Глава 1. Исповедь человека, который всё потерял

Я был красивым.

Это не скромность и не хвастовство — это просто факт, который я научился воспринимать как нечто само собой разумеющееся, как цвет волос или форму носа. Я был красивым, и весь мир знал об этом. В школе девушки оборачивались вслед. В старших классах они приносили мне кофе перед занятиями. На улице мне говорили комплименты незнакомые люди. Это было настолько естественно, что я перестал это замечать — как перестаёшь замечать звук собственного дыхания.

Но красота — это не просто красота. Это власть. Это инструмент. Это открытая дверь в любой мир, в любую компанию, в любую жизнь. Я это понимал на уровне инстинкта, может быть, даже не осознавая полностью. Я просто использовал это, как используют клавишу на клавиатуре — нажимаешь, и что-то происходит. Нажимаю улыбку, и девушка краснеет. Нажимаю взгляд, и она делает то, что я хочу. Это было естественно и правильно, потому что я не думал об этом как о манипуляции. Для манипуляции нужна отрицательная коннотация, а здесь был просто... порядок вещей. Я был выше. Это же очевидно.

Раньше я жил в провинции — в городе, который на карте занимает едва ли пару миллиметров, но в котором я был королём. Мой отец был продюсером, достаточно известным в местных кругах, чтобы я мог ходить с чувством, что имею вес. Достаточно успешным, чтобы я мог позволить себе то, о чем другие парни могли только мечтать. Я был круглым отличником — не потому что учёба была моей страстью, а потому что это было частью имиджа, частью образа успешного парня, который может позволить себе всё. Медаль на груди выглядела хорошо на фоне дорогих рубашек.

Я играл в театре. Отец мне это организовал, потому что это было модно, потому что это дополняло образ, потому что театр — это место, где люди смотрят на тебя с восхищением. Я не был хорошим актёром, но я был красивым актёром, и этого было достаточно. Публика смотрела на меня, я это чувствовал, как чувствуешь, когда на тебя светит солнце. И я любил эту роль — не роль персонажа, а роль себя. Главного героя своей собственной жизни.

В школе было легко. Слишком легко. Я не нуждался в дружбе, потому что вокруг меня было столько людей, которые хотели быть со мной. Я не нуждался в уважении, потому что мне хватало восхищения. Я не нуждался в любви, потому что... потому что я не верил, что это существует. Любовь была для кино, для песен, для людей, которые нуждаются в иллюзии. Я был выше иллюзий. Я был реальностью.

И я получал удовольствие от этого. От ощущения, что я могу взять любую девушку, сделать так, чтобы она влюбилась, а потом бросить её, потому что мне надоело. Это было похоже на игру, на головоломку, на задачу с известным решением. Я ставил себе вызовы: познакомиться с девушкой, заставить её влюбиться, довести до слёз, а потом обсуждать её с друзьями, описывая, как легко было её «купить» красивой рубашкой или комплиментом. Мои друзья смеялись. Девочки плакали в туалетах. Я был доволен.

Я не называл это жестокостью. Жестокость — это когда делаешь больно намеренно, с целью причинить вред. А я просто развлекался. Просто был молодым. Просто было скучно. Как можно было ожидать, что я буду серьёзным, когда весь мир был моей игровой площадкой? Как можно было ожидать, что я буду думать о чувствах людей, когда я даже не был уверен, что чувства вообще что-то значат?

И вот я пришёл в институт.

Москва встретила меня холодом. В столице я не был королём. Я был одним из многих красивых парней. Это было... шокирующе. Внезапно мой размер больше не был самым главным. Внезапно девочки не приносили мне кофе. Внезапно я был просто человеком, а не центром вселенной. И это было больно, потому что я не привык к боли, не привык к отказу, не привык к тому, что кто-то может сказать мне «нет».

Я учился на прикладной математике. Я выбрал это не потому, что люблю математику, а потому что это звучит солидно, потому что это сложно, потому что если я буду отличником по математике, я останусь отличником хотя бы в чём-то. И в начале я действительно был хорошим студентом. Но учиться пришлось, а развлекаться хотелось. Мир был новый, неизведанный, и я был готов его завоевать, потому что я был готов завоевать всё в своей жизни.

А потом я встретил её.

Её имя было... не важно. Это не имеет значения, потому что она для меня давно перестала быть человеком. Я встретил её на первом курсе, на паре по русской литературе, и когда она улыбнулась мне, я почувствовал что-то новое. Это было похоже на боль, но приятную боль, боль, которая притягивает тебя к её источнику.

Она была красивой, но не так, как я. Она была интересной, но не такой интересной, как я думал о себе. Она была умной, но её ум был направлен на понимание книг, на анализ человеческой природы, а не на манипуляцию. И это, я думаю, было то, что меня привлекло. Она была противоположностью мне. Она была... реальной. Настоящей. Не игра, не пазл, не задача с известным решением.

