением в конце. При близком "рассмотрении", сосредоточении тактильного внимания, она ощущала не просто бесформенную массу, а некое подобие структуры, слабое, но отчётливое сопротивление, как у плотного тумана.

[Он уплотняется.]

Она коснулась "лица" другой рукой. Там, где раньше пальцы просто проваливались в бесформенную пустоту, теперь встречалось легкое, но такое же отчетливое сопротивление. Как будто внутри клубящейся массы начал формироваться каркас.

И тогда она вспомнила про рану. Про то место на левой руке, где маска откусила кусок. Она посмотрела туда.

И чуть не "вздрогнула" всем существом.

Рана не затянулась. Наоборот. На фоне новой, чуть большей плотности окружающего тумана она выглядела чудовищно четко. Край был не просто рваным, а будто бы обугленным, нестабильным. Серая субстанция здесь не клубилась плавно, а дергалась, выплескивалась мелкими, хаотичными вихрями, будто кипя. Это было бельмо. Явный, уродливый дефект на фоне медленного, пугающего улучшения.

[Будто шрам, который никогда не заживет. Будто напоминание.]

Она долго смотрела на этот шрам, и странное чувство,. смесь отвращения и болезненного любопытства, заставило ее коснуться его. Ощущение было иным, чем от "здоровых" частей. Холоднее. Более… пустое. И в то же время болезненное, не болью, а ощущением неправильности, разрыва.

[Почему тело меняется?] — мысль пришла сразу за наблюдением.

[От чего? От подъема? От времени? Или…] — она вспомнила маску. Белую пыль. Свою ярость.

[…от того, что я сделала?] — ответа не было. Было лишь тихое, нарастающее беспокойство.

Сдавшись, она опустила руки и снова пошла. Но теперь она не могла отвлечься. Внутренний сдвиг повлек за собой и сдвиг в восприятии внешнего мира.

Раньше осязание было смутным чувством давления и температуры. Теперь оно стало… детальнее. Она не просто чувствовала под ногами плоскость. Она чувствовала микронеровности холодного камня, едва уловимую шероховатость, которую раньше мозг игнорировал как фон.

[Слышу?..] — удивилась она, замирая на середине шага. Нет, не слышала. Но что-то изменилось. Вибрация от ее шага, передававшаяся через туманные ноги в "тело", теперь воспринималась не просто как толчок. Она имела… отзвук. Как будто пространство вокруг нее, сама лестница, отзывалась на ее движение едва уловимым эхом, которое она чувствовала не ушами, а всей поверхностью своего уплотняющегося тумана. Это было похоже на слух глухого, который "слышит" музыку, прижавшись к колонке, через кости, через кожу. Теперь ее туманная "кожа" начинала это улавливать. Тишина перестала быть абсолютной. Она наполнилась тихим гулом ее собственного движения, отраженным от бесконечных каменных громад.

А потом пришло "зрение". Не внезапно, а как естественное развитие этого нового, расширенного тактильного поля. Осознала, что чувствует не только плиту под собой и соседнюю следующую, но и ту, что на три, а то и четыре ступени выше. Она чувствовала их массивность, их холод, их расположение в пространстве, будто на ее туманное тело давило невидимое силовое поле, очерчивающее контуры мира. Это не было видением света и цвета. Это было видением присутствия, объема и расстояния, нарисованным одной лишь чувствительностью. Она "видела" лестницу вокруг себя в радиусе нескольких десятков метров, смутно, размыто, как сквозь густой туман, но "видела".

Остановившись на середине очередной гигантской плиты, она обернулась, вернее, позволила этому новому полевому восприятию скользнуть вниз, по пройденному пути. Бесконечный, уходящий вниз гигантских ступеней. И вверх такой же.

Вместо ответов новые чувства принесли только больше вопросов, более гнетущих.

[Почему это происходит со мной?] — думала она, машинально продолжая путь, теперь уже воспринимая каждый шаг в объеме, с эхом.

[Чего ждать от этого подъема дальше? Будет ли у него вершина? Или это навсегда?]

И самый страшный вопрос, тихий и беспощадный:

[Это… наказание?] — мысль оформилась с пугающей четкостью.

[Мое беспамятство. Это скудное, ущербное восприятие. Это тело-туман, которое теперь еще и меняется без спроса… Все это — наказание? За что?!]

Она не знала. Она хотела знать. Отчаянно, до боли. Но лестница молчала, отвечая лишь холодом плит под ногами и бесконечной перспективой подъема, которая теперь была не просто белой линией, а огромным, давящим объемом в ее новом, обостренном, беспокойном восприятии.

[...]

Итак она шла. С каждым шагом новое, восприятие, будто пульсируя, крепло и "прорастало" чуть дальше. Было ощущение, что её собственный туман, становясь плотнее, служил не только телом, но и антенной, улавливающей эхо и контуры гигантских плит. Расстояние, которое она могла охватить, медленно увеличивалось: от десятков метров до ста, потом до двухсот. Это шло плавно, почти незаметно, превращаясь в новую норму.

А затем произошёл скачок.

[...!]

Это было не постепенное растяжение, а внезапный, внутренний толчок, словно в её сознании щёлкнул невидимый переключатель.

[ВА-а-а!]

Мысленный крик сорвался непроизвольно. Её остановило не физическое препятствие, а шквал информации, обрушившийся в новое поле восприятия. Радиус охвата не просто увеличился, он взорвался, умножившись на порядки. Теперь она чувствовала не сотню ступеней впереди и позади.

Она чувствовала всё.

Точнее, колоссальный фрагмент. Её тактильно-пространственное "зрение" одним махом охватило невообразимый отрезок пути. И картина, которая сложилась в её сознании, заставила её застыть на месте, парализованную не ужасом, а чистым, немыслимым масштабом.

[Скручивается..]

Лестница была винтовой.

Огромной, титанической, белой спиралью, уходящей в непроглядную черноту в обе стороны. Она видела её изгиб. Чувствовала его. Радиус этого витка был чудовищным — тысячи, десятки тысяч гигантских ступеней, прежде чем пологий подъем завершал полный оборот. Высота одной ступени казалась ничтожной по сравнению с общим подъёмом, но их количество, эта бесконечная череда, создавала иллюзию почти вертикальной стены, закрученной в безупречную спираль. Чернота вокруг не исчезла, но стала словно прозрачной для её нового чувства, она ощущала пустоту как объём, в котором парила эта циклопическая каменная спираль.

[Такая большая...] — мысль была жалкой, детской попыткой осмыслить неосмыслимое. Она была песчинкой не просто на склоне горы, а на внутренней поверхности колоссальной "раковины", чьи края терялись в бесконечности выше и ниже.

[...?]

И тогда, в этом расширенном восприятии, она это заметила.

[...!]

На поверхности белых ступеней, далеко внизу и чуть выше, в разных точках гигантской спирали, происходило крошечное, почти незначительное движение. Из гладкой, почти безупречной плоскости лестницы что-то выпирало, отделялось и падало. Падало в чёрную пустоту между витками.

Это были маски.

Такие же белые, гладкие, мёртвые. Они отрывались от лестницы, будто созревшие плоды с каменного дерева, и бесшумно уносились вниз, в непроглядную глубину, где, возможно, существовало дно, а возможно и нет.

[Ну нет... теперь их много...] — прошелестела мысль, полная леденящего отчаяния. Одна маска едва не поглотила её. А их здесь... бесчисленное множество. Они рождались из самой лестницы, из материала её ступеней.

Воспоминание о мертвенном холоде щупалец, о хватке, высасывающей её суть, пронеслось по её существу с такой силой, что всё её туманное тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Отвращение к ним смешалось с внезапным, острым страхом перед самой собой, перед той яростью, что они в ней пробудили.

[ВА-а-а!]

На мгновение ей даже показалось, что вечный, нейтральный холод лестницы под её ногами стал таким же впивающимся и враждебным, как холод маски.

[...]

И в этой точке, на вершине нового восприятия и на дне нового страха, в абсолютной тишине гигантского пространства, в её сознании родились два вопроса. Не тревожные, не панические, а тихие, простые и оттого всесокрушающие.

[Чего я добиваюсь этим подъёмом?]

Тишина. Никто не ответил. Даже она сама.

[Зачем я это делаю?..]

Она ждала, что внутри возникнет что-то. Инстинкт, надежда, хотя бы глупое "потому что надо". Но вместо этого пришла пустота. Не та, в которой она проснулась. Другая. Холодная, трезвая, беспощадная.

[Весь этот подъём...]

Она посмотрела вверх, своим внутренним взором охватывая бесконечную белую спираль, уходящую в никуда.

[...Бессмысленный Абсурд.]

Она произнесла это мысленно и... ничего не изменилось. Слова отдались в ней гулким эхом.

Можно сказать, что она карабкалась по склону бесконечной раковины, не зная, что наверху, не зная, есть ли это "наверху" вообще. Не было смысла. Был только подъём ради подъёма. Движение, вызванное первобытным инстинктом и подкреплённое детской логикой.

[Что мне делать?..]

Однако абсурд это не ответ. Это просто констатация. А ей нужно было что-то делать дальше. Даже если "дальше" не имело смысла. Особенно если не имело.

Толчок

И в этот момент лестница дрогнула. Будто сама бездна услышала её мысли и решила напомнить: да, ты поняла. И что дальше?

Это был не звук. Это было физическое ощущение, прошедшее сквозь камень в её туманные ноги, в её уплотняющуюся субстанцию. Глубокий, низкочастотный толчок, будто где-то в самых недрах этой гигантской структуры что-то шевельнулось, содрогнулось в ответ.

[А-а-а!] — она вскрикнула мысленно, едва удержав равновесие. Её туманное тело качнулось, край ступени внезапно показался опасно близко.

[Что это было?..] — пронеслось в голове, заглушая на мгновение оцепенение от абсурда.

Толчок не повторился. Лестница вновь замерла в своей вечной, холодной неподвижности. Но что-то изменилось. Ощущение было таким же чётким, как контакт с плитой. Это пришло снизу. Из глубин, куда падали маски. Будто её отчаянная, бессмысленная мысль не просто повисла в пустоте, а коснулась чего-то. Чего-то огромного, спящего и...

Откликнувшегося.

[Кто там?..]

Мысль сорвалась невольно, ещё отголосок того толчка, что прошёл сквозь плиты. Внутренняя "тишина" вернулась, но теперь она была натянутой, плотной, будто затаившей дыхание. Внутренний интерес подтолкнул её к внутреннему краю лестницы.

Она наклонилась, позволив восприятию "стечь" вниз, в черноту между витками гигантской спирали. То, что раньше было просто пустотой, теперь ощущалось иначе. Не просто пустотой, а наличием. Пустотой, которая не просто поглощала свет и форму, а удерживала их в себе. Бездной. Бездной ответившей мгновенно на чужое присутствие, не взглядом, а самим своим нутром, тяжёлым, дремлющим.

[...!]

Она отшатнулась, чуть не потеряв равновесие, и опустилась на холодную поверхность ступени. Ничего не произошло. Ни нового толчка, ни движения. Только это тихое, неоспоримое чувство. Её увидели. Не глазами, а чем-то куда более древним и безликим.

[...Абсурд.]

Слово вернулось, но уже без паники. Констатация. Весь этот подъём, вся борьба и ярость, всё изменение её тела. Ради чего? Чтобы карабкаться по бесконечной спирали, на которую теперь смотрит сама бездна?

[Но что ещё остаётся?]

Падение вниз, навстречу этому "Взгляду"? Или стоять на месте, пока лестница, может быть, сама не решит её стряхнуть? Подъём был бессмысленным. Но он был действием. Стабильностью, пусть и пустой.

[Ха... а...]

Внутренне вздохнув, она поднялась. Сделав это движение, она уже приняла решение. Оно не было победным. Оно было просто следующим шагом в цепи.

[Как раньше уже не будет..]

Она пошла вверх, шаг за шагом, снова ощущая под ногами колоссальный изгиб спирали. Её туманное тело, чуть более плотное, чем прежде, отзывалось на холод плит. Она шла, зная о бессмысленности, чувствуя на себе тяжёлый Взгляд снизу, и всё равно шла. Потому что остановка означала сдаться этой безликой пустоте. А движение, даже абсурдное, всё ещё было её собственным выбором.

[Хмм]

Мысленный звук, без значения. Это был просто щелчок, прерывающий однообразный ритм шагов. Она остановилась. Новое, расширенное восприятие всё ещё держало в поле обзора необъятную спираль и давящую пустоту, но сейчас её внимание упёрлось в нечто ближайшее.

Она подняла руки, вытянув их перед собой. Не из любопытства, а для проверки. Концы её конечностей больше не были расплывчатыми облаками. Текстура напоминала плотный дым, сформированный под давлением. Что-то вроде твёрдой, но податливой материи, которая держала заданную форму даже без постоянного волевого усилия. Ладони, казалось, приобрели более выраженное углубление. Она медленно сжала пальцы, ощутив лёгкое сопротивление, отдачу собственной субстанции.

[Остановилось.. Или просто замедлилось?..]

Она перевела взгляд на левую руку. На место, где отсутствовал палец. Край "шрама" всё ещё выглядел инородно — хаотичное, обугленное на вид волнение, нестабильная граница между её формой и пустотой. Остальное тело стало плотнее, а эта часть оставалась рваной дырой.

[Если я изменяюсь, почему это не заживает? Почему именно это — постоянно?]

Она не смогла заставить себя продолжить эту мысль. В ней не было ответов, только ещё одна бессмысленная загадка. Чтобы отвлечься, она машинально, почти намеренно, снова направила восприятие вниз, но не в бездну, а вдоль пройденного пути. И тут же застыла.

[...!?]

Это было не в глубине, а на самой конструкции. На боковых поверхностях гигантских ступеней, тех, что остались на пройденном витке ниже, зияли дыры. Они не были случайными сколами или трещинами. Их очертания были неровными, словно выгрызенными изнутри или выкопанными с лихорадочной поспешностью. Чёрные провалы в безупречной белизне.

И внутри них силуэты.

[Что... это?]

Они были тускло-серыми, почти сливающимися с бледным камнем, но её восприятие уловило разницу. Фигуры сидели неподвижно, сжавшись в углублениях. Их контуры были размыты, расплывчаты, но угадывалось нечто человекоподобное. Сгорбленные спины, поджатые колени. Они не двигались. Казалось, они не дышали.

[Они... не живые. Но и не мёртвые.]

Ощущение от них было самым странным. Они не излучали присутствия, как маски. Они казались выкачанными, пустотелыми, но при этом их удерживало что-то извне. Её внимание скользнуло к границе между силуэтами и лестницей. И она поняла. Это не были существа, прячущиеся в лестнице. Они были частично срощены с ней. Их серые, бесформенные ноги или спины плавно переходили в материал ступеней, будто лестница медленно поглощала их, или они сами когда-то пытались в неё вцепиться и теперь не могли оторваться. Они были искусственно поддерживаемы в этом промежуточном состоянии.

Не жизнь, не смерть, а вечное удержание.

[Зачем?.. Кто они?..]

Она вглядывалась, пытаясь разобрать детали в тусклых очертаниях, и её восприятие, будто щуп, проникло чуть глубже. Она почувствовала не структуру тел, а их состояние, полную, безвольную пустоту, подпитываемую тонкой нитью чего-то холодного и чужого, что исходило из самой..

Толчок

Хотя это не был просто "толчок". Это был резкий, гневный спазм, пронзивший камень прямо в том месте, куда было направлено её внимание. Будто она коснулась открытой раны, запретной тайны. Вибрация прошла снизу вверх по всей громаде спирали, и отголосок донесся до неё. Ступень под её ногами дёрнулась, потом из самих глубин лестницы начал доносится низкий, яростный гул.

"Толчок" был реакцией. Ясной и недвусмысленной. Реакцией на её взгляд, на её попытку увидеть то, что было скрыто.

[Нельзя смотреть..!]

Мысль пронеслась с ледяной ясностью. И прежде чем разум успел что-либо проанализировать, из самой глубины инстинктов всплыло одно ясное, непреложное чувство. Оно не было продиктовано страхом, оно было проще, древнее, как реакция на нарушение границы.

[БЕЖАТЬ!]

Она рванула ноги от плиты, развернулась и бросилась вверх по лестнице, не оглядываясь. Не к цели, не от абсурда. Просто от, от этого места, от этого взгляда бездны и от этих сросшихся с камнем "теней", которые было запрещено видеть. Судьба серых силуэтов её более не волновала. Их судьба, возможно, уже стала для неё предупреждением.

И она бежала. Не зная, сколько прошло времени, зная лишь одно: нельзя смотреть вниз и нельзя останавливаться. Её мир будто сузился до трёх точек: она, белая лестница под ногами и всё нарастающая, идущая снизу тряска.

Толчок.

Вибрация прокатилась снизу, заставив её споткнуться. Это был не единичный удар, а серия содроганий, будто что-то огромное и тяжёлое методично вгрызалось в основание спирали, поднимаясь всё выше.

[Не оборачиваться. Нужно бежать. Беги. Не оборачивайся...] — повторяла она будто зачитывая выученную мантру.

Толчок.

Любопытство, острый и неумолимый коготь, впился в её сознание. Оно взяло верх. На полном бегу она бросила "взгляд" через плечо, вниз по уходящему в черноту витку.

То, что она увидела, заставило мысль остановиться.

Чёрное нечто.

Это не было единой формой. Это было скопление, клубок, живой оползень, катившийся по лестнице снизу вверх. У него было "лицо", его основу составляли белые маски, сотни, тысячи, но они были сгруппированы, будто сплавлена вместе, создавая уродливую "гримасу". Их срастили, спеленили, прошили насквозь чёрными веретенообразными щупальцами, которые вырывались из глазниц и ртов, сплетались в толстые жгуты, снова разветвлялись. Из этого центрального хаоса по бокам вырастали десятки лап, составленных из сцепленных тех же щупалец, которые с мерзкой, неуклюжей быстротой перебирали по ступеням. Оно занимало собой целый пролёт, будто громадная гусеница, расползаясь по ширине лестницы, и с каждым его движением каменные плиты трещали и и крошились.

Толчок.

[Это Дитя...]

Мысль будто пришла не от неё. Она будто просочилась из самого пространства, из вибрации лестницы и гула бездны, слившихся в одном чудовищном порыве.

[...порождённое "Любовью" между Лестницей и Бездной. Рождённое из белых масок лестницы и вскормленное вниманием самой бездны. И вся его мощь, вся эта слепая, разрушительная ярость, направлена теперь на меня — будто капризный, разбуженный ребёнок.]

Толчок.

Одно из щупальцев, тонкое и острое, как гарпун, вырвалось из клубка и с сухим хрустом вонзилось в ступень на два десятка метров ниже её. Камень не треснул — он распался, рассыпавшись в пыль, оставив дыру. Потом ещё один выстрел. И ещё. Они не целились в неё прямо — они методично разрушали путь перед собой, дырявили лестницу, и обрушение, как чёрная волна, катилось за ней по пятам.

[Не в жизни..]

Она рванула вперёд, отчаянно наращивая расстояние, прыгая через уже появившиеся трещины. На мгновение ей показалось, что она оторвалась. Забыв про запрет, она снова оглянулась. И застыла.

[Чт..] — восприятие времени для неё замедлилось.

Центральный сгусток чёрного нечто раздулся. Он вобрал в себя сотни ближайших масок, втянул их в свою пульсирующую массу. Она видела, как щупальца сжимаются, уплотняются, сплетаются в единый, концентрированный пучок у основания этой чудовищной опухоли. Видела, как биомасса, чёрные волокна и белые осколки, стягивается к одной точке, наливаясь густой, тяжёлой силой.

[Нет...]

Процесс занял мгновение. Пучок щупалец, теперь больше похожий на чёрное, костяное копьё, прошёл как луч.

Он не попал в неё. Он ударил в лестницу прямо перед ней, в точку, где сходились три гигантские ступени.

Эффект был мгновенным и тотальным. Камень не просто раскололся. Он взорвался изнутри, разлетевшись на гигантские, неровные обломки, которые, медленно вращаясь, повисли в чёрной пустоте. Целый сектор пути длиной в сотни метров превратился в хаотическое поле плавающих каменных глыб. Лестница позади неё заканчивалась с каждым новым Толчком вызванным движением Черного нечто. Впереди зияла пропасть, усеянная островами руин.

Погоня сменилась ловушкой. Бежать было некуда. Единственный путь вперёд лежал через этот хаос. Ей не оставалось ничего кроме как прыгать по этим "островам".

Прыжок.

[...!]

Нога соскользнула с неровного края обломка. Она едва удержалась, вцепившись туманными пальцами в каменную грань.

Ещё один прыжок.

[...!]

Меньший осколок под её весом качнулся и начал медленно переворачиваться. Она оттолкнулась от него в отчаянии, едва достигнув следующей глыбы, более массивной, но покрытой сетью трещин.

И ещё один. И еще. Каждый расчет на удачу, каждая агония ожидания падения, которое не наступало лишь по капризу хрупкого равновесия.

[Опора...]

Мысль была тихой, отчаянной и полной горького понимания. Лестница, холодная, бессмысленная, абсурдная, всё же была опорой. Твёрдой, предсказуемой в своём постоянстве. Теперь и её не стало. Оставались только прыжки в никуда, с одного шаткого обломка на другой, над бездной, которая смотрела снизу и ждала. Каждый прыжок риск. Каждое приземление: новая, хрупкая и временная опора, которую в любой момент могло вырвать из-под ног следующий неудачный прыжок, собственное дрожание камня или новый "луч" Чёрного нечто.

Толчок.

Оно не остановилось. Вибрация отдавалась в пространство.

Оглянувшись, она увидела, как оно подбирается к краю разрушенного участка. Чудовище не замедлилось. Его щупальца, словно чёрные плети, вытянулись вперёд, цепляясь за парящие обломки. Оно не шло по ним, оно тянулось за ними, используя их как точки опоры, с отвратительной пластичностью растягивая свою массу через разрыв. Оно не просто преследовало. Оно методично сшивало разрушенное пространство собой, превращая поле руин в свою новую, живую трассу, и с каждой секундой сокращая дистанцию. Бегство по обломкам превращалось в бегство от растущего тела самого преследователя.

[...]

Она прыгала.

Снова. Опять. Каждый раз, когда под ногами оказывалась твёрдая поверхность, она уже знала: это ненадолго. Мир состоял из мгновений полёта и ударов приземления. Между ними пустота, холодная и ждущая.

Толчок.

Она не оборачивалась. Бесполезно. Она чувствовала его присутствие кожей, той новой, плотной чувствительностью, что проросла в её туманном теле. Оно было рядом. Всегда рядом. То ближе, то дальше, но никогда достаточно близко, чтобы достать, и никогда достаточно далеко, чтобы исчезнуть.

[...]

Обломки становились крупнее, устойчивее. Расстояния между ними короче. Впереди, всего в сотне метров, проступали очертания целого участка лестницы. Твёрдого. Неподвижного. Надёжного.

Она оттолкнулась от очередной глыбы, пролетела над провалом, приземлилась на следующую. Края острые. Поверхность неровная. Она уже не замечала этого. Тело двигалось само, натренированное сотнями прыжков.

[Ещё несколько. Ещё немного.]

Целый участок приближался. Край первой неразрушенной плиты. Она уже чувствовала её холод, её плотность, её обещание стабильности. Ещё три прыжка. Два. Один.

[Надо набрать расстояние. Пока оно не...]

Она почти ступила на целый камень. Нога уже занеслась над краем плиты.

Толчок.

Не тот, что был раньше. Другой. Глухой, тяжёлый, изнутри.

Давление. Она уже знала это ощущение. Сгущение пустоты, тяжесть, предшествующая удару. Оно готовилось. Опять.

Прямо сейчас. Прямо здесь.

[...]

Она замерла на границе. Нога так и не коснулась целой плиты. Восприятие развернулось назад, помимо воли, помимо запрета смотреть вниз.

Чёрное нечто стояло на краю разрушенного участка, который она почти преодолела. Оно не двигалось. Его лапы, десятки сплетённых щупалец, замерли на обломках. Центральная масса, этот уродливый клубок масок и чёрных волокон, начала раздуваться.

Она видела это раньше. Знала, что последует.

Пучок биомассы стянулся в жгут. Медленно. Почти лениво. Чудовище не торопилось.

Оно давало ей время, ровно столько, чтобы она успела заметить, осознать, понять: Да, ты почти дошла. Да, цель так близко. Да, сейчас я это заберу.

Луч ударил.

Не в неё. В лестницу впереди.

Туда, где заканчивалось поле обломков и начинался целый участок. Её цель. Её надежда на твёрдую, предсказуемую опору. Её "почти".

Камень взорвался изнутри. Огромные плиты, ещё мгновение назад составлявшие единое целое, распались на сотни осколков. Они поднялись в "воздух", медленно, невесомо, и застыли, вращаясь в чёрной пустоте. Новое поле руин. Новый разрыв. Новые сотни метров хаоса, которые нужно преодолеть.

Край целой плиты, до которого она не дотянулась каких-то полметра, теперь сам стал обломком, медленно дрейфующим в сторону бездны.

[...]

Она смотрела на него. На этот ускользающий кусок твёрдости. На расстояние, которое только что было нулевым, а теперь снова выросло до бесконечности.

Тишина. Не та, что была раньше. Другая. Плотная, вязкая, заполнившая всё пространство между ней и чудовищем.

[Оно...]

Мысль не хотела оформляться. Она сопротивлялась, цеплялась за другие, более безопасные мысли: "надо прыгать", "надо бежать", "надо набрать расстояние".

Но расстояние было иллюзией. Она поняла это сейчас, глядя на дрейфующий обломок, который минуту назад был её спасением.

[...не пытается догнать.]

Тишина.

[Оно вообще не пытается меня поймать.]

Она вспомнила все эти прыжки. Все эти мгновения, когда ей казалось, что она оторвалась, что дистанция растёт, что она контролирует свой бег.

Оно позволяло ей так думать.

[Оно... выдерживает дистанцию.]

Не она держалась. Её держали. Будто на невидимой привязи. Можно бежать сколько угодно, можно прыгать, можно верить, что вот сейчас, ещё немного, ещё чуть-чуть и свобода.

Но привязь всегда натянется. И её дёрнут тогда, когда захотят.

И сейчас оно дёрнуло. В тот самый момент, когда она почти поверила.

[...!]

Обида пришла не как вспышка. Не как та ярость, что сожгла её в схватке с маской. Это было холоднее. Глубже. Это поднималось из той части её существа, где до этого момента даже она сама не бывала.

[Ты... играешь со мной.]

Она смотрела на чудовище. Оно не двигалось. Просто ждало. Давало ей время переварить, осознать, прочувствовать каждое слово этой тихой, безмолвной мысли.

[Всё это время. Бег. Прыжки. Страх. Надежда. Ты просто... играл.]

Вспышка. Короткая, острая. Не ярость, нет. Ярость была бы легче. Ярость можно было бы выпустить, выплеснуть, сжечь в ней остатки сил. Это было другое.

Это было: меня используют, играют.

Она думала, что борется. Думала, что выбирает направление, дистанцию, темп. Думала, что её движение имеет значение.

А оно просто ждало. Смотрело. Выбирало момент для очередного удара, который напомнит ей, кто здесь настоящий игрок.

[Ты специально подпустил меня так близко. Чтобы я поверила. Чтобы я почти коснулась. Чтобы отнять это у меня... на глазах.]

Холод разлился по туманному телу. Не тот, что от лестницы. Другой. Внутренний.

[Ты наслаждаешься этим..]

Она не договорила. Слова кончились. Вместо них осталось только одно, чистое, ледяное чувство.

Она рванула вперёд.

Не потому, что это имело смысл. Не потому, что верила в спасение. Потому что остановиться значило признать: Да, я твоя игрушка. Я бегаю ровно столько, сколько ты позволяешь.

Прыжок.

[...]

Обломок под ногой дрогнул. Она перенесла вес, оттолкнулась, не дав ему опрокинуться.

Ещё прыжок.

[...]

Край следующей глыбы. Трещина. Она перепрыгнула через неё, не снижая скорости.

И ещё.

[...]

Чудовище двинулось следом. Медленно. Методично. Уверенное в своём превосходстве.

Оно не знало, что эта маленькая, серая, израненная фигурка, улепётывающая от него по обломкам, только что перестала быть "жуком на нитке".

[...]

Обида не сжигает. Обида не кричит. Обида это тихий, холодный голос, который говорит: больше никогда.

Она прыгнула на следующий обломок, даже не посмотрев, куда приземлится.

[...]

И так это продолжалось. В пространстве, наполненном обломками лестницы — разного размера, разной формы, застывшими в медленном, почти незаметном вращении — было двое. Чёрное нечто, медленно, методично следовавшее за своей целью. И она, уходившая от него прыжками, снова и снова, не зная, сколько ещё продлится этот бег.

Толчок.

Она прыгнула. Ещё один обломок. Ещё один. Впереди, за очередной россыпью каменных глыб, проступали очертания целого участка лестницы. Твёрдого. Целого. Настоящего.

Она почти достигла его. Почти.

Толчок.

Другой. Глухой, тяжёлый, изнутри.

Чёрное нечто вновь раздулось. Его центральная масса, пульсируя, стянула биомассу в единый жгут. Луч ударил в лестницу впереди. Камень взорвался, распадаясь на сотни новых обломков. Новое поле руин. Новый разрыв. Новый путь, который нужно преодолеть.

Нечто замерло. Его "лицо", сплавленная гримаса из сотен белых масок, медленно повернулось, осматривая результат. С оскаленных, застывших личин сыпалась мелкая белая крошка. Щупальца, только что напряжённые для удара, начали медленно скручиваться, сжиматься, успокаиваться после вложенной силы.

Оно ждало.

Ждало реакции. Ждало движения. Ждало, когда его игрушка снова побежит, снова начнёт этот бессмысленный танец, который оно контролировало с самого начала.

Но реакции не было.

Тишина.

Ни движения. Ни прыжка. Ни даже дрожи на обломках. Пустота.

"Лицо" чудовища замерло. Щупальца, только начавшие расслабляться, напряглись вновь, но иначе. Не угрожающе. Вопросительно.

Она исчезла.

Её не было там, где она только что стояла. Не было на ближайших обломках. Не было в поле его восприятия. Её присутствие, то самое, которое он чувствовал всё это время, та ниточка, за которую дёргал, когда хотел, растворилось, слилось с фоном, с холодной неподвижностью застывших камней.

Толчок.

Другой. Не извне. Изнутри самого нечто.

Оно сорвалось с места.

Вся его масса, всё это чудовищное скопление щупалец и масок, обрушилось в пустоту, в хаос обломков. Оно двигалось не так, как раньше. Не методично, не расчётливо. Оно металось. Огромное тело врезалось в обломки, разбрасывая их, разрывая собственную плоть острыми краями камня. Белые осколки вонзались в чёрные волокна, щупальца рвались, маски крошились, оно не замечало. Оно искало.

Обломки, рядом с которыми оно проносилось, разлетались в пыль. Оно било по ним, пробивало их, прорывалось сквозь поле руин с яростью, которой не было в нём раньше. Это была не погоня. Это было бешенство. Растерянность, перешедшая в слепое, разрушительное отрицание.

Куда она могла деться?

Где она?

Она не могла убежать вперёд. Он бы увидел. Не могла спрятаться. Он бы почувствовал. Она была здесь. Где-то здесь. Но её не было.

Оно достигло края разрушенного участка. Впереди целая лестница. Оно уничтожило и её. Одним ударом. Луч разнёс плиты в щебень, и новые обломки взметнулись в пустоту. Оно продолжало поиски.

Толчок.

Ещё один. И ещё. Бешенство не находило выхода.

И вдруг, остановка.

Оно замерло. Вся его масса, только что несшаяся вперёд, резко напряглась. "Лицо" повернулось. Остальная биомасса, не успевшая погасить импульс, описала огромную дугу перед ним, врезалась в обломки, разлетелась фонтаном белой крошки и чёрных ошмётков.

Нечто смотрело назад.

Там, на одном из обломков, мимо которого оно только что пронеслось, не заметив, стояла она.

Не пряталась. Не бежала. Просто стояла. Смотрела на него.

[...]

Тишина. Настоящая, абсолютная тишина. Даже вибрации прекратились.

Она смотрела на то, что осталось от преследователя. От чудовища, которое гнало её через бесконечные ступени, играло с ней, дразнило близостью спасения и отнимало его в последний момент. От того, кто считал себя хозяином этой игры.

Оно уменьшилось.

Колоссально уменьшилось. Методично уничтожая себя в бешеной погоне за исчезнувшей целью, врезаясь в обломки, разрывая плоть о камни, оно истратило свою массу. Теперь это было не чудовище, занимавшее целый пролёт. Теперь это был комок: спутанные, рваные щупальца, с единственной уцелевших маской, сжавшиеся в единый уродливый сгусток.

Он едва превышал размером её голову.

[...]

Она шагнула к нему. Прыгать не пришлось, обломки сблизились, будто само пространство подчинилось этому моменту. Подошла. Остановилась рядом.

Нечто дёрнулось. Одно щупальце, тонкое, надорванное, потянулось к ней. Не угрожая. Скорее... не понимая. Вопрошая.

Она подняла ногу и поставила её на сгусток сверху.

Без злости. Без ярости. Без торжества. Просто надавила.

Хруст. Сухой, отчётливый, единственный звук в этом беззвучном мире. Маска треснула, щупальца порвались. Серый туман на мгновение взметнулся из-под её ступни и осел. Под ногой осталась только белая пыль, мелкая, как та, что когда-то была маской, напавшей на неё в самом начале.

[...]

Она стояла над этим прахом. Молчала. Ни одной мысли. Только тишина в сознании, плотная и тяжёлая.

Потом, медленно, опустилась на обломок. Села. Туманное тело обмякло, потеряло часть напряжения, которое держало его всё это время.

[...]

Она вспомнила эти мгновения. Как, почувствовав приближение луча, прыгнула в сторону. Как упала на обломок, распласталась, прижалась к его холодной поверхности всем телом. Как замерла, перестав быть собой, став просто частью камня, просто ещё одной неровностью на его поверхности.

Холод лестницы проникал в неё. Не тот, что был раньше: фоновый, почти привычный. Другой. Впитывающий, растворяющий, стирающий границы между её туманным телом и мёртвой материей обломка. Она лежала, не двигаясь, не дыша, не мысля, пока чудовище проносилось мимо, разрывая себя в бешенстве. Каждый удар его массы об обломки отдавался в ней вибрацией.

Она держалась. Не думала. Не чувствовала. Просто была холодной. Как камень. Как лестница. Как те серые силуэты в дырах, которые она видела раньше: сросшиеся, застывшие, вечные.

[Я почти стала одной из них.]

Мысль пришла сейчас, когда всё кончилось. Тихая, страшная, но уже не пугающая. Просто факт.

[Ха-а...]

Мысленный вздох. Без слов. Просто выдох, которого у неё не было.

Она устала. Не телом, тело было туманом, оно не знало усталости. Устала быть. Быть здесь, в этом абсурде, не знающем ответов.

ТОЛЧОК.