Я влюбился в неё.

Я до сих пор не верю, что влюбился. Это казалось невозможным для человека, которым я был. Но я влюбился. Я был слеп к её недостаткам — и их было много, как оказалось. Я не видел, как она врала мне, как она говорила одно подругам, а другое мне. Я не видел, как она манипулировала, как она использовала мои чувства, потому что я был слишком занят тем, что её использовал. Нет, не использовал — любил. Это было не использование, это была любовь.

Мой отец сразу невзлюбил её. Он посмотрел на неё один раз и сказал, что она не для меня. Он попросил объяснить, почему я провожу с ней время, почему я изменяю свои планы из-за неё, почему я становлюсь не собой. Я не слушал его. Я думал, что отец просто не понимает, что любовь — это важнее, чем деньги, чем успех, чем мнение других людей. Я думал, что я нашёл что-то настоящее, и отец просто завидует.

Потом отец поставил ультиматум: «Или я, или она». Это были его точные слова. Или семья, или эта девушка. Выбирай.

И я выбрал её.

Это был самый глупый выбор в моей жизни. Но я не знал этого тогда. Я думал, что я герой романа, что я готов пожертвовать всем ради любви. Я разорвал отношения с родителями, перестал отвечать на звонки матери, запретил отцу писать мне. Гордость была сильнее страха, жажда доказать, что я прав, была сильнее здравого смысла.

Первый год был хорошим. Мы были вместе, мы любили друг друга — или я думал, что любим. Отец присылал деньги на учёбу — я не просил, но он присылал, потому что он был моим отцом, и даже когда я отвергал его, он не отвергал меня полностью. Видимо хотел показаться в моих глазах лучше, чем он был на самом деле. Я жил в общаге, потому что отец решил, что я должен научиться ценить деньги. Это был способ его научить меня, способ показать, что в мире не всё просто и легко, как я думал, когда я был королём провинциального города.

Я начал подрабатывать. Репетиторство, доставка, фриланс — что угодно, лишь бы получить деньги, чтобы я мог быть с ней, мог водить её в кафе, мог дарить ей подарки. Учёба стала вторичной. Интерес к математике исчез. Я был увлечён одним — быть счастливым, быть с ней, доказывать всем, включая себя, что я сделал правильный выбор.

И потом произошла измена.

Я обнаружил это случайно. Её телефон, экран загорелся, сообщение от парня из её учебной группы, что-то про «вчера было прикольно, давай ещё раз». Я посмотрел. Я не должен был смотреть, но я посмотрел. И я увидел всё. Месяцы лжи, месяцы её, которая рядом со мной была одной, а рядом с другим парнем была совсем другой. Месяцы моей слепоты.

Она не стала отрицать. Она сказала, что ей было скучно, что я был слишком навязчивым, что я ожидаю от неё слишком много. Что я хотел, чтобы она была кем-то, кем она не хотела быть. И в словах было столько ядовитой правды, столько боли, что я не смог ответить. Я просто стоял и смотрел, как она собирает свои вещи и уходит из моей жизни.

Потом она рассказала всем.

Она сказала, что я был абьюзером, что я контролировал её, что я психологически её ломал. И люди, которые не знали меня, поверили ей. Люди, с которыми я учился, поверили ей. Мой имидж разрушился за несколько дней. Я стал парнем, который издевается над девушками, который их контролирует, который — о, боже — который травит их психологически.

Никто не спросил мою версию. Никто не интересовался, что произошло на самом деле. Просто я стал врагом, и этого было достаточно.

Я потерял друзей. Я потерял успех в учёбе. Я не потерял гордость — этой чёртовой гордости, которая не давала мне позвонить отцу и сказать, что я был неправ. Потому что если я позвоню, если я попрошу прощения, это будет означать, что отец был прав. Что девушка была плохой для меня. Что я был идиотом, который выбрал неправильно. И я не могу с этим согласиться.

Два года я деградировал. Я ходил на пары, но я не слушал. Я подрабатывал, но я был безразличен к работе. Я жил, но я не был живым. Я превратился в привидение, которое ходит по Москве, по общаге, по университету, по паркам, и ничего не чувствует, потому что чувствовать — это означает признать, что я ошибся, и я не мог это признать, ведь короли не ошибаются.

И три дня назад я перестал есть.

Это произошло не резко. Это было постепенно. Сначала я забыл про завтрак. Потом про ужин. Потом про обед. Моё тело требовало пищи, но мой ум был выше этого, был выше базовых потребностей животного. Вода казалась горькой. Еда казалась пеплом в рту. Я просто лежал на кровати, в комнате 333 общаги, и смотрел в потолок.

И вчера кто-то из бывших одногруппников написал в чат: «Ты мёртв для нас».

Это был последний гвоздь в крышку гроба.

Я вышел из общаги, потому что нужно было куда-то идти, потому что мой организм двигался по инерции, потому что какая-то оставшаяся часть меня помнила, как ходить. Я шёл по Москве, серый город, серые люди, серое небо, серая жизнь. Всё было серо. Даже кофе, который я видел в витринах, казался серым.

И я пришёл на мост.

Апрельский ветер хлестал по лицу, холодный, мокрый, враждебный. Я положил руки на перила и посмотрел вниз. Вода казалась чёрной и живой, как если бы она дышала, как если бы она звала меня. И я понял, что это — это то, о чём я думал последние дни. Это ответ на все мои вопросы. Это конец.

Я был красивым, и теперь я был ничем.

Я был успешным, и теперь я был неудачником.

Я был живым, и теперь я был готов стать мёртвым.

Я поднялся на перила. Мой ноги уже двигались, мой разум уже согласился, моё сердце уже смирилось. Это было просто — буквально просто, это было самое простое, что я делал в жизни. Просто отпустить. Просто позволить земле тянуть меня вниз. Просто перестать существовать.

Я почти прыгнул.

Но тогда я услышал голос.

— Юноша, постой, — раздалось у меня за спиной.

Голос был хриплым, властным, странно спокойным. Он звучал не как голос человека, который пришёл спасать. Он звучал как голос того, кто знает, что произойдёт, и просто интересуется, будет ли это следующее слово или жест рукой. Я обернулся.

В двух шагах от меня стоял человек.

Высокий, полностью закутанный в длинный плащ, который выглядел так, как будто он пережил столетия. На нём был капюшон, который скрывал большую часть его лица в тени. Но его глаза были видны — чёрные, пронзительные, совсем не старческие, хотя вокруг них были самые глубокие морщины, которые я когда-либо видел.

— Куда спешишь? — спросил он, и его вопрос звучал не как попытка спасти меня, а как любопытство профессионала, который видел уже много попыток. — Неужели ты видишь только один путь? Неужели в твоём словаре есть только одно слово — конец?

Я не знал, как ответить. Я не знал, кто этот человек, откуда он взялся, как он узнал, что я здесь. Но что-то в его тоне заставило меня ответить. Что-то в его безразличии разбудило во мне гнев.

— Кто вы? — спросил я, и голос мой дрожал. — Что вам нужно?

— Я тот, кто приходит, когда кто-то решает, что время закончилось, — ответил старик. — Я тот, кто видит людей, которые готовы уйти. Отойди от края, пока мы оба в этом бренном мире.

И в этот момент во мне взорвалось всё.

Вся боль, всё отчаяние, все месяцы, когда я молчал, когда я подавлял, когда я старался быть сильным — всё это вышло наружу, как вулкан.

— Да что вы знаете о моей боли?! — кричал я, и мой голос разносился над Москвой, над мостом, над водой. — Кто вы такой, чтобы меня останавливать?! Я был красивым, я был успешным, я был нужным! И я разрушил все это сам! Я выбрал неправильно, я поверил неправильно, я любил неправильно! Я один! Полностью один! И нет никого, кто бы это понимал!

Слёзы текли по моему лицу. Я не помнил, когда в последний раз плакал. Наверное, в детстве, когда ещё не знал, что сильные люди не плачут, что красивые люди не плачут, что люди, которые понимают мир, не плачут.

Старик не двинулся. Он просто стоял и слушал.

— Я понимаю, — сказал он, и в его словах была такая глубина, что я поверил ему, хотя не знал, почему. — Одиночество — это не отсутствие людей вокруг. Одиночество — это когда ты не узнаёшь себя в зеркале. Когда ты смотришь на своё отражение и видишь чужого.

Эти слова попали в сердцевину моей боли.

— Зачем жить? — прошептал я.

— А ты пробовал изменить? — спросил он, и его вопрос был как удар молота. — Действительно пробовал? До скрежета в зубах, до дрожи в коленях, до крови на руках? Или ты просто решил, что всё кончено, потому что это кажется проще?

Я не ответил.

— Мир не спасает, мальчик, — продолжил старик. — Мир не приходит и не говорит: «Вот, извини, я был неправ насчёт тебя, ты на самом деле хороший». Только ты можешь спасти себя. Только ты можешь решить, что вставать стоит того. Даже если завтра будет точно так же, как вчера.

Он протянул руку и коснулся моего лица.

И боль.

Боль, которая была острее, чем всё, что я чувствовал раньше. Боль, которая была реальнее, чем я сам. Боль, которая была как если бы кто-то рассекал мой глаз изнутри, как если бы что-то острое, беспощадное, отчаянное резало мне зрачок.

Кровь. Горячая, жгучая, настоящая кровь текла по моему лицу. Я кричал, но голоса не было, или он был слишком далеко, чтобы его слышать. Мир покраснел, потом побелел, потом исчез.

Когда зрение вернулось, старика уже не было.