Это было не то, что раньше. Не из глубин бездны. Не от движения очередного чудовища. Это пришло сверху.

Громадный, всепроникающий удар, прошедший через каждый обломок, через каждую частицу этого пространства. Лестница содрогнулась. Обломки дрогнули, столкнулись, посыпалась крошка.

Она подняла голову.

Там, над ней, там, где всегда была только чернота, что-то двигалось. Не свет, не тьма, а сама ткань реальности прогибалась, давила, опускалась.

Море? Океан?

Он не падал. Он проступал, проявлялся из небытия, заполняя собой всё, что было над ней. Серый. Почти чёрный. Бескрайний. Тяжёлый. Он накрывал её, поглощал, вбирал в себя.

Она не сопротивлялась. Не пыталась бежать. Не было сил. Не было смысла.

Её накрыло.

Тьма. Холод. Давление.

И тишина.

Тьма. Холод. Давление.

А потом ничего.

Ни тьмы. Ни холода. Ни давления. Ни даже меня.

Только тишина.

Такая же, как в самом начале. Как тогда, когда я ещё не знала, что могу думать. Пустота без дна и без краёв. "Без меня".

[...]

Я не знаю, сколько это длилось. Здесь нет времени. Есть только это состояние небытие, в котором даже вопрос "где я?" не может возникнуть, потому что нет того, кто мог бы его задать.

Но вопрос возник.

[Где?]

Мысль пришла не из меня. Она пришла ко мне. Вернулась вместе с ощущением себя: тонким, хрупким, едва теплящимся в этой бесконечной пустоте.

Я снова есть.

Пустота вокруг. Я в ней. Или она во мне? Раньше здесь было холодно и темно, потом просто ничего, а теперь я и "тишина". Та же самая "тишина", что встретила меня в первый раз. Та, из которой я появилась, теперь она мне кажется благословенной.

Я вернулась. Или пустота отпустила? Или она всегда была здесь, а я просто выпала из неё ненадолго?

[...]

Вопросы. Снова вопросы. Они лезут сами, без спроса, без моего желания. Я даже не хочу их задавать.

Когда я перестану? Задавать их. Быть здесь...

Перестану ли я быть вообще?..

Ну вот опять...

[...]

Устала. Я просто устала. Нет сил, нет желания, нет цели, не смысла... Нет ничего. Только эта тишина и я в ней, и даже это "я" звучит как насмешка, потому что кто я? Сгусток мыслей без памяти о прошлом, без тела, без ответов.

Лестница. Маски. Чёрное нечто. Бег. Страх. Ярость. Всё это было? Или мне показалось? Здесь нет разницы, было или нет. Здесь есть только сейчас, а в этом сейчас ничего нет.

[...]

Пустота породила меня. Выплюнула в тот мир, где я карабкалась по бесконечным ступеням, дралась, боялась, злилась, надеялась. А теперь я снова здесь. Или она вернулась ко мне?

[Ха.. ха..]

Даже смеяться разучилась. По-настоящему. Если вообще умела.

Что теперь? Я исчезну? Или снова будет лестница? Снова бег? Снова борьба за то, чтобы просто быть?

Нет.

Не хочу.

Не могу...

Тишина не отвечает. Она просто есть, огромная, пустая, равнодушная. И я в ней крошечная, уставшая, никчёмная.

[...]

А если исчезну?

По-настоящему. Без остатка. Без этого возвращения.

То всё кончится?

Мысль скользит, почти ленивая. Не паника. Не надежда. Просто... вопрос. Тихий. Она не пугает. Она даже манит чем-то — эта тишина без меня. Ни боли. Ни страха. Ни вопросов без ответов.

[Перестану задавать их. Разве это не...]

Не кончится...

Вот оно. Тихое, холодное знание. Если исчезну, ничего не кончится. Всё останется. Вопросы останутся. Тишина останется. А меня не будет, чтобы спросить: "И что теперь?"

В этом и есть страх. Не в боли. Не в небытии. В том, что небытие не ответ. Оно просто... ничто. Даже не "ничто", потому что "ничто" это уже что-то, о чём можно подумать. А меня не будет, чтобы думать.

[...]

Я не хочу исчезать.

Не потому что люблю эту жизнь. Не потому что верю в лучшее. Просто... если исчезну, точно ничего не изменится. А пока я есть хотя бы есть кому задавать эти дурацкие вопросы, на которые нет ответов.

И это всё, что у меня есть.

[Ха-а...]

Даже смешно не вышло.

Что это?

Что-то изменилось. Чуть-чуть. Едва заметно. Тишина стала другой. Не гуще, не тише, просто... не пустой. В ней появилось что-то ещё. Не звук, не ощущение. Присутствие. Или ожидание.

Пожалуйста. Только не лестница. Что угодно, только не это белое безумие. Я не хочу. Не хочу снова просыпаться в этом абсурде бесконечного подъёма, где нужно бороться, бежать, бояться.

[...]

Но просить бесполезно. Здесь никто не слушает.

И мне всё равно.

Почти...

Тишина сжимается вокруг. Или это я проваливаюсь сквозь неё? Грань между мной и ничем снова начинает стираться, но теперь иначе, не растворение, а движение. Меня куда-то несёт.

Пустота заполняется. Появляются ощущения: смутные, далёкие, будто чужие.

Я чувствую...

[...!]

Толчок.

Резкий, болезненный, будто меня выдернули из тишины за нитку.

Я есть. Снова есть. Но иначе.

Тесно. Вокруг что-то сжимает, давит со всех сторон. Не пустота, стены. Твёрдые, гладкие, вплотную. Я не могу пошевелиться, не могу расправиться, не могу..

Вздохнуть..? Дышать!

Воздух? Он есть. Врывается в меня резкими, рваными толчками. Я дышу? Я чувствую, как внутри, там где должно быть внутри, расширяется и сжимается, упираясь в эту тесную крышку надо мной.

[Зачем? Зачем меня сюда? Почему?]

[Выпустите меня!]

[...]

Выход, надо найти выход. Я чувствую как всё моё существо сжимается, бьётся. Нет. Дышать. Надо дышать. Но каждый вздох только напоминает, как мало здесь места, как плотно стены облегают меня, как я заперта.

Вздох. Рваный, глубокий. Стены не пускают, давят, сжимают. Выдох. Судорожный, со стоном, который не может вырваться наружу, остаётся внутри, вибрирует там.

И вместе с воздухом в меня входит что-то ещё.

Запах?

Он врывается вместе с каждым судорожным вздохом, заполняет, обволакивает, душит. Не один, их много, они сплетаются, наслаиваются, давят со всех сторон, как эти проклятые стены.

Что-то щекочет. Мелкое, въедливое, оно проникает внутрь, оседает где-то там, заставляет дышать чаще, глубже, хотя каждое дыхание пытка. Оно липнет, сушит, вяжет.

Рядом с ним другое. Влажное, тяжёлое, старое. Оно не щекочет, оно оседает, покрывает всё внутри плотным, спёртым слоем. От него трудно дышать. От него хочется вытряхнуть из себя то, что впиталось.

Но есть ещё. Другие. Одно солёное, резкое, оно щиплет где-то глубоко, прочищает, заставляет сжиматься. Другое хрупкое, сухое, почти невесомое, но от него почему-то тяжелее всего. Оно рассыпается внутри, и вместе с его крошками что-то осыпается во мне самой.

Я задыхаюсь. Не от нехватки воздуха, от этого всего. От этой смеси, что вливается в меня с каждым вздохом, заполняет, вытесняет меня саму. Это пытка? Кто-то запер меня здесь и пихает в меня эту дрянь? Я не могу закрыться, не могу перестать дышать, не могу...

[НЕЕ-е-ет! Кха-кха...]

Так не пойдёт.

Дышать. Надо просто дышать. Не думать о том, что входит вместе с воздухом. Не бороться с этим. Не бояться. Просто — Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох.

Я чувствую как паника отступает чуть-чуть, ровно настолько, чтобы я снова могла думать. Всё внутри, сжатое, напряжённое до предела, расслабляется на мгновение.

[...?]

Что это?.. Я чувствую..

Среди всей этой душащей, спёртой, чужой смеси есть что-то ещё. Слабое. Почти незаметное. Оно идёт не изнутри этого запертого пространства, откуда-то снаружи, сквозь стены, сквозь давящую крышку надо мной.

Тёплое.

Нежное.

Оно щекочет иначе, чем то, въедливое. Не проникает, не царапает. Касается. Будто гладит изнутри, успокаивает там, где только что клубилась паника.

Оно знакомое. Почему-то, откуда-то знакомое. Такое знакомое, от которого сжимается всё внутри, но не как от страха. По-другому.

Р-родное...?

Близкое.

И тревожное. Почему оно тревожное? Потому что потеряла? Меня? Потому что я далёко? Потому что оно ищет, а я не могу отозваться?

[...?]

Запах слабеет...

Оно уходит...

[Я здесь, не уходи!]

[...]

Надо выбраться. Надо к нему. Оно там, снаружи, оно ждёт, оно зовёт, а я здесь, задыхаюсь в этой тесноте, в этой коробке.

Удар

Туда, где, кажется, край, где стена должна поддаться. Удар — глухой, короткий, пространство даже не дрогнуло. Но запах, тот тёплый, родной, стал чуть сильнее. Чуть ближе.

Ещё.

Удар

Бью снова, собирая всё, что есть, в этот удар. Теснота давит, не даёт размахнуться, но я не останавливаюсь. Каждое движение боль, всё внутри кричит, но то чувство, усиливается, пробивается сквозь щели.

Он сам идёт ко мне. Прорывается сквозь стены, сквозь эту гниль, сквозь всё. Я чувствую, как он заполняет пространство, вытесняет остальное, становится "громче", ближе, ощутимее.

Ещё чуть-чуть.

Удар

Что-то меняется. Не стены рухнули, не крышка слетела. Я проваливаюсь сама в себя, в этот тёплый, тянущийся ко мне запах, в него, в...

[Мммхх...]

Звук? Я издала звук. Он вырвался сам, не спросив, не предупредив, просто вытолкнулся наружу.

Воздух. Он везде. Не рваными толчками, не судорожными глотками. Ровно, спокойно, само собой. Я дышу, и ничто не давит сверху, не сжимает, не душит.

Темно.

Темнота. Не та, пустая, бездонная, в которой я только что была. Другая. Плотная. Близко.

[...]

Тихо.

Нет, не тишина. Что-то другое. Шум. Далекий, ритмичный, он приходит откуда-то сбоку и уходит, возвращается и снова уходит.

Ш-ш-ш... ш-ш-ш...

Щекотно.

Что-то касается ног. Легко, будто играя. Подбирается, облизывает и отступает, снова подбирается и снова отступает. Вместе с этим движением приходит и уходит холод. Не тот, ледяной, мертвый, а живой, подвижный, влажный.

Где я?

Что с моим телом?

Надо узнать, "посмотреть". Но впереди что-то есть. Оно и создаёт темноту. Что-то, во что уткнулось лицо. Мягкое и сыпучее одновременно. Оно лезет внутрь, туда где воздух, где становится мокро и скрипуче. Мелкое, бесчисленное, холодное. Оно везде, подо мной, на мне, во мне.

Волны шумят. Ш-ш-ш... приходят, уходят. Щекочут ноги.

И запах.

Тяжелый, глубокий, он осел внутри и не уходит, ворочается, напоминает о себе с каждым вздохом. Что-то вязкое, густое, оно внутри, будто я наглоталась того, чем пахнет. И рядом с ним другое, щиплющее, резкое, оно прочищает, заставляет морщиться, дышать чаще.

Однако есть что-то более важное.

Куда оно пропало?

Мысль острая, болезненная. Я тянусь внутрь, ищу там, где только что было это чувство, — пусто. Только тяжелое, вязкое и щиплющее. Того, другого, нет.

Оно было. Я знаю, что было. Я рвалась к нему, билась, проваливалась в него — и вот я здесь. В этой темноте, лицом в этом сыпучем, под шум волн. Без него.

Где я? Почему его нет? Почему пропало?

Оно было нереальным? Сон? Еще одна пустота, которая дразнит и отпускает?

У меня была надежда, было прошлое..?

Она была там, в том запахе. Крошечная, теплая, она тянулась ко мне сквозь стены, сквозь смесь чувств, сквозь всё. Я думала, если доберусь, если смогу, если прорвусь, всё кончится. Этот абсурд, эта бесконечная усталость, эта борьба без смысла.

А теперь я здесь. Снова одна. Снова не знаю где. Снова без ответов.

Ха.

Опять.

Ничего не кончилось. Просто сменилось всё. Была лестница. Стало это. Была тьма. Стал шум. Была пустота. Стали запахи. А я всё та же. Крошечная, уставшая, никчёмная, зажатая между вопросами, на которые нет ответов..

[...]

Надо перевернуться.

Мысль пришла из ниоткуда. Просто действие. Просто следующее. Просто чтобы не лежать больше лицом в этом сыпучем, не чувствовать, как оно лезет внутрь, не ждать, что то теплое вернется...

Давай.

Упираюсь руками в то, на чем лежу. Оно подается, проваливается, не держит. Я проваливаюсь глубже, и это злит. Тело слушается плохо, тяжёлое, будто чужое, будто забывшее, каково это двигаться не в тесноте, не в прыжке, не в беге.

Ещё.

Упираюсь сильнее. Под руками все сыплется, ноги скользят, волна накатывает, щекочет, мешает.

Плевать.

Давай, ещё чуток.

Толчок и что-то меняется. Мир начинает вращаться, тяжесть перетекает, сыпучее сыплется с лица, с рук, отовсюду.

Я перевернулась.

В глаза ударило светом.

Он бьет отовсюду, резкий, белый, он проникает сквозь то место, где должны быть глаза, и взрывается внутри слепящей болью.

[Уууу...]

Боль. Настоящая, острая. Не та, внутренняя, от усталости и отчаяния. Физическая. Она разливается по всему телу, каждой частью напоминая, что оно есть. Оно ноет, тянет, саднит, кричит о себе с такой настойчивостью, что я не могу ее игнорировать.

Что-то ещё.

Они приходят вместе с болью, проступают сквозь слепящую белизну, которая медленно отступает, собирается в отдельные пятна, обретает формы, границы, значения.

Голубое. Огромное, бескрайнее, оно надо мной. В нем плавают почти идеально белые сгустки. Мягкие, пушистые, они медленно плывут куда-то, меняют форму, не торопятся.

[Теперь и цвета?]

Вопрос срывается сам. Не страх, не паника. Удивление. Чистое, почти детское. Я смотрю на это голубое, на эти почти идеально белые сгустки, и внутри что-то сжимается от того, как это красиво.

Я никогда не видела такого. Или не помню что видела...

На лестнице не было цветов. Я могла лишь представить их, только белое и черное. И серое "Я". Я могла только представлять, только думать о том, какими они могут быть. Белое осталось белым. Черное черным. А остальное...

А остальное было пустотой.

Теперь пустота заполнена. Голубое, почти белое, и еще там, внизу, куда уходят ноги, темное, почти черное, но не то, мертвое. Другое. Оно движется, переливается, блестит.

Я смотрю на это всё, впитываю глазами каждую мелочь, каждую тень, каждый отблеск. Их много. Очень много. Как тех запахов внутри. Такое же множество.

Прям как запахи.

Мысль приходит и уходит, оставляя после себя странное чувство. Связь. Между тем, что было там, в тесноте, и тем, что здесь, сейчас.

Я принимаю вертикальное положение. Сажусь.

Тело отзывается новой волной боли, но я почти не замечаю. Взгляд уже тянется туда, куда тянулся всегда. С первой секунды на лестнице. С первого момента, когда я поняла, что у меня есть руки.

Я смотрю на них.

И забываю дышать.

Они серые. Как и были. Но не так, как раньше. Не однородным, клубящимся туманом, который держит форму усилием воли. Теперь у них есть текстура. Разная на разных частях. Там, где ладонь светлее, почти бледная. Там, где костяшки темнее, будто натянутая.

Пальцы. Пять. На одной. И на другой.

Почти пять.

Я смотрю на левую руку. Туда, где должен быть палец. Безымянный. Слово, будто прилипает к образу, приходит само, откуда-то изнутри, из пустоты, где хранятся названия для всего. Его нет. На его месте гладкая, заросшая поверхность. Будто так и было. Будто никогда не росло.

Рядом с ним другие следы. Мелкие, тонкие полосы на сером. Царапины. Порезы. Они везде. На пальцах, на ладонях, на запястьях. Каждая напоминает о чем-то: об остром крае обломка, о щупальце, что впивалось, о камне, что резал, когда я цеплялась, ползла, бежала.

Больно смотреть на это.

Не физически. Внутри. Будто каждая царапина это напоминание. О том беге. О той ярости. О той игре, где я была игрушкой.

Ногти.

Они появились. На концах пальцев. Твердые, чуть более темные пластины. Я кручу руки, рассматриваю их со всех сторон. Провожу одним пальцем по ногтю другого, чувствую гладкость, твердость, иное.

Сжимаю кисти в кулаки.

И внутри что-то щелкает.

Воспоминание резкое, короткое, как удар. Черное нечто. Его лицо из сотен масок. Щупальца, сплетающиеся в жгут. Луч, разносящий камень. И я, стоящая над его прахом.

Я разжимаю кулаки.

Кладу правую руку на то, на чем сижу. Черное, мелкое, сыпучее. Песок. Слово приходит сразу, будто всегда знала. Он сыплется сквозь пальцы, щекочет, забивается под ногти.

Левую руку тяну к голове.

Царапины. Те, что оставили пальцы маски, когда впивались в меня, тянули, высасывали. Провожу по ним. Больно. Не внутри. Снаружи. Кожа там неровная, будто стянутая, чувствительная. Но под пальцами не только они.

Что-то еще.

Мягкое. Тонкое. Оно тянется от головы вниз, касается плеч, щекочет шею.

[Волосы...] — слово всплывает само. Короткие, чуть ниже ушей, спутанные, влажные.

А рядом с ними другое.

Торчит в стороны, длинное, тонкое. Трогаю. Мягкое, пушистое снаружи, твердое, но упругое внутри. Оно двигается, когда я касаюсь, вздрагивает, откликается.

Уши.

Треугольные. Длинные. Они свисают вниз под углом, будто устали, будто им тяжело держаться прямо. Вытряхиваю из них песок. Щекотно, противно, заставляет морщиться.

Краем глаза замечаю движение.

Там, в воде, темной, блестящей, подвижной, кто-то есть. Чужой. Он смотрит на меня, повторяет мои движения, замирает, когда я замираю.

Я дергаюсь он дергается. Подношу руку к лицу он делает то же.

[Отражение...]

Я смотрю на себя впервые.

Уши такие, как я чувствовала. Длинные, треугольные, поникшие. Волосы короткие, чуть взлохмаченные, обрамляют лицо. А лицо...

Глаза. Большие, серые, в них плещется то же, что внутри. Усталость, удивление, страх. Под ними нос. Маленький, аккуратный, с двумя дырочками, которыми я вдыхаю воздух. Ниже губы. Тонкие, бледные, чуть приоткрытые.

Я смотрю на них, на эту щель, из которой также вырывается дыхание. И что-то заставляет меня сделать движение, разомкнуть их шире, вопреки желанию, вопреки усталости.

Зубы.

Они появляются не сразу, сначала только тень, темнота за губами, а потом, когда я наклоняю голову, ловлю свет, они проступают из этой темноты. Ряд. Неровный, острый. Два клыка, длиннее остальных, они выделяются, смотрят вниз из-под верхней губы, касаются нижней, когда рот закрыт.

Провожу по ним пальцем. Кончик утыкается в твердое, гладкое снаружи, острое по краю. Скольжу дальше, там внутри, за клыками, еще зубы. Мелкие, частые. Сжимаю челюсти, они смыкаются, находят друг друга, трутся.

Чувствую что-то ещё.

Язык.

Он там, за зубами. Чувствую его впервые: мягкий, живой, он шевелится сам, пробует зубы изнутри, находит нёбо, давит, ищет, складывается в то, что станет словами.

Я убираю палец, губы смыкаются, прячут этот неровный частокол обратно. Взгляд тянется снова к глазам, к тому что их окружает.

Над глазами две тонкие полоски. Чуть темнее, чем остальное лицо, они повторяют движение век, хмурятся, когда я всматриваюсь, поднимаются, когда я удивляюсь. Брови. Они двигаются сами, без моей команды, отражают то, что внутри, раньше, чем я успеваю подумать.

А на глазах мелкие, частые волоски. Ресницы. Они обрамляют серые глаза сверху и снизу, трепещут, когда я моргаю, собирают мелкие песчинки, заставляют морщиться, щуриться, смотреть внимательнее.

Все серое. Разных оттенков: от светлого, почти белого, до темного, глубокого. Мне кажется обычное. Такое, каким должно быть.

Я смотрю и не могу оторваться.

Потом взгляд скользит ниже.

Шея. Плечи. И дальше, туда где тело начинает изгибаться, приобретать формы, которых не было у тумана.

Грудь.

Маленькая, не совсем круглая, две. Они есть. Торчат, привлекают внимание, заставляют смотреть и не понимать.

А это что?

Обхватываю их ладонями. Мягкие. Теплые.

Зачем оно мне?

Ответа нет. Как всегда.

Опускаю взгляд ниже.

Живот. Талия. И там, дальше ноги. Тонкие, стройные, они уходят в песок, в воду, в отражение. Я рассматриваю их, каждый изгиб, каждую линию.

И замечаю кое-что еще.

Сзади.

Из-за спины, из того места, где заканчивается позвоночник, торчит что-то. Тонкое, длинное, оно лежит на песке, почти сливаясь с серым телом.

Хвост..

Я оборачиваюсь, чтобы рассмотреть. Пушистый, должен быть пушистым, но сейчас немного мокрый, облепленный, жалкий. Едва выглядывает из-за спины, скромный, будто стесняется сам себя.

Тыкаю в него пальцем.

Хвост дергается, отдергивается, и вместе с этим по всему телу проходит странное ощущение. Щекотно. Будто он часть меня, связанная невидимыми нитями со всем остальным.

Я поворачиваюсь обратно. Смотрю на себя целиком, в отражении, в воде, в этом новом мире, где есть цвета, и боли, и тело.

Маленькая. Вся целиком маленькая. Тонкие руки, тонкие ноги, узкие плечи, хрупкая шея. Ничего лишнего, ничего сильного, ничего такого, что помогло бы бежать, драться, выживать.

Только серая кожа, длинные уши, пушистый хвост и глаза, в которых застыл вопрос.

[Ну?]

Спрашиваю себя. Или та, кто смотрит на меня из воды спрашивает меня?

[Что ты видишь? Кого ты видишь?]

[...]

[Это я?] — Удивление. Чистое, настоящее. Не страх, не отчаяние, просто удивление. Потому что как это может быть мной? Как этот маленький, хрупкий, серый зверек может быть той, кто прошла лестницу, кто дралась с маской, кто бежала от чудовища, кто стояла над его прахом?

Я поднимаю руку, снова смотрю на пальцы. На отсутствующий безымянный. На царапины. На ногти.

[Это я.]

Другой нет. И не было.

Было только это то, что проступало сквозь туман, уплотнялось, формировалось, пока я бежала, боялась, злилась. А теперь готово.

Я здесь. Такая.

И что мне теперь с этим делать?

Вопрос висит в воздухе, не находя ответа. Я сижу на песке, смотрю на свое отражение в воде, на серую кожу, на длинные уши, на мокрый хвост. Чуждая самой себе.

Ш-ш-ш...

Волна накатывает снова. Щекочет ноги. Заставляет отвлечься от себя, посмотреть туда, откуда она приходит.

Море.

Оно темное, блестящее, бескрайнее. Оно тянется до самого горизонта, сливается с небом где-то там, вдали. Волны дышат, приходят, уходят, приходят, уходят. Ритм, в котором можно потеряться.

То самое море.

То, что накрыло меня там, на лестнице. Тьма, холод, давление, а потом ничего.. Потом запахи. А потом здесь. Оно поглотило меня, растворило, утащило. И выплюнуло. На этот берег.

Я смотрю на воду и не знаю, что чувствовать. Благодарность? Страх? Вопросы?

Оно молчит. Просто дышит волнами, просто лижет ноги, просто ждет.

Я отвожу взгляд от него.

[...]

Шшш...

Сбоку шум. Другой, не такой, как у волн. Тоньше, быстрее, он зовет, притягивает внимание. Поворачиваю голову.

Скала.

Позади стена. Не такая, как на лестнице, не гладкая, не белая. Неровная, темная, она уходит вверх. Высокая. В три меня, поставленных друг на друга. Отвесная, почти. Кое-где из нее торчат выступы, кое-где осыпается мелкое, серое.

И в ней есть Расщелина. Узкая, темная, она уходит вглубь, туда, где не видно ничего. А из нее течет, тот самый шум.

Ручей.

Тонкая струйка воды выбирается из камней, бежит по песку, теряется в море. Я смотрю, как она движется, как блестит на свету, как разбивается о мелкие камешки на своем пути.

[...]

Что-то мелькнуло внизу. На песке.

Я опускаю взгляд.

Тень.

Она повторяет мои очертания. Длинные уши, хрупкие плечи, тонкие руки.

Она сзади.

Позади меня. Тянется от моих моей спины к скале, к расщелине, откуда выбегает ручей. Будто убегает от моря. Или её что-то гонит туда, в темноту, подальше от света.

Я замираю.

[Почему?]

Смотрю на свои ноги. Под ними песок, мокрый, плотный. Смотрю на тень, она там, сзади. Между мной и скалой. Будто свет идёт откуда-то... откуда?

Поворачиваю голову туда, откуда, наверное, должен идти свет, туда где море встречается с небом. Вода блестит, переливается, но я не понимаю. Я не знаю, как оно работает. Это... это просто есть. Как всё остальное.

Тень есть. И она сзади. И это странно.

[Почему она там?]

Тень не отвечает. Конечно. Она просто лежит на песке: тёмная, плоская, чужая. Или не чужая? Она всё же похожа на меня. Но будто убегает. Будто знает что-то, чего не знаю я.

Или боится того, чего я ещё не вижу...

Или мне так кажется?

[...]

Я отвожу взгляд от тени.

Камешки.

Они везде. На песке, у скалы, у ручья. Разные. Круглые, острые, большие, маленькие. Некоторые с мою голову. Некоторые с кулак. Булыжники.

Я провожу рукой по ближайшему. Гладкий. Холодный. Серый, почти черный. Он тяжелый, врос в песок, не двигается.

Я поднимаюсь. Ноги дрожат, привыкают держать вес, привыкают к твердому под собой. Делаю шаг. Еще один. Песок сыплется, проваливается, но я стою. Иду вдоль кромки воды.

[...?]

Я останавливаюсь. Смотрю туда, где море встречается с небом.

И замираю.

Дух перехватывает. Весь воздух, что был внутри, разом исчезает, будто его выбили ударом.

Там, вдали, там где как я думала, только вода и небо. Они.

Колонны.

Четыре.

Они уходят в небо. Прямо из воды, из далекого горизонта, они тянутся вверх, выше, чем можно представить, выше, чем есть смысл. Они сливаются с небом, теряются в голубом, становятся его частью, будто всегда там были.

Я не могу понять, какие они. Далеко. Слишком далеко. Но даже отсюда видно, огромные. Невозможные. Между ними расстояние. Половина колонны, может больше, я не уверена. Пространство, которое могло бы вместить что-то большое. Очень большое.

Я стою, смотрю и не дышу.

Потом поворачиваю голову. Влево.

Там еще одна.

Одна, но другая. Такая же далекая, такая же огромная, но лежит. Почти горизонтально. Она выходит из земли, где-то там, за горизонтом и тянется в небо под углом, будто упала, но не может упасть до конца. Висит. Держится.

Почему?

Как?

Вопросы приходят и уходят. Я не жду ответов. Я просто смотрю.

Пять колонн. Четыре прямые, одна наклонная. Они там, вдали, такие огромные, что свет, рассеиваясь, съедает их границы, делает частью неба.

Море плещется у ног. Напоминает о себе.

Оно выплюнуло меня сюда. Зачем? Чтобы я смотрела на это? Чтобы пошла туда? Чтобы спросила и снова не получила ответа?

Я сжимаю кулаки. Потом разжимаю.

Опускаю руки в воду. Холодная. Живая. Я смотрю на воду, что течет сквозь пальцы, уходит, возвращается, играет. На то, как она собирается в ладони, заполняет углубления, находит путь между ними и уходит обратно, в море, в себя.

Левая рука тянется к воде сама. Я почти зачерпываю и останавливаюсь.

Не так, вода будет вытекать.

Меняю руку.

Я зачерпываю воду, подношу к лицу, смотрю, как она дрожит в ладони, как пытается удержаться, как находит щели между пальцами и тонкими струйками стекает вниз, обратно, в море, из которого пришла.

И вдруг картинка в голове.

Не мысль, не слово образ. Четкий, яркий, чужой.

Ладонь. Огромная. Титаническая.

Я смотрю на свою маленькую серую ладонь, на стекающую воду, на колонны вдали.

Пять.

Четыре прямых, одна наклонная.

Пальцы.

Слово приходит следом, догоняет образ, прилипает к нему.

[Длань..]

Пять колонн. Пять пальцев, что тянутся из моря, огромная ладонь, длани чего, кого? Я смотрю то на них, то на свою руку, и образ никак не хочет складываться до конца.

Вода все еще стекает сквозь пальцы. Тонкие струйки находят путь между ними, падают вниз, исчезают в темной воде у ног. Я смотрю на это и не знаю, что делать дальше.

Море плещется. Ждет.

Я поднимаюсь. Ноги дрожат, не от страха, от всего этого нового. На лестнице тело было туманом: легким, послушным, почти невесомым. Оно слушалось мысли, тянулось за ней, менялось по желанию. А теперь... теперь оно тяжелое. Настоящее. Каждая часть весит, давит, напоминает о себе. Даже просто стоять усилие.

Я стою на песке, смотрю на колонны вдали и перебираю в голове то, что вижу.

Море. Оно выплюнуло меня сюда. Идти к нему обратно? Туда, откуда пришла? В ту темноту, в то давление, в ту тишину? Нет. Только не обратно.

Тогда к пальцам? К колоннам? Они слишком далеко. Я не знаю, сколько идти, не знаю, есть ли там что-то. Пока нет.

Пляж? Он тянется вдоль кромки воды, уходит в обе стороны, теряется в дымке. Бесконечный? Может быть. Лестница тоже была бесконечной. Я шла по ней, пока не сбилась со счета, пока не перестала верить, что есть конец. Нет. Хватит бесконечностей.

Скала? Она позади. Темная, неровная, отвесная. Высокая. В три меня, поставленных друг на друга. Я смотрю вверх, на край, где она обрывается, встречается с небом. Если забраться... что там? Может, ответы? Может, путь? Но как? Она гладкая, без уступов, без щелей.

[...]

Ноги сами делают шаг в сторону. Потом ещё один. Я иду вдоль воды, позволяя волнам касаться ступней. Море дышит, море шепчет, море ждёт. А я иду. Просто иду, чтобы двигаться, чтобы чувствовать, как это новое, тяжёлое тело слушается.

Под ногами попадается что-то плоское. Круглое. Камень. Я останавливаюсь, смотрю на него, потом в море. И внутри, без мысли, без команды, рождается действие.

Размах. Бросок.

Плоский камень летит, касается воды и не тонет. Он подпрыгивает. Раз. Два. Три. На воде остаются круги, расходящиеся, перетекающие один в другой.

Блинчики.

Слово приходит вместе с движением, вместе с этим странным, почти забытым чувством. Игра? Я наклоняюсь, ищу следующий камень. Пальцы перебирают гальку, находят нужный: гладкий, плоский, удобный. Бросок. Четыре прыжка. Ещё один. Камни скачут по воде, и внутри, вместе с ними, скачет что-то лёгкое, почти забытое.

Я смотрю на расходящиеся круги, на воду, что смыкается над утонувшими камнями, и не знаю, зачем я это делаю. Просто делаю. Потому что могу. Потому что сейчас нет бега, нет страха, нет погони. Есть только я, море и камни, которые учатся летать.

Последний камень тонет сразу, не сделав ни одного прыжка. Я смотрю на опустевшую ладонь, на воду, и внутри возвращается тишина.

[...!]

Я замираю.

Кожа чувствует движение. Воздух течет, не так, как дыхание, не так, как волны. Он струится сам по себе, касается спины, шевелит волосы на затылке.

Ветер.

Я не знала этого слова раньше. Но оно приходит само, когда я пытаюсь понять, что это. Ветер.

До этого момента его не было? Или он был всегда, просто я не замечала?

Сначала я чувствую его спиной. Легкое давление, будто кто-то толкает, но не сильно, не больно. Просто напоминает: я есть, я здесь, я не одна в этом мире. Потом он касается лица, невесомо, почти робко. И только потом я слышу.

В-ш-ш-ш...

Звук. Тонкий, протяжный. Не как волны: те тяжелые, ритмичные, накатывают и отступают с мерным шумом. Это другое. Непрерывное. Оно течет, струится, обтекает камни, пробирается сквозь щели, находит путь везде, где есть хоть малая лазейка.

В-ш-ш-ш... в-ш-ш-ш...

Звук ветра.

Он омывает меня снова и снова, заставляет обернуться, искать, откуда он приходит. Я поворачиваю голову, делаю шаг назад, еще один. Ветер становится чуть сильнее, чуть ощутимее.

И тогда я слышу другое.

Ж-ж-ж...

Тонкое, быстрое, оно вплетается в шум ветра, не перебивая, дополняя. Журчание.

Ручей.

Я смотрю туда, откуда идут звуки. Расщелина. Узкая, темная, она уходит вглубь скалы, в самую ее сердцевину. Оттуда течет вода. Тонкая струйка выбирается из камней, бежит по песку, теряется в море. Оттуда же идет ветер. Он вырывается наружу, несет с собой прохладу, шевелит волосы, касается лица, заставляет жмуриться.

Ветер из расщелины.

Я стою перед входом, слушаю этот двойной шум — непрерывный в-ш-ш-ш... и торопливый ж-ж-ж... — и чувствую, как тело напрягается. Оно не хочет туда. Оно помнит. Помнит тесноту, помнит стены, что давили со всех сторон, помнит тот сон, ту коробку, ту панику, когда воздух кончался, а выхода не было.

Но выбора нет.

Море не позвало — оно просто ждет, равнодушное, бескрайнее. Пляж — та же бесконечность, только в другие стороны. Скала — стена, которую не одолеть.

Остается только это.

Расщелина.

Ветер с моря толкает в спину. Будто подгоняет. Или прощается?

Я делаю шаг вперед.

В-ш-ш-ш... — звук становится громче, глубже, окружает со всех сторон. Холодный воздух бьет в лицо, несет с собой запах влажного камня и чего-то еще, чего я не могу назвать.

Темнота принимает меня.

[...]

В-ш-ш-ш...

Ветер гудит в ушах, глубокий, низкий, будто сама скала дышит. Он идет откуда-то спереди, из самой глубины, несет с собой холод и влажность, пробирается под кожу, заставляет поеживаться.