Не ушёл, не скрылся. Просто исчез, как если бы его никогда и не было.

Только кровь доказывала, что это произошло. Только боль в глазу была реальной.

Я вытер лицо и пошёл прочь от моста. Мой организм двигался, мой разум был в тумане. Я не прыгнул. Я отошёл от края. Я не знал, почему, но я отошёл.

И когда я посмотрел в лужу, я увидел, что мой левый глаз светится.

Фиолетовым светом.

И в зрачке тонкий вертикальный разрез.

Как если бы в меня что-то попало.

Как если бы я был отмечен чем-то, чем-то древним, чем-то, чего я не понимал.

Я не знал, что это означает.

Я только знал, что теперь я не могу умереть.

Потому что я уже умер, когда стоял на мосту.

И что-то другое в моём глазу только что проснулось.

Глава 2. Гнев избранного

Апрельская ночь была холодной и мокрой, как гниющее мясо. Я шёл от моста к общежитию, и мой левый глаз светился под закрытыми веками — я это чувствовал, как чувствуешь боль зуба, который ноет. Фиолетовое свечение просачивалось сквозь мою кожу, и я знал, что это не воображение, не галлюцинация, не последний порыв мозга, который пытается спасти своего хозяина от смерти.

Это было реально.

И это злило меня так, как я не был зол со времён школы, когда какой-то пацан осмелился запротестовать против моего решения, и я сломал ему палец, просто потому что мог.

Старик. Тот чёртов старик с его плащом, с его глазами, с его глупыми философскими речами о том, что жизнь стоит того, чтобы жить. Как он посмел? Как он посмел воспользоваться моей слабостью, моим отчаянием, моим решением, которое я принял ясно и сознательно?

Я стоял на мосту и хотел умереть. Это был мой выбор. Мой. Никакого ультиматума, никаких слов отца, никаких игр. Просто я и пустота, которая ждала внизу. И этот старик пришёл и сказал: нет, ты не имеешь право выбирать. Я заберу этот выбор у тебя.

И он это сделал. Он коснулся моего лица и отнял у меня выбор. И оставил мне что-то другое — боль, странный свет, этот чёртов разрез в моём глазу, который светит, как маяк для всех, кто захочет на меня посмотреть.

Никто не спрашивал меня, хочу ли я этого. Никто не спрашивал, согласен ли я. Старик просто сделал это, как если бы я была его собственность, которую он может использовать, как ему угодно.

Раньше я не позволил бы никому со мной так обращаться. Раньше, когда я был королём, когда я был красивым и успешным и мне всё было позволено. Любой, кто осмелился бы мне перечить, был бы уничтожен — не физически, нет, это было бы слишком просто и скучно. Психологически. Социально. Я бы осмеял его настолько, что он забыл бы, что когда-то был человеком.

И сейчас эта ярость вернулась. Это были не слёзы на мосту, не отчаяние, не смирение. Это был гнев во всей его чистоте, гнев человека, который привык, что ему повинуются, и внезапно обнаружил, что его проигнорировали, что его воля была попрана.

Улицы Москвы, по которым я шёл, были мёртвыми.

Не просто пусто — они были пусты в той степени, в которой может быть пусто только что-то мёртвое. Серый асфальт, чёрные силуэты домов, серые стены, чёрные окна. Свет уличных фонарей казался не жёлтым, а грязным, как если бы лампочки светили сквозь толщу земли, из гроба. Где-то далеко гудела машина — звук был глухой, мёртвый, как голос привидения. Редкие люди на улицах выглядели как тени, как если бы они не совсем существовали, как если бы они были отпечатками реальных людей, которые когда-то здесь прошли.

Я был единственным, кто был настоящим.

Единственным, потому что мой левый глаз светился — светился фиолетовым светом, который прорезал серость Москвы, как острый нож режет масло. Я видел своё отражение в витринах закрытых магазинов, и это отражение было единственным цветным, единственным живым в этом сером мире. Мой глаз был как маяк, как свеча в темноте, как последний признак того, что я всё ещё существую, что я всё ещё здесь, что я всё ещё имею значение.

Но это было отвратительно.

Это было как если бы кто-то выкрасил мои вены в фиолетовый и вытянул их наружу, чтобы все видели, что внутри меня что-то не так. Это было как если бы я носил на лице табличку: «Я заражён. Я изменён. Я уже не совсем человек».

Я попытался объяснить себе логически, что произошло.

Вариант первый: галлюцинация. Я стоял на мосту, готовый к смерти, организм находился в состоянии экстремального стресса, мозг выпустил все возможные химические вещества для уменьшения боли. Старик — проекция моего подсознания. Свет в глазу — образ, созданный моим же разумом. Логично. Складно. Рационально.

Но боль была слишком реальной. Разрез в глазу был слишком конкретным. Я чувствовал каждую секунду, как что-то движется в моём зрачке, как будто там живёт что-то, что дышит в такт с моим сердцем.

Вариант второй: я сошёл с ума. Полностью и необратимо. Это объясняет всё — и галлюцинацию старика, и свет, и это ощущение, что я больше не совсем я. Просто человек, который сошёл с ума на мосту, и теперь ходит по Москве и видит вещи, которые видит только он.

Это было логичнее, чем допускать, что произошло что-то невозможное.

Вариант третий: это произошло на самом деле.

Я выбросил этот вариант из головы, как выбрасывают гниющий фрукт. Невозможно. Мир не работает так. Мир — это математика, это физика, это причины и следствия. Старики не появляются из ниоткуда и не дают тебе сверхспособности, рассекая твой глаз. Это не происходит. Это не может произойти.

И всё же я знал, что это произошло.

Я дошёл до общежития примерно в три часа ночи. Здание было чёрным, как гробница, с редкими окнами, за которыми горел свет. Над входом висела единственная лампочка, которая мигала, как будто вот-вот должна была умереть. Я вошёл внутрь.

Коридоры были пусты. Звук мои шагов был громким в этой тишине, как если бы я ломал что-то просто идя. Лестница была крута и узка, перила были липкие от чужого пота. Второй этаж, третий этаж. Мой этаж.

Коридор третьего этажа был длинным и чёрным, как живот кита. Двери справа и слева выглядели одинаково — серыми, безличными, как если бы за каждой из них жили не люди, а машины, которые совершают одни и те же движения каждый день. Дверь 333. Моя комната.

Я открыл её.

Первокурсник спал на своей кровати, дыша тяжело, с присвистом. Аспирант так и не появился. Комната была серой, потолок был серым, стены были серыми, и только моё отражение в маленьком зеркале над столом было цветным, было живым, было реальным.

Я подошёл к зеркалу.

На меня смотрел человек, которого я не узнавал. Это был я — те же черты, то же лицо, но это был и не я. Это был урод, это был объект, это был что-то, что требовало быть уничтоженным.

Волосы были грязными и спутанными.

Лицо было бледным, почти белым, как мёртвый.

Глаза были мёртвыми.

И левый глаз светился.

Фиолетовое, нежное, живое свечение. В нём была жизнь, в то время как всё остальное во мне было мёртво. Я видел в этом свечении что-то, что смотрит на меня, что-то, что не было мной, что-то чужое, что-то враждебное, что-то...

Я закричал.

Не кричал правильно, а издал звук, который я не знал, что я могу издать — звук раненого животного, звук человека, который только что понял, что он больше не один в своём теле, что его тело уже больше не принадлежит только ему одному.

Первокурсник проснулся и посмотрел на меня сонным взглядом.

— Ты в норме? — спросил он, но не по-настоящему интересуясь, а скорее механически.

Я не ответил. Я просто смотрел на своё отражение, на этот светящийся глаз, на этот разрез в моём зрачке, и чувствовал, как внутри меня растёт ненависть. Ненависть к старику, ненависть к этому свету, ненависть к этому новому существу, которое теперь жило в моём глазу и смотрело на мир моими глазами.

Первокурсник перевернулся на другой бок и вернулся ко сну.

Я сидел на краю своей кровати и смотрел на свои руки. Они дрожали. Не от холода, не от страха, а от ярости. От чистой, неразбавленной ярости человека, которого обидели.

Я был красивым. Я был сильным. Я был нужным.

И потом я был никем. И я принял это, я согласился с этим, я выбрал конец.

И потом этот старик пришёл и сказал: нет, ты будешь жить. Как он посмел? Как он посмел принять за меня такое решение? Как он посмел отнять мой выбор?

Утро пришло серым и холодным.

Я не спал. Я просто сидел на кровати и смотрел в окно, на серый парк, на серые деревья, на серое небо. Весь мир был серый, и это была моя вина. Это была моя депрессия, моя боль, мой гнев, который окрасил весь мир в оттенки пепла.

Первокурсник встал, погремел какими-то вещами, пошёл в душ.

Я дождался, пока он вернётся и уйдёт, потом пошёл в общую умывальную.

Там было несколько других студентов, которые готовились к дню. Я встал к раковине, включил воду и начал мыть лицо. Вода была ледяной, но я не чувствовал холода. Я чувствовал только ненависть, которая кипела внутри меня, как вулкан, который вот-вот должен был извергнуться.

Я посмотрел в зеркало над раковиной.

И вдруг понял, что все смотрят на мой глаз.

Не смотрели и отворачивались, нет. Они смотрели и не могли отвернуться. Мой левый глаз светился так ярко, что освещал мокрый пол, мокрые руки, мокрое лицо парня, который стоял рядом и казался мертвецом на фоне этого фиолетового сияния.

Я закрыл левый глаз, но свет просачивался сквозь веко.

Я наклонил голову вниз, но свет отражался от воды в раковине.