Ж-ж-ж...

Ручей журчит под ногами. Тонкий, быстрый, неугомонный. Он течет наружу, туда откуда я пришла, к морю, к свету, к колоннам вдали. Вода холодная, она омывает ступни, щиплет, заставляет двигаться дальше, быстрее, чтобы уйти от этого холода, чтобы не стоять на месте.

Я иду.

Места достаточно. Стены расщелины справа и слева далеко, не касаются. Я вижу их очертания, неровные, темные, они уходят вверх и теряются там, где ещё есть свет. Я протягиваю руку, касаюсь одной из стен.

Холодная.

Влажная.

Шершавая.

Пальцы скользят по камню, чувствуют каждую неровность, каждый выступ, каждую впадину. Он будто оброс тысячей мелких иголок, но гладких, притупленных временем и водой. Странное ощущение. Новое. На лестнице камень был другим — гладким, белым, безжизненным. Идеальным. А здесь он живой. Он дышит влагой, он помнит воду, что текла по нему, он хранит холод глубоко внутри.

Я иду дальше.

В-ш-ш-ш... — ветер гудит, но теперь иначе. Тише? Глуше? Я не могу понять. Звук меняется, но так незаметно, что я не замечаю этого сразу.

Ж-ж-ж... — ручей тоже. Будто устал, будто засыпает, будто вода кончается.

Свет сзади тает с каждым шагом. Сначала я еще вижу очертания стен, их изгибы, трещины, следы времени. Потом — только слышу. Потом — только чувствую.

Я иду.

И вдруг касание.

Что-то прикасается к плечу. Легко, почти невесомо. Но я чувствую.

[Мфф..]

Я вздрагиваю всем телом. Резко, сильно, будто удар. Останавливаюсь. Внутри что-то колотится, прыгает, не слушается. Сердце? Я чувствую его глухие быстрые удары где-то в груди.

Стена. Левая. Она коснулась плеча. Я не заметила, как расстояние исчезло. Когда стены подобрались так близко? Я шла, слушала ветер, слушала ручей, касалась камня — и не заметила.

Я делаю шаг назад, оборачиваюсь.

Смотрю туда, откуда пришла.

Темнота.

Ни проблеска. Ни намека на свет. Входа нет. Только чернота, плотная, густая, она заполнила проход, съела его, спрятала. Я не вижу даже очертаний стен — только черноту везде, куда ни посмотри.

[Ха-а...]

Вздыхаю. Воздух выходит сам, тяжелый, шумный в этой тишине, громкий.

Я поворачиваюсь обратно.

Иду дальше. Но теперь боком.

Правое плечо прижимается к стене: холод, сырость, шершавость. Левое ищет вторую стену, нащупывает, по началу не находит, но всё же потом находит.

Я скольжу вдоль камня. Шаг. Еще шаг. Медленно, осторожно, чтобы не потерять равновесие. Чувствую каждый выступ, каждую впадину, каждый острый край, что царапает кожу. Холод пробирается сквозь тело, сквозь все, что у меня есть. Он уже не снаружи, он внутри, он будто стал частью меня.

[...]

Стены сжимаются.

Медленно, незаметно, но неумолимо. Сначала они просто касались плеч. Я чувствовала их присутствие, но могла двигаться. Потом начали давить. Я чувствовала, как камень упирается в кости, как не дает расправиться, как заставляет горбиться, сжиматься, становиться меньше. Потом начали царапать.

Грудь.

Спина.

Плечи.

Бока.

Камень скребет везде, где касается. Не больно, но и не неприятно. Будто тысяча мелких игл проводит по коже, оставляет следы, которые я не вижу, но чувствую каждой клеткой, каждой частицей этого будто нового, тяжелого, настоящего тела.

Шаг.

Еще шаг.

Еще.

И вдруг пустота. Впереди только...

Тишина.

Я останавливаюсь.

Ветра нет. Совсем. Ни звука, ни движения, ни дыхания скалы. Ручей тоже молчит — вода ушла, кончилась, спряталась глубоко в камне, куда мне не добраться.

Только я и тишина.

И камень вокруг.

Тупик.

Расщелина закончилась. Впереди стена. Гладкая, влажная, она преграждает путь, уходит вверх и теряется там, где ещё есть свет. Сзади темнота и сжатые стены, через которые я прошла. Я не знаю, сколько назад, не знаю, смогу ли развернуться, не знаю, хватит ли сил.

Но оставаться здесь нельзя.

Назад? К морю? К пляжу?

[Нет.]

Я смотрю вверх.

Высота. Она увеличилась, я не заметила когда. Там, далеко-далеко, почти на грани видимости, свет. Размытый, слабый, но он есть. Тонкая полоска, трещина, через которую пробивается что-то другое. Не тот свет, что у моря, другой. Приглушённый. Размытый.

Выход.

Мысль приходит сама. Не вопрос, не сомнение. Решение. Четкое, ясное, единственное.

Подниматься.

Я смотрю на стены. Они близко. Очень. Если упереться спиной в одну, ногами и руками в другую, можно ползти. Почти как тогда, на лестнице, только вверх. Там я училась двигаться. Там я поняла, что тело можно заставить слушаться. Там я впервые встала, пошла, побежала.

Справлюсь.

Я примеряюсь. Спина касается камня, холод, шершавость, неприятно. Ноги упираются в противоположную стену. Руки тоже.

Я смотрю вверх. На свет.

Я резко упираюсь спиной в камень. Холодный, шершавый, он сразу впивается в кожу, царапает, напоминает о себе. Ноги толкают противоположную стену. Руки тоже. Всё тело напрягается, собирается в комок, готовится.

Отталкиваюсь.

Тело ползет вверх. Медленно, тяжело, каждый сантиметр усилие. Спина скребет по камню, я чувствую каждый выступ, каждую неровность. Они оставляют следы на коже, которую я почти не знаю, но которая теперь кричит от каждого касания.

Вверх.

Еще.

[Ха-ха-ха]

Руки дрожат. Ноги дрожат. Всё внутри дрожит, там где бьется сердце, где воздух входит и выходит короткими, рваными толчками. Дышать трудно. Воздуха мало. На лестнице не надо было дышать. Там тело было другим.

Здесь надо.

Вдох, толчок. Выдох, еще выше. Вдох, толчок. Выдох, еще.

Стены... они меняются. Я чувствую, как расстояние между ними растет. Медленно, незаметно, но руки уже не согнуты, как вначале, они почти прямые. Ноги тоже. Я распластана между двумя стенами, дрожу, держусь из последнего.

Если упаду...

Мысль приходит и уходит. Я не даю ей остаться. Нельзя думать о падении. Нельзя думать о том, что будет, если сорвусь. Можно думать только о следующем движении. Только о том, чтобы подняться еще чуть-чуть.

Руки трясутся сильнее. Мышцы болят, новой болью, острой, чужой. Я не знала, что тело может так болеть, это не идёт ни в какое сравнение с тем что было на пляже. На лестнице вообще не было боли в привычном смысле. Там была усталость, отчаяние, страх, но не это. Не это жжение в руках, не эта дрожь в ногах, не это желание остановиться, бросить, упасть.

[Ха-ха-ха]

Но я не останавливаюсь.

Вдох, толчок. Выдох, выше.

Свет ближе. Совсем близко. Я вижу его, размытый, теплый, он льется сверху, зовет, манит. Еще немного. Еще чуть-чуть.

Руки почти не слушаются. Ноги трясутся так, что кажется еще миг, и я сорвусь.

[...!]

Нога соскальзывает.

Резко, неожиданно. Стена, в которую я упиралась, оказалась глаже, чем я думала. Нога проезжает вниз, тело теряет опору, и я падаю.

Недалеко. Полметра, может, метр. Спина с дикой силой врезается в камень, проезжает по нему вниз, собирая все неровности, все острые края, все шероховатости этой проклятой стены.

[К-ха!]

Крик смешивается с болью. Спина горит. В прямом смысле, жгуче, нестерпимо, всепоглощающе. Я чувствую каждый сантиметр содранной кожи, каждую царапину, каждый порез. Камень впился в меня, оставил свой след, свою метку.

Руки трясутся, ноги трясутся, но страх падать снова сильнее боли. Я вжимаюсь спиной в стену, упираюсь ногами в противоположную с такой силой, что мышцы сводит судорогой. Стоп. Стоп. Я не упала. Я держусь.

Дыхание возвращается. Тяжелое, рваное, оно вырывается из груди со свистом. Вдох. Выдох. Вдох. Боль не уходит, но становится фоном. Терпимым. Привычным.

Руки находят новый упор. Ноги тоже. Я смотрю вверх. Свет там же, где и был. Близко. Совсем близко.

Вдох, толчок. Выдох, выше.

[...]

Последний толчок.

Руки хватают край. Подтягиваюсь. Тело переваливается через что-то мягкое, шуршащее, оно сыплется вниз, падает, исчезает. Я выползаю, падаю на что-то, хватаю ртом воздух, не могу надышаться.

Свет бьет в глаза.

Яркий, но не такой как у моря. Рассеянный. Он заливает всё, проникает сквозь веки, сквозь кожу, сквозь усталость и боль. Я лежу, тяжело дышу, чувствую, как тело болит везде, где касалось камня, где царапалось, где терпело.

Но я наверху.

Я выбралась.

[...]

Тело напоминает о себе с настойчивостью, которой я не знала раньше. Оно не просто болит. Оно кричит. Каждая мышца, каждая клетка этой "новой", тяжёлой плоти отзывается отдельной нотой в общем хоре страдания. Руки дрожат мелкой, неконтролируемой дрожью. Ноги ватные, чужие, будто не мои. Спина горит там, где камень сдирал кожу. Шея затекла от постоянного напряжения. Даже челюсть болит, я не заметила, как сжимала зубы всё это время.

Я даже не знала, что тело может болеть так. Везде. Сразу. Каждой своей частью.

Медленно приподнимаюсь, опираюсь на руки. Смотрю вокруг.

И замираю.

Это место другое. Совсем другое.

Вокруг стволы. Тонкие и толстые, темные, голые, они тянутся вверх, ветвятся, теряются где-то там, где свет. Много. Очень много. Они везде: справа, слева, спереди.

Деревья.

Земля подо мной мягкая. Шуршащая. Я провожу рукой, зачерпываю то, на чем лежу. Плоское, сухое, ломкое. Оно сыплется сквозь пальцы, шуршит, пахнет чем-то... старым? Сухим?

Листья.

Слова приходят сами. Я смотрю на листья, они разного цвета. Желтые, оранжевые, красные. Но не яркие, не живые, почти обесцвеченные, посеревшие, будто выгоревшие на этом свете, что льется на них.

Я поднимаюсь на ноги. Тело шатает, ноги дрожат, но я стою.

Вокруг неровности. Земля не плоская, как пляж, не гладкая, как лестница. Здесь есть впадины и возвышенности, кочки и ямы. Приходится смотреть под ноги, чтобы не упасть.

И вдруг я чувствую.

Пустота.

Внутри.

Не та, знакомая, из которой я пришла. Другая. Она тянет, ноет, требует. Я не знаю этого чувства. Оно новое. Оно пугает.

Я хватаюсь за живот. Там, под кожей, под серой кожей, что-то сжимается, напоминает о себе.

Голод?

Слово приходит, но я не понимаю его до конца. Что это? Чего хочет тело?

Я поднимаю голову, отрываю взгляд от живота и вижу.

Там, между стволов, среди теней и света, две наклонные ветки. Они торчат из земли, или мне так кажется из-за угла, из-за того, как я смотрю. Неважно, главное другое, на них что-то маленькое, яркое. Красное. Оно выделяется среди всего этого серого, бурого, сухого.

[Хочу..]

Я делаю шаг к ним.

И чувствую запах.

Сладкий. Теплый. Чем-то похожий на тот, но другой... Он тянется ко мне, заполняет ноздри, проникает внутрь, касается той пустоты, что ноет в животе. Она откликается. Сжимается. Требует.

[Они мне нужны..]

Я иду быстрее.

Красное ближе. Оно висит на этих ветках, манит, зовет. Еще немного и я дотянусь.

Но ветки двигаются.

Я останавливаюсь. Смотрю. Они точно двигаются, отодвигаются, уходят дальше, туда, где стволов больше, где тень гуще.

[Не уходи..]

Я ускоряю шаг. Потом бегу. Ноги путаются в листьях, спотыкаются о кочки, но я не останавливаюсь. Красное манит, сладкий запах ведет, пустота внутри толкает вперед.

Я не замечаю, когда это происходит. Не чувствую момента, когда боль уходит. Её просто нет. Той, что разрывала каждую клетку после подъёма. Той, от которой хотелось лечь и не двигаться. Исчезла. Растворилась в этом беге, в этом запахе, в этом хочу, которое затмило всё.

Тело больше не кричит. Оно слушается. Оно несёт меня вперёд, легко, будто не было никакого подъёма, будто не горела спина, будто не дрожали руки. Оно нашло где-то внутри себя силы, о которых я не знала. Или это голод нашёл их? Или страх упустить?

Ветки уходят быстрее. Они петляют между стволов, обходят впадины, ныряют в тень. Я бегу за ними, не думая, не спрашивая, просто бегу.

Мои ноги путаются и я падаю лицом вниз. Подняв голову я жмурюсь. Свет бьет ярче, стволы "расступаются", и я вижу.

Это не убегающие ветки.

Это... живое. Большое. Серое, как я. На нем те самые ветки, из которых висит красное. Стоячие уши. И еще ноги. Четыре. Они перебирают быстро, легко, уносят это живое прочь от меня.

Оно смотрело в мою сторону? Не знаю. Но оно уходит.

Я встаю, тяжело дышу, смотрю туда, где только что мелькало серое тело с красными плодами на ветках. Ветки.. не ветки. Я видела. Это было... оно. Живое. Как я? Не как я. Другое. Но живое.

И оно прыгает.

Я вижу, там впереди, где стволы кончаются и начинается что-то другое. Оно взлетает в воздух, легко, будто невесомое, и приземляется на возвышенность. Высоко. Я бы не допрыгнула. Никогда.

Холм.

Я смотрю, как оно стоит там мгновение, на фоне света, на фоне неба, а потом исчезает. Уходит. Забирает с собой красное и сладкий запах.

Что это было?

Вопрос остается без ответа. Как всегда.

Я выдыхаю. Весь воздух выходит разом, и тело обмякает. Погоня была короткой, но я вымотана. Ноги дрожат, руки дрожат, внутри все дрожит. Я смотрю по сторонам, пытаясь понять, где я.

Позади стволы. Много. Лес. Слово приходит само. Там, откуда я прибежала, темнота между деревьями, шуршащие листья под ногами, тени, которые двигаются, когда двигаюсь я.

Впереди холм.

Он поднимается из земли плавно, полого, покрытый чем-то сухим, выцветшим. Трава? Я не знаю этого слова, но оно приходит. Трава. Только не ярко зеленая, не живая. Серая, пожухлая, ломкая. Она шелестит под ветром, который здесь тоже есть, но слабее, тише.

Я поднимаю голову.

На холме дерево.

Одно. Одинокое. Оно стоит на самой вершине, чёрное на фоне светлого неба. Ствол тёмный, почти угольный, как и ветки, и на них что-то белое, почти прозрачное. Тонкие, редкие, они трепещут на ветру, пропускают свет сквозь себя. Часть из них отрывается и уносится ветром.

[Листья? ]

Нет. Не листья. Я смотрю на них, на то, как они кружатся, будто прощаются с чем-то, и чувствую, что слово не то.

Другое...

[Лепестки... ]

[Лепестки цветов.]

[...]

Я смотрю на них. Смотрю на дерево.

И внутри что-то откликается.

Не мысль, не чувство, будто воспоминание. То, чего не было. То, что не могло быть. Но оно есть. Оно тянется откуда-то из самой глубины, из той части меня, которая была до лестницы, до тумана, до всего.

Я не знаю, что это.

Тишина. Ветер стихает. Листья на дереве замирают.

И в этой тишине ко мне возвращается тело.

Не сразу. Сначала слабость. Такая, что подкашиваются ноги. Потом дрожь. Мелкая, противная, она начинается где-то в груди и расходится волнами по рукам, по ногам, по всему, что есть. А потом боль.

Она возвращается не вся сразу. Частями. Сначала ноют ноги: глухо, тяжело, будто внутри перетерты все мышцы. Потом отзывается спина: ссадинами, каждой содранной полоской кожи. Руки трясутся, и каждое дрожание отдаётся болью в локтях, в запястьях, в пальцах.

Всё болит. Снова. Всё напоминает о себе.

Но мое внимание, оно само, без спроса, возвращается не к боли. Оно идёт глубже. Туда, где в тишине её отсутствия поселилось кое-что другое.

Пустота. Голод.

Голод.

Он ударяет.

Резко, сильно, будто что-то сжимается внутри, скручивается, требует. Я не ожидала. Я забыла о нём, пока бежала за красным, пока смотрела на дерево, а теперь он вернулся и он сильнее.

[А... а...]

Воздух выходит сам. Ноги подкашиваются. Голова кружится: сильно, резко, мир плывет, теряет очертания. Я пытаюсь удержаться, но не могу.

Падаю на колени.

Руки упираются в землю, в листья, в сухую траву. Я чувствую их, шершавые, холодные, но потом чувства смешиваются, путаются, перестают быть собой.

Зрение затуманивается. Свет расплывается, теряет границы, превращается в однородное марево.

Слух — ветер, шелест, мое дыхание — все сливается в один тягучий гул.

Запах — сухой, сладкий, чужой — вплетается в этот гул, становится его частью.

Вкус — густой, тяжёлый и что-то еще, чего не назвать.

Все смешивается. Все становится одним.

Я чувствую, как разум отделяется. Как будто я выхожу из себя, смотрю со стороны. Вижу свое тело — маленькое, серое, оно лежит на земле, на боку, руки подогнуты, хвост раскинулся на листьях. Оно не двигается.

Я смотрю на него.

И потом ничего.

[...]

[Нет...]

Мысль вспыхивает и гаснет, не успев оформиться. Пустота не ждёт. Она не нападает, она просто есть. И меня в ней нет. Я таю. Края сознания расползаются, теряют чёткость, становятся частью этого ничто.

[Нет... нет-нет-нет...]

Паника, последнее, что ещё держится. Крошечный сгусток тепла посреди ледяной бесконечности. Я тянусь... за чем? За собой? Но себя уже почти нет. Пытаюсь уцепиться... но не за что. Вспомнить что-то... нечего. Хочу быть... но пустота уже внутри меня.

Она разъедает. Медленно, безжалостно, стирая границы между мной и ничем.

[Мне... страшно...]

Мысль. Тихая-тихая. Почти неслышимая даже мне самой.

[Я не хочу... не хочу этого... пожалуйста...]

Тепло гаснет. Мысли осыпаются, как листья с того дерева.. Одна.. Потом ещё одна.. Потом тишина...

Не остаётся даже страха.

Только тишина пустоты.

[...]

[...]

[...!]

Что-то касается головы.

Лба.

Сначала я не понимаю где я, что со мной, почему есть это касание. Пустоты больше нет. Она ушла или заполнилась? Я не знаю. Я только чувствую.

Тепло.

Оно приходит с этим касанием: мягкое, живое, оно расходится от лба по всему лицу, по шее, по груди, заполняет то место, где только что была пустота. Я пытаюсь схватить источник, понять, что это, дотянуться, но тело не слушается. Оно тяжёлое, чужое, будто не моё. Я даже пальцем не могу пошевелить.

А касание не уходит.

Оно скользит..

Гладит.

Не лоб. Ниже. Скользит по виску, по щеке, по краю челюсти, останавливается там, где начинается ухо. Длинное. Пушистое. Моё.

Я чувствую, как пальцы касаются его, осторожно, почти робко. Проводят по краю, от основания до кончика. Медленно. Нежно.

[Мф...]

Звук вырывается сам. Я вздрагиваю всем телом, насколько вообще могу вздрагивать в этом тяжёлом, неслушающемся теле. Странно. Ново. Ничего подобного я не чувствовала раньше. На лестнице не было ощущения прикосновений в привычном смысле, только холод камня. На пляже, ветер и вода, но это другое. Это живое.

Ухо дёргается само, без моей воли. Отзывается на каждое движение пальцев.

А пальцы не останавливаются. Они гладят, медленно, успокаивающе, будто говорят: "Всё хорошо. Ты в безопасности. Ты не одна".

И я... успокаиваюсь.

Не сразу. Сначала внутри всё ещё трепещет что-то: остатки паники, страха, того последнего мысленного крика "пожалуйста", который никто не слышал. Но с каждым новым движением пальцев этот трепет затихает, тает, уходит.

Я чувствую как проваливаюсь в странное состояние. Не сон, не явь. Что-то среднее. Транс. В котором есть только это прикосновение и больше ничего.

Голова, она на чём-то лежит. Мягком. Тёплом. Живом. Оно поднимается и опускается в медленном ритме, будто дышит.

Колени.

Слово приходит само. Чьи-то колени. Я лежу на них головой, чувствую тепло, проникающее сквозь волосы, сквозь всё, что есть.

[...?]

Пальцы больше не гладят ухо. Они запутываются в волосах.

Медленно. Нежно. Зачерпывают короткие пряди, пропускают сквозь пальцы, перебирают, распутывают то, что спуталось там, внизу, пока я ползла, бежала, падала. Каждое движение отдаётся внутри странным, тёплым, почти забытым чувством.

Я не знаю, что это. Но хочу, чтобы это не кончалось.

[...]

Звуки.

Сначала своё дыхание. Ровное, почти незаметное. Потом шелест. Тихий, непрерывный, он идёт откуда-то сверху, сбоку, отовсюду. Листья. Те, что на деревьях, не те, что под ногами. Живые. Они шуршат на ветру, и ветер настоящий, не тот, что в расщелине, а мягкий, тёплый, касается лица, шевелит волосы, которые всё ещё перебирают пальцы.

И ещё.

— М-м-м...

Звук. Тонкий, протяжный, он вплетается в шелест листьев, в шум ветра, становится их частью, но остаётся отдельно. Мелодия.

— М-м-м... м-м-м...

Напевание. Кто-то напевает, тихо, почти неслышно, будто для себя, будто колыбельную, которую я не знаю, но которая почему-то кажется родной.

Я слушаю этот звук, и внутри что-то сжимается. Не больно, по-другому. Тепло. Почти до слёз, которых у меня нет, не было, не знаю могли ли быть.

[...]

Запах.

Он приходит следом, накатывает волной, заполняет всё вокруг. Запах леса. Но не того, серого, мёртвого, где я была. Живого. Насыщенного. Пахнет листвой, свежей, той, что ещё не упала. Пахнет землёй, влажной, тёплой, в которой что-то растёт. Пахнет травой и чем-то ещё, чего я не знаю, но что кажется знакомым.

И среди всего этого, тот самый запах.

Родной. Нежный. Тот, что я почувствовала там, в коробке, в тесноте, когда билась о стены и рвалась наружу. Тот, что звал меня, вёл меня, не дал исчезнуть.

Он здесь.

Я не вижу, кто его источает. Я даже не знаю, есть ли кто-то рядом. Но запах есть. Он обволакивает меня, заполняет лёгкие с каждым вздохом, становится частью меня.

[...?]

Рука в волосах замирает.

Медленно, неохотно, она отстраняется. Пальцы в последний раз касаются пряди и отпускают.

[...]

Я.. Что это?..

Острое, почти болезненное. Я не хочу, чтобы это кончалось. Не хочу, чтобы уходило это тепло, эти прикосновения, этот запах. Я хочу ещё. Хочу, чтобы длилось вечность.

Но рука ушла.

Тишина. Только шелест листьев и ветер.

И вдруг дыхание.

Я чувствую его, оно приближается медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Оно касается моего лица, тёплое, ровное. Ближе. Ещё ближе. Оно останавливается в крошечном расстоянии от моих губ. Я чувствую его, почти касание, но не касание. Грань.

Моё дыхание сбивается. Частое, прерывистое, оно мешается с чужим, переплетается, не может разделиться.

Я не вижу, кто это. Я даже не знаю, есть ли кто-то. Но дыхание есть.

Голос.

— Просыпайся...

Шёпот. Тёплый, почти неслышный, он касается губ вместе с дыханием.

— ..соня.

Соня?

Я не знаю этого слова. Не знаю, что оно значит. Это не имя. Но внутри что-то отзывается — дрожью, теплом, почти болью.

Я должна открыть глаза.

Я хочу открыть глаза.

Смелость приходит сама, собирается где-то в груди, поднимается к горлу, к лицу, к векам, которые всё это время были закрыты.

Я открываю их.

Свет. Тусклый, мягкий, тёплый, он льётся отовсюду. Небо. Оно серое. Полностью. Ветви, чёрные, тонкие, они тянутся вверх, переплетаются, создают кружево. И на них белое, почти прозрачное, трепещет на ветру, пропускает свет сквозь себя.

Дерево.

Одинокое. На холме. С белыми лепестками, которые отрываются и улетают.

Я смотрю на него.

И никого рядом.

Пусто. Только дерево, небо, ветер и я.

[...]

Я лежу на земле. На спине. Голова на чём-то мягком? Я приподнимаюсь и смотрю. Листья. Просто листья. Жёлтые, оранжевые, красные, почти обесцвеченные. Обычные листья. Не колени. Не чьи-то ноги.

Никого.

Было ли это?

Был ли кто-то?

Запах, тот самый, родной, всё ещё здесь. Слабый, почти исчезающий, но есть. Я вдыхаю его, пытаюсь удержать, но он тает, уходит, растворяется в воздухе.

Рука тянется к голове. К волосам. Я провожу пальцами, они сухие, спутанные, обычные. Никто не перебирал их. Никто не гладил.

Но я чувствую. Я помню.

Прикосновения. Тепло. Голос.

[...]

Пустота, внутри.

Но другая. Не та, страшная, разъедающая. Тихая. Грустная. Потерянная.

Она была здесь. Я знаю. Я чувствовала.

Я поднимаюсь.

Тело слушается плохо, но слушается. Ноги дрожат, руки дрожат, внутри всё дрожит, но я стою. Листья прилипли к щеке, к плечам, к хвосту. Я стряхиваю их, медленно, будто каждое движение требует усилия, которого у меня почти нет.

[...!]

Левая рука замирает. Я смотрю на неё. На пустое место, там где должен быть палец. Шрам. Метка. Пустота.

[[image:/storage/reader-images/ea21328c5002b97ce412f1fffd751104b1e510e4.png]]

Я смотрю сквозь эту пустоту. На небо. И внутри что-то кипит, странная смесь. Что-то сухое, колючее. Ощущается по новому, нежели раньше.

Рука падает.

[...]

Взгляд сам находит дерево.

Оно стоит на вершине холма. Чёрное, одинокое, с белыми лепестками, которые шевелятся на ветру. Я смотрю на него, и внутри отзывается что-то, чему я не знаю названия. Не мысль. Не чувство. Будто воспоминание о том, чего не было.

Я делаю шаг.

Трава под ногами сухая, ломкая. Она хрустит, крошится, превращается в пыль, которая оседает на коже, на волосах, на губах. Я чувствую её вкус: горький, пустой. Как всё здесь.

Шаг. Ещё шаг.

Холм поднимается плавно, но каждый метр даётся тяжелее, чем должна. Ноги увязают в чём-то мягком, будто земля не хочет отпускать, будто она тянет меня обратно, вниз, к тому месту, где я лежала. Где был сон, где меня кто-то гладил по голове. Где чей-то голос сказал: "Просыпайся".

Я не оборачиваюсь.

Если обернусь, то увижу пустоту. А я пока не готова. Не готова убедиться, что там никого нет. Не готова признать, что тепло было сном, что прикосновения были игрой уставшего сознания, что голос просто пришёл из пустоты, куда я почти провалилась.

Лучше смотреть вперёд. На дерево.

Оно ближе. Я вижу ствол, тёмный, почти чёрный, с глубокими трещинами, которые уходят вверх, ветвятся, теряются в кроне. Вижу корни — они выступают из земли, извиваются, уходят вглубь, держат дерево так крепко, будто боятся отпустить. Вижу лепестки — белые, полупрозрачные, они трепещут на ветру, отрываются один за другим, кружатся в воздухе, падают на землю, на траву, на меня.

Я протягиваю руку. Один лист падает прямо в ладонь. Я смотрю на него — тонкий, почти невесомый, он "светится" изнутри тем тусклым, серым светом, что идёт от неба. Я подношу его к лицу. Пахнет... Ничем. Совсем. Будто он и не существовал никогда. Будто это тень листа, воспоминание о нём, которое я держу в руке.

Он рассыпается. Прямо на ладони. На мелкие, белые хлопья, которые ветер уносит прочь, развеивает, стирает.

Я сжимаю пустую ладонь.

[...]

Я добираюсь до вершины.

Дерево рядом. Я касаюсь ствола рукой — кора шершавая, холодная, живая. Под пальцами пульсирует что-то — не тепло, не холод, а само присутствие. Будто дерево дышит. Будто оно живое.

Я обхожу его. С другой стороны корни выступают из земли так, что образуют что-то вроде сиденья — углубление, в котором можно устроиться, если сесть, прислониться спиной к стволу и смотреть вниз, на то, что внизу.

Я сажусь.

Спина касается коры. Больно. Там, где камень содрал кожу, каждый сантиметр отзывается — ноющей, глухой, привыкающей. Я не обращаю на это внимания. Я смотрю вниз.

Там, внизу, в округе... лес. Серый, мёртвый, с голыми стволами и выцветшими листьями. Там, внизу... расщелина, из которой я выползла. Там... берег. И море. И колонны — пять пальцев, которые я видела.

Отсюда их не видно, серое небо будто растворило их.

Здесь только Я, ветер, лес, холм с деревом и серое небо.

Ветер дует сильнее. Лепестки шуршат — сначала тихо, потом громче, будто спорят о чём-то, будто переговариваются. Я слушаю этот шум, и мысли приходят сами. Не просят разрешения. Не ждут, когда я буду готова.

[Что это было?]

Вопрос возникает первым. О том, кто гладил меня по голове. О голосе, который сказал "просыпайся". О тепле, которое я чувствовала, когда лежала на чьих-то коленях.

[Был ли кто-то на самом деле?]

Я не знаю. Я не видела никого, когда открыла глаза. Только листья. Только ветер. Только дерево и лепестки. Но запах — тот самый, родной — был. Он был. Я его чувствовала. Я его помню.

[А если его не было? Если это просто сон? Сон, который приснился мне.. В котором я лежала здесь, под этим деревом?]

Мысль острая, колючая. Я почти отталкиваю её, но она возвращается, вцепляется, не отпускает.

Я смотрю на свои руки. Серые. В царапинах. Без одного пальца. Я сжимаю их в кулаки, потом разжимаю. Они слушаются. Они мои.

[Но я ли это?]

Вопрос приходит следом. Тихий, почти неслышный, но от него внутри всё сжимается. Я смотрю на себя — на руки, на хвост, на уши, на шрамы — и не знаю, что ответить.

[Кто я?]

Я помню лестницу. Я помню маску, которая вцепилась в лицо, и ярость, которая её уничтожила. Я помню чёрное нечто, погоню, прыжки по обломкам, холод, тьму, море. Я помню, как моё тело менялось — становилось плотнее, тяжелее, настоящим. Я помню, как я училась дышать. Как училась чувствовать. Как училась быть.

[Но что было до?]

Пустота. Только пустота. И тишина. И вопрос "где я?", на который никто не ответил.

Я появилась из ничего. Сознание без памяти. Форма без содержания. Пустышка.

[Может, я умерла?]

Мысль приходит и застревает. Я смотрю на лепестки, что кружатся в воздухе, и думаю о том, что такое смерть. Я не до конца понимаю этого слова. Но я знаю, что пустота была пограничьем между ничем и чем-то. Я знаю, что в ней начался мой путь от небытия к бытию.

[Может, я была кем-то? А потом перестала. А потом снова стала. Но уже другой?]

Я провожу рукой по лицу. Чувствую нос, губы, глаза. Всё на месте. Всё моё. Но внутри, в той глубине, куда я не могу заглянуть, есть что-то, что кажется не совсем принадлежит мне. Что-то, что было до. Что-то, что помнит тепло, которого я не знаю. Что-то, что отозвалось на шёпот, который я не могу вспомнить.

Это не моё. Но оно во мне.

[Или я — это оно?]

Вопрос вязнет, не находя ответа. Я смотрю на дерево, на его чёрный ствол, на белые лепестки. Оно стоит здесь одно. Оно не знает, зачем оно здесь. Оно просто есть.

[Может, и я просто есть?]

Мысль почти успокаивает. Почти. Но следом приходит другая — холодная, скользкая, от которой холодеет всё внутри.

[А если я не та, кем была? Если я — уже не та, кто проснулся на лестнице?]

Я замираю. Ветер стихает. Лепестки перестают шуршать.

[Тот провал. Та пустота. Когда я упала от голода. Когда я чувствовала, как исчезаю. Это была смерть?]

Вот здесь я останавливаюсь. Потому что слово "смерть" не подходит. Оно слишком простое. Слишком... человеческое, что ли? А там была не смерть. Там было исчезновение. Там пустота не ждала — она забирала.

Я смотрю на свои пальцы. На шрамы. На отсутствующий безымянный.

[Я уже касалась пустоты. Трижды.]

Первый раз — в самом начале. Та пустота была... нейтральной. Она не хотела меня поглотить. Она просто была. Пограничье, через которое я попала на лестницу. Она не спрашивала, не отвечала, не требовала, не нападала. Просто была.

Второй раз — пустота стала пограничьем между лестницей и этим миром со всеми этими чувствами и сложностями..

А третий раз...

Третий раз был другим.

Та пустота, что разверзлась подо мной, когда я упала от голода, — она была агрессивной. Она не ждала — она рвалась внутрь. Она разъедала меня изнутри, стирала границы между мной и ничем, превращала в часть себя. Я чувствовала, как таю. Как перестаю быть. Как "я" становится "было".

[Я вернулась оттуда.]

Но вернулась ли я той же?

Вопрос впивается под кожу. Я чувствую его физически — холодный, острый, он сидит где-то между рёбер и пульсирует в такт сердцу.

[Если меня не было — а потом я снова есть — это всё ещё я? Или кто-то новый, кто просто помнит то, что было до?]

Я закрываю глаза. Пытаюсь нащупать внутри себя ту нить, что связывает меня с той, кто билась в тесноте коробки, кто рвалась к тёплому запаху, кто впервые открыла глаза на пляже.

Нить есть. Тонкая, но есть. Я помню её страх. Её ярость. Её отчаяние. Я помню, как она — как я — сжимала кулаки над прахом чёрного нечто. Я помню, как она — как я — кричала от боли, когда камень сдирал кожу со спины.

[Это мои воспоминания. Значит, это я.]

Но внутри шевелится сомнение.

[А если воспоминания — это просто... картинки? Чужие картинки, которые прилипли ко мне, пока я блуждала в пустоте? Если я не та, кто была до голода, та рассыпалась, как тот лист на ладони, а я — всего лишь слепок? Что-то, что собрало её осколки и теперь притворяется ею?]