Я надел одежду, которая полностью закрывала мою шею и руки, но ничего не могло скрыть мой глаз.

Я попробовал не смотреть на людей, но чувствовал их взгляды, как физическую боль, как удары, как если бы они плевали мне в лицо.

В коридоре общежития я встретил девушку из соседней комнаты.

Она увидела мой глаз и остановилась, как вкопанная. Её лицо побледнело. Её глаза расширились. Она открыла рот, но ничего не сказала, просто отскочила в сторону, как если бы я был заразен.

Это вызвало во мне что-то.

Ярость. Чистая, белая ярость, которая заполнила мой позвоночник, которая вскипела в моей крови, которая требовала выхода.

Как она осмелилась смотреть на меня так, как если бы я был чудовищем? Как она осмелилась отпрянуть? Раньше я был красивым, и она могла только мечтать обо мне. А теперь я светлячок с проклятием, и она смотрит на меня с отвращением?

Нет. Это было неправильно. Это было несправедливо. Это было преступлением против меня.

Я повернулся и начал идти за ней.

— Стой, — сказал я, и в моём голосе была такая ледяная ярость, что она остановилась. — На что ты смотришь?

Девушка не ответила. Она прижалась спиной к стене, как если бы хотела пройти сквозь кирпич.

— Я тебя спросил, — продолжил я, и мой голос был голосом того парня со школы, того, кто привык, что ему повинуются, того, кто не привык слышать «нет». — Зачем ты смотришь на мой глаз?

Девушка не ответила. Её губы дрожали. Из её глаз текли слёзы, но не слёзы жалости, а слёзы страха.

И это доставило мне удовольствие.

Не добрый плод удовольствия, не радость, а чёрное, гнилое удовольствие человека, который наконец нашёл способ причинить боль, которая не рассеивается в воздухе, как слова, а остаётся, как синяк, как рубец, как физическое доказательство его власти.

— Ты думаешь, я урод, — сказал я, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты думаешь, я чудовище. Может быть, ты права. Но это неважно. Потому что я был красивым, и девушки желали меня, и я был силён, и люди боялись меня, и это всё потому, что я это позволял. Я позволял быть красивым, я позволял быть сильным, и я могу позволить себе быть чудовищем. И тогда твой страх будет... справедливым.

Я не закончил предложение. Я просто ушёл, оставив её прижатой к стене, с потоками слёз на лице, с понимаем того, что она только что встретила что-то, что была наполовину человеком и наполовину... чем-то другим.

Я вышел на улицу.

Москва была всё ещё серой, но теперь серость казалась личной, казалось, что она была создана специально для меня, специально чтобы я чувствовал себя чужим, специально чтобы я знал, что я больше не принадлежу этому миру.

Но мой глаз светился.

Фиолетовый свет был единственным цветом в этом сером городе. Единственной жизнью в этой мёртвой Москве. Единственной силой в этом слабом мире.

И я понимал, что я больше не беспомощен.

Я больше не студент, который живёт в общаге из-за решения отца.

Я больше не бедняк, который подрабатывает, чтобы выжить.

Я больше не никто.

Я был кем-то. Я был отмечен. Я был выбран. И пусть я не знал, для чего меня выбрали, но я знал, что это означало власть.

И власть — это то, что я понимал.

Я прошёл по Москве, и мой глаз светился, и люди смотрели на меня с ужасом, с страхом, с неприятием. И каждый из этих взглядов был как удар по старику, который воспользовался моей слабостью и не дал мне умереть.

Я найду его. Я найду этого чёртова старика, и я заставлю его объяснить, что он мне сделал. И если ответ мне не понравится, я сделаю его жизнь адом, как он сделал адом мою.

Потому что я был королём, и королей не игнорируют.

Даже если король потерял всё, даже если король теперь светится фиолетовым светом, как больной светлячок, он всё ещё король.

И короли платят за неповиновение.

Глава 3. Жёлтое отродье в моём сером мире

Парк был куском серого картона, вырезанным из более крупного куска серого картона, называемого Москвой.

Я пришёл туда потому, что не знал, куда ещё идти. Общежитие было слишком маленьким, слишком тесным, слишком полным других людей, которые смотрели на мой глаз, как на чёртов маяк. Улицы были пусты в утреннее время, но люди, которых я встречал, останавливались, как будто сбитые, и смотрели на фиолетовый свет, исходящий из моей глазницы.

Мне нужно было пространство. Мне нужно было одиночество. Мне нужна была возможность подумать.

Парк казался мёртвым. Деревья были голые, скамейки были мокрые, трава была чёрной от грязи и влаги. Единственной живой вещью в этом пейзаже был я и мой светящийся глаз, который отражался в лужах и выглядел как неживой объект, как что-то механическое, как что-то, что было имплантировано в мою плоть.

Я прошёл по главной аллее, и мой взгляд упал на две скамейки, где сидели два старых мужика и играли в карты.

Они выглядели как живые мумии — морщинистые, худые, как будто время высосало из них всё соки жизни, оставив только кожу и кости. Они играли в дурака, судя по разложенным картам, и казалось, что они делали это уже столетие, что они будут делать это и в следующую вечность.

Я посмотрел на них и почувствовал отвращение.

— Два старых дурака играют в дурака, — сказал я в слух, не пытаясь скрыть презрение. — Как смело.

Один из них поднял голову. Его глаза были белыми, как будто катаракта отняла у него способность видеть, но он всё ещё смотрел прямо на меня.

— Можно и повежливее, молодой человек, — сказал он хриплым голосом.

Второй мужик согласился:

— Да уж, совсем молодёжь уважение к старикам не проявляет...

Я прошёл мимо них, не остановившись, не ответив, не обращая внимания на их замечания. Они были ничем. Они были обломками, оставшимися после того, как жизнь прошла сквозь них, не оставляя ничего, кроме игры в карты и обид на молодёжь.

Я сел на скамейку в стороне от них, под старым дубом, который выглядел так, как будто он видел войны и революции и остался безразличен ко всему.

И я начал думать.

Что-то произошло со мной на мосту. Что-то, что я не могу объяснить с помощью логики, науки или здравого смысла. Что-то, что нарушает все законы физики, которые я знал. Старик коснулся моего лица, и теперь я светлячок с фиолетовым огнём в глазу.

Но почему?

Это не было случайностью. Случайности не появляются из воздуха, не носят длинные плащи, не знают твоей ситуации и не рассекают твои глаза со знанием дела. Это была отметка. Это было назначение. Это было что-то намеренное, что-то целеустремлённое.

Если это отметка, то отмечивший должен быть особенным.

Это логика. Король не служит придворным. Король служит тому, кто выше, чем король. И если я был отмечен, то отметивший — это не простой человек, это не просто сумасшедший старик с плащом, это что-то другое. Это что-то больше.

Мне нужно было узнать, что именно.

Но я не мог просто пойти и спросить его. Я не знал, где его найти, и даже если бы знал, я не был достаточно сильным, чтобы противостоять ему. Мой глаз светился, но это не означало, что я был силён. Это означало, что я был отмечен, что я был выбран, но к чему?

Если это была отметка выбора, то, возможно, это была отметка, которая давала мне силу. Или возможность. Или предназначение.

Я вспомнил слова старика на мосту: «Покуда в жилах тлеет уголь жизни — ты движешься. В этом и есть суть».

Движение. Это было ключевым словом. Я был отмечен, чтобы двигаться, чтобы искать, чтобы что-то делать. Но что?

И потом меня осенило.

Если старик был особенным, то он не мог быть один. Не мог быть единственным. Потому что даже боги не одиноки, потому что даже демоны имеют слуг, потому что даже король нуждается в дворце, чтобы жить.

Старик нашёл меня, потому что я был отмечен, потому что я был предназначен для чего-то. И это «что-то» было связано с другими, такими же как я. С другими отмеченными.

Если я смогу их найти...

Если я смогу их найти, то я смогу заставить их служить мне. Я смогу создать свою собственную армию, своё собственное королевство, восстановить мой трон, но уже из пепла старого мира, из этого серого, мёртвого города.

Я был королём. И короля вернуть на трон не могут обычные крестьяне. Нужны избранные, нужна армия, нужны необычные союзники.

И тогда я услышал голос.

— Лёша? Ты ли это? — раздалось за спиной.

Голос был светлый, звонкий, почти пищащий от радости и удивления одновременно. Голос человека, который думал, что он никогда больше не встретит кого-то, и вдруг встретил.

Я не сразу поднял голову. Я считал, что кто-то ошибся в адресе, что это голос был направлен кому-то другому, кому-то, кто был достоин такой радости.

— Естественно, я, — ответил я пренебрежительно, почти под нос. — Ведь я такой один.

И только потом я поднял взгляд.

Передо мной стояла девушка в сарафане, который был слишком лёгким для апреля, и в соломенной шляпке, как будто она пришла из другого времени, из другого мира, из другой жизни. Её волосы были светлыми, золотистыми, и в этом сером мире они выглядели как факел, как свеча, как последняя надежда.

И я узнал её.

Лиза Маркова.

Самая надоедливая из всех девушек в моём городе. Не потому, что она была уродлива или скучна, а потому, что она отказывалась быть такой же как другие. Другие девушки видели меня, и их мозги отключались. Они становились безличными, безвольными, готовыми делать всё, что я велю. Но эта Лиза была другой.

Лиза смела спорить со мной.

Лиза смела говорила, что я не такой плохой, что я просто потерялся, что мне просто нужна была правильная девушка, которая бы показала мне правильный путь. Лиза пыталась исправить МЕНЯ, как если бы я был поломанной игрушкой, которую нужно разобрать и собрать заново.