Меня трясёт. Я не знаю, от холода или от этой мысли. Она цепляется за всё, что я знаю о себе, и выворачивает наизнанку.

[Может, я вообще никогда не была "кем-то"? Может, я всегда была только "чем-то"?]

Я закрываю глаза. Пытаюсь вспомнить что-то что было до лестницы. Там, за пустотой, за тишиной, за тем пограничьем, где началось моё сознание, — ничего. Пустота. Не та, агрессивная, что пыталась меня съесть, — просто отсутствие. Ни воспоминаний, ни ощущений, ни себя.

[Если я не помню, кто я, — может, меня и не было?]

Мысль приходит и замирает. Я чувствую, как внутри, в самой глубине, что-то отзывается. Не холодом — теплом. Тонким, едва уловимым, оно приходит откуда-то из-за пустоты.

[Это то, что было до?]

Я не знаю. Я не могу знать. Потому что там, куда уходит это тепло, нет доступа. Только ощущение — смутное, почти исчезающее, будто воспоминание о чужом сне.

[Может, это было воспоминание? Не моё — чужое? То, что осталось от кого-то, кто был до меня? То, что вросло в меня, как эти корни вросли в землю?]

Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. На шрамы. На отсутствующий палец.

Страх поднимается из груди. Я чувствую, как он расползается по телу — холодный, липкий, он сжимает горло, мешает дышать. Я пытаюсь унять его, убедить себя, что это просто мысли, просто страх, что я — это я, что я помню, что я чувствую, что я есть.

Но вопрос остаётся. Тяжёлый, холодный, он ворочается где-то в самой глубине, не давая покоя.

[Кто я?]

Я смотрю на дерево. Оно молчит. Я смотрю на небо. Оно молчит. Я смотрю на свои руки, на шрамы, на пустоту там, где должен быть палец.

[Я — это я...] — Голос звучит тихо, почти шепотом, и ветер уносит его прочь, развеивает, как тот лист на ладони.

Никто не слышит. Никто не отвечает.

Я сижу под деревом, дрожу от холода и страха, и думаю о том, что, может быть, этот вопрос — единственное, что у меня есть. Может быть, право спрашивать "кто я?" — это и есть то, что делает меня мной.

[Или это просто самообман?]

Я не знаю.

Но внутри, где-то очень глубоко, там, куда не достаёт страх, теплится крошечная мысль: может быть, неважно, кто я. Важно, что я есть. Сейчас. Здесь. В этом теле, с этими шрамами, с этой памятью.

И пока я могу спросить — я существую...

[...]

Кап

Капля падает на лицо.

Холодная, мокрая, она бьёт прямо в лоб, растекается по переносице, по щекам. Я поднимаю голову.

Вторая. Третья. Десятая.

Они падают всё чаще. Сначала по одной, робко, будто пробуя, потом сплошным потоком. Я смотрю на них, на то, как они разбиваются о лепестки надо мной, скатываются с них, падают на землю, на меня, на всё вокруг.

[Дождь.]

Слово приходит само, как и всё здесь. Я не знаю, откуда я его знаю. Не знаю, почему понимаю, что это. Просто знаю. Как знала, что лестница это лестница. Как знала, что море это море.

Взгляд уходит дальше, за пределы кроны.

Там, за деревом, там, где заканчивается холм.. Не дождь.

[Ливень.]

Стена воды, серая, плотная, она застилает всё, что было внизу. Леса не видно. Холма не видно. Только вода, падающая с неба, и темнота, которая поднимается от земли.

Становится темно. Очень темно. Свет, который шёл от неба — рассеянный, тусклый, но всё же свет, — почти пропал. Я поднимаю голову. Небо — серое. Но теперь это другое серое. Тяжёлое. Низкое. Оно нависает надо мной, давит, не пускает свет.

[...]

Волосы мокнут. Я чувствую, как вода стекает по голове, по лицу, шее. Холодно. Щекотно. Противно.

[...]

Хвост — я чувствую его, мокрый, тяжёлый, он облепил ноги, не шевелится, будто умер.

Уши.

Я чувствую, как вода скапливается там, где уши прилегают к голове. Треугольные, длинные, они лежат по бокам — тяжелые, мокрые, но внутри — сухо. Я поворачиваю голову, и вода стекает с ушей, не попадая внутрь.

[...]

Я вспоминаю как здесь оказалась и в голову приходит мысль, которую я озвучиваю.

[Если бы уши стояли торчком... В них бы наверное уже была бы вода. Ветер бы гулял внутри, холодный, противный. А так — просто мокрые снаружи.]

Хоть что-то.

Ветер усиливается. Он бьёт в спину, в лицо, в мокрые волосы, которые лезут в глаза. Я жмурюсь, отворачиваюсь, вжимаюсь в корни. Холодно. Всё тело дрожит от холода. От этого мокрого, пронизывающего холода, который лезет под кожу, который не согнать, не спрятать.

Я смотрю вниз, туда, где должен быть лес. Ничего. Только серая стена и темнота. Видно лишь подножие холма. Дальше ничего.

[...]

Это напоминает лестницу.

Та же неизвестность.

Я вжимаюсь спиной в ствол. Кора холодная, мокрая, но за ней — живое. Я чувствую. Под пальцами, под спиной, под всем телом — знакомая пульсация. Слабая, но есть. Дерево дышит. Оно живое.

[Что мне делать?]

Вопрос приходит сам. Я смотрю на дождь, на стену воды, на темноту, и не знаю ответа. Спускаться в лес? Сейчас? В этом ливне, в этой темноте? Я не вижу даже первых деревьев. Я упаду в расщелину. Или сломаю ногу. Или заблужусь. Или...

Голод.

Мысль о нём приходит не сразу. Я забыла. В суете, в вопросах, в этом холоде — забыла. А теперь он напоминает. Тихо, почти незаметно, но — напоминает. Та пустота внутри, которая сжимается, ноет, требует.

Сейчас она слабее. Не та, что была. Не та, от которой подкашивались ноги и темнело в глазах. Но она есть. Она ждёт. Она напомнит.

Нет. Не сейчас. Не думать об этом.

Я зажмуриваюсь, вжимаюсь в корни сильнее. Дерево холодное, но живое. Оно дышит. Оно здесь. Оно не лестница. Не море. Не пустота.

Я сижу, слушаю дождь, чувствую, как вода стекает по лицу, по шее, по рукам. Внутри — пустота. Снаружи вода. И тишина. Только шум дождя и ветра.

[...?]

[...!]

Треск.

Резкий, сухой, он врезается в шум дождя, перебивает его. Я не сразу понимаю, что это. Не сразу чувствую.

Земля подо мной уходит.

Нет... не уходит. Она проваливается. Корни, на которых я сидела, на которые опиралась, в которые вжималась всем телом, — они ломаются. Трещат. Расходятся.

[А-а-а!]

Я падаю.

Вниз. В темноту. В пустоту, которая разверзлась подо мной. Ветер свистит в ушах. Вода бьёт в лицо. Я закрываю глаза, сжимаюсь в комок, готовлюсь к удару.

Сейчас. Сейчас будет больно. Сейчас...

Ничего.

Я лечу. И лечу. И...

Рывок.

Резкий, болезненный, он останавливает падение. Всё тело дёргается, замирает в воздухе, болтается, не понимая, что произошло. Боль вспыхивает в спине, в ногах, в том месте, где что-то впилось, держит, не пускает.

Я открываю глаза.

Корни. Толстые, узловатые, они обвили ноги, запутались в хвосте, держат меня, не дают упасть.

Я вишу.

Вверх ногами, запутанная в корнях, над...

[Озеро...]

Слово приходит само. Вода в нём прозрачная. Не как в море — тёмная, непроглядная. Здесь она чистая, светлая, я вижу дно. Камни. Острые, шипастые, они торчат вверх, ждут моего падения!

Не шевелиться.. Не шевелиться..

Я замираю. Даже дышать стараюсь тише, реже. Корни скрипят, когда я двигаюсь. Ещё чуть-чуть и они лопнут. Я упаду. На эти камни.

Я медленно, очень медленно, осматриваюсь.

Здесь светло.

Не как там, наверху, где ливень и темнота. Здесь другой свет. Синий. Холодный. Он идёт от воды, нет, от...

От них.

В воде что-то движется. Я вижу. Там, под поверхностью, плавают... существа. Светятся. Полупрозрачные, с плавниками, они скользят в воде, обгоняют друг друга, кружатся, играют. Их много. Десятки. Они мелькают в синем свете, оставляют за собой светящиеся следы, которые тут же гаснут.

Я смотрю на них, и вопросы исчезают. Всё, что было там, наверху, — страх, холод, одиночество, — всё уходит. Остаются только они. Эти светящиеся, играющие, живые.

Что это?

Слово не приходит. Я смотрю на них, на их игру, на то, как они ныряют, кружатся, догоняют друг друга, и внутри что-то оттаивает. Чуть-чуть. Совсем немного.

Я начинаю медленно вращаться. Корни, запутавшиеся вокруг, раскручиваются сами, будто их тянет что-то. Я не сопротивляюсь. Не могу. Всё тело затекло, не слушается. Я просто смотрю.

Озеро кончается. Там, дальше берег. Каменный, ровный, он поднимается из воды, уходит вверх, к стенам. Стены. Они везде. Скалистые, неровные, они уходят вверх, смыкаются где-то там, в темноте, которую не достаёт синий свет.

[Пещера...]

Я внутри. Под землёй. Под холмом. Под тем деревом, которое росло на вершине. Корни держат меня, не пускают.

Я кручусь дальше. Стены, берег, вода, светящиеся существа. Стены, берег, вода...

[Проход...]

Там, вдали, где стены расходятся, темнота. Не та, что наверху, не серая, не мокрая. Просто темнота. Пустота. Выход наружу? Или дальше, глубже, в другую пещеру? Я не знаю.

Я кручусь дальше. Корни тянут, раскручивают, не дают остановиться. Вода, светащиеся существа, стены, берег. Вода, светящиеся существа, стены...

Красное...

[Красное...]

Я вижу его краем зрения, яркое пятно среди серого камня. Я замираю, насколько могу замереть в этом медленном вращении. Сердце бьётся где-то в горле. Я жду, когда корни довернут меня, чтобы увидеть.

Ещё мгновение. Ещё.

Я смотрю.

Оно

Там, у кромки воды, на каменном берегу, стоит. Большой. Серые. С длинными ногами. С ветками на голове, на которых висят... красные плоды. Те самые. Те, что манили меня там, в лесу.

Я узнаю его. Он смотрит на меня с застывшим удивлением.

Есть кое что ещё... рядом с ним, будто его уменьшенная копия.

Маленький. Гораздо меньше. Его рога — просто маленькие отростки, на которых ещё ничего не выросло. Он смотрит на меня с ещё большим удивлением, чем я и тот, большой. Его уши хлопают. Сначала одно, потом другое. Будто он не знает на что смотрит своим глазам.

[...]

Я смотрю на них. Они смотрят на меня.

В воде светятся светащиеся существа. В воздухе пахнет озером, камнем и чем-то ещё. Сладким. Тем самым, что я чувствовала там, в лесу, когда бежала за красным.

Мы застыли так — я, висящая вверх ногами в корнях дерева, они — на берегу, — и никто не двигается.

[...?]

Корни трещат.

Я чувствую, как они поддаются, как тянут в последний раз, как не могут больше держать.

Треск.

[...]

Я лечу вниз. Вода близко. Камни близко. Глаза закрываются сами собой. Я не успеваю даже испугаться.

Всплеск.

Холод смыкается надо мной. Синий свет взрывается, расплывается, превращается в однородное сияние. Вода заполняет уши, нос, рот. Я открываю глаза. Вокруг только свет и тени, мечущиеся в стороны. Светащиеся существа разбегаются от меня, от чужого, что упало в их дом.

Я тону? Иду вниз, к камням, к острым шипам на дне? Тело не слушается, руки не могут за что-то ухватиться, ноги не чувствуют опоры.

Вода толкает, крутит, несёт.

Я не знаю, где верх. Не знаю, где низ. Только синий свет везде, только холод, сжимающий грудь, только тишина, в которой нет даже шума дождя.

[...]

Синий свет везде.

Я в нём, он во мне, он заполняет всё, что есть. Те, светящиеся, они кружат вокруг, оставляют за собой светящиеся хвосты, которые тянутся, переплетаются, гаснут. Я смотрю на них, и мысли тают. Не уходят, тают. Становятся мягкими, тягучими, как этот свет, как эта вода, которая держит меня, не пускает ни вверх, ни вниз.

Красиво...

Мысль приходит и уходит, оставляя после себя только тепло. Не то, что было во сне, не чужое, не родное, своё. Просто тепло. Оно разливается где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев, которые я почти не чувствую, пытается вытеснить холод.

Я смотрю на них, на этих светящихся, скользящих, играющих существ. Их свет синий, холодный, но красивый. Он заполняет всё вокруг, проникает сквозь пространство, сквозь меня. И мне кажется... мне кажется, что я в небе.

Да. В небе. Я парю в нём, лёгкая, почти невесомая. Нет тяжести. Нет холода. Нет голода. Есть только свет и движение, и я в этом движении, я часть этого света.

Я лечу...

Мысль сладкая, тёплая. Я закрываю глаза и чувствую, как тело становится ещё легче, ещё свободнее. Я не лечу. Я просто есть. И этого достаточно. Наверное...

[...]

И в этот момент, в этой тишине, в этом "достаточно", приходит оно.

Слово. Я не звала его. Не искала. Оно просто возникает из пустоты внутри, будто всегда там лежало, ждало, когда я перестану быть собой, чтобы проявиться.

Рыбы.

Теперь я знаю, как назвать этих светящихся, скользящих, играющих существ. Теперь у меня есть слово для них.

[...]

Но разве это что-то меняет?

Я по-прежнему парю в небе. Я по-прежнему часть их света. А они часть моего полёта. Слово не добавило тепла. Не убрало холода. Не ответило, кто я.

Оно просто пришло. И осталось.

Как лестница. Как море. Как дождь. Как все слова, которые мир бросает мне, не спрашивая, нужны ли они мне. "Вот, держи. Это камень. А это вода. А это рыбы". Я беру их, складываю в пустоту внутри. И пустота не становится меньше. Только тяжелее.

Слово есть. А ответа нет.

Как и всегда.

[...]

Я открываю глаза.

Светящиеся существа, рыбы, всё так же кружат вокруг. Их хвосты скользят мимо моего лица, задевают волосы, щекочут. Они не знают, что я теперь знаю их имя. Им всё равно.

Мне тоже должно быть всё равно. Но почему-то нет.

Холод. Он становится сильнее. Сначала губы. Они мёрзнут, немеют, перестают чувствовать. Потом нос. Потом щёки, уши, лоб. Холод проникает внутрь, сквозь кожу, сквозь свет, сквозь тепло, которое только что было.

Вода.

Мысль приходит резкая, холодная, она рушит всё. Не небо. Не полёт. Вода. Я в воде. Холодной, она везде: в ушах, в носу, во рту. Она внутри. Я дышу ей? Нет. Я не могу дышать. Я не дышу.

Надо... выбраться...

Я дёргаюсь. Всё тело рывок, судорога, попытка. Но вода не пускает. Она держит, крутит, несёт. Я не знаю, где верх. Не знаю, где низ. Только синий свет, который уже не кажется красивым, и холод, который сжимает грудь, не даёт вздохнуть.

Что делать?

Вопрос глупый. Я знаю, что делать. Надо грести. Надо плыть. Надо искать воздух. Но тело не слушается. Руки — они здесь, я чувствую их, но они не двигаются. Ноги — я не чувствую их совсем. Только холод и свет.

Что делать?

Я пытаюсь пошевелить пальцами. Ничего. Пытаюсь согнуть руку. Ничего. Вода держит меня, будто я не я, будто я просто часть этого озера, просто ещё один свет, ещё одна тень.

Что делать?

Мысль бьётся, мечется, не находит выхода. Я не могу дышать. Не могу двигаться. Не могу думать. Только синий свет, только холод, только эти рыбы, которые уже не кружат, а смотрят — или мне кажется? — смотрят на меня, ждут, когда я перестану быть.

Что делать?..

Глаза закрываются. Не хочу. Не могу держать их открытыми. Всё тяжелеет — веки, руки, мысли. Синий свет меркнет, собирается в пятна, которые кружатся, тают, гаснут.

Что...

Рука.

Кто-то хватает меня за левую руку.

Рывок — резкий, сильный, он выдёргивает меня из воды, из света, из этого странного, тягучего забытья. Вода сопротивляется — не хочет отпускать, тянет обратно, облизывает пальцы, запястье, предплечье, но хватка на моей руке сильнее. Меня тянут вверх, вытаскивают, бросают на что-то твёрдое.

Удар.

Боль вспыхивает в спине, в плечах, в затылке. Камень — я чувствую его спиной, рёбрами, всем телом, которое только что было невесомым, а теперь стало тяжёлым, мокрым, чужим. Я лежу на чём-то твёрдом. На берегу. На камне.

Меня вытащили.

Кто?

Мысль мелькает и гаснет. Все чувства смешались, перепутались, перестали быть собой. Я чувствую только холод — везде, внутри, снаружи, он заполнил всё, он стал мной. И тяжесть. И...

Давление в груди.

Оно нарастает, сжимает рёбра, поднимается к горлу, не даёт дышать. Я открываю рот и меня выворачивает.

[`Кх... Кх... Кха-а-а!]

Вода выходит толчками, она вырывается изнутри, заливает подбородок, шею, грудь. Я кашляю, захлёбываюсь, кашляю снова. Лёгкие горят, в горле дерет, из глаз текут слёзы — или вода, я не знаю, не чувствую разницы.

[Кх... Кха...]

Всё тело сотрясается. Я сгибаюсь пополам, упираюсь руками в камень, чувствую, как из носа течёт тонкая струйка, как вода выходит из ушей — щекотно, противно, — как внутри, в груди, в животе, всё сжимается в последний раз и отпускает.

[Ха... ха... ха...]

Дыхание. Я дышу. Рвано, тяжело, но дышу. Воздух входит в лёгкие, горячий, колючий, он царапает горло, но это хоть что-то. Я жива.

Я лежу на камне, мокрая, дрожащая, и не могу пошевелиться. Руки — они подо мной, я чувствую их, но не могу поднять. Ноги — я не знаю, где они. Всё тело чужое, тяжёлое, оно не слушается.

[Холодно...]

Мысль приходит и уходит. Я не успеваю её удержать. Только дыхание. Только камень под щекой. Только...

[...]

Красное.

Прямо перед глазами.

Я смотрю на него, не понимая. Пятно. Яркое. На сером камне. Оно близко, почти касается носа. Я пытаюсь сфокусироваться, но глаза не слушаются, всё плывёт.

[Что это...]

Красное. Круглое. С чем-то... с веточкой? Я не знаю. Я смотрю на него и не понимаю. А потом чувствую.

Запах.

Сладкий. Тот самый, что был в лесу. Тот, за которым я бежала. Тот, который манил.

Плод. Красный плод. С веток того существа. С тех веток, которые я видела.

[Он уронил?]

Мысль приходит вялая, мокрая, будто не моя. Я смотрю на красное и не знаю. Не знаю, зачем оно здесь. Не знаю, почему. Не знаю...

[Подарок?]

Глупость. Какая глупость. Зачем кому-то дарить мне что-то? Я никто. Кому я нужна?..

Но красное здесь. Оно лежит на камне. Оно здесь.

Рука тянется сама. Я не командую. Пальцы сжимают плод — мягкий, прохладный, он лежит в ладони, и я чувствую его вес. Небольшой. Умещается в кулаке.

Я подношу его к лицу.

Смотрю.

[Что с ним делать?]

Вопрос не глупый. Я правда не знаю. Это плод. Красный плод. Я видела такие на ветках того существа, что убегало от меня в лесу. Я гналась за ним тогда, падала, теряла его в темноте. Мне казалось, что если догоню — всё станет понятно. Что оно мне нужно. Что без него нельзя.

А теперь он здесь.

И я не знаю, что с ним делать.

Я помню, как то существо носило их на себе. Красные гроздья на ветках, которые росли на ветках из головы. Зачем? Для красоты? Для защиты? Чтобы манить таких, как я? Я не знаю. Они были частью его. А теперь один из них мой.

Но что мне с ним делать?

Голод.

Он приходит неожиданно. Не тот, тихий, почти незаметный, который был там, наверху. Другой. Он обрушивается — резкий, острый, он скручивает внутренности, заставляет рот наполняться чем-то влажным, живым.

Я смотрю на плод. На его красную, гладкую кожицу. На веточку, которая торчит сверху.

[Это... еда?]

Мысль приходит робко, неуверенно. Я не понимаю значения этого слова до конца. "Еда". Слова, которые я знаю, но не понимаю.

Чего хочет тело?

Оно хочет это. Я чувствую. Рука дрожит, пальцы сжимаются, подносят плод ближе. Ноздри раздуваются, втягивают запах — сладкий, густой, он заполняет всё внутри.

Рот открывается сам.

Я хочу или не хочу? Я не знаю. Губы размыкаются, зубы — я чувствую их, острые, они обнажаются сами, без моей воли.

Плод приближается.

Я чувствую его запах — сладкий, густой, он заполняет ноздри, проникает в горло, в грудь, в тот самый голод, который скручивает меня.

Плод касается губ.

Холодный. Мягкий. Я чувствую его кожицу — гладкую, чуть шершавую там, где была веточка.

Рот смыкается.

Зубы впиваются. Плод поддаётся — не сразу, сначала кожица натягивается, сопротивляется, потом — треск, беззвучный, внутренний, — и он лопается.

Сок.

Он заполняет рот — сладкий, прохладный, живой. Я чувствую его на языке, на нёбе, на губах, которые облизываются сами, не дожидаясь команды.

Я жую.

Мякоть мягкая, нежная, она распадается на мелкие кусочки, которые скользят в горло, вниз, в тот самый голод, который кричит, требует, хочет ещё.

[...]

Тепло.

Оно приходит не сразу. Сначала — только вкус. Потом — ощущение. Что-то разливается от губ по всему лицу, по шее, по груди, по животу. Тёплое. Живое. Оно заполняет пустоту, которая была внутри, затягивает, успокаивает, пытается согреть.

Я делаю ещё укус.

Сок течёт по подбородку, по пальцам, но я не замечаю. Я жую, глотаю, и с каждым новым куском тепло становится сильнее, ярче, оно доходит до рук, до ног, до кончиков пальцев, которые только что полностью были холодными, мёртвыми, чужими.

Ещё.

Плод уменьшается. Я чувствую, как мои пальцы сжимают его, как сок течёт между ними, капает на камень, на грудь, на живот. Я не останавливаюсь.

Ещё.

Тепло доходит до спины, до того места, где камень содрал кожу, где боль была такой острой, что я не могла дышать. Оно обволакивает, успокаивает, лечит?

Ещё.

[...]

Плод кончается. Я чувствую, как зубы впиваются в пустоту, как язык ищет остатки, как пальцы сжимают то, чего уже нет.

Ничего.

Я разжимаю руку. На ладони — только мокрый след, несколько капель сока, которые я слизываю языком, и веточка. Маленькая, зелёная, она лежит на серой коже, и я смотрю на неё, не понимая.

[Всё...]

Мысль приходит медленно, тягуче, как тот сок, который только что был во рту. Я облизываю губы — сладко. Провожу языком по зубам — сладко. Сглатываю и тепло разливается по горлу в последний раз, мягко, успокаивающе.

Я сижу на камне. Мокрая, дрожащая, но сижу. Руки — они слушаются, с трудом но слушаются. Ноги — я чувствую их, они здесь, они мои. Дыхание ровное, глубокое, оно входит и выходит без усилия.

[Что это было?]

Вопрос приходит и застревает. Я смотрю на пустую ладонь, на веточку, которая лежит на ней, и не знаю, что думать. Голод ушёл. Тот, который скручивал, который душил, который был страшнее лестницы и страшнее тьмы, — он ушёл. Осталась только тишина. И тепло с холодом.

[...]

Я поднимаю голову.

Озеро передо мной. Спокойное, кажется потемневшее от моего падения, оно отражает синий свет, который идёт от рыб. Рыбы плавают там, под водой, кружат, играют, будто ничего не случилось. Будто я не падала в их дом. Будто я не тонула. Будто всё это — сон.

Но я здесь. Мокрая. На камне. С веточкой в руке.

Я смотрю на озеро, на рыб, на синий свет, и внутри, там, где только что была пустота, — тепло. Оно не уходит. Оно остаётся.

[...]

Мысли тянутся к другому.

[Где..?]

Я оборачиваюсь.

Ищу их.

Никого.

Берег пуст. Только камень, только вода, только я. Я смотрю туда, где они когда-то стояли, большой и маленький, но там ничего. Только серый камень и синий свет, который падает на него, делает его холодным, чужим.

[Они ушли..]

Мысль приходит тихая, пустая. Они были здесь. Я видела их. Стояли там, я смотрела на них и они смотрели на меня. А потом я упала в воду. А потом...

[Они вытащили меня?]

Я смотрю на левую руку. Ту, за которую хватали. На запястье — смутный след, не царапина, не боль, просто ощущение, которое осталось. Чья-то хватка. Сильная. Она выдернула меня из воды.

[Это был большой?]

Наверное, вряд ли это был бы маленький. Кто ещё? Рыбы? Нет. Рыбы плавают, светятся, играют. Они явно не вытаскивают тонущих.

Я смотрю на плод, вернее, на то, что от него осталось. Веточка на ладони. Капли сока на пальцах.

[Они оставили его.]

Он лежал передо мной, когда я лежала на берегу. Красный плод. Сладкий. Тот самый, который я видела на ветках большого.

[Может он его забыл?]

Мысль глупая. Как можно забыть такое? Он был на рогах, на этих ветках, которые растут из головы.

[Или... оставил специально?]

Я не знаю. Я не понимаю. Зачем кому-то оставлять мне что-то? Для них я никто.

[...]

Но они были здесь. Они смотрели. Меня вытащили. И оставили плод.

[Почему?]

Вопрос повисает в тишине. Никто не отвечает.

Я смотрю на берег, на пустоту, и внутри, там, где только что было тепло, появляется что-то ещё. Не холод. Не голод. Другое. Тяжёлое. Оно сжимается где-то в груди, не даёт дышать полной грудью.

[Они ушли. Пока я не видела...]

[Потому что я чужая..]

[...]

Кап.

Звук. Отчётливый, звонкий, он приходит откуда-то сбоку.

Волна расходится по поверхности озера, ломает синий свет, заставляет рыб метнуться в стороны, потом снова кружить, играть, светиться.

Я поднимаю голову.

Над озером свод. Каменный, неровный, он уходит вверх, смыкается где-то там, в темноте. А из него капает. Я вижу, как на одном из выступов собирается капля воды, набухает, становится тяжелее и падает.

Кап.

Она падает в озеро, пуская новые волны.

[...]

[А может, и она... ушла, потому что я для неё тоже чужая?..]

Мысль приходит тихая. Острая.

Колени, рука в волосах, голос — "просыпайся". Когда я открыла глаза — никого. Только дерево. Только ветер. Только лепестки, которые рассыпались в пыль.

[Она ушла. Как те двое. До того как я открыла глаза...]

[Но Она оставалась со мной. Всё время, пока мои глаза были закрыты.]

[Я была не одна.. Хотя бы пока спала.]

Я смотрю на пустой берег.

[Может, когда-нибудь... когда я открою глаза... она будет со мной?]

[Может, придёт время — и я найду её?]

Я сжимаю кулаки. Тепло внутри откликается, пульсирует, разливается по пальцам.

Оно всё ещё внутри. Я чувствую его, оно движется. Не стоит на месте, не застыло. Оно течёт. От груди к животу, к рукам, ногам, к кончикам пальцев. Вытесняя холод. Потом обратно. Кругами. Как та волна на воде.

[Что это?]

Я не знаю. Не понимаю. Но чувствую. Оно моё. Оно не уходит, когда я о нём не думаю. Оно просто есть. Течёт само по себе, без моей воли.

Я смотрю на свои руки. На серую кожу, на царапины, на отсутствующий палец. Они тёплые. Я чувствую это сейчас, когда холод отступил, когда тело пришло в себя. Мои руки тёплые.

А камень подо мной холодный.

Я смотрю на камень под собой. На серый, холодный, мокрый камень. И думаю о холоде. О том, как он проникает в меня, когда я сижу здесь. О том, как тепло внутри борется с ним, не пускает дальше.

[Холодный...]

Кап.

Мысль приходит сама. Я просто смотрю на камень, чувствую его под ладонями, и думаю — какой он холодный. Твёрдый. Мёртвый.

Тепло внутри откликается. Я чувствую его, оно течёт, кружит, бьётся где-то в груди. Живое. Моё.

И вдруг — что-то меняется.

Я не понимаю, что происходит. Не понимаю, как это случилось. Но тепло... оно уходит. Из груди, из живота, из рук. Течёт по плечам, по предплечьям, собирается в ладонях, которые лежат на камне, — и уходит. В камень.

[Что...]

Мысль не успевает оформиться.

Потому что следом приходит холод.

Он не снаружи, он внутри. Там, где только что было тепло, где оно текло, кружило, жило, — пустота. Холодная, пустая, она расползается от груди к животу, к рукам, к тем самым ладоням, которые только что... которые отдали...

[Нет!]

Я не думаю. Я просто хватаю. Хватаю то, что ушло. Тяну обратно, в себя, в эту пустоту, которая разрастается, которая душит.

[Вернись!]

Тепло возвращается.

Рывком. Оно врывается в ладони, в запястья, в грудь, заполняет всё, что только что было пустым, холодным, чужим. Я чувствую, как оно бьёт в пальцы, в кончики, в самые края.

[Горячо!]

Я отдёргиваю руки. Они горячие. Не тёплые, горячие. Я смотрю на них, на покрасневшие ладони, которые только что были серыми, и не понимаю, что произошло.

[...]

[Что это было?]

Я медленно, почти боязливо, кладу руки на камень. Он холодный. Как был. Я чувствую это, холод, который исходит от него, который будто никуда не девался.

А внутри тепло. Оно вернулось. Оно снова течёт, кружит, живёт. Но теперь я чувствую его иначе. Оно моё. И оно может... уйти. Если я не буду осторожна.

Я смотрю на свои руки. На покрасневшие ладони, которые медленно снова становятся серыми. На пальцы, которые дрожат. На шрам на левой руке, там, где не хватает пальца.

[Не надо так больше...]

Мысль приходит тихая, испуганная. Я убираю руки с камня, кладу их на колени. Сжимаю в кулаки. Разжимаю. Смотрю на них, на то, как тепло внутри снова собирается, течёт, успокаивается.

[Не надо...]

Кап.

Капля падает сверху. С моего лба? С волос? Я не поняла. Она падает на камень между моих ног, разбивается, оставляет мокрый след.

Я смотрю на него. На воду, которая лежит на камне, на синий свет идущий с стороны озера, который отражается в ней, на то, как она медленно... не высыхает. Она просто — есть. Холодная и...

[Мокрая.]

Мысль приходит неожиданно. Я смотрю на свои руки, на волосы, которые висят сосульками, на хвост, который лежит на камне мокрой тряпкой.

[Я вся мокрая.]

Вода на коже. На волосах. На шерсти хвоста и ушей. Она везде снаружи. И от этого всё скользкое. Я пробую опереться ладонью о камень, чтобы подтянуться — пальцы съезжают. Срываются. Я падаю обратно, локтём в камень, больно, глухо.

Пробую снова. Ноги разъезжаются в стороны. Мокрые бёдра скользят друг о друга, не дают упора. Каждое движение расползается, теряет силу, превращается в вялое, беспомощное шевеление.

[Сырость... она не даёт мне опереться. Не даёт встать.]

Пальцы дрожат от напряжения. Я сжимаю их в кулаки — вода выступает между ними, капает на камень. Разжимаю. Ладони мокрые, холодные, гладкие. Я тру их друг о друга — бесполезно. Кожа остаётся скользкой, не цепляется ни за что.

[...]

Кап.

А тогда? У моря.

Море ведь поглотило меня на лестнице, выплюнуло на берег — и я была сухой...

Или... не сразу? Я пытаюсь вспомнить. Тот берег, песок, вода, которая лизала ноги. Я была мокрой? Частично. Но в тоже время я была сухой.. Я помню, как песок сыпался сквозь пальцы, сухой, тёплый. Я была сухой.

[Но как?]

Я высохла? Под тёплым небом, на свету, под ветром? Они высушил меня?

Но здесь нет того света. Только синий, холодный, от рыб. И ветра нет. И тепла нет. Только я и камень, и вода, которая не высыхает.

[Я буду мокрой вечность?]

Мысль глупая, но от неё становится неуютно.

[Надо что-то делать.]

Я провожу рукой по волосам. Сжимаю прядь, выжимаю. Вода капает на камень, на колени, на ноги. Мало. Очень мало. Волосы всё равно остаются мокрыми, тяжёлыми, они липнут к щекам, к шее.

Уши. Я тру их — мокрые. Шерсть на ушах слиплась, оттягивает кожу, мешает поворачивать голову. Хвост мокрый, он прилипает к камню, не даёт пошевелиться.

Я снова пытаюсь встать. Упираюсь ладонями в камень, толкаю, но ноги скользят. Тело съезжает в сторону, я падаю на бок, больно ударяюсь плечом, остаюсь лежать, тяжело дыша.

[Я даже встать не могу... Всё скользит. Руки не держат. Ноги разъезжаются. Даже просто сесть ровно — и то не получается.]

Я смотрю на свои мокрые пальцы. На воду, которая блестит на коже. На капли, которые собираются на костяшках, тяжелеют и падают.

[Если я хочу отсюда выйти... я должна как-нибудь высушить себя сама. Иначе не сдвинуться. Иначе — ни шагу.]

Кап.

Стоп..

Когда я отдёрнула руки от камня после того рывка тепла, они были сухими. Я помню. Горячие, покрасневшие. Они не блестели.

[Как?]

Кап.

Я прекрасно понимаю, как это произошло...

[...]

Может стоит попробовать...

Кап.

Я закрываю глаза.

Пытаюсь сосредоточиться. Забыть о камне подо мной, об озере, о рыбах, о проходе, о тех, кто ушёл. Оставить только осязание. Только то, что чувствую.

[...]

Кап.

Сырость.

Она везде. На коже, на волосах, на шерсти. Она делает всё скользким, вялым, непослушным. Я чувствую каждую каплю, которая застряла в волосах, что забилась под уши, что скатывается по спине. Сырость становится невыносимой. Я хочу от неё избавиться. Сейчас. Немедленно.

[...]

Тепло внутри откликается.

Я чувствую, как оно течёт. От груди к животу, от живота к рукам, от рук к кончикам пальцев. Оно здесь. Оно близко.

Только осталось понять, как направить его?

[Как ручей...]

Мысль приходит из ниоткуда. Ручей. Тот, что был на берегу. Тонкий, быстрый, он вытекал из расщелины, бежал по песку, терялся в море. Я смотрела на него, как он течёт, как находит путь, как не останавливается.

[Может, и тепло может течь, как ручей?]

Я пытаюсь представить. Мне нужно, чтобы часть потекла туда, где сыро, где холодно, где мокрые волосы и хвост. Как ручей из расщелины.

Но ручей был там. А здесь — пещера, озеро, темнота. И я вспоминаю, как оказалась здесь. Как оказалась под деревом, как бежала по лесу, ползла вверх по расщелине. Как руки дрожали, как я думала, что упаду, что не смогу... как камень сдирал кожу со спины...

Кап. — Капля с потолка падает в озеро.

Кап. — Капля с моих волос падает на камень.

Два звука. Почти одновременно. Я открываю глаза, смотрю на мокрый след на камне. Ручей не получится. Я не хочу вспоминать ту расщелину. Не хочу вспоминать, как камень царапал спину, как я падала, как боялась.

[Капли.]

Я закрываю глаза снова.

Собираю тепло в груди. Отделяю маленькую часть. Каплю. Толкаю к правой руке. Она течёт по плечу, по предплечью, собирается в ладони. Маленькая. Тёплая.

Я подношу руку к голове. Касаюсь пряди, которая висит у лица. Она мокрая, холодная, тяжёлая. Я чувствую её пальцами, чувствую каждую каплю, которая застряла в волосах.

[Пусть... пусть она высохнет.]

Тепло перетекает из ладони в волосы. Я чувствую, кажется, что чувствую. Прядь становится тёплой. Вода... вода уходит? Я не знаю. Но прядь становится легче.

И вместе с этим рука перестаёт скользить. Я провожу пальцами по камню — они не съезжают. Держат.

[Получается?]

Я открываю глаза, смотрю на прядь, которую держу. Она сухая. Не полностью, но сухая. Тёплая. Пушистая.

Я снова закрываю глаза.

Капля. Ещё одна. Другая прядь. Сухая. Рука перестаёт скользить совсем. Я сгибаю её в локте — получается легко, пальцы не съезжают, когда я опираюсь.

Капля. Ухо. Мокрое снаружи. Шерсть слипшаяся, холодная. Тепло выгоняет влагу. Шерсть становится пушистой, лёгкой. Я поворачиваю голову — ухо больше не прилипает к шее.

Капля. Хвост. Длинный, мокрый, он прилипает к камню, мешает пошевелиться. Я обхватываю его руками, посылаю тепло по капле, от основания к кончику. Шерсть сохнет, становится пушистой, лёгкой. Хвост больше не прилипает, он свободно лежит на камне, и я чувствую, как могу им пошевелить.

Капля. Капля. Капля.

Я чувствую, как тепло внутри уменьшается. Не уходит, просто становится меньше. Каждая капля, которую я отделяю, уходит в волосы, в уши, в хвост, на кожу. Но я не боюсь. Я контролирую. Я знаю, сколько взять. Я не отдам всё.

[Я справлюсь. Я не одна. Во мне есть это тепло. И я сама есть. Этого достаточно.]

Капля. Капля.

Волосы становятся почти сухими, лёгкими, они шелестят, когда я провожу по ним рукой. Уши тоже почти сухие, они приподнялись, но всё ещё лежат по бокам. Хвост пушистый, он лежит на камне, живой, тёплый.

[Кажется, получается...]

Я непроизвольно открываю глаза и улыбаюсь

[...]

Что-то не так..

Тепло внутри... оно течёт не так, как раньше. Я отделила каплю, но... кажется, я отделила не каплю. Я не заметила. Я отвлеклась. И вместо маленькой капли поток. Ручей. Он хлынул из груди в руки, из рук в волосы, в уши, в хвост.

[Чт...]

[БВА-А-А!]

Горячо!

Всё тело вспыхивает. Волосы, они становятся горячими, почти обжигающими. Я чувствую, как от головы, от спины, от хвоста поднимается что-то тёплое, влажное. Пар. Густой, белый, он окутывает меня, поднимается к потолку, смешивается с синим светом.

[Аааа!]

Я хочу прыгнуть в озеро. Хочу сбить этот жар, остудиться, остановить то, что сама сделала. Но вода холодная, а я горячая. Если прыгну... что будет? Кажется я знаю... И я не хочу проверять.

Надо... забрать обратно.

Я закрываю глаза. Пытаюсь собрать тепло, которое ушло. Втянуть обратно. Но оно не слушается. Оно разлилось, растеклось, стало частью волос, кожи, всего, что было мокрым до недавнего времени.

Надо иначе!

Я тяну не всё. "Беру один край". Тепло откликается. Оно возвращается — рывками, толчками, оно врывается в ладони, в запястья, в грудь.

Но вместе с ним приходит холод.

[...?]

Я чувствую, как волосы, только что горячие, становятся... холодными. Не тёплыми. Холодными. Я провожу рукой по пряди — она мокрая? Нет. Сухая. Но холодная. И жёсткая. Будто вода, которая была на них, "исчезла", но тепло ушло вместе с ней, оставив только пустоту.

[Что я сделала?...]

Я смотрю на свои руки. На волосы. На хвост. Всё сухое. Но холодное. И скользкое снова — только теперь не от воды. От холода. Пальцы плохо слушаются, дрожат, не могут удержать опору.

Я пробую пошевелиться. Встать. Сделать шаг. Но тело вялое, слабое. Не потому что сковано — потому что холод высосал силы. Я падаю на камень, не удержав равновесия, и остаюсь лежать, глядя в синий свет, который струится сверху.

[Нет... не так...]

[...]

Я здесь одна. В этой сырой пещере. Тепло внутри, которому я только начала доверять, обмануло меня. Или я сама себя обманула? Не чувствую разницы. Только холод. Только пустой берег, на котором никого нет.

[Никто не придёт. Никто не научит. Никто не скажет, как правильно.]

Я обхватываю себя руками. Пытаюсь удержать то тепло, что осталось. Оно бьётся где-то глубоко, маленькое, испуганное.

[Но если я не научусь... я останусь здесь. Навсегда. Чужая. Холодная. Беспомощная.]

Я смотрю на камень под собой. На воду, которая всё ещё блестит где-то рядом.

[Значит, буду пробовать снова. Сама...]

Кап.

[...]

[...]

[...]

Кап.

Сколько времени прошло?

Мне кажется, будто его больше нет. Будто мир застыл в ожидании — и каждый раз, когда капля срывается со свода и разбивается о камень, время делает короткий, судорожный вздох. А потом снова замирает. И я замираю вместе с ним.

Я сижу на берегу. Сухая. Тёплая. И одна.

Тепло больше не бунтует. Я смогла, сама. Сначала вернула мягкость: осторожно, капля за каплей, боясь повторить ту ошибку, когда жар выжег всё внутри и оставил после себя только холодную, жёсткую пустоту. Потом тепло. Настоящее. То, что не уходит в камень. То, что остаётся во мне, пускай его и очень мало.

Теперь я слушаю "тишину". И в этой тишине слишком много места. Никто не дышит рядом. Никто не гладит по голове. Никто не назовёт "соней".

[...]

Кап.

Я поднимаюсь.

Там, вдали, где стены расходятся. Темнота. Не серая, не мокрая. Просто, пустота. Выход? Я не знаю. Но оставаться здесь больше не могу.

[...]

Однако...

Я подхожу к озеру в последний раз. Рыбы всё так же кружат под водой. Синий свет струится из них, ломается, переливается. Я смотрю с берега — спокойно.

Они прекрасны.

[...]

Кап.

Я смотрю на них в последний раз.

Они кружат под водой — десятки, сотни. Синий свет течёт сквозь их полупрозрачные тела, разливается по озеру, делает воду живой. Они не смотрят на меня. Они вообще не замечают. Для них я просто тень, которая упала в их дом, а теперь стоит на берегу.

Красивые. Чужие. Равнодушные.

Я могла бы остаться. Смотреть на них вечность, забыв о том, что там, за стеной темноты, может быть что-то ещё. Но они не станут от этого моими. А я не перестану быть собой.

[...]

Кап.

[Прощайте.] — без сожаления. Просто факт.

Я поворачиваюсь к темноте.

И иду к ней.

Тьма принимает меня сразу. Не постепенно. Резко, будто я шагнула не в проход, а в пасть, которая сомкнулась за спиной.

Я ничего не вижу.

[Темно..]

Ни стен. Ни пола. Ни собственных рук, которые вытянула перед собой, чтобы не врезаться. Только чернота. Плотная, густая, она обволакивает лицо, залезает в глаза, в уши, в ноздри. Я чувствую её вкус — пустой, сухой. Как пыль..?

Делаю шаг. Ещё один.

[...]

Жду, что сейчас пальцы упрутся в камень, что проход сузится, повернёт, закончится тупиком. Но ничего. Только шаги, которые глохнут в этой пустоте, только моё дыхание — слишком громкое, слишком живое для места, где, кажется, не должно быть ничего живого.

Я иду.

Не знаю, сколько времени прошло. Не знаю, сколько шагов я сделал. Десять шагов? Сто? Тысяча? Счёт теряется где-то в темноте, распадается, превращается в одно долгое "сейчас", которое не кончается.

Странно. Я не боюсь.

А должна ли я бояться? Здесь не та темнота. Здесь просто нет света. Никто не смотрит из пустоты. Никто не ждёт.

[...]

Я не боюсь.

Не потому, что стала смелой. Просто внутри не осталось места для страха. Только усталость. И тишина.

Я иду.

[...]

Свет появляется не сразу.

Сначала просто серое пятно где-то впереди, размытое, будто сквозь воду. Я не верю ему первое время. Думаю игра глаз, обман, что темнота выжигает в глазах то чего нет.

Но пятно растёт. Становится светлее.

А потом, с очередным шагом, я выхожу.

И замираю.

[...]

Небо.

Я никогда не видела такого неба.

Оно чёрное. Не серое, когда шёл дождь. Не синее с белым, когда я лежала на песке. Чёрное. Глубокое. Оно уходит вверх, в бесконечность, и в этой бесконечности несчётное число светящихся точек.

[Звёзды..]

Я не знаю этого слова. Оно приходит само, как "рыбы", как "дождь", как "море". Звёзды. Они висят в черноте — сотни, тысячи, миллиарды. Они не светятся синим, как те рыбы в озере. Они белые. Холодные. Колючие. И их так много, что у меня кружится голова.

Я смотрю на них, и внутри что-то сжимается. Не от страха. От того, что я слишком маленькая. А они везде.

[...?]

В небе есть пятна. Пять чёрных пятен. Они закрывают звёзды — не все, но те, что за ними, не видны. Я смотрю на эти пятна и вспоминаю. Пальцы. Те самые, что тянулись из моря. Пять пальцев, которые я видела с берега. Они там, вдали. Они всегда там.

Я не знаю, что это значит. Но знаю, что это реально. Как камень под ногами. Как ветер, который касается лица.

[...]

Я опускаю взгляд.

И понимаю. Я не на холме.

Передо мной поле. Оно тянется вперёд, насколько хватает глаз — ровное, пустое, покрытое сухой, выцветшей травой. Она почти белая в свете звёзд, ломкая, мёртвая. Ни деревьев. Ни кустов. Ничего.

[...]

Позади скала. Отвесная, чёрная, она уходит вверх, теряется в темноте. Я не вижу её вершины. Вход в пещеру — маленькая дыра в этом гигантском камне. Я вылезла из неё, как букашка из трещины.

Скала у моря была высокой. Но эта выше. Намного.

[...]

А где холм? Где дерево с белыми лепестками? Где те корни, на которых я сидела?

Я оглядываюсь. Ничего. Только поле, скала и небо.

Я провожу рукой по траве. Она сухая. Совсем. Будто того ливня не было. Будто я не стояла под деревом, не чувствовала, как вода заливает глаза, не проваливалась в темноту.

Но я помню.

Я помню всё.

Или скорее мне хочется верить в это...

[...]

И тут меня настигает другая мысль.

Они были там. В пещере. Они вытащили меня из воды.

Но как?

Эта дыра в скале... она слишком мала. А они же огромные. Их рога с ветками, их тела... как они пролезли через это?

Может, есть другой выход? Тот, которого я не заметила в темноте. Тот, мимо которого прошла, потому что не видела, потому что шла на свет, не оглядываясь.

Чернота может скрывать многое...

[...]

Я думала, что проход один. Но если я ничего не видела — откуда мне знать? Может, там, во тьме, расходились коридоры. Может, я прошла мимо них в двух шагах, не чувствуя, не слыша, не обернувшись.

Мысль путается, не находя ответа. Слишком много "может". Слишком много того, чего я не понимаю.

[...]

Я отгоняю вопросы. Сейчас они не помогут.

Я иду по полю.

Трава хрустит под ногами, ломается, превращается в пыль. Я оставляю за собой след — тёмную полосу на светлой, мёртвой земле. Вокруг тишина. Ни ветра. Ни звука. Только мои шаги.

Воздух холодный. Совсем. Он не движется, не шевелится — просто стоит вокруг, плотный и чужой.

[Холодно..]

Я останавливаюсь, пытаюсь вынести тепло на кожу, туда где оно может согреть. Но его почти не осталось. Большую часть я истратила ещё в пещере, пока сохла, пока училась.

Что делать?

[...?]

Я замечаю, что земля под ногами тёплая.

Не горячая. Не холодная, как камень в пещере. Просто — тёплая. Будто вся жизнь, что когда-то была здесь, ушла не полностью. Не исчезла. Стянулась вниз, под корни, под мёртвую траву, вглубь. Спряталась там, где холод не достаёт.

Я тянусь к этому теплу. Позволяю ему подняться, впитаться, заменить то, что я потеряла. Медленно. По чуть-чуть.

Земля не сопротивляется. Она отдаёт то, что хранит.

Становится легче, и я продолжаю идти.

[...]

Я иду долго. Не знаю, зачем. Просто иду. Потому что останавливаться нельзя. Потому что если остановлюсь, то начну думать. А снова думать о том, где я и кто я, сейчас слишком больно.

[...?]

Вдалеке, на краю поля, я замечаю вспышки.

Сначала я думала, что мне показалось. Но они повторяются. Короткие, яркие, они вспыхивают и гаснут, окрашивая небо в разные цвета — красный, синий, фиолетовый, зелёный. Будто кто-то рисует на черноте цветными нитями, которые тут же рвутся.

Любопытство перевешивает осторожность.

Я ложусь на землю. Трава колет щёки, лезет в нос, в уши. Я ползу вперёд, прижимаясь к земле, стараясь не шуметь. Зачем? Не знаю. Тело знает само.

[...]

Я добираюсь до края.

Поле кончается резко. Обрывом. Невысоким, но крутым. Я замираю на самом краю, вжимаюсь в сухую траву и смотрю вниз.

Там, в ложбине, при свете звёзд и цветных вспышек, дерутся двое.

Я не знаю, кто они. Не знаю, как их назвать. Не как "Большого" и "Маленького". По-другому.

У них длинные тела, приземистые, гибкие. Длинные хвосты, которые хлещут по земле, поднимают пыль. Вытянутые морды с рядами острых зубов, которые щёлкают в воздухе, пытаясь ухватить противника за лапу, за шею, за ухо. Уши стоячие, треугольные, они поворачиваются, ловят каждый звук.

И рога. У каждого рог. Один. Толстый, короткий, он растёт из середины лба, вперёд.

Они немного похожи на меня.

Или я на них.

Та же шерсть серая, почти чёрная в темноте. Те же хвосты, те же уши. Только мои уши лежат по бокам, а их стоят торчком. И у меня нет рога и есть места без шерсти, много мест.

[...]

Они бьются.

Рогами высекают искры, которые разлетаются в стороны разноцветными вспышками. Телами таранят друг друга, пытаются повалить, прижать к земле. Зубами щёлкают, рвут, но не могут прокусить шкуру.

Они кружат, прыгают, подпрыгивают, обмениваются ударами. Один крупнее, массивнее. Второй быстрее, увертливее.

Я смотрю на них и думаю. Не знаю, откуда приходят слова. Может, из той пустоты, что была до лестницы. Может, из глубин, куда я не хочу заглядывать.

Один хитрый, но сильный.

Тот, что меньше. Он не лезет напролом. Уклоняется, ждёт, вынуждает противника раскрыться. А когда бьёт — бьёт точно.

А второй сильный, но хитрый.

Крупнее. Массивнее. Он давит массой, заставляет отступать, тратить силы. Но в его ударах есть расчёт. Он не просто дубасит — он прокладывает путь.

[...]

Прозвища приходят сами собой. Я не зову их так вслух. Просто — внутри. Чтобы отличать. Чтобы помнить.

Хисс.

Сгий.

Глупо? Наверное. Но другого способа назвать их у меня нет.

[...]

Они бьются. Хисс уворачивается, подпрыгивает, бьёт рогом снизу. Сгий принимает удар на плечо, рычит, толкает противника вперёд, пытаясь повалить.

Я смотрю, затаив дыхание.

[...]

Время теряет смысл.

Я лежу на краю обрыва, в мёртвой траве, и смотрю на их танец. Удар. Вспышка. Рывок. Падение. Подъём. Снова удар.

Они не останавливаются. Они будто забыли, зачем начали. Будто сама битва — и есть цель.

Звёзды медленно ползут по небу. Я замечаю это краем глаза — как они смещаются, как гаснут те, что были у горизонта или пяти чёрных пятен — пальцев. Очень медленно. Почти незаметно.

А потом небо начинает светлеть.

С той стороны, где выходят пальцы. Сначала едва заметная серость на самом краю. Потом бледная, размытая полоса. Звёзды гаснут одна за другой, будто их кто-то тушит.

[Рассвет..]

Слово приходит само. Я не знаю, откуда я его знаю. Но это оно. Конец ночи. Начало дня.

Дуэлянты замирают.

Они стоят друг напротив друга, тяжело дышат, опустив головы. Их шерсть, я вижу теперь, в бледном свете, серая. Просто серая. Никаких цветных искр, только усталость.

Я жду и...

Они расходятся. Медленно, не оборачиваясь. Один идёт в одну сторону, второй в другую. Я смотрю, как они удаляются, как их фигуры становятся меньше, сливаются с землёй, исчезают.

Я выдыхаю. Не знала, что задерживала дыхание.

[...]

Что это было?

Они бились всерьёз, до хрипа, до искр из рогов. Но это не была драка насмерть. Будто они... решали что-то. Спорили. На языке, которого я не знаю.

[...]

Я смотрю туда, где они скрылись. Поле пусто. Только серая трава и розовеющее небо.

[Увижу ли я их ещё раз?]

Вопрос тихий, почти без надежды. Они ушли в разные стороны, в разные концы этого огромного, пустого пространства. Может, навсегда. Может, я была единственным свидетелем их странного поединка. А может таких поединков много. И они просто разошлись до следующего раза.

Я не знаю...

[...]

Я поднимаюсь. Трава осыпается с кожи, с волос. Всё тело затекло, ноет каждый сустав. Я стояла на коленях? Лежала? Не помню.

Оглядываюсь.

Поле пусто. Только я и мёртвая трава, и небо, которое медленно розовеет с той стороны, где пальцы длани сливаются с горизонтом.

Я иду. Не знаю, зачем. Просто иду. Потому что останавливаться — значит остаться с тем, что внутри. А внутри тишина. Не та, страшная, из начала. Другая. Она не пугает. Она просто есть. Тяжёлая. Пустая.

Сколько я так бреду — не помню. Время здесь не движется. Или движется, но я его не чувствую. Только ноги — переставляются сами. Только трава — хрустит, ломается, превращается в пыль. Горькую. Мёртвую.

Я думала, что выбрала "быть". Там, в пустоте, когда решила, что даже вопросы без ответов лучше, чем исчезновение. Но тогда я не знала, что "быть" — это ещё и быть одной. Что тишина внутри не уйдёт, даже когда появится тело. Что можно стоять на ногах, дышать, чувствовать холод — и при этом чувствовать, что тебя никто не ищет. Никто не ждёт. Никому нет дела, дышу я или превращусь в пыль прямо сейчас.

[...]

Я тру лицо ладонями. Провожу по волосам — там, где меня гладили. Ничего. Только мои пальцы. Только шершавая кожа.

"Увижу ли я её ещё раз?" — этот вопрос застревает где-то в горле, не срываясь с губ. Потому что боюсь ответа. Боюсь, что он будет таким же, как с теми двумя в поле: разошлись — и всё. А я так и не узнала, было ли это "до свидания" или "прощай". Может, оно всегда так: что-то тёплое касается тебя — а потом уходит. И ты никогда не знаешь, последний это раз или нет.

Я не злюсь. Я просто... не понимаю. Зачем приходить, если уйдёшь? Зачем касаться, если потом не будет никого?

Может, я не заслуживаю, чтобы оставались? Может, я всё ещё пустышка? И пустота внутри меня отталкивает всех, кто пытается приблизиться?

Нет! Я не хочу в это верить. Не хочу чтобы это оказалось правдой.

[...?]

Я чувствую как мои руки сжимаются в кулаки сдавливая кожу.

Я останавливаюсь. Смотрю на небо. Оно розовеет. Светлеет. Звёзды гаснут одна за другой. Красиво. И холодно.

Разжимаю их.

И иду дальше.

[...?]

А потом я вижу их.

Там, на склоне холма. Две серые фигуры на фоне розовеющего неба.

"Большой" и "Маленький".

Я узнаю их сразу. Те же ветки-рога. Те же красные плоды, которые висят гроздьями на ветках "Большого", чуть колышутся на утреннем ветру. Единственное яркое пятно на этой мёртвой земле.

Маленький лежит на боку, свернувшись. Рядом Большой. Он не спит. Стоит, чуть наклонив голову, смотрит куда-то вдаль. Иногда его ухо поворачивается — ловит звук, оценивает, возвращается на место.

Маленький во сне вздыхает — совсем тихо, едва слышно. Большой опускает морду, касается его спины. Просто держит нос в шерсти, слушает дыхание. Стоит так несколько мгновений — и снова поднимает голову, продолжает смотреть вдаль.

[...]

Потом Большой ложится. Рядом. Не вплотную — оставляет немного места. Но так, что если Маленький повернётся — упрётся в его бок. Кладёт голову на передние ноги, закрывает глаза. Дремает. Но одно ухо всё равно слушает — чуть повёрнуто в сторону, не расслаблено до конца.

[...]

Я смотрю на них. И вдруг замечаю, что мои пальцы вцепились в сухую траву. Слишком сильно. Стебли ломаются, царапают кожу. Я разжимаю ладонь, смотрю на неё, потом снова на них.

Интересно, каково это... Когда кто-то всегда есть рядом... Чтобы не просто вытащили из воды или оставили плод. А просто рядом. Не глядя, не проверяя. Зная, что никуда не денется.

[...]

Маленький просыпается. Не от звука. От того, что Большой чуть пошевелился, заворочался во сне. Маленький поднимает голову, моргает сонными глазами, смотрит на Большого. Потом, не вставая, тянется мордой к его уху. Тычется. Один раз. Второй.

Большой открывает глаза, поворачивает голову. Несколько мгновений они смотрят друг на друга. Потом Большой, всё ещё лёжа, проводит языком по лбу Маленького — разок, коротко, будто поправляет спутанную шерсть.

Маленький прикрывает глаза.

И это всё.

Просто движение. Просто привычка. Она стала такой же естественной, как дыхание.

[...]

[...?!]

Холодок пробегает по спине.

Я чувствую его сразу. Будто кто-то провёл пальцем вдоль позвоночника. Медленно. Снизу вверх.

Я поднимаю голову.

Маленький на ногах. Стоит, прижавшись к передней ноге Большого. Его уши повёрнуты в одну сторону. Туда, где поле уходит вниз, к обрыву.

Большой тоже встал. Медленно, без спешки. Но я замечаю, его ноги напряжены. Он смотрит туда же.

В ту сторону, откуда нет ничего. Ни звука. Ни движения. Ничего, что мог бы заметить мой взгляд.

Но они видят. Или чувствуют.

Большой делает шаг. Не вперёд, вбок. Загораживает Маленького собой. Тело чуть ниже, голова чуть выше. Рога направлены в сторону где нахожусь я.

Маленький не дрожит. Просто жмётся ближе. Тычется носом в ногу Большого. Прячется.

[...]

Я открываю рот, чтобы позвать. Не знаю, что именно хотела сказать. Но не успеваю.

Большой срывается. Молча. Рывком. Все четыре ноги отрываются от земли одновременно. Он бежит. Не ко мне. Вдоль холма, туда, где поле шире, где есть место для разгона.

Маленький за ним. Не отстаёт. Прыгает, перебирает ногами, пыль поднимается из-под копыт.

Они бегут.

Не от меня.

Я поняла это сразу. По тому, как Большой даже не глянул в мою сторону. Не заметил. Или заметил, но ему сейчас не до меня.

Они бегут от другого. От того, что заставило мою спину покрыться холодом. От того, что они почувствовали раньше.

[...]

Земля за ними вздымается.

Я вижу это отчётливо. Трава идёт волнами, будто под ней кто-то движется. Будто что-то огромное, невидимое, прокладывает себе путь в глубине, толкает землю вверх, заставляет её расходиться.

Большой и Маленький разделяются. Большой вправо, к скалам. Маленький влево, к низине. Волна тоже разделяется..

И я бегу.

Не думая. Не решая. Просто бегу. К маленькому.

Они помогли мне. Вытащили из воды. Оставили плод. Я не знаю, зачем. Не знаю, почему они это сделали. Но они сделали. А теперь они в опасности.

[...]

Шаг. Вдох. Шаг. Выдох. Я даже не чувствую усталости. Только ветер в лицо и твёрдую землю под ногами с колючей травой.

[...]

Кажется ноги тяжелеют. Кажется, что трава стала гуще. Что она путается, цепляется, не пускает. Я переставляю ноги быстрее, но это не помогает. Они будто наливаются чем-то тёплым и тягучим.

[...]

Дыхание сбивается. Я замечаю это не сразу, только когда понимаю, что воздух стал жёстче. Что его нужно не просто вдыхать, а вырывать кусками. Вдох короткий, рваный. Выдох ещё короче.

[...]

Боль в груди приходит незаметно. Сначала просто неприятное ощущение под рёбрами. Потом жжение. Потом острый, колющий удар где-то глубоко, с левой стороны. Я давлю на это место рукой на бегу, но боль не уходит. Только усиливается.

[...]

Я бегу.

Земля уходит из-под ног, но я не останавливаюсь. Не могу... Не сейчас...

Ноги горят... Появилась тупая боль в бёдрах, которая с каждым шагом становится острее... Будто кто-то вгоняет иглы в мышцы изнутри... Я не знала, что они могут так болеть...

Этот жар... он мешает. Жжёт изнутри, отвлекает, съедает мысли. Я пытаюсь выбросить его — вытолкнуть наружу, как делала с холодом в пещере, когда училась управлять теплом. Но он не уходит. Он другой. От бега, от боли, от того, что тело требует остановиться.

[Я не могу им управлять... Только терпеть...]

Дыхание сбивается... Воздух врывается в грудь рваными глотками, но его всё равно мало. Лёгкие жжёт. В боку колет — резко, мерзко, будто там затекло что-то острое. Я всё ещё давлю на это место рукой на бегу, но боль не уходит. Только усиливается...

[Не останавливаться...]

Трава хлещет по ногам, путается, цепляется. Я спотыкаюсь, едва не лечу лицом в землю, но удерживаю равновесие. Чудом. Или просто потому что падать нельзя.

[...]

Маленький впереди. Я вижу его. Только его.

Всё остальное исчезает. Поле. Небо. Даже земля под ногами становится просто пятном, размытым, неважным. В мире остались только две фигуры: я и он. И та волна, что идёт за ним по пятам.

Я вижу как земля за Маленьким вздымается. Взрывается. Расходится в стороны, будто под ней — живое, дышащее нечто. Оно не отстаёт. Оно подбирается ближе. С каждым его прыжком, с каждым отчаянным рывком — всё ближе.

[Беги! Пожалуйста! Беги!..]

Я не знаю, кому это говорю... Ему. Себе. Небу, которое смотрит сверху...

[...]

Я перестаю чувствовать ступни...

Просто перестаю... Ещё минуту назад они были... А теперь только глухие удары о землю, которые отдают в колени, в поясницу, в позвоночник... Я не знаю, куда ставлю ноги... Не знаю, ровно ли подо мной земля... Просто бегу... Дальше... Быстрее...

Воздуха нет. Совсем. Я хватаю ртом пустоту, но лёгкие не наполняются. Грудную клетку сдавливает, будто кто-то обмотал её верёвкой и тянет. Крепче. Ещё крепче.

В боку острая вспышка... Я почти вскрикиваю, но звука нет... Только хрип... Только этот ужасный, рваный хрип, который вырывается из горла сам...

[...]

Маленький рядом... Совсем рядом... Ещё немного — и я смогу дотянуться... Ещё десяток шагов... Пять...

Я вижу его спину... Его маленькие ветки — рога...

Он оглядывается...

На меня?..

На волну?..

Я не знаю...

И кажется больше никогда не узнаю...

[...]

Земля под ним взрывается.

Не так, как раньше. Не волной. Не расходящейся трещиной. Она выбрасывает его вверх. Будто что-то огромное, невидимое, что всё это время шло за ним, наконец дотянулось. Схватило. И швырнуло в небо.

Маленький летит.

Он не кричит... Я не слышу ни звука... Только ветер... Только своё дыхание, которое вдруг остановилось...

[...]

Он кувыркается в воздухе. Беспомощно. Медленно. Будто время растянулось, будто кто-то даёт мне рассмотреть каждое движение. Каждый бесполезный взмах ног. Каждое содрогание его тела.

Рога с ветками ломаются при ударе о невидимую преграду. Осколки разлетаются в стороны, сверкают в бледнеющем небе.

И он падает...

[...]

Я не вижу, куда. Только край обрыва, только пустота, которая распахивается перед ним.

Звук доходит не сразу.

Сначала глухой удар. Потом треск. Тошнотворный, влажный, будто ломают сырые ветки. Будто давят что-то спелое и перезревшее.

Он не встанет.

Я знаю...

[...]

Ноги подкашиваются. Я падаю на колени. Трава впивается в кожу, но я не чувствую. Ничего не чувствую. Только пустоту внутри. Только эту тишину, которая наваливается со всех сторон.

[...]

Я вслушиваюсь.

Может, я ошиблась. Может, он жив. Может, сейчас я услышу шаги. Хруст травы. Дыхание.

Хоть что-нибудь...

[...]

Ничего...

Только ветер. Только моё собственное сердце, которое колотится где-то в горле. Только этот липкий, тяжёлый страх, который растекается по груди.

[...]

А потом я слышу.

Шви-и-и-и-и...

С другой стороны. Далеко. Тяжёлые, неровные шаги. Хриплое, рваное дыхание похожее на свист.

Я поднимаю голову.

[...]

[...]

Шви-и-и-и-и...

Я вижу то, что когда-то было "Большим".То, что вытащило меня из воды.То, что оставило плод на камне.

Оно идёт ко мне.Хромает. Шатается. Каждый шаг усилие, каждое движение боль, которую я чувствую даже отсюда.Но оно идёт.Не останавливается. Не сворачивает.

[...]

Шви-и-и-и-и...

Мир откликается.

Неожиданно. Без спроса. Слово приходит из пустоты и вырывается наружу, из той самой глубины, куда я боюсь заглядывать.

[Олень...]

Я знаю это слово. Я не знаю, откуда. Но оно приходит и с ним приходит образ.Картинка в голове, чужая, яркая, невозможная здесь.

Ветвистые рога. Мощное тело, покрытое серой шерстью. Длинные ноги, тонкие в щиколотках, сильные в бёдрах. Мощная шея, которая держит голову с гордой, почти царственной осанкой. Удлинённая морда, чуткие ноздри, глаза, полные жизни и осторожности.

Красивый. Сильный. Живой.

[...]

Шви-и-и-и-и...

Но то, что движется ко мне, не имеет с этим образом ничего общего.

Рога сломаны. Один почти под корень, второй с трещиной во всю длину, держится на честном слове. Там, где висели красные плоды, ничего, пустота. Только серые, обломанные ветки, торчащие в стороны, будто кто-то оторвал их с мясом.

Тело изранено. Шерсть слиплась, висит клочьями. Под ней разрезы. Глубокие, длинные, они тянутся от плеча до бедра, от бедра до колена.

И из них течёт.

Алое.

[Кровь...]

Я вижу её впервые. Не красное, как плоды. Другое. Густая, тягучая, она стекает по шерсти, капает на землю, оставляет за ним след.

Запах резкий, металлический, тёплый и тошнотворный одновременно ударяет в ноздри, и меня выворачивает наизнанку, хотя желудок уже пуст.Оно блестит в свете наступающего утра, влажное и чужое.

Этот цвет вызывает у меня отвращение.

Не как запах спёртости, не как вкус сырости. По-другому. Глубже. Будто внутри, там, где прячется что-то древнее, что-то, что было до меня, включается сигнал тревоги.

[Нет.. Нет.. Нет... Это плохо.. плохо.. плохо... Это смерть...]

Я знаю это чувство. Холодное, липкое, оно поднимается из груди, сжимает горло, не даёт дышать.

[...]

Шви-и-и-и-и...

Оно хромает. Правая задняя нога почти не слушается, оно волочит её, переставляя с трудом.

Я вижу дыру. Мельком. Там, где должно быть бедро чёрный провал, рваные края, будто оно упало на что-то огромное и острое. Будто что-то прошло сквозь него, вырвало кусок, оставив пустоту.

Из дыры не течёт кровь. Там только чернота. И холод, который я чувствую даже отсюда.

[...]

Дыра в шее.

Я замечаю её не сразу. Слишком много всего. Слишком много алого, слишком много боли, которую он излучает каждой клеткой.Но потом вижу.

Чернота внутри.Не тень, не провал, пустота. Она зияет там, где должна быть плоть, где должны быть мышцы, сосуды, дыхание. Она смотрит на меня, чёрная, глубокая, бездонная.

Оттуда не течёт алое.

[Трахея... её нет...]

Шви-и-и-и-и...

Воздух выходит из раны, не успевая попасть в лёгкие. Хриплый, рваный звук, он долетает до меня вместе с ветром.

Вместе с ним холод. Не тот, что от камня. Другой. Он будто облизывает моё лицо, и мне кажется, что я чувствую вкус его смерти.

[...]

Глаза.Они смотрят на меня.Но в них нет жизни. Только блеск, холодный, пустой, отражающий свет утра. Будто внутри не он. Будто там, за этими глазами никого. Будто кто-то выключил свет и забыл закрыть ставни.

[...]

Шви-и-и-и-и...

Оно приближается.

Я стою.Не помню, как. Не помню, когда. Просто — стою.Ноги дрожат, но держат. Руки опущены, пальцы сжаты в кулаки.Внутри пустота. И страх. Такой огромный, что он вытеснил всё остальное.

Оно идёт. Хромает. Оставляет за собой кровавый след.

А я...

Делаю шаг назад.

Не думаю. Не решаю. Тело делает само. Убегает. Пятится от него, от этой агонии, от этого свистящего дыхания, от этих пустых глаз.