Это было немыслимо!

Я издевался над ней на глазах у всех, чтобы показать, что она глупа, что её попытки «исправить» меня — это смешно, что я на голову выше и лучше. Я говорил ей жестокие вещи, и она плакала, но потом приходила ко мне и говорила, что она меня прощает, что она знает, что я не такой на самом деле.

Это сводило меня с ума.

Не потому что я чувствовал вину, нет. Вина — это эмоция для слабых. Нет, потому что я не мог понять, как можно быть настолько глупым, настолько наивным, настолько... другим.

Она была единственной девушкой, которую я не мог сломать. Которая не поддавалась моей красоте, моему обаянию, моему контролю. Которая продолжала верить в какой-то лучший мир, в какого-то лучшего меня, а я уже был лучшим.

Я её ненавидел за это.

И теперь она стояла передо мной, в парке, в этом мёртвом сером мире, и улыбалась, как если бы мы были старыми друзьями, которые не виделись уже целую вечность.

Но когда я посмотрел в её глаза, я увидел, что там не было страха.

Вокруг меня все смотрели с ужасом, с отвращением, с ненавистью. Люди отпрыгивали от моего светящегося глаза, как будто я был заразен, как будто я был чумой. Но Лиза просто смотрела, и в её взгляде была только та же наивность, та же глупость, которую я помнил со школы.

Это выбесило меня. Она снова выбивалась из моей картины мира.

— Что тебе от меня надо? — спросил я, и в моём голосе была ледяная вежливость, которая была ледяной ненавистью.

Но Лиза не заметила или не обратила внимания.

Она села рядом со мной на скамейку и начала говорить. Говорить, как будто последние года и всё, что произошло между нами, было стёрто из истории. Говорить, как если бы мы действительно были старыми друзьями.

— Давно не виделись! — сказала она, и в её голосе была радость. — Как дела? Что с тобой случилось? Ты выглядишь... усталым.

Она не сказала ничего о моём глазе. Она прямо смотрела на него, но не комментировала, не спрашивала, не показывала страх или отвращение.

Это было невыносимо.

Это было больнее, чем если бы она осмелилась спросить, чем если бы она попыталась заявить, что я был монстром. Её игнорирование было хуже, чем признание. Её продолжение разговора, как будто ничего не изменилось, как будто я всё ещё был красивым, как будто моё падение не было полным, — это было оскорблением.

Я хотел уйти. Я хотел встать и уйти, оставить её в одиночестве на этой скамейке, позволить ей понять, что она была ничем для меня, что её присутствие было раздражающим, что я её ненавижу.

Но я не ушёл.

Вместо этого я просто сидел и слушал её болтовню о её университете, о её занятиях по философии, о какой-то собаке, которую она спасла. Она говорила много, слишком много, как раньше, и я знал, что она делает это потому, что было неловко, потому что я молчал, потому что я создавал пространство, которое нужно было заполнить.

И я слушал её.

Не потому что мне было интересно. Не потому что я вдруг решил, что она была не такой плохой. Нет. Я слушал её, потому что в этом сером мире, в этой мёртвой Москве, в этой бесконечной пустоте, она была единственной, кто был цветным.

Не цветным в моём смысле. Не в смысле моего фиолетового глаза, который светил, как маяк отчаяния. Нет. Она была цветной в смысле жёлтого, в смысле тепла, в смысле жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.

Она была как отражение того, кем я был раньше. Как эхо времени, когда я был молодым, когда я был красивым, когда я был счастливым, или, по крайней мере, когда я думал, что я был счастливым.

Её голос был жёлтым.

Её улыбка была жёлтой.

Её наивность была жёлтой.

И это сводило меня с ума.

Потому что я не мог её ненавидеть так же, как я ненавидел всех остальных. Потому что она не давала мне повода её ненавидеть. Потому что она не смотрела на меня с ужасом, как все остальные. Потому что она просто говорила, просто сидела, просто была, и этого было достаточно.

Я хотел сказать ей что-то жестокое. Я хотел найти способ причинить ей боль, как я причинял боль другим. Я хотел доказать себе, что я всё ещё король, что я всё ещё могу контролировать, что я всё ещё имею власть.

Но слова не приходили на ум.

Вместо этого я просто сидел рядом с жёлтой девушкой в сером мире и слушал, как она говорила о своей жизни, о своих мечтах, о том, как она верит в добро и в людей, которые пытаются быть лучше.

И где-то глубоко внутри, там, куда я сам не смог достичь, там, где хранилась та часть меня, которая была молодой, прежде чем я стал королём, прежде чем я научился использовать людей, прежде чем я понял, что красота — это оружие — там, в той части, я знал, что я не могу её уничтожить.

Потому что если я её уничтожу, я уничтожу последнюю нить, которая связывала меня с человеком, которым я был когда-то.

И я не был готов это сделать.

Хотя