Шви-и-и-и-и...

Шаг.Ещё шаг.

[Я не хочу... не хочу...]

Он не ускоряется. Просто идёт. Ровно. Неумолимо.Как сама смерть.

[Я не хочу быть рядом...]

Шви-и-и-и-и...

Шаг.Ещё шаг.

[...]

Шмяк.

Сзади что-то мягкое.Тёплое.Мокрое.Липкое.

Я натыкаюсь ногой. Теряю равновесие. Падаю.

Локоть упирается во что-то тёплое.Мокрое.Липкое.

И мягкое. Слишком мягкое. Неживое.

[...]

Я замираю.Не дышу.Не думаю.Только сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

[...]

Медленно, очень медленно, поворачиваю голову.Стараясь держать то, что осталось от "Большого", в поле зрения. Не выпускать его из вида. Не позволить себе смотреть вниз.

Но краем глаза — вижу.

Алое.

Оно везде.На траве.На локте моей руки, которая упирается в... в...

[...]

Я смотрю.

Потому что не могу не смотреть.

Потому что тело больше не слушается, ни в чём, даже в этом.

Тело "Маленького".

Оно лежит на боку. Рога сломаны почти под корень, только маленькие пеньки торчат из черепа. Глаза открыты. И в них ничего. Та же пустота, что и у "Большого". Только без блеска.

Шерсть слиплась от крови. Вся. Вся серая шерсть стала тёмной, влажной, чужой.

А из-под него растекается алое. Прямо подо мной. окашивая мои ноги.

[Нет.. Нет.. Нет.. Нет.. Нет.. НЕТ...]

[Не смотри. Не смотри туда. Смотрю на него. Только на него. На того, кто идёт ко мне.]

Он оглянулся тогда...

Когда я бежала...Когда земля под ним вздыбилась...Когда что-то швырнуло его в небо...

[...]

Он оглянулся на меня...

На долю секунды... На мгновение...Его глаза... Ещё живые и полные ужаса... Встретились с моими...

[Он отвлёкся... Из-за меня...]

[...]

[Я не смогла...]

[Не смогла...]

[Не успела...]

[Я была слишком медленной...]

[Я бежала, но недостаточно быстро...]

[Я хотела помочь, но не знала как...]

[Я...]

[...]

[Если бы не я... Если бы я не бежала... Если бы он не увидел...]

[...]

Шви-и-и-и-и...

Оно приближается.

Я сижу на земле. В чём-то тёплом, мокром, что минуту назад было живым.Я больше не смотрю туда. Я смотрю на него.

Оно уже рядом. Так близко, что я чувствую его дыхание.И холод. Он истекает им, как кровью. Холодом. Я чувствую, как он исходит из его тела, как обволакивает меня, проникает сквозь кожу, мышцы, кости, сквозь всё.

Шви-и-и-и-и...

Оно останавливается.

Я ниже уровня его ног. Гораздо ниже.Я смотрю на него снизу вверх, на его сломанные рога, на его израненное тело, на его пустые, блестящие глаза.

[...]

Вдох.

ШВИ-И-И-и-и...

Свист. Воздух выходит из раны в шее. Громко. Страшно. Будто кто-то плачет, но не может издать ни звука.Будто сам ветер застрял у него в горле и бьётся там, не находя выхода.

Выдох.

ШВИ-И-И-и-и...

Снова свист.И тишина.

Вдох.Свист.

Выдох.Свист.

Тишина.

[...]

Я не могу двигаться.

Будто кто-то сказал "замри", и тело послушалось.Будто мир вокруг сжался до двух точек: его глаза и мои.Будто время остановилось, давая мне рассмотреть каждую трещину на его рогах, каждую каплю крови, стекающую по его шерсти, всю пустоту в его глазах.

[...]

Он открывает рот.

[...]

ГХА-А-А-А...

Вопль.

Он не похож ни на что, что я слышала.Это не крик. Это разрыв. Будто сама пустота внутри него закричала. Будто всё, что он потерял: детёныша, жизнь, себя. Всё это вырвалось наружу одним звуком.

Он заполняет пространство.Всё.Без остатка.

И я перестаю слышать.

Не постепенно. Резко. Будто кто-то выключил звук в мире.Только вибрация. Она проходит сквозь меня, разрывает тишину, заполняет всё пространство. Я чувствую её каждой клеткой, как она бьёт в грудь, в живот, в голову.

А потом тишина.

Не та, что была. Другая.Глубокая, ватная, в которой нет ничего. Даже мыслей.Только боль. Только пустота.

[...]

Я подношу руки к ушам.Они лежат по бокам. Я прижимаю их к голове. Пытаюсь...Я не знаю, что я пытаюсь сделать...

Я чувствую что-то влажное.На пальцах.На ладонях.

Я опускаю руки. Смотрю на них.

Алое.

Они выкрашены в алый цвет. Весь — от кончиков пальцев до запястий.Алое течёт по складкам ладоней, собирается в ложбинках, капает на траву, на колени, на тело "Маленького".

[Моя кровь...]

Мысль приходит, но я её не слышу. Я только вижу.Вижу, как алое смешивается с серым на моей коже, как оно растекается, заливает царапины, шрамы, отсутствующий палец.

[Но я же серая...]

[Откуда...]

Я провожу пальцами по щеке.Они остаются мокрыми. Липкими. Тёплыми.Я размазываю кровь по лицу, и она течёт по подбородку, капает на грудь.

[Моя или...]

[...]

Зрение темнеет.

Не сразу. Сначала просто темнеет по краям. Будто кто-то зажимает мне глаза с боков.Потом пятна. Чёрные, расплывчатые, они плывут перед лицом, сливаются, расходятся.Потом звёзды. Такие же, как в небе ночью, только чёрные. Они падают, кружатся, исчезают.

Ноги подкашиваются.

Я чувствую, как они перестают держать. Как вес тела уходит куда-то вниз, в пустоту, в чёрную дыру, которая разверзлась подо мной.

[Я падаю...]

[...]

Удар.

[Чт.. Кх-а...]

Боль.

Резкая. Разрывающая.

Она вспыхивает в правом плече, будто кто-то вонзил туда сотню игл одновременно. Будто что-то острое, мелкое, колющее вошло в кожу, в мышцы, в кости, осталось там, пульсирует, не даёт дышать.

Треск

Я слышу его. Внутри. Будто ломаются сухие ветки.. Нет мои кости...

[Чт...]

Меня отбрасывает назад.Сильно. Резко.Воздух свистит в ушах, или это моя кровь?Земля уходит из-под ног, тело становится невесомым, чужим.

Я лечу. И не понимаю

[Он... ударил меня?]

Мысль мелькает и гаснет.

Потому что приходит пустота.

Не постепенно. Не мягко.Она обрушивается, беспощадно, стирает всё.

Боль.Страх.Вопросы.

Меня.

Время потянулось иначе.

Не так, как его чувствовала она: рывками, падениями, вспышками боли и провалами в беспамятство. Иначе. Тягуче. Безразлично. Будто само пространство выдохнуло и замерло, ожидая чего-то, что уже никогда не случится.

Её тело, маленькое, серое, неестественно вывернутое, врезалось в землю с глухим, влажным звуком. Сухая, выцветшая трава, давно потерявшая цвет и смысл, не смягчила удара. Оно отскочило, один раз, второй, перекатилось через плечо, через спину, через хвост, безвольно распластавшийся по мёртвой земле, и завалилось на левый бок.

Она не закричала.

Она вообще не издала ни звука.

Только дыхание, рваное, хриплое, оно вырывалось из приоткрытого рта вместе с мелкими каплями алого, оседающими на сухих стеблях. Глаза были закрыты. Веки серые, почти спокойные, почти белые в свете наступающего утра. Сознание ушло глубоко внутрь, туда, где не было ни боли, ни страха, ни этого мира.

Правая рука лежала под неестественным углом.

Плечо, там, где ещё минуту назад была ровная серая кожа, теперь превратилось в месиво из осколков, крови и рваных мышц. Множество мелких, острых кусков последнего рога, сломавшегося при ударе, усеивали плечо, грудь, даже шею. Они торчали под разными углами, блестели влажным, впивались глубже при каждом слабом вздохе.

Осколки рога "Большого".

Того, что когда-то вытащило её из воды.

Того, что оставило плод на камне.

Того, что теперь...

Шви-и-и-и-и...

Издал свой последний вздох.

Воздух вышел из разорванной трахеи, прошёл сквозь сломанные рёбра, сквозь чёрную пустоту там, где раньше билось сердце, и растворился в утреннем холоде.

Тело "Большого" качнулось.

Оно стояло ещё мгновение, огромное, израненное, пустое, а потом рухнуло. Глухой, тяжёлый стук сотряс землю, поднял облако сухой пыли. Оно упало рядом с ним, в двух шагах, не больше. Рядом с телом "Маленького".

Рядом с тем, ради кого, возможно, ещё пыталось идти.

Кровь больше не текла.

Она просто была, потемневшая, густая, она растекалась по земле медленными, вязкими лужами, встречалась, смешивалась, переставала принадлежать кому-то одному. Со временем она потемнела, стала бурой, почти чёрной. Загустела. Превратилась в корку, которая трескалась там, где ветер, тихий, едва заметный, решал напомнить о себе.

Три тела.

Одно — большое, сломанное, с дырой в шее и провалом в боку.

Второе — маленькое, почти детское, с обломанными рогами и открытыми глазами, в которых застыло небо.

И третье — в дали. Бессознательное. Серое. С руками, выпачканными в своей и чужой крови.

Тишина.

Не та, что была ранее: абсолютная, первородная. Другая. Мёртвая. Будто само место, которое они не выбирали для смерти, давно уже умерло раньше них.

В округе не было ни звука.

Ни птиц, которые обычно просыпаются на рассвете. Ни насекомых, копошащихся в сухой траве. Ни даже ветра: того, живого, что шевелит листья и гонит облака. Всё замерло. Даже время, казалось, замедлило бег, разглядывая эту сцену с высоты своего безразличия.

Небо медленно светлело.

Розовое, бледное, оно наливалось голубизной, не яркой, не живой, а какой-то выцветшей, будто краски кончились. По нему плыли облака. Белые. Пушистые. Такие же равнодушные, как и всё здесь.

Их тени скользили по земле, по телам, по застывшей крови, не задерживаясь, не жалея, не помня.

Хруст.

Далеко. Очень далеко.

Там, где небо смыкалось с чем-то огромным, необъятным, что невозможно было охватить взглядом.

Треск.

Громкий. Продолжительный. Он не походил на раскат грома — тот рвётся, бьёт и гаснет. Этот звук тянулся. Растягивался. Будто сама реальность трескалась по швам, и никто не мог этого остановить.

Земля дрогнула.

Слабо, едва заметно, сухая трава качнулась, несколько пылинок сорвалось с места, но всё быстро затихло. Только звук остался. Он шёл оттуда, от края "этого" мира, оттуда, где море встречалось с чем-то, что не было небом.

Длань.

Левая ладонь, континент, на котором "Она" проснулась, на котором бежала, падала, лежала неподвижно кажется уже вечность. Её пальцы тянулись вверх, в небо, в пустоту, отмечая границы "этого" известного мира.

Пять пальцев.

Пять размытых силуэтов на фоне светлеющего неба.

Один из них, четвёртый, если считать от большого, тот, что называют Безымянным, дрогнул.

Хруст.

Палец дрогнул у самого основания, там где "сустав" соединял его с ладонью. Медленно, неумолимо, он начал заваливаться назад, в от моря, от ладони. Вековая тишина сменилась гулом: низким, всепроникающим, от которого закладывало уши, даже если ушей не было.

Треск.

Палец целиком, от корня до кончика, скрытого где-то в стратосфере, отрывался от ладони. Не ломался, не рассыпался. Отделялся, будто гигантский сустав разжал свою хватку. Гора на горе. Хребет, закрывавший небо, падал назад, вдаль от континента.

С высоты, на которой держался палец, всё казалось игрушечным. Море — тонкой полоской серебра у горизонта. Леса — зелёным мхом, расползшимся по камню. Скалы — россыпью крошек, рассыпанных небрежной рукой.

Удар, когда многокилометровая каменная громада весом в миллиарды тонн обрушилась на землю, сотряс всё. Земля под ногами пошла волной, сухая трава легла плашмя, а воздух наполнился низким, невыносимым гулом, от которого трескались скалы.

Пальца больше не было.

Там, где он возвышался непостижимые эпохи, теперь зиял ровный срез — край обрыва, уходящий в бесконечную высь. Будто сам мир лишился одного из своих опорных столпов.

И света стало больше.

То, что всегда было за пальцем, то, чьи лучи не могли пробиться сквозь каменную громаду, наконец вырвалось на свободу.

Оно висело низко, уже клонилось к закату.

Прямо над линией горизонта, огромное, ослепительное, оно заливало мир насыщенным светом, которого здесь не было никогда. Его лучи, тёплые, золотистые, касались земли, травы, тел, лежащих в крови, и что-то меняли в этом прикосновении.

Не воздух. Не землю. Что-то глубже. То, что спало до этого момента.

Свет проходил сквозь всё: сквозь мёртвую траву, сквозь высохшую землю, сквозь тела, сквозь закрытые веки. Он проникал внутрь, в те места, куда не добирался никогда. Он грел. Он звал. Он обещал что-то, чего здесь никогда не было.

Источник. Начало. То, ради чего просыпаются по утрам, то, ради чего живут, то, ради чего умирают, надеясь увидеть его ещё раз.

Его лучи, подобные нежному прикосновению руки, гладили её лицо, её закрытые веки, её разбитое плечо. Они не будили. Они просто были рядом. Как тогда. В том сне, которого не было. Как чьи-то пальцы, перебиравшие волосы. Как чей-то шёпот: "Просыпайся".

Но она не слышала.

Хруст.

Треск.

Другой.

Не тот, что от падения пальца. Тот был далёким, почти незначительным на фоне этого. Этот шёл оттуда, от тел, лежащих на земле.

От "Большого".

Точнее от того, что когда-то было "Большим".

Его тело, огромное, израненное, пустое, начало меняться. Не так, как менялась она: постепенно, почти незаметно. Иначе. С хрустом. С треском. С чем-то, что походило на ломающиеся кости, но было глубже.

Череп.

Он оголялся.

Шерсть опадала клочьями, обнажая белую, гладкую кость, не живую, а мёртвую, будто пролежавшую в земле ни одну тысячу лет. Ни мышц, ни кожи. Только череп, который смотрел в небо пустыми глазницами.

Треск.

И из этих глазниц начали расти рога.

Тонкие, чёрные, они пробивались сквозь пустые глазницы, скручивались, ветвились, тянулись вверх, к светилу, к свету, который теперь лился беспрепятственно. Они не были похожи на те, что он носил при жизни: ветвистые, мощные, почти царственные. Эти были другими. Мёртвыми. Пустыми. Они росли не из лба, а из самих глазниц, оттуда, где раньше била сама жизнь.

И когда последний клок шерсти упал на землю, когда последний хруст затих в утреннем воздухе, тишина вернулась.

Но теперь она была другой.

Не мёртвой.

Посмертной.

В небе плыли облака.

Светило опускалось ниже, уходя за горизонт.

День сменялся ночью.

А на земле, вдали от двух, всё ещё лежало третье — маленькое, серое, поломанное, с руками, выпачканными в крови. Она не двигалась. Она не слышала ни хруста, ни треска, ни того, как мир меняется вокруг неё.

Но это было не навсегда.

Последние лучи уходящего светила касались её лица.

И где-то там, в глубине, в той самой пустоте, куда ушло и растворилось её сознание, что-то дрогнуло.

Ночь пришла не сразу.

Сначала небо потемнело до густой синевы, потом до черноты, в которой одна за другой загорались звёзды. Они медленно ползли по небосводу, от горизонта к горизонту, и никто не считал их движение. Только время, которое текло сквозь неподвижные тела, сквозь застывшую кровь, сквозь сухую траву, которая давно забыла, что такое жизнь.

Только звёзды. Холодные, колючие, равнодушные.

И тишина.

Абсолютная.

Даже ветер не тревожил эту ночь.

Она не слышала.

Она вообще ничего не слышала с того момента, как вопль разорвал её барабанные перепонки. Мир для неё превратился в вибрацию: глухую, далёкую, почти неразличимую. Только когда что-то сотрясало землю, она чувствовала это телом: лёжа, распластанная на мёртвой траве.

Она не чувствовала даже этого.

Сознание ушло в самую глубокую тьму, куда не добирались ни боль, ни страх, ни воспоминания. Там не было ничего. Только пустота. Только покой, похожий на тот, что был в самом начале — до лестницы, до пробуждения, до всего.

Но покой этот не был вечным.

Тело проснулось раньше разума.

Сначала просто движение. Пальцы левой руки дрогнули, сжались в кулак, разжались. Потом ноги. Судорожное, неосознанное подтягивание коленей к груди. Тело сворачивалось в позу эмбриона — маленькое, серое, оно сжималось, будто пыталось спрятаться от чего-то, чего разум ещё не видел.

Она застонала.

Сдавленный, горловой звук, не мычание, не крик, не плач. Что-то среднее. Он вырвался сам, без её воли, вместе с воздухом, который с трудом прошёл сквозь сжатые челюсти.

Зубы.

Она стискивала их так сильно, что дёсны кровоточили. Тонкие струйки алого стекали по подбородку, смешивались с засохшей кровью на шее, на груди. Давление — невыносимое, сжимающее челюсти с такой силой, что казалось — ещё мгновение, и зубы начнут крошиться.

Тело выгибалось.

Спазмы резкие, болезненные, проходили по спине, по животу, по ногам. Они сжимали мышцы, заставляли дёргаться, биться о землю. Сухая трава впивалась в кожу, оставляла мелкие царапины, но она не замечала. Тело будто жило своей жизнью: мучительной, судорожной, пока разум медленно, неохотно возвращался из пустоты.

Слёзы.

Они потекли из закрытых глаз, не от боли, не от страха. От чего-то другого. От того, что её снова оставили. Снова. Как тогда, на холме, под деревом с белыми лепестками. Кто-то был рядом, она помнила тепло, помнила прикосновения, помнила голос, а потом открыла глаза и никого.

Тело плакало за неё.

Тот же момент, но болезненней. Когда возвращаешься из тепла в холод, из чьих-то рук в пустоту. Когда открываешь глаза и понимаешь: тебя снова оставили. Снова никто не пришёл. Снова только ты и тишина.

Спазмы утихали. Дыхание выравнивалось — рваное, хриплое, но уже не такое отчаянное. Зубы разжались — медленно, с трудом, будто кто-то разжимал челюсти невидимыми пальцами.

Разум вернулся.

Не сразу. Сначала просто ощущение себя. "Я есть". Потом ощущение тела. "Мне больно". Потом вопросы. "Где я? Что со мной?"

Она открыла глаза.

Темнота.

Первое, что пришло — ничего. Пустая голова. Будто кто-то стёр всё, что случилось после того, как она упала. Будто вырезали из неё, оставив только смутное, тягучее чувство потери.

Она не помнила.

Ни вопля. Ни удара. Ни полёта.

Не понимала почему тело болит, почему она не чувствует правую руку.

Только... пустоту. И холод. И ощущение, что что-то важное ушло навсегда, а что — непонятно.

[...]

Звёзды.

Они висели над ней: тысячи, десятки тысяч. Холодные, равнодушные, они смотрели сверху, не мигая. Она смотрела на них несколько мгновений, не понимая, где находится, не помня, что случилось.

Зрение прояснялось медленно.

Сначала просто пятна. Чёрные силуэты на фоне звёзд. Она подумала облака. Но облака не стоят на месте так неподвижно. Значит пальцы длани. Но они не имеют таких чётких, пугающих очертаний.

Она моргнула.

Силуэт обрёл форму.

Огромный. Он нависал над ней, чёрный на фоне звёздного неба, закрывая собой и своими рогами десятки светил. Он был "живым", она чувствовала это по вибрации, которая исходила от него, по тому холоду, который он излучал.

"Большой?"

Мысль мелькнула и угасла.

[...]

Нет. Не "Большой".

Тогда кто это?

Она смотрела, придерживая сломанную правую руку, пытаясь разобрать детали, и с каждым мгновением ужас внутри неё рос.

Рога.

Они росли из глазниц.

Не из лба, из пустых, чёрных глазниц черепа, которые смотрели прямо на неё. Тонкие, ветвистые, они тянулись вверх, в звёздное небо, и на их фоне звёзды казались блёклыми, мёртвыми.

Тело.

Она перевела взгляд ниже.

Шея — оболочка с дырой, в которой было что-то серое, почти чёрные, они пульсировало в такт чему-то, чего она не слышала.

Она не сразу поняла, что именно.

Языки.

Длинные, тонкие, они копошились в черноте, выползали наружу из этой дыры, скручивались, облизывали пустоту. Они были похожи на червей — серых, почти чёрных, влажных, отвратительных.

Она смотрела на них, и внутри просыпался первобытный, животный ужас.

Передние ноги.

Они были длинными, слишком длинными. Они сгибались в трёх местах, и на концах, там где должны быть копыта она увидела пальцы. Тонкие, узловатые, они шевелились, перебирали воздух, будто искали, за что ухватиться.

Задних ног не было.

Только культи, рваные, чёрные, они заканчивались там, где должны быть бёдра.

Ни шерсти. Ни кожи.

Только мышцы, обнажённые, серые, почти чёрные в звёздном свете. Они будто перекатывались под прозрачной плёнкой, двигались сами по себе, без костей, без скелета.

Оно смотрело на неё.

Память вернулась ударом.

Не просто воспоминание. Вспышка. Целая жизнь, если то, что она прожила, можно было назвать жизнью, пронеслась перед глазами за одно мгновение.

Лестница. Белая, бесконечная, уходящая в никуда. Её первое "здесь".Маска, которая вцепилась в лицо, впилась щупальцами в туманную плоть. Тогда она впервые почувствовала, что её могут поглотить.Ярость. Слепая, всепоглощающая, та, что превратила её в зверя, крушащего белую скорлупу о камень.Чёрное нечто. Погоня через обломки. Та игра, где она была жертвой, а её страхом забавлялись.Океан. Тьма, холод, давление, а потом берег, тело и этот запах, сладкий и зовущий.Ощущение чужих коленей вместе с теплым, нежным касанием пальцев.Большой и Маленький. Ощущение их присутствия. Красный плод на камне._Их смерть. Хруст костей. Алое на траве.

Всё это боль, страх, надежда, ярость, отчаяние — схлопнулось в одну точку.

То же чувство.Та же пустота что и при появлении.

Только теперь она была не на лестнице. И тело было не туманом. Но пустота... пустота была той самой. Словно лестница была лишь прологом, маска — первым предупреждением, а чёрное нечто — неуклюжий ребёнок. Словно всё это время что-то внутри этой пустоты ждало, копило силы, чтобы наконец обрести форму.

Форму, которая сейчас стояла перед ней.

Смотрела на неё.

И она поняла. Не разумом. Всем своим израненным, истекающим кровью существом. Вкус этой пустоты она знала слишком хорошо. Он был в каждом её шаге по бесконечной лестнице. В каждой секунде беспамятства. В каждом вопросе "кто я?", оставшемся без ответа.

[Пустой...]

Слово пришло само. Точное. Беспощадное. Оно не было проклятием. Оно было именем.Именем того, кто носил пустоту внутри себя.В нём не было ничего, кроме отсутствия всего. Ни злобы, ни боли, ни цели. Только бездна, которая смотрит на тебя из пустых глазниц.

Вся боль, которая мучила её до этого момента — осколки в плече, содранная спина, разбитые рёбра, — всё это исчезло.

Не ушло. Отступило.

Потому что на смену пришёл страх.

Холодный, липкий, сжимающий горло. Парализующий. Он сковал каждую мышцу, каждый сустав, каждую частицу её тела. Она не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Не могла даже дышать.

Её глаза застыли.

Она смотрела прямо. На шею Пустого. На дыру, из которой торчали языки-черви. На то, как они шевелятся, копошатся, тянутся к ней.

[...!]

Нижняя челюсть оленя отпала.

Без звука. Без хруста. Просто — отделилась и упала на землю, рассыпавшись на мелкие куски.

Плоть раскрылась.

До самого солнечного сплетения. Теперь она видела всё — каждый позвонок, каждое ребро, каждый орган, который давно перестал быть живым. И среди всего этого — черви. Их стало больше. Они выползали изнутри, облепляли кости, свисали гроздьями, тянулись к ней.

Пустой сделал шаг.

Она почувствовала вибрацию — глухой удар копыт-пальцев о мёртвую землю. Ещё шаг. Он приближался. Черви в его пасти зашевелились быстрее, нетерпеливее — они тянулись к её правой руке. К той, что была сломана, усеяна осколками, висела плетью.

Страх отпустил.

Не исчез. Просто… ослаб. Ровно настолько, чтобы она могла сделать шаг назад.

Она отступила.

Черви ускорились. Они вырвались из "пасти" — длинные, тонкие, они метнулись к её руке, обвили кисть, предплечье, сжались.

Холод.

Мёртвый, высасывающий, он проник сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Она попыталась выдернуть руку — бесполезно. Черви держали крепко, не отпускали.

Она повернулась.

Рывок. Ещё рывок. Черви не отпускали. Она не смотрела на них — только вперёд, в темноту, в звёздное небо, которое простиралось до горизонта. Бежать. Только бежать. Если вырвется — побежит. Не оглядываясь. Не останавливаясь.

Она почти поверила, что сможет.

Что вот-вот и черви отпустят. Что она вырвется. Что это кончится. Что она проснётся. Что к ней вернётся "ТА" — та, чьи пальцы гладили её волосы, чей шёпот звал: "Просыпайся".

[...?]

Хруст.

Влажный. Сдавленный.

Она не услышала, она почувствовала его телом. Вибрацию, которая прошла сквозь позвоночник, сквозь рёбра, сквозь сердце.

Она вырвалась.

Упала на землю, на четвереньки, выставив руки вперёд, чтобы смягчить падение. Левая рука послушно упёрлась в сухую траву. Правая…

Правая, сломанная не упёрлась.

Потому что правой руки не было.

Она смотрела на пустое место, где мгновение назад была её кисть, предплечье, локоть. Культя, рваная, кровоточащая, из неё торчали осколки костей, заканчивалась чуть выше локтя.

Боли не было, был лишь нарастающий ужас с вопросом.

Где её рука?

Она обернулась.

Пустой стоял там же, где и раньше. В его пасти черви держали её правую руку. Кисть, предплечье, локоть — всё, что они схватили. Они подтянули её ближе, к самой раскрытой дыре, к черноте.

[...!]

И рука начала плавиться.

Плоть оплывала, стекала с костей, превращалась в серую, жидкую кашицу. Пальцы, которые до недавнего времени были её частью, сейчас распадались на глазах.

Она смотрела, не в силах отвести взгляд.

Ранее у неё уже отбирали часть. Палец. На лестнице. Маска забрала его.

Сейчас…

Что-то будет...

[В-Е-Е-Е-РНИ-И-И-И ЕЁ!"]

Крик вырвался из горла — хриплый, рваный, почти нечленораздельный. Она не слышала его — только чувствовала вибрацию в собственной груди. Но этого было достаточно.

Она побежала.

Не от него. На него.

Гнев питал её. Он поднимался из самой глубины, из той части, которая была до лестницы, до тумана, до всего. Он заливал тело жаром, сжигал боль, сжигал страх, оставляя только желание: раздавить, уничтожить.

Пустой стоял неподвижно, будто поглощённой процессом. Черви втянулись обратно в пасть, унося с собой остатки её руки.

[А-А-А-а-а-а!]

Она прыгнула.

Неудачно. Слишком рано, слишком далеко. Она упала, проскользила по земле, оказалась прямо под ним — у задних ног. Культей, которые заканчивались рваными обрубками.

Она вцепилась в одну из них зубами.

С силой, которой не знала раньше. Зубы, острые, мелкие, вонзились в обнажённые мышцы, прокусили, разорвали их.

Она рвала.

Пустой дёрнулся. Вибрация, глухая, яростная, прошла сквозь его тело. Он отшвырнул её ударом культи, которая всё ещё была в её зубах.

Она полетела.

Ударилась о землю — спиной, плечом, затылком. Откатилась. Вскочила. Из её рта текла её собственная кровь. Между зубов застряли клочья серых мышц. Несколько маленьких, белых зубов остались в теле Пустого — она чувствовала их отсутствие языком, но не обращала внимания.

Пустой стоял.

Культи, которые и до её атаки были в не самом хорошем виде, — начали меняться. Мышцы сократились, кости переломились, перестроились. Они отделились от тела — и втянулись внутрь. Растворились. И на их месте начал расти хвост.

Массивный. Длинный. Он вытягивался, наливался массой, заканчиваясь костяным наростом, похожим на булаву.

Пустой взмахнул им.

[Кх-а..]

Она не успела защититься, правой руки не было, левая была слишком далеко. Хвост ударил в правый бок с силой, от которой лопнули те немногие целые рёбра, от которой воздух вырвался из лёгких со свистом.

Она пролетела ещё дальше, чем в прошлый раз.

Упала. Покатилась. Остановилась.

Не встала.

Пустой навалился на неё.

Огромный, тяжёлый, он придавил её телом к земле. Она чувствовала каждую мышцу, каждую кость, каждый орган, который сжимался под его весом. И холод.

Он исходил из Пустого — ледяной, высасывающий, он проникал в неё, в её грудь, в живот, в голову. Он вытеснял тепло, вытеснял жизнь, вытеснял её саму.

Копыта-пальцы двигались по её телу. Не изучая. Не выбирая. Просто — касаясь. Они нащупывали, перебирали, сжимали — без ритма, без цели, без мысли. Плечи. Шея. Лицо. Рёбра. Живот. Бёдра. Холодные, твёрдые, они оставляли вмятины там, где надавливали слишком сильно. Она чувствовала каждый сустав, каждую фалангу.

Она не могла двинуться. Только чувствовать. Каждое нажатие. Каждый холодный отпечаток, который оставался на коже, даже когда пальцы уходили дальше.

Черви выползали из раскрытой "пасти", серые, влажные, бесцельные. Они облизывали её лицо, не спеша, не торопясь, просто потому что она была здесь. Щёки. Лоб. Губы. Закрытые веки. Вокруг глаз, туда, где слёзы смешивались с их слизью. Они не искали, они текли. Заполняли собой всё, до чего могли дотянуться.

Она чувствовала, как они проникают в уши, туда где раньше была тишина, а теперь только влажное, чавкающее присутствие. Как они обвивают шею, спускаются к груди, к животу, туда, где бьётся сердце. Холод червей проникал глубже — высасывал тепло, высасывал жизнь, высасывал саму возможность сопротивляться.

Она осознавала свою ситуацию.

Она просто расплавится. Как часть процесса. Как рука. Как пальцы. Станет той кашицей, в которую превратилась плоть её правой руки на глазах. Просто перестанет быть. Растворится в этом холоде, в этой пустоте, станет частью Пустого, ещё одним куском переваренной плоти, ещё одним воспоминанием, которого никогда не было.

[...!]

Страх вернулся.

Не тот, парализующий, который сковал её в начале. Другой. Глубинный, он кричал внутри неё из самой дальней точки, куда ещё не добрался холод:

"Я не хочу исчезнуть".

Мысль была последней. Перед тем как в ней что-то щёлкнуло.

Она кричала.

Без звука, только вибрация в горле, только слёзы, которые текли из закрытых глаз.

Но не сдавалась.

Она почти не могла двигаться. Только дёргаться. Мелко, судорожно, всем телом, распластанным под тушей. Правая культя билась о землю, размазывая кровь по сухой траве. Левая рука, зажатая, придавленная тяжестью, пыталась подкопаться под грузную тушу, но лишь скребла пальцами по земле, сдирая кожу до розового.

Ноги, их она ещё чувствовала, забились, заскребли пятками, оставляя в грязи алые полосы. Удары выходили слабыми, скованными. Не скинуть, не отбросить. Только оставить частицу себя на каждой травинке, под каждым осколком.

Воздух выходил хрипом. Она чувствовала как холод уже добрался до сердца. Как оно бьётся всё медленнее, всё слабее.

[...]

Что-то откликнулось под ней с новой попыткой выбраться.

Тепло.

Оно всё ещё здесь. Глубоко под землёй. Но здесь.

Тело потянулось к нему само.

Не разум, каждая клетка, что ещё не замёрзла. Каждая частица, что ещё держалась за жизнь.

Земля отозвалась.

Тепло потекло вверх, сквозь мёртвую траву, сквозь высохшую корку, сквозь её спину, рёбра, сердце. Оно врывалось в неё, вытесняло холод, наполняло пустоту.

Пустой замер.

Земля вокруг них начала замерзать. Трава покрывалась инеем, трескалась, рассыпалась в пыль.

[...!]

Она вырвала левую руку из-под его туши.

Подняла её.

Вонзила в пасть.

Черви впились в её ладонь, в запястье, в предплечье — но она не чувствовала. Она вливала в них всё тепло, которое собрала. Всё, что взяла у земли. Всё, что оставалось в ней самой.

Тепло рвалось наружу — не ручей, не поток. Лавина. Оно заполняло пасть Пустого, проникало в его череп, в его пустые глазницы, в те самые рога, что росли из них.

Время застыло.

Она видела, как расширяются трещины на костях. Как черви скручиваются, сгорают, превращаются в пепел. Как череп раздувается изнутри — медленно, неумолимо.

И взрывается.

Без звука. Только вибрация — такая сильная, что мир на мгновение потерял очертания.

Голова Пустого исчезла. Осколки костей разлетелись в стороны, упали на землю, замерцали в звёздном свете. Тело — огромное, обезглавленное — замерло на мгновение, а потом рухнуло.

Рядом с ней.

Она лежала на спине.

Левая рука — обожжённая, с четырьмя обугленными пальцами, которые выглядели как поломанное нечто, едва напоминающее то, чем когда-то были — медленно опустилась. Она упала ей на лицо — остывшая, мёртвая, чужая.

Глаза были открыты.

Она смотрела в небо.

Звёзды всё так же висели над ней — холодные, равнодушные. Но что-то изменилось. В воздухе. Она чувствовала это кожей — лёгкое, почти невесомое касание, которое заставило всё её тело вздрогнуть.

[...!]

Снежинка.

Она упала ей на лоб — холодная, влажная, она растаяла, оставив мокрый след. Потом вторая. Третья. Десятая.

Снег пошёл.

Он падал с чёрного неба — медленно, бесшумно, — укрывая землю, тела, кровь. Он прятал всё это безобразие под белым, чистым покрывалом. Будто пытался стереть случившееся. Будто просил забыть.

Она не могла забыть.

Слёзы текли из глаз — тихо, беззвучно. Они смешивались со снежинками на её щеках, стекали по шее, терялись в волосах.

Она плакала.

Не от боли. Боль ушла вместе с теплом, которое она влила в Пустого. Не от страха — страх умер вместе с ним. От того, что она видела. От того, что она сделала. От того, что мир оказался таким — полным абсурда, одиночества, пустоты, крови и снега, который не может ничего исправить.

Она закрыла глаза.

И осталась лежать — маленькая, серая, поломанная, без правой руки, с обожжённой левой, — под падающим снегом, в тишине, которую не нарушал даже ветер.

[...?]

Что-то коснулось её лица.

Тёплое. Нежное.

Не снежинка. Не палец. Не язык червя.

Другое.

Оно гладило её щёку — медленно, успокаивающе, будто говорило: "Всё хорошо. Ты не одна. Я здесь".

Она открыла глаза.

Снег всё ещё падал. Но в нём, в этом белом, бесконечном падении, появилось что-то ещё. Свет.

Он шёл оттуда, где небо встречалось с землёй — там, где упал Безымянный палец, где открылся горизонт. Тёплый, золотистый, он разливался по снегу, делая его розовым, живым.

[Солнце...]

Она видела его впервые. Оно было открыто для неё, не было скрыто за пальцем, за облаками. Настоящее. Живое. Оно поднималось над миром, и его лучи — такие же нежные, как то прикосновение — касались её лица.

[Она там...]

Мысль пришла тихая, почти неслышная.

Та, кто гладила её по голове. Та, кто звала "соней". Та, чьё тепло и запах она чувствовала там, в темноте, когда билась о стены своей первой темницы.

Она там. За солнцем. Или в самом солнце.

[Туда...]

Она смотрела на свет, на поднимающийся край огненного шара, и внутри, там, где только что была только пустота, появилось что-то новое.

Не надежда. Не цель.

Тяга.

Просто туда.

"Туда".

"Там".

Многие смотрят на Солнце. И думают так.

Одни представляют место без пустоты. Без этой тишины внутри, которая не уходит ни от алкоголя, ни от разговора, ни от чужого плеча рядом. Место, где можно проснуться и не спросить себя: "Зачем?" Потому что ответ будет очевиден и не потребует слов.

Другие представляют место без памяти. Без груза всех, кого похоронил. Без лиц, которые стираются быстрее, чем хотелось бы, и без имён, которые уже некому произносить вслух. Место, где прошлое наконец перестаёт сниться.

Третьи представляют место без голода. Не того, что скручивает желудок. Его терпеть можно. А того, что грызёт изнутри годами: голода по смыслу, по дому, которого никогда не было, по кому-то, кто позовёт по имени и не потребует ничего взамен.

Четвёртые представляют просто место, где тепло. По-настоящему. Не от огня, не от бега, не от злости. А от самого света. Света незримой надежды. Такого, который не гаснет.

Мечтают о вечном и мимолётном. О том, чтобы мимолётное стало вечным...

Мечтают все.

Мечтают везде.

В парящих осколках. Городах, что повисли над пустошью на обломках древних машин. В городах-крепостях за высокими стенами, на смотровых башнях, у краёв обрывов. В трущобах, что лепятся к руинам забытых эпох. В подземных городах, замурованных под поверхностью.

Мечтают по-разному. Одни глядя в небо. Другие не поднимая глаз. Третьи, кажется, вообще не зная, как выглядит Солнце, но веря, что оно есть.

И всё равно мечтают.

Мечтают там, где есть стены. И там, где стен нет.

А есть те, кто смотрит в одиночку. Скитальцы, отшельники, потерянные, те кто не принадлежит ни к одному городу, ни к одной экспедиции. Они сидят у своих маленьких костров в бескрайней пустоши, греют руки и глядят на Солнце, не щурясь. Кто-то из них уже не помнит, когда в последний раз говорил вслух. Кто-то не помнит своего имени. Но все они помнят одно: когда-то они решили идти "туда". И всё ещё идут.

Никто из них не знает, есть ли там хоть что-то.

Но смотрят.

И мечтают.

И надеются.

И верят.

Однако Солнце не отвечает никому. Оно просто поднимается и опускается по своей вечной, утомительной дуге, будто кто-то держит его на нити, опуская и поднимая, как маятник над могилой.

Или всё же отвечает? Не всем. Не всегда. Не словами. Может, просто касается раз в вечность, кого-то одного. А может, и нет. Кто скажет? Солнце молчит.

День сменяет ночь. Ночь сменяет день. Континенты медленно умирают, города угасают, имена стираются, память выцветает. От империй остаются руины, от руин камни, от камей пыль, от пыли ничего. Пустота забирает всё. Так было. Так будет.

А лучи всё текут.

Текут сквозь чёрное небо, заливают мёртвую землю. Они текут через пустоши, через выжженные леса, через высохшие океаны. Падают на осколки жизни. Там, где пустошь встречается с руинами Титана, они касаются снега, на которым, когда-то лежало что-то маленькое и серое. Давно. Слишком давно, чтобы помнить.

Падают на континент, замурованный под толщей льда. Гигантскую глыбу, внутри которой, в темноте, тепле и тесноте, растут города. Грибные фермы вместо полей. Своды, теряющиеся во тьме. Воздух, который помнит тысячи дыханий.

Города соединяются туннелями. По ним идут грузы, вести, люди. Но лёд не прощает. Туннели обрушиваются. Город оказывается отсечён. Без провизии, без связи, без соседей.

И тогда на поверхность выходят они.

Не герои. Не искатели приключений. Просто те, кто может идти. Пока завалы разбирают снизу, экспедиции идут поверху.

Они не часто видят Солнце. Но когда выходят, то смотрят. Недолго, исподлобья, щурясь от непривычно яркого света. И возвращаются в темноту, унося свет на сетчатке, единственное что можно унести.

Так было всегда.

Но не в этот раз.

Сейчас, на поверхности белого панциря, посреди не совсем очередной экспедиции, палатки жались друг к другу, укрывая спящих от ветра. Ветер гнал по насту колючую снежную крошку. И один юноша явно искал кого-то.

— Ном. Ном. Ном. Ном.

— Лили? Ты где?..

Юноша смешанных кровей пробирался через лагерь, укутанный в пуховую одежду. Короткий хвост то и дело выбивался из-под плаща, и он машинально придерживал его локтем. Из палаток высовывались головы. Одни смотрели нейтрально, другие с глухим раздражением, третьи с откровенной неприязнью, скользя взглядами по чешуе на скулах и янтарным глазам с вертикальным зрачком. Но были и те, кто выглядывал из-за полога с простым детским любопытством — маленькие мордашки с широко раскрытыми глазами, ещё не научившиеся ненавидеть. Юноша старательно не замечал никого.

Палатки жались друг к другу в плоском углублении, которое хоть как-то укрывало от ветра. Маленькие шатры из плотной ткани соседствовали с большими, из дымоходов которых тянулся вверх серый дым.

— Ном. Ном. Ном. Ном.

— Где её черти носят? — пробормотал он, обходя сани.

Их было много: большие грузовые и маленькие ручные. Некоторые уже запряжены мохнатыми существами, которые вздрагивали от холода, хотя их плотный мех казался непробиваемым. Вокруг животных горели переносные лампы, разгоняя утреннюю стылую мглу.

Небо на востоке начинало светлеть. Там, где ещё минуту назад была только тьма, проступила бледно-розовая полоса. Лучи первого солнца пробивались сквозь редкие снежинки, и каждая на миг вспыхивала крошечной искрой.

— Ном. Ном. Ном. Ном.

Он нашёл её на верхушке одних из саней. Лиловые волосы выбивались из-под капюшона, два маленьких рога едва заметно темнели на лбу. Лили сидела, поджав ноги, и грела руки над переносной лампой, глядя на восходящее солнце. Она что-то жевала.

— Лили? Вот ты где. Ха-а...

— Ном. И тебе утра доброго... — она запнулась, глядя на юношу. — Рэн? Ном. Что случилось? — девушка развернулась, и лиловые глаза блеснули в свете лампы, отражая розовеющее небо.

— Ты случилась. Почему тебя вечно тянет на рассвет?

— Новый день, новый завтрак. — она пожала плечами и снова откусила от пайка.

Юноша вздохнул, глядя на почти пустой паёк, который она подогревала прямо на лампе.

— Это замечательная причина, но ты ведь понимаешь, следующий паёк будет только на очередной остановке?

— Ааа...

Г-р-р-р-лум...

Живот Лили предательски заурчал. Смущение разлилось по её лицу, она отвела взгляд.

— Ха-а... В случае чего поделюсь.

— Так не пойдёт. — Лили мгновенно нахмурилась.

— Что не пойдёт? — в его голосе засквозило недоумение. Он склонил голову, и чешуя на скулах блеснула в первых лучах.

— Просто не пойдёт. — она покачала головой, теребя край рукава.

— Мало что ли?

Лили ещё раз покачала головой и подозвала юношу к себе жестом.

Рэн подошёл ближе, остановился в нерешительности. Лили отломила кусок от пайкового брекета и протянула ему.

— Держи.

Он замер. Хвост дёрнулся под плащом, короткий, почти незаметный, но сейчас его движение выдавало смущение.

— Я... не голоден.

— Это будет твоя порция.

— Я уже завтракал.

— Не ври. — Лили не убирала руку, глядя прямо в его янтарные глаза. — Ты не завтракал. Я видела, как ты вышел из палатки.

— Я потом.

— А я хочу поделиться сейчас.

— Да не надо, Лили, правда...

— Рэн.

Он вздохнул. Плечи опустились, челюсть разжалась. Он принял кусок, откусил, прожевал и поморщился.

— Что это?

— Грибы.

— Ужас.

— Терпи.

Он хмыкнул, фыркнул и снова откусил. На этот раз больше.

Рассвет разгорался. Небо над лагерем медленно меняло цвет — от глубокого тёмно-синего к нежному розовому, а потом к золотистому у горизонта. Солнце ещё не показалось из-за края ледяного панциря, но его лучи уже текли сквозь редкие снежинки, и каждая вспыхивала на мгновение, рассыпая по белому насту крошечные радужные блики. Ветер гнал колючую снежную крошку, сметал её в низины, оголяя ледяную гладь. Та блестела тускло, без радости, но под розовеющим небом даже этот блеск казался почти красивым.

Лагерь просыпался. Из палаток вылезали ящеры, змеи и не только. Коренастые, с широкими мордами, покрытые щитками и чешуёй. Взрослые смотрели на пару в санях по-разному: кто-то нейтрально, кто-то с раздражением, кто-то с неприязнью. А некоторые бормотали вслух. О полукровке, который не знает своего места. О серой девочке с рогами, которой здесь не место.

Рэн начал закипать. Чешуя на скулах натянулась. Хвост перестал прятаться.

— Не надо, — тихо сказала Лили.

— Они...

— Будешь злиться — станешь ничем не лучше. Их слова здесь веса не имеют. Мы все сейчас в равном положении после разрушения города.

— Знаю, но как же они... — бурчал он, сжимая челюсти.

— Р-э-э-нни.

— Ха-а... — он тяжело вздохнул. Хвост обмяк.

Но среди палаток уже бегали дети. Маленькие "Термиане", ещё не успевшие надеть всю положенную одежду, носились по снегу, подкидывали его лапами, визжали и падали в сугробы. Кто-то из них показывал пальцами на Рэна и Лили, но без злобы — просто потому что те выглядели иначе. Одна маленькая ящерка с любопытством замерла в нескольких метрах от саней, разглядывая хвост юноши широко раскрытыми глазами. Рэн заметил её, но ничего не сказал.

Лили смотрела на него несколько мгновений. Потом перевела взгляд на лагерь, на этих людей, которые ещё вчера жили под землёй в своих тёплых домах, а сегодня просыпались в снегу, потому что лёд сожрал их город. Целый город с тысячами жителей, с грибными фермами, с туннелями, которые помнили голоса поколений. Всё это осталось там, внизу, погребённое, замурованное, мёртвое.

Она отвела взгляд и тихо сказала:

— Рэн... извини.

Он замер.

— Чего?

— И спасибо.

— За что? — его голос прозвучал глухо, с ноткой растерянности.

— За всё. За то, что я... — Лили запнулась, теребя край рукава. — Может, мне не стоило влезать в твою жизнь? Может, я мешаю тебе? Но больше никого у меня не осталось...

Рэн прожевал, проглотил, потом повернулся к ней всем корпусом. Чешуя на скулах блеснула на свету.

— Не выдумывай себе всякого. Не будь тебя сейчас рядом, я бы уже что-нибудь учудил. С моим характером... кто-то должен быть рядом. Чтобы тормозил.

Они смотрели на рассвет и доедали паёк молча. Маленькая ящерка так и стояла неподалёку, привлекая к себе внимание других детей. Те подбежали, зашептались, показывая на чешую Рэна и рога Лили. Взрослые шикнули на них, но дети лишь отбежали на несколько шагов и продолжили наблюдать.

В фонаре что-то шевельнулось. Огненный дух, похожий на геккона, выпростался наружу маленьким мерцающим сгустком, поднялся на плечо Рэна. Дети ахнули. Дух лизнул огоньком крошку, которую протянул Рэн, и удовлетворённо потускнел.

— Мистер Они... он тоже меня тормозил, — добавил Рэн тише. — А теперь его нет.

Повисла тишина. Только ветер гулял по лагерю.

— Он дал мне чувство дома, — сказала Лили. — Не место. А состояние. Когда не страшно. Рядом с ним... и с тобой. После его ухода я думала, что потеряла это. Но нет. Ты же здесь.

Рэн молчал долго. Так долго, что Лили уже решила, что он не ответит.

— У меня так же, — сказал он наконец. — Но я всё равно считаю домом больше место чем чувство, место где будут только свои. Где не надо терпеть тех, кто презирает.

Она кивнула, не отводя взгляда от рассвета. Солнце наконец показалось из-за края льда, и его лучи хлынули по равнине, заливая всё розово-золотым светом. Снежинки в воздухе загорелись тысячами искр.

— Рэн... как думаешь, там что-то есть?

— Где?

— Там. — Лили чуть качнула головой в сторону светлеющего горизонта. — У солнца.

Он посмотрел туда же. Прищурился, потому что вертикальный зрачок плохо переносил яркий свет.

— Не знаю. Но смотреть можно.

— Многие смотрят. И думают про "туда". Про место без пустоты, без памяти, без голода...

— Тоже читала или слышала эти рассказы? Ты тоже так думаешь?

— Иногда. — Лили помолчала. — А потом вспоминаю, что дом — это не туда. Дом — это с кем.

Рэн ничего не сказал. Только вздохнул и откусил ещё кусок от пайка.

ГУ-У-У-У

Вдалеке завыл сигнальный рог. Низко, протяжно, по-звериному.

— Вернёмся к этому позже, — сказал Рэн.

Лили кивнула.

Лагерь почти проснулся. Всё та же суета, нервная, торопливая. Всё те же взгляды взрослых: нейтральные, раздражённые, неприязненные. Детей уже загнали обратно в палатки или к саням. Кто-то запрягал мохнатых тварей, кто-то сворачивал шатры, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку.

— Кажется, каждый здесь сейчас в какой-то мере без дома, — тихо сказала Лили.

Она смотрела на солнце.

Рэн стоял рядом.

Готовый к отправке, караван растянулся по ледяной равнине, как нитка бус, рассыпанная небрежной рукой. Сани скрипели, вьючные звери фыркали, выпуская облачка пара, Термиане подходили к ним молча. Некоторые пока не шли вовсе. Сидели укутанные и смотрели вперёд пустыми глазами.

Рэн вышагивал рядом с санями в которых сидела Лили. Хвост привычно прятался под плащом, но иногда выбивался наружу и тогда кто-нибудь из проходящих термиан бросал короткий взгляд, полный презрения или безразличия. Рэн делал вид, что не замечает.

Лили сидела на санях, поджав ноги, и смотрела на горизонт. Капюшон был натянут глубоко, пряча рога и лиловые волосы, но глаза она не прятала. Они бегали по сторонам. От одного лица к другому, от одного силуэта к следующему.

— Рэн, — тихо сказала она.

Он обернулся.

— Сходи за вещами. Мы кое-что оставили.

— Мы? — он приподнял бровь, и чешуя на скулах чуть сдвинулась. — Ты посылаешь меня?

На плече Рэна шевельнулась Искра. Огненный дух, похожий на маленького геккона, выпростал голову из-за ворота и уставился на Лили мерцающими точками-глазами.

— Часть вещей я уже взяла, — Лили кивнула на фонарь, который сейчас висел сбоку от саней, где Искра обычно грелась по ночам. Потом на походную сумку, которую Рэн раньше не замечал. Она висела с другой стороны, пристёгнутая к деревянному борту. — Видишь?

Рэн прищурился.

— И когда ты...

— Пока ты спал. — Лили чуть улыбнулась, и в её голосе проскользнули ехидные нотки. — И ещё. Я угостила тебя пайком. Утром. Помнишь?

Он фыркнул.

— Ладно. Уговорила.

Рэн развернулся и зашагал к хвосту каравана, где остались их старые сани с шатром. Искра перебралась на плечо и довольно потрескивала.

{Кажется, ей не нравится толпа.}

Рэн шёл и машинально перебирал в голове наблюдения. Лили не была затворницей. Она могла заговорить первой, задать вопрос, даже пошутить. Но стоило вокруг собраться больше чем пяти лицам и она начинала ёрзать, отводить взгляд, а потом находила повод уйти. На рассвете. В сумерках. Когда все заняты делом.

{Может, это из-за меня?}

Мысль пришла некстати. Он стиснул челюсть.

Из-за него. Из-за его вспышек. Рядом с ним на неё смотрят косо. Чешуйчатый полукровка и серая девочка с рогами — отличная пара для насмешек.

{Может, она просто не хочет быть рядом, когда я начинаю закипать от этих... от этих ублюдков.}

Но Лили уходила даже когда он был спокоен. Рэн нахмурился. Тогда в чём дело? Может, не в нём вовсе? А в них? В этих глазах, которые смотрят всегда одинаково, с неприязнью или с пустотой?

{А, какая разница.}

Он дёрнул плечом. Не его дело. Если Лили захочет скажет сама. Не захочет не вытянешь клещами. Он не умел лезть в душу. Не умел задавать правильные вопросы. Только злиться. Только закипать.

В голову полезли старые картинки.

Туннели. Холод, пробирающий до костей, даже когда стоишь у самого источника. Мать. Её чешуя, тёплая, живая, а потом нет. Обвал. Грохот камней со льдом, от которого закладывает уши. Крик, оборвавшийся слишком быстро.

Как его, маленького, полумёртвого, нашли в обвале. Как старый ящер выходил его, не потому что хотел, а потому что кто-то попросил. Сделал дело. Отнёсся как к сломанной вещи, которую починил из вежливости. А потом отвернулся.

{Не принял. Никто не принял.}

Дальше были скитания. Чужие улицы, туннели, дома, в которые его не пускали, где его терпели ровно до тех пор, пока он не начинал мешаться. Взрослые отводили взгляды, когда он просил еду. Дети швыряли камни вслед и дразнили "полукровкой", "безродным".

Он дёрнул головой, отгоняя воспоминания. Не помогло.

Теперь они шли по снегу. Все эти термиане, которые раньше смотрели сквозь него, сейчас всё так же смотрели сквозь. Или с раздражением. Или с неприязнью. Их город рухнул, их дома погребло льдом, они потеряли всё. Но даже сейчас, когда каждый здесь остался без крова, без прошлого, без надежды...

{Даже сейчас они кажется не способны взглянуть иначе...}

Он вырос. Выжил. Стал сильнее. Но для них он так и остался бельмом на глазу. Тем, кого терпят. Тем, на кого смотрят с презрением. Или, что хуже, с пустым безразличием, будто его и не существует.

{Им всё равно. Было всё равно. И сейчас всё равно.}

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что он опять заводится. Что он идёт не воевать, а за вещами. Что Лили не просила его злиться. Но мысль утонула в горячей волне, поднявшейся из груди.

Рэн даже не заметил, как сжал кулаки. Чешуя на предплечьях натянулась, стала жёстче. Хвост выбился из-под плаща и застыл напряжённой дугой.

На плече зашипела Искра. Дух разгорелся ярче, почти обжигая, будто поддаваясь эмоциям хозяина, впитывая его ярость и возвращая её жаром.

Рэн моргнул. Остановился. Выдохнул.

— Всё нормально, — сказал тихо, скорее духу, чем себе. — Я просто... опять.

Он не договорил. Не нужно было. Искра знала. Дух всегда знал, когда хозяин срывался. Сейчас он потускнел до обычного тёплого свечения, но продолжал смотреть на него своими угольными глазками. Без осуждения. Без жалости. Просто смотрел.

Рэн потёр лицо рукавом. Хвост медленно расслабился, спрятался обратно под плащ.

{Сорвался. Опять сорвался. Из-за кого? Из-за тех, кому на меня плевать. Ха-а... Дурак.}

Он перевёл дыхание. Холодный воздух обжёг горло, но помог. Мысли встали на места.

{Она делает это не из-за меня. Не может быть из-за меня. У неё свои причины. Я спрошу. Потом. Когда она сама захочет. Когда будет время.}

Рэн тряхнул головой и зашагал дальше, к шатру. Шаг стал ровнее. Искра на плече довольно замерцала, как будто одобряя.

Пока Рэн шагал к хвосту каравана, Лили осталась одна.

Она сидела в санях, поджав ноги, и смотрела на горизонт. Солнце уже поднялось над краем ледяного панциря, и его лучи текли по равнине, заливая снег розоватым светом. Караван медленно оживал. Термиане тянулись к головам саней, семьи с детьми, одиночки с потухшими глазами. Все они проходили мимо её саней. Кто-то бросал короткий взгляд, кто-то не замечал вовсе.

(Опять. Снова этот поток. Люди, лица, взгляды. Как будто я должна вписываться, должна быть такой же, как они. Но я не такая. И никогда не буду.)

Она перевела взгляд на свои руки. Бледные, почти пепельные пальцы теребили край рукава. Взгляд сам собой упал на фонарь, висящий сбоку от саней.

Пустой.

(Искра сейчас с Рэном. Дух всегда рядом с ним, когда тот уходит далеко. Греет. Напоминает, что он не один. Мистер Они привязал их друг к другу не просто так. А меня? Кто привязал меня? Или я просто... прилагаюсь? Что за глупости...)

Она подумала о Мистере Они.

(Гора. Он был как гора. Когда мы жили у него. Для меня это были два года. После того, как я выбралась из кристалла. Два года. Всего два. А кажется целая жизнь. Или мгновение. Я уже не различаю.)

Два года. Сначала ничего. Только холод, который она помнила кожей, и темнота, которая была единственным, что она знала до того, как открыла глаза в доме Мистера Они. Он нашёл её в кристалле льда. Вытащил. Согрел. И ничего не потребовал взамен.

(Мне казалось, что он будет всегда. Спокойный, тёплый, надёжный. Как стена, за которой можно спрятаться. Как тишина, в которой не страшно. Но стены рушатся. Тишина уходит. А я всё ещё здесь.)

Он учил её языку. Терпеливо, по-своему. А она протягивая руку, слушала его и училась по крупицам. Сначала язык тела. Как он двигается, как наклоняет голову, как сжимает челюсть, когда злится. Потом отдельные слова. Она не учила их. Она узнавала. Как будто кто-то шептал ей на ухо. Он объяснял, как устроен мир, отвечал на бесконечные вопросы, которые она задавала, как ребёнок, впервые увидевший свет. Через год она уже могла говорить сама. Ещё через год могла помогать по дому.

(Рэн уже был с ним ещё до меня. Наша первая встреча была не особо приятной. Прям как помню. Он злой, колючий, как ёж. Но Мистер Они смотрел на него и на меня так... так, будто видел что-то большее. Не просто ученика и находку во льду...)

Рэн был старше её, когда она появилась. Или просто казался старше из-за своей злости, из-за того, как он сжимал челюсти и прятал хвост под плащом, будто стыдился его. Он смотрел на неё с подозрением первые недели. Потом с чем-то другим. С тем, что она не могла назвать. Может быть, с принятием. Может быть, с тем, что он сам не понимал до конца.

(Что связывало нас? Не только то, что мы все были похожи друг на друга. Мистер Они был... другим. Но казалось, что между нами было что-то большее. Что-то, чего я не знаю. Что-то, что было до того, как я проснулась во льду. Что-то, что я знаю. И не могу найти.)

Она помнила, как Мистер Они смотрел на них обоих. Как в его глазах теплилось что-то, чего она не могла прочитать. Что-то похожее на спокойную, усталую гордость и облегчение. Как будто он ждал этого момента всю жизнь, будто он выполнил заданное.

(А потом гора начала разрушаться.)

Сначала это были мелочи. Мистер Они всё чаще задерживал взгляд на пустом месте. Рэн стал дольше обычного смотреть на огонь, когда думал, что никто не видит. Она не придавала значения. Думала, что они просто устали. Что всё наладится.

(Но нет. Гора осыпалась. И я ничего не могла сделать. Совсем ничего. Только смотреть. Только чувствовать, как он уходит. Как Рэн злится. Как я становлюсь всё более беспомощной.)

Казалось, ещё вчера он мог идти по туннелям сутками, а сегодня уже тяжело поднимался с места. И Рэн злился. Не на него. На себя. На то, что не может ничего сделать. А она не понимала. Не до конца. Пока не стало слишком поздно.

Воспоминание пришло резко, как удар под дых. Холод. Треск льда. Вода, сдавливающая грудь, и темнота, в которой нет ничего, кроме тишины.

(Я помню это. Я всегда помню. Даже когда пытаюсь забыть. Это единственное, что связывает моё прошлое с настоящим. То, что было до Мистера Они. До Рэна. До того, как я научилась понимать этот мир. Холод. Всегда холод.)

(А потом... потом я начала слышать.)

Не голоса. Не слова. Что-то другое. Обрывки. Отголоски. Чужие мысли, которые вплетались в её собственные, как нити в старую ткань. Сначала она думала, что это воображение. Что она просто устала. Что ей кажется.

(Я не хотела этого. Я не просила об этом. Но это пришло. Как холод...)

Она услышала, как Мистер Они мысленно прощается с ней за три дня до того, как сказать это вслух. Она знала, о чём Рэн думает, прежде чем он открывает рот. Она чувствовала их страхи, их надежды, их боль — и не могла остановить это. Не могла отгородиться.

Она не знала, что это значит. Почему именно она? Почему сейчас? Мистер Они угасал, Рэн злился, а она слышала всё. Каждую мысль, которая проносилась в их головах. И не могла сказать им об этом. Не могла объяснить, что слышит их собственные голоса внутри себя.

Она вздрогнула, отгоняя мысли.

(Не сейчас.. Не здесь... Потом.. Когда-нибудь... Может быть, никогда.)

Чужой взгляд натолкнулся на неё, как камешек, брошенный в спокойную воду. Лили резко обернулась.

Шум в голове, что копился последние дни, пока она пыталась не слышать, не замечать, не погружаться, вдруг отступил. Не исчез. Просто затих, спрятался за шипение крови в ушах. Лили выдохнула.

В нескольких шагах от саней стояла маленькая термианка. Чешуя на её мордочке была светлой, почти серой, а глаза — большими и круглыми. Она смотрела с откровенным любопытством. Ни капли той злобы, что плескалась во взглядах взрослых.

— Ты.. — сказала девочка. — Твой друг ушёл... Скоро начнётся движение... Куда?

— За вещами, — ответила Лили, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Он похож на «сарра», — сказала девочка, наклоняя голову. — Хвост, чешуя. Но у него есть черты, которых я не видела. Особенно лицо. Оно слишком... гладкое. Как у тебя.

— Рэн и правда имеет смешанные черты. У него... скорее всего, были родители разных видов, — сказала Лили, чувствуя, как внутри почему-то поднимается усталость. Бесконечная, тягучая усталость.

— Разных видов? — Девочка нахмурилась. Чешуя на её лбу собралась в мелкие складки. — А у него есть фамилия? Родовая?

Лили помолчала.

— Не знаю...

(Я тоже не знаю свою фамилию... Есть ли она вообще?)

Девочка замолчала. В её глазах появилось что-то, похожее на сочувствие. Тихое, почти взрослое. Лили стало не по себе. Она отвела взгляд, но девочка шагнула ближе.

— А ты? — спросила она через несколько мгновений. — Ты вообще не похожа на термианина. Цвет волос, глаз. Ни у одного вида такого нет. И эти штуки на лбу. — Она ткнула пальцем в сторону рогов Лили, скрытых под капюшоном. — Что это?

Лили замерла. Сердце на мгновение пропустило удар. Она невольно коснулась рукой лба, нащупывая под капюшоном твёрдые рожки. Зачем она это делает? Она же знает, что они там. Всегда знала.

(Я тоже? Тоже была такой же? Любопытной. Непонимающей...)

— Я... не знаю, — сказала она тихо, почти шёпотом.

(И это самое страшное. Что я правда не знаю. Что я могу придумывать, догадываться, предполагать — но кажется так никогда не буду знать наверняка. Кто я. Откуда я.)

Девочка открыла рот, чтобы спросить ещё что-то, но вдалеке раздался громкий окрик. Взрослый термианин звал её. Девочка вздохнула, бросила на Лили последний долгий взгляд, такой тёплый и искренний, что у Лили защипало глаза, и побежала прочь, то и дело оглядываясь.

Лили осталась одна.

(А что, если я никогда не узнаю? Что, если это останется со мной навсегда? Этот холод...)

Шум в голове начал возвращаться. Сначала тихо, с краёв, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Она зажмурилась на секунду, сжала край рукава, вцепилась в него пальцами, чувствуя, как ткань врезается в ладони.

(Тихо... Можно не слушать. Можно просто... не сейчас. Пожалуйста. Только не сейчас.)

Она смотрела на горизонт, где солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы слепить глаза. Караван медленно трогался, сани скрипели, вьючные звери фыркали. А она думала о том, что и сама когда-то была такой же. Маленькой, любопытной, непонимающей.

И что ответов стало только чуть больше, чем тогда. И что шум в голове — это, кажется, плата за эти ответы. И что она готова платить. Сколько угодно. Потому что не знать хуже. Хуже, чем любая боль и холод.

ГУ-У-У-У

Вдалеке снова завыл сигнальный рог. Низко, протяжно, по-звериному. Звук разлился над ледяной равниной, заставив вздрогнуть даже самых неподвижных. Караван оживал.

Сани скрипели, полозья с хрустом врезались в наст. Вьючные звери фыркали, выпуская облачка пара, и нетерпеливо перебирали ногами, будто сами хотели поскорее тронуться с места. Термиане тянулись к головам саней — кто-то проверял упряжь, кто-то перекидывался короткими фразами, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку пустыми глазами. Караван медленно растягивался по равнине, как нитка бус, рассыпанная небрежной рукой.

Многие здесь искали ответы. Искали так же жадно, как воздух, когда лёд схлопывался за спиной.

Они хотели знать, почему это случилось. Почему их тёплый, надёжный, вырезанный в толще льда город вдруг рухнул. Почему туннели, которые помнили голоса поколений, схлопнулись в одночасье. Почему они, тысячами выбравшиеся на поверхность, теперь брели по снегу, закутанные в чужие одежды, без домов, без прошлого, без надежды.

Для одних это была воля предков. Суровый урок, ниспосланный свыше. Испытание, которое нужно пройти с достоинством. Они шептали молитвы, когда никто не слышал, и смотрели на солнце с благоговейным страхом, будто оно могло дать знак.

Другие винили в случившемся кого-то. Правителей, которые не уследили. Соседей, которые не предупредили. Тех, кто был чужим — полукровок, отщепенцев, тех, кто не вписывался в их тесный мир. Им нужен был враг, потому что без врага их боль не имела формы. Без врага она просто разъедала изнутри.

Третьи не думали о том, что было. Они думали о том, как пережить сейчас. Как согреться. Как найти еду. Как не дать детям замёрзнуть в этих проклятых палатках. Их ответы были простыми и грубыми, как хлеб, который они делили на всех. Они не искали смысла. Они искали способ выжить.

Но в любом случае, в этой ледяной пустоши, это было не более чем гадание. То, во что они хотели верить. То, что помогало им вставать по утрам и идти дальше, когда ноги уже не слушались. Или сидеть на санях, глядя на горизонт, и шептать что-то про себя.

Гадание. Та же самая мечта. Только обёрнутая в вопросы.

Лили смотрела на всё это с высоты своих саней. Рэн шёл с хвоста каравана с вещами. Она видела, как караван трогается, как сани одна за другой встают на путь, как вьючные звери натягивают постромки. И в этом движении было что-то болезненно знакомое.

Она вспомнила, как всё началось. Сначала трещины. Едва заметные, на которые никто не обратил внимания. А потом грохот. Она и Рэн тогда шли за припасами в город, когда лёд треснул у них над головами. Осколки посыпались с потолка, и всё, что было позади, исчезло в облаке пыли. Дом. Место, которое досталось им от Мистера Они. Всё, что от него осталось. Отрезано.

Тот обвал был первым толчком. А потом понеслось. Обрушился целый город. Туннели схлопывались один за другим. Люди бежали к поверхности, кто-то нёс детей, кто-то тащил узлы с пожитками. Они тоже бежали. У них были припасы, немного, но достаточно.

А когда выбрались на поверхность, отдышались, огляделись... оказалось, что хуже всего не под землёй.

Их припасы пришлось отдать «добровольно». Рэн тогда чуть не взбесился. Она видела, как заходили его скулы, как хвост напрягся под плащом. Хорошо, что до драки не дошло. Все были в равном положении, все потеряли дома. В знак понимания, говорили термиане. Мы придём к согласию, говорили они.

А сами смотрели на них как на нахлебников. На Рэна с тем же презрением, что и всегда. На неё с подозрением, потому что никто не знал, кто она и откуда. С ними нельзя было спорить. Если бы они отказались, их бы просто исключили. Оставили бы без еды, без права идти вместе с караваном. А у них не было выбора.

Они говорят о солидарности, но на деле было ощущение, что каждый сам за себя. До обрушения многие из этих термиан даже не посмотрели бы в их сторону. А теперь, когда понадобилась помощь, вдруг стали «одним караваном».

Лили перевела взгляд на свои руки. Бледные, почти пепельные пальцы теребили край рукава. Всё это было. Всё это она помнила.

И теперь, сидя в санях и глядя на медленно трогающийся караван, она думала о том, что ответы стоят дорого. Что у каждого своя цена. Для кого-то вера. Для кого-то ненависть. Для кого-то просто способ выжить.

А для неё? Что для неё цена?

Она не знала. Но чувствовала, что скоро узнает. И что это будет стоить ей чего-то очень важного.

Караван медленно трогался, сани скрипели, вьючные звери фыркали. Лили сжала край рукава и посмотрела на горизонт, где солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы слепить глаза. Ветер гнал колючую снежную крошку по насту, заметая следы тех, кто уже ушёл вперёд. И в этом движении, в этом бесконечном скрипе и фырканье было что-то, что напоминало ей о том, что она жива. Что она всё ещё здесь. Что ответы могут подождать. Ещё немного.

Я выдернул последний колышек из вечного льда и швырнул его в кучу. Шатёр жалобно хлопнул брезентом, оседая на снег. Всё. Почти.

Искра выпросталась из-за ворота, на мгновение осветив лицо тёплым оранжевым светом, и скользнула к груде вещей. Маленький огненный геккон обвил ремень походной сумки, проверяя, на месте ли узлы. Дух урчал тихо, довольно, как всегда, когда мы собирались в дорогу. Я невольно усмехнулся. Учитель говорил, что Искра чувствует движение так же, как я предстоящую драку. С нетерпением.

Спальный мешок в сумку. Скатанный, тугой, с уже остывшей за ночь шерстью. Ещё одна походная сумка туда же, к ней. Всё, что осталось от нашего с Лили "лагеря", помещалось в две поклажи. Мало. Мы привыкли к малому. После того, как лёд сожрал город, у нас вообще почти ничего не осталось, кроме друг друга.

Хвост дёрнулся под плащом, когда я потянулся за мечом.

Он лежал отдельно, на подстилке, где я оставил его на ночь. Обоюдоострый, массивный, с гардой, которая казалась слишком тяжёлой даже для меня. Он никогда не был моим. Не по праву. По завещанию. Меч Мистера Они.

Я поднял его. Клинок не блеснул, он никогда не бликовал, даже на свету. Серая сталь, матовая, холодная, впитывающая свет, а не отражающая его. Рукоять легла в ладонь как влитая, будто ждала, когда мои пальцы сомкнутся вокруг неё. Тяжесть была привычной. Я носил этот меч того дня, как учитель последний раз разжал руку.

"— Не для красоты. Для дела, —" сказал он тогда.

Этим мечом легче дробить, чем резать. Слишком массивный, слишком грузный для тонких ударов. Но в руках Мистера Они он пел, рассекал воздух с лёгкостью, которой я кажется никогда не достигну. Я не умел петь. Я умел только бить. И этого, наверное, достаточно. Хотя бы для того, чтобы идти дальше.

Я сунул меч в ножны за спиной, перевязь привычно легла на плечо. Проверил, не мешает ли хвосту. Тот дёрнулся, поднимая полы плаща, и я машинально прижал его локтем. Надо будет привыкать. Чистые "сарры" не прячут хвосты. А я, полукровка, стыжусь, хотя уже и сам не знаю, зачем.

Искра спрыгнула с сумки, подкатилась к моей ноге, потёрлась о голенище. Тёплая. Живая.

— Да иду я, — сказал я духу. — Не торопи.

Он не слушал. Дух уже полез обратно за ворот, устраиваясь у плеча, и довольно замерцал, подогревая замёрзшую за ночь чешую.

Я последний раз окинул взглядом место стоянки. Всё чисто. Ничего не забыто. Палатка в рулон. Колышки в чехол. Подстилка в сумку. Меч за спину.

Почти.

Я уже взялся за край скатанного шатра, чтобы перекинуть его через плечо, как заметил что-то темнеющее на подстилке, которую только что свернул. Я развернул её. На ткани лежала раковина.

Я замер. Смотрел на неё несколько мгновений, пытаясь понять, что это и откуда здесь. Маленькая, с ладонь, плоская, серовато-коричневая, с тремя отверстиями вдоль края. Внешняя сторона шершавая, тусклая, будто старый камень, который облизало море. Я поднял её, повертел в руках.

Знакомая вещь. Я видел её раньше. У Мистера Они. Он всегда носил её на шее с тех пор, как я себя помнил. Старая, потёртая половина раковины на тонком кожаном шнурке, спрятанная под рубахой. Я никогда не спрашивал, что это. Не моё дело.

А потом он привёл Лили. Тогда она была ещё совсем маленькой, закутанной в простыни, испуганной и молчаливой. Мистер Они держал её на руках, и я заметил: у неё на шее висела точно такая же раковина. Только половина. Такая же старая, такая же потёртая.

Он поставил её на ноги, опустился перед ней на колени и медленно, очень медленно, снял свою половину. Потом взял её руку, вложил раковину в ладонь, а второй рукой снял её. Соединил их. Две половинки сомкнулись с тихим, почти неслышным щелчком.

Я стоял и смотрел. Не понимал, что происходит. Но чувствовал: это что-то важное. То, чего он ждал долгие годы.

Лили тогда не проронила ни слова. Просто смотрела на амулет, на свет, переливающийся в перламутре, а потом подняла глаза на Мистера Они. И улыбнулась. Впервые.

Он улыбнулся в ответ. И больше никогда не снимал свою половину, потому что с того дня она стала частью её амулета.

А теперь передо мной лежала одна из этих половинок. Вторая, видимо, всё ещё была у Лили. Она обронила её утром. Или сняла на ночь и забыла на подстилке. Не важно. Важно, что она здесь, а Лили там, одна.

Я сжал раковину в кулаке. Холодная. Но не такая, как лёд. Другая. Как будто в ней всё ещё есть тепло, от тела, от дыхания, от той, кто носила её.

Искра зашевелился у плеча. Дух выпростал голову, уставился на раковину мерцающими точками-глазами. Удивлённо зашипел.

— Знаю, — сказал я ему. — Похоже на...

Я не договорил. Не знал, на что это похоже.

Я сунул находку в карман, поверх меховой подкладки. Отдам Лили, как только вернусь. Она поймёт. Она всегда понимает, даже когда я не говорю ни слова.Шатёр я сложил в рекордные сроки. Меч на спину, сумки на плечи, ткань под мышку. Искра пристроился на плече, подогревая замёрзшую чешую, и довольно заурчал, когда я зашагал обратно к каравану.

Вдалеке завыл сигнальный рог.

ГУ-У-У-У-У...

Всё. Двинулись.

Я шёл размашисто, не оглядываясь. Снег хрустел, ветер гнал колючую крошку по насту. Лагерь впереди шатры, сани, вьючные звери. Всё суетилось, жило.

Я искал глазами Лили. Те сани, где мы оставили вещи. Где она сидела, когда я уходил. Где, надеюсь, сидит сейчас.

С ней всё должно быть хорошо. Она умеет молчать. Не лезет в чужие разговоры. Никто не тронет ту, кто не привлекает внимания.

Хвост напрягся под плащом. Чешуя на скулах натянулась от холода. Не знаю с чего, но внутри поднималась тревога. Старая, как шрам на предплечье. Я всегда так чувствую перед тем, как что-то случается. Когда Лили рядом спокойно. Когда далеко завожусь, начинаю шипеть на Искру, когда тот мерцает слишком ярко.

Она просто ждёт. Что может случиться?

В лагере что-то изменилось. Сани качнулись. Один из зверей дёрнулся, взвизгнул, и я услышал гул голосов. Громких. Чужих.

Я ускорил шаг. Внутри закипало от дурного предчувствия.

Я ждала.

Сидела на санях, поджав ноги, и смотрела на горизонт. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы не заливать снег розоватым светом.

Я ждала Рэна. Он ушёл за вещами. Сказал, что быстро. Я верила. Он всегда возвращался.

Вокруг было шумно. Мысли, голоса, обрывки чужих переживаний — они текли мимо меня, как вода, как ветер, как тот холодный поток, который я чувствовала кожей. Я научилась не слушать. Не впускать. Но это было сложно. Особенно когда вокруг так много людей, так много боли, так много страха, который они даже не пытались скрыть.

Я сжала край рукава. Ткань врезалась в пальцы. Холодно. Холодно было всегда.

Я перевела взгляд на свои руки. Бледные, почти пепельные пальцы теребили край одежды, и я смотрела на них, не видя. Просто ждала.

Скрип

Сани качнулись.

Кто-то их качнул.

Трое. Они подползли ближе, бесшумно скользя по снегу на длинных гибких хвостах, явно напоминая змей. Я не слышала их приближения, только почувствовала, как сани дрогнули от чужого прикосновения.

Я обернулась.

Первый, тот, что стоял во главе, возвышался на своём массивном змеином хвосте, удерживая равновесие с лёгкостью, которая казалась неестественной для такого крупного тела. Чешуя гладкая, переливающаяся, как мокрая кожа. Длинный хвост извивался за спиной, кончик чуть приподнят и качается настороженно, внимательно. Глаза круглые, с тонким зрачком, который казался почти незаметным. Руки висели вдоль тела: длинные, гибкие, с узловатыми пальцами, кажется готовые в любой момент схватить, удержать, отобрать.

Двое за спиной. Один коренастый, с широкими плечами и тяжёлой челюстью, его хвост был короче и толще, чем у первого, но таким же сильным. Второй тощий, с длинными руками и коротким, почти незаметным хвостом, который волочился по снегу. Они стояли чуть позади, но их взгляды были такими же тяжёлыми, как у того, кто возглавлял группу.

Они смотрели на меня не как на человека. Как на вещь, которую можно измерить взглядом.

— Привет, — прошипел первый. Голос низкий, раскатистый, с протяжным шипением на каждом "с". — Ты Лили, да? Мы тебя видели. С твоим... путешественником.

— ...... — Я кивнула. Молча. Не потому что не хотела говорить. Я просто не знала, что сказать.

— Мы из клана Ил-Ша, — прошипел он. — Я Шисс. Это...

Он махнул рукой в сторону коренастого и тощего. Те коротко кивнули, не представляясь. Я заметила, что коренастый стиснул челюсть так, что желваки заходили под чешуёй.

— Мы просто хотели поговорить, — прошипел Шисс. — У тебя в санях, кажется, достаточно места. А мы, понимаешь, уже несколько дней идём пешком. Холодно, дети мёрзнут, укрыться негде. Мы бы могли просто... сесть рядом. С тобой. Ты ведь не против, если мы немного постоим? Поговорим. Пока он не пришёл.

Он не спрашивал. Он утверждал.

Я смотрела на него. И слышала.

"...Она ребёнок..."

Мысль пришла не голосом. Она просто была. Она просочилась в мою голову, как вода сквозь трещину в камне. Тёплая, липкая, чужая.

"...взять..."

Я замерла. Моргнула. Пальцы сильнее вцепились в край рукава.

"...можно обмануть..."

"...отдай нам..."

"...может просто стоит..."

Я отвела взгляд. Смотрела на снег, на сани, на свои руки. На что угодно, только не на них. Мне стало не по себе. Шум в голове — чужой, навязчивый — разъедал тишину, которую я так берегла. Я не хотела этого. Я не просила это слышать.

— Места много, — сказала я тихо. — Но... вещи. Рэн скоро вернётся. Он...

"...ерунда..."

Шисс не дал мне договорить.

— Рэн, да, — прошипел он, усмехаясь. — Мы знаем. Мы видели, как он уходил. Но ты ведь не против, если мы немного постоим? Поговорим. Пока он не пришёл. Тем более, смотри, какая погода хорошая. А у нас, понимаешь, провизия почти кончилась. Мы бы могли... договориться. Ты ведь не хочешь, чтобы дети замёрзли? Мы просто хотим посидеть. Немного. Пока не подойдут наши.

Я кивнула. Не потому что согласилась. Потому что не знала, как отказаться.

Я слышала их. Всех троих. Голоса в голове — обрывки, нечёткие, как отражения в мутной воде. Они не говорили вслух, но я слышала. И не могла остановить.

— У вас... у вас хорошие пайки? — сказала я, переводя тему. — Выглядите бодро, вы ведь тоже потеряли дом?

Я знала, что это глупый вопрос. Конечно, они потеряли. Все потеряли. Все в этом караване потеряли. Но мне нужно было говорить. Нужно было отвлечь их, отвлечь себя, чтобы они не задавали те вопросы, на которые я не знала ответа.

Шисс склонил голову набок. Хвост за спиной медленно качнулся, кончик чуть приподнялся.

— Да, — прошипел он. — Мы потеряли. Многие потеряли. И теперь идём... туда. Ты знаешь, каково это? Когда твой дом рушится, когда ты выходишь наверх и понимаешь, что ничего не осталось. Ни тепла, ни еды, никого, кто бы тебя ждал. Мы просто хотим выжить. Как и все. И нам нужно немного помощи.

Он не договорил. Не сказал, куда именно. Но я слышала.

"...Город..."

"...надо выжить..."

"...её сани..."

"...Пепел..."

Это было слово. Оно врезалось в сознание, острое, чужое, как осколок. Пепел. Так они называли меня. И Рэна. Всех, у кого нет дома, нет клана, нет места, где можно согреться.

Я отвернулась. Смотрела в сторону, туда, где должен был появиться Рэн. Где он должен был прийти и забрать меня отсюда. Где всё станет тихо. Где я снова смогу дышать.

Но Шисс шагнул ближе. Он скользнул вперёд на своём хвосте, бесшумно, как змея по песку. Теперь он стоял прямо у саней. Близко. Слишком близко.

— Слушай, — прошипел он. — У нас проблема. У нас нет саней. Мы шли пешком, но это тяжело. Дети устали, женщины еле идут. Мы не просим много. Просто место. Ты ведь не откажешь? Мы можем даже помочь тебе с вещами. Мы сильные, мы можем тащить груз. Ты только скажи. Мы же всё равно все в одном караване. Все потеряли дома. Мы должны помогать друг другу, верно?

Я слышала. Я слышала всё, что он не говорил.

"...забрать..."

"...выгнать её..."

"...она слабая..."

"...поверит, отдаст..."

Я сжала челюсти. Мне хотелось крикнуть. Сказать, что я слышу. Что я знаю. Что я не хочу этого. Но я не могла. Если я скажу, они поймут. Они узнают. И тогда будет хуже.

Я смотрела на снег. Снег был белым. Чистым. Холодным. Как там, внутри кристалла. Как тогда, когда я ещё не умела говорить. Когда я просто лежала и ждала, пока кто-то придёт.

"...может, просто..."

Шисс шагнул ещё раз. Его хвост скользнул по снегу, оставляя ровную борозду.

— Ты слышишь, Лили? — прошипел он. — Мы можем договориться. Мы не злые, мы просто устали. Ты делишься с нам санями, мы тебе помогаем. Честный обмен. Никто не пострадает. Твой друг вернётся, и мы всё объясним. Он поймёт. Мы все в одной беде.

"...отдай нам сани..."

— Я... я не могу... Рэн...

"...Рэн скоро вернётся. Мы знаем. Нужно скорее..."

"...она не нужна..."

"...её..."

Я замолчала. Я не знала, что сказать. Я только смотрела на снег, на свои руки, на пустоту перед собой. И ждала. Ждала, когда кто-то придёт. Когда всё закончится.

Шисс смотрел на меня. Его хвост медленно качнулся, кончик чуть приподнялся, и его взгляд скользнул вниз, к моей шее.

К амулету.

Я почувствовала его взгляд прежде, чем поняла, что он смотрит. Я подняла руку, коснулась раковины. Тёплая. Почти живая.

— Что это? — прошипел Шисс. Мысль, короткая, острая, промелькнула у него в голове слишком быстро, чтобы я успела её уловить. Но он уже потянулся.

Его хвост: длинный и гибкий, как змея, метнулся вперёд. Я не успела среагировать. Амулет дёрнулся, нить натянулась, и в следующий миг он уже висел на кончике хвоста Шисса. Тот поднял его выше, крутанул на кончике, рассматривая.

Я потянулась за ним.

— Отдай! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Шисс усмехнулся. Он поднял хвост выше, удерживая амулет на самом кончике, и я видела, как его пальцы сжались в кулак.

— Это важно для тебя, да? — прошипел он. — Вижу, как ты смотришь. Сразу видно, что это не просто безделушка. Ты дрожишь, когда я держу её. Стоит только нажать...

Я замерла. Я смотрела на раковину. На тусклый свет, пробивающийся сквозь перламутр. Единственное, что связывало меня с тем, кто вытащил меня изо льда.

Шисс сжал хвост сильнее. Амулет подался, хрустнул почти неслышно. Я вздрогнула.

— Знаешь, — прошипел он, чуть склонив голову. — Мне кажется, мы можем договориться. Ты отдаёшь нам сани. Мы садимся, ты остаёшься с нами. Идём вместе. А я отдаю тебе эту... безделушку. Честный обмен. Никто не пострадает. Ты ведь не хочешь, чтобы она сломалась? Видишь, я могу сжать чуть сильнее. Всего чуть-чуть. И она треснет.

Я смотрела на него. Молча. Мне казалось, что внутри меня что-то застыло. Тот самый холод. Тот самый, от которого я бежала всю свою новую жизнь.

Но потом я заметила.

Я смотрела на раковину в его руке. На ту половину, что он держал. Ту, что была на нити у меня на шее. Ту, что он сорвал.

И поняла.

Не знаю, как. Не знаю, почему. Но я поняла.

Вторая половина. Та, что я обронила утром. Та, что лежала где-то в шатре. Она у Рэна. Я знала это. Чувствовала. Как будто внутри что-то щёлкнуло.

И холод отступил.

— Ты... — сказала я медленно. — Ты сказал, что я могу не торопиться.

Шисс моргнул.

— Что? — переспросил он, но я уже не слушала. Я смотрела на амулет. На то, как он висит на кончике хвоста, качаясь из стороны в сторону.

— Ты сказал, что я могу не торопиться с решением, — повторила я. Я почти не узнала свой голос. — Может, и правда. Если подумать, у меня есть время.

Шисс смотрел на меня с лёгким недоумением. Его хвост чуть опустился, кончик расслабился. Моё лицо изменилось. Пропала та растерянность, та мягкая, почти детская беспомощность.

— Ты меня не так понял, — прошипел он тише. — Я сказал, что ты можешь не торопиться. Но я не предлагаю тебе ждать вечность. Я предлагаю тебе выбор. Сейчас. Прямо сейчас. Сани или амулет. Что ты выби...

— Нет, — перебила я. И в голосе проскользнуло что-то новое. Что-то, чего не было раньше. — Ты сказал именно так. Я могу не торопиться.

Шисс нахмурился, стискивая амулет в ладони. Его хвост напрягся, приподнялся, готовый к движению. А я усмехнулась. Коротко, почти беззвучно.

— И я не тороплюсь.

Тишина.

Где-то вдалеке, почти неразличимо, начал нарастать свист.

Вуу-у-У-У-У...

Он был тихим сначала. Почти незаметным. Я подумала, что мне показалось. Что это просто ветер, просто шум в ушах, просто очередной голос, который я не хотела слышать.

Но свист становился громче. Ближе.

Я смотрела на Шисса. Он тоже слышал. Его голова дёрнулась в сторону — туда, откуда шёл звук. Хвост напрягся, амулет качнулся на кончике. Коренастый и тощий за спиной тоже замерли, их хвосты взметнулись, готовые к движению.

ВУУ-У-У-У-У...

Теперь это было отчётливо. Не голос. Не ветер. Что-то другое. Что-то, что летело по воздуху, рассекая его, приближаясь с каждой секундой.

Я не знала, что это. Но внутри, там, где только что был холод, появилось что-то тёплое. Знакомое.

ВУУ-У-У-У-У...

Свист нарастал, заполняя собой тишину. Я видела, как Шисс дёрнулся, как его хвост напрягся, как амулет качнулся на кончике. Коренастый и тощий за спиной тоже замерли, их хвосты взметнулись, готовые к движению.

Колонна замерла. Те, кто шёл рядом, обернулись на звук — кто-то с любопытством, кто-то с тревогой. Взгляды метнулись к нам, к группе Термиан, к пустому пространству над льдом, откуда всё ещё доносился нарастающий свист. Кто-то остановился, приподнялся на хвостах, пытаясь разглядеть, что происходит. Другие, наоборот, ускорили шаг — отворачивались, прятали лица, делали вид, что ничего не слышат. Им не нужно было знать. Им нужно было не ввязываться.

А потом звук оборвался.

ВЖ-Ж-Ж-Ж-Ж-ЖУУУ!

Лёд рядом с группой взорвался облаком крошки и осколков. Что-то тяжёлое, массивное, объятое оранжевым пламенем, вонзилось в наст по самую гарду. Меч. Меч Мистера Они. Он стоял вертикально, дрожа от удара, и огонь, лизавший клинок, бросал на снег тени, которые метались, пугая зверей и людей.

Колонна дёрнулась. Кто-то вскрикнул. Вьючные звери зафыркали, забились, натягивая постромки. Несколько Термиан, стоявших ближе всего к месту падения меча, отпрянули назад, на хвостах, шарахаясь от разлетевшихся осколков льда. Другие замерли, смотрели не отрываясь на пылающий клинок, на группы людей у саней, на высокую фигуру, которая выступила из-за саней. Кто-то, наоборот, отвернулся и пошёл дальше, ускоряя шаг — им не было дела до чужого конфликта. Им нужно было идти.

Но большинство остановилось. Замерло. Смотрело.

Тишина. Теперь она была другой. Не той, что до свиста. Напряжённой, звенящей, готовой лопнуть.

Я смотрела на меч. Знакомый. Родной. Тот, что Рэн носил за спиной. Тот, что принадлежал Мистеру Они. Он пылал — и от него шло тепло. То самое, которое я чувствовала за мгновение до того, как поняла, что свист не был случайным.

— А ну стоять.

Голос. Низкий, рычащий, с шипением, которое перекрывало даже вой ветра. Он шёл оттуда, откуда прилетел меч. Я подняла голову.

Рэн.

Он стоял в десятке шагов, сжимая и разжимая пустые ладони. Чешуя на скулах натянулась до белизны, хвост бился под плащом, а глаза — янтарные, с вертикальным зрачком — метали молнии. Он смотрел не на меня. На них. На Шисса.

— Я спросил, — прорычал Рэн, делая шаг вперёд. Голос был низким, рваным, как будто он сдерживал себя из последних сил. — Что вы тут делаете?

Он шагнул ещё раз. И ещё. Каждое движение было пружинистым, готовым к прыжку. Он не смотрел на меч, хотя тот пылал в нескольких шагах от группы. Он смотрел на Шисса. На его хвост. На амулет, который всё ещё висел на кончике.

Вокруг, там, где остановившиеся Термиане замерли, начал подниматься шум. Тихий, почти беззвучный, но в нём чувствовалось напряжение. Кто-то шептался, кто-то качал головами, кто-то переводил взгляды с Рэна на Шисса и обратно — и в этих взглядах было любопытство, смешанное со страхом. Они не знали, кто прав. Они просто ждали, чем кончится.

— Я... мы... — Шисс запнулся. Его голос, ещё минуту назад уверенный и вкрадчивый, сейчас сбивался, терял шипение. Он попытался отступить на хвосте, но Рэн был уже слишком близко. — Мы просто разговаривали... Она сказала, что...

— Что она сказала? — Рэн шагнул ещё раз. Теперь он стоял прямо перед Шиссом, нависая над ним, хотя тот был выше на своём змеином хвосте. — Я тебя спрашиваю. Что она сказала?

Шисс молчал. Его глаза бегали от Рэна к мечу, от меча к своим спутникам. Коренастый и тощий за его спиной замерли, не смея двинуться. Огонь на клинке взметнулся выше, бросая длинные тени на снег.

— Я... — начал было Шисс.

— Заткнись, — оборвал его Рэн. — Я не тебя спрашиваю.

Он перевёл взгляд на меня. И в этом взгляде, в этой вспышке, я увидела всё: тревогу, злость, облегчение. Он смотрел на меня, проверяя, цела ли я. Видел ли он амулет? Видел, как Шисс держит его на кончике хвоста?

— Лили, — сказал Рэн. Голос стал тише, ровнее, но в нём всё ещё кипело. — Ты в порядке?

Я кивнула. Молча. Я не могла говорить. Не могла оторвать взгляд от его глаз.

Рэн выдохнул. Коротко, сквозь зубы. И снова посмотрел на Шисса.

— Отдай. Сейчас. Пока я не передумал.

Шисс моргнул. Его хвост дрогнул, амулет качнулся. Я видела, как он колеблется, как его длинные, узловатые пальцы сжимаются и разжимаются. Он смотрел на Рэна, на пылающий меч, на меня. И что-то в его взгляде изменилось. Он понял. Понял, что проиграл.

— Хорошо, — прошипел он. — Хорошо. Бери.

Он дёрнул хвостом. Амулет, сорванный с нити, полетел в мою сторону. Не аккуратно, не бережно. Просто швырнул, как ненужную вещь.

Я едва успела поймать. Раковина ударилась в ладони. Я сжала её в кулаке и прижала к груди. Тёплая. Почти живая. Словно она скучала по мне.

Шисс не стал ждать. Он развернулся на хвосте, скользнул по снегу, увлекая за собой коренастого и тощего. Они убрались так же бесшумно, как и появились. Только борозды на снегу напоминали о том, что они здесь были.

Колонна, замершая на мгновение, снова ожила. Кто-то отвернулся, кто-то пошёл дальше, кто-то ещё пару мгновений смотрел, но потом тоже двинулся. Напряжение рассеялось, уступив место обычной суете. Им не было дела до случившегося. Главное, что никто не пострадал. Все разошлись.

Все, кроме нас.

Тишина. Настоящая. Не та, что до свиста. Не та, что после. Тишина, в которой остались только мы, снег, пылающий меч и холодный ветер.

— Спасибо, — сказала я.

Голос был тихим, почти шёпотом. Но Рэн услышал. Он повернулся ко мне, и его лицо — злое, напряжённое — вдруг расслабилось. Чешуя на скулах чуть опала, хвост за спиной перестал биться.

— Ха-а... — выдохнул он. — Всегда пожалуйста.

Он подошёл к мечу. Сначала просто стоял над ним, глядя на то, как пламя лижет матовую сталь. Потом протянул руку, сжал рукоять. Огонь дрогнул, вспыхнул в последний раз — и погас, оставляя только холодный серый клинок.

И в тот же миг что-то маленькое, оранжевое, мерцающее спрыгнуло с гарды на снег. Искра. Он скатился по насту, подпрыгнул и шмыгнул в фонарь, висящий сбоку от саней. Внутри зажглась тёплая, уютная искра, осветившая деревянный борт мягким оранжевым светом.

Рэн хмыкнул, глядя на духа:

— Раскомандовался. Сначала меч зажёг, теперь в лампу забрался, как будто сам всё решил.

Искра в ответ вспыхнула ярче — возмущённо, обиженно — и тут же снова потускнела до обычного тёплого свечения.

— Знаю-знаю, — проворчал Рэн, выдёргивая меч изо льда. — Без тебя бы не справился.

Он сунул клинок в ножны за спиной и повернулся ко мне.

— Они тебя не тронули? — спросил он. — Не навредили?

Я покачала головой.

— Нет. Не успели.

Я подумала про себя: не успели. Потому что ты пришёл. Потому что ты всегда приходишь.

— Хотели сани, — сказала я. — Через амулет. Сказали, что я могу не торопиться с решением.

— М-м... — Рэн фыркнул, скрестил руки на груди. — Это была их ошибка. Им стоило бежать быстрее.

Я улыбнулась. Тихо, почти незаметно. Потом вспомнила про амулет в руке. Разжала пальцы, посмотрела на раковину. Та самая половина. Та, что он сорвал с моей шеи. Я провела пальцем по краю — там, где она должна была соединяться с другой.

— Мм? — промычала я вопросительно, глядя на Рэна. — Ты что-то хотел сказать?

Он усмехнулся. Хвост за спиной чуть приподнялся — удовлетворённо, почти гордо.

— Догадайся, — сказал он.

И сунул руку в карман.

Я смотрела, как он достаёт что-то, зажатое в кулаке. Тёмное, маленькое. Он протянул руку, разжал пальцы. На его ладони лежала вторая половина. Моя.

Я ахнула. Негромко, но он услышал.

— Нашёл в шатре, — сказал Рэн. — Под подстилкой. Когда уже сворачивал его, заметил. Ты, видимо, торопилась утром и обронила.

Я взяла половину дрожащими пальцами. Холодная, как и первая. Но внутри — тёплая. Как будто она ждала. Как будто знала, что вернётся.

Я соединила их.

Две половинки сомкнулись с тихим, почти неслышным щелчком. Амулет стал целым. Серая, шершавая внешняя сторона, три отверстия вдоль края. Но если повернуть, если взглянуть в щель между створками, то оттуда будет пробиваться свет. Глубокий, синий, переливающийся перламутром, как северное сияние, запертое во льду.

Я поднесла его к губам. Вдохнула. И заиграла.

Звук был тихим, но чистым, как вода, как ветер, как тот шум, который я слышала во сне. Он лился из амулета, отражаясь от льда, от снега, от неба. Простая мелодия, которую я не знала, но которая была внутри меня. Как дыхание. Как пульс. Как что-то, что Мистер Они вложил в раковину, когда отдал её мне.

Рэн молчал. Смотрел, как я играю. Как свет переливается в его глазах. Как амулет дышит вместе со мной. Даже Искра в фонаре затихла, перестала мерцать, замерла, слушая.

Я закончила. Медленно опустила руки.

— Где ты нашёл её? — спросила я.

— В шатре, — повторил он. — Под подстилкой. Ты, наверное, обронила утром, пока собиралась.

— Я... — начала я, но не договорила.

Я знала, что не обронила. Я помнила, что оставила её там. На подстилке. Нарочно. Как будто знала, что Рэн найдёт её. Как будто знала, что половинки должны воссоединиться именно сейчас.

— Спасибо, — сказала я. — Правда.

— Мм, — Рэн фыркнул, но я видела, как его хвост чуть дёрнулся — довольно, смущённо. — Засиделись мы тут. Пора двигаться.

Он подошёл к саням, закинул походную сумку с шатром в кузов, поправил упряжь. Я смотрела на него, на амулет в руках, на снег, блестящий в лучах солнца. И думала о том, что всё встаёт на свои места. Медленно, но верно.

Рэн сел рядом. Тряхнул поводья. Сани качнулись и двинулись вперёд.

— Держись, — сказал он. И на моём лице непроизвольно растянулась улыбка.

Караван тянулся по ледяной равнине, как та же самая нитка бус, что в первые дни, только бусины стали реже, а нить длиннее. Сани скрипели, полозья оставляли за собой две ровные борозды, которые ветер тут же начинал заметать. Вьючные звери фыркали, выпуская облачка пара, и их дыхание застывало в воздухе, оседая на мордах тонкой ледяной коркой.

Всё же в этом движении была своя странная гармония. Те, кто мог идти, шли. Те, кто не мог, ехали на санях. Те, у кого были силы, помогали тем, у кого их не было. Кто-то окликал отстающих, кто-то подходил к тем, кто шёл с пустым взглядом, клал руку на плечо, говорил что-то ободряющее. Коротко, без лишних слов. «Держись», «ещё немного», «мы рядом». Это помогало. Ненадолго, но помогало. Люди поднимали головы, кивали, снова переставляли ноги. Нить держалась.

Лили смотрела на это с саней. Рядом, совсем близко, держались свои, те, кто знал друг друга с рождения, кто рос в одних туннелях, дышал одним воздухом. Они не обсуждали это, не говорили о солидарности. Просто когда вьючный зверь падал и не вставал, кто-то из их же клана забирал груз себе. Когда женщина выбивалась из сил, её сестра забирала её детей в свои сани. Когда старейшина с трудом поднимался с места, его внук подавал руку, и они шли дальше вместе.

Но те, у кого никого не осталось, оставались одни. Лили видела их. Они брели по краю колонны, сгорбившись, с пустыми глазами, и никто не подходил к ним. Никто не предлагал помощи. Потому что некому было. Потому что их семьи, их кланы, их туннели остались там, подо льдом. И теперь они шли сами по себе, как будто их уже не существовало.

Она смотрела на это, и внутри неё что-то сжималось. Не от страха. От понимания. Она и Рэн были такими же. Никто не подойдёт к ним. Никто не предложит разделить паёк или согреть в своей палатке. Они не были частью этой системы, системы, где свои держатся вместе, а чужие остаются за бортом. Они были чужими для всех. И единственный, кто мог подойти к ней, был рядом. Шёл за санями, держался близко, не отставал.

Рэн не удивлялся тому, что видел. Он вырос в этом мире. Он знал, как работают кланы. Значит, он знал, что для них это правило не работает.

День сменял ночь. Ночь сменяла день.

Солнце поднималось над горизонтом, заливая снег розоватым светом, и опускалось, оставляя после себя холодную синеву, в которой загорались звёзды. Караван двигался. Монотонно, размеренно, будто кто-то завёл механизм и забыл его выключить. Но в этом движении была своя простота. Свой покой. Когда остаётся только идти и не думать о том, что будет дальше.

Люди шли молча. Смотрели вперёд. Их лица были уставшими, но не пустыми. Кто-то изредка перекидывался короткими фразами о погоде, о том, сколько ещё до следующей остановки. Не о важном. О бытовом. То, что помогает держаться.

Другие, те, чьи глаза давно стали пустыми, остались где-то позади. Лили не видела, когда именно они отстали. Может быть, ночью, когда лагерь сворачивался, кто-то просто не проснулся и его не стали ждать. Может быть, днём, когда силы кончились, и ноги отказались переставляться, а рядом никого не оказалось. Она не знала. Она просто заметила, что их стало меньше. Что те, кто смотрел в никуда, больше не шли рядом.

Дети иногда бегали между санями, но уже не так шумно, как в первые дни. Игривость уступила место усталости. Они не визжали, не кидались снегом. Просто иногда подбегали к родителям, хватали за рукав, получали кусок пайка и снова забирались в сани, укутанные в тёплые одежды.

Лили смотрела на них с саней. Рэн шёл рядом. Хвост больше не прятался под плащом, он нёс его открыто, и никто уже не обращал на это внимания. Или обращал, но меньше. Люди привыкли. Или просто устали замечать.

— Они затихли, — сказала она однажды, кивая в сторону детей.

Рэн посмотрел туда. Двое малышей сидели на краю саней, прижавшись друг к другу, и молча смотрели на бесконечный снег.

— Все устали, — ответил он. — Это нормально.

Лили кивнула. Она знала, что усталость это не всегда плохо. Иногда она просто означает, что ты всё ещё идёшь. Что ты не сдался.

Вечером лагерь останавливался. Палатки вставали в неровные ряды, из труб поднимался серый дым. Раздавали пайки. Кто-то сидел у костров и смотрел на огонь, не отрываясь. Кто-то ложился спать сразу, как только шатёр был готов. Детей укладывали, укутывали, и они засыпали почти сразу, без снов, без криков, просто проваливаясь в тишину.

Лили сидела в санях, сжимая в руках амулет. Две половины сомкнулись в целое, и в этой целостности было что-то правильное. То, чего не хватало вокруг. Завершённость.

Рэн сидел рядом на краю саней, привалившись спиной к борту, и смотрел на огни лагеря. Его глаза, янтарные, с вертикальным зрачком, скользили от одной тени к другой. Он не считал палатки. Не считал людей. Он просто смотрел.

— Раньше здесь было шумно, — сказала Лили. — Дети бегали. Смеялись.

— Было, — согласился он.

В воздухе повисло молчание.

— Пройдёт, — сказал Рэн. — Или не пройдёт. Но мы в любом случае идём.

Лили смотрела на снег, который медленно падал из темноты. Снежинки кружились, оседали на плащ, таяли от тепла её дыхания. Она думала о том, как всё меняется. Как шум сменяется тишиной. Как смех уступает место молчанию. И как в этом молчании есть что-то своё, тревожное, но и очищающее.

— Мы идём, — повторила она.

Словно пробуя это слово на вкус.

Караван двигался дальше.

Солнце снова встало. Солнце снова село.

И они всё ещё шли в этой бесконечной спирали смены дня и ночи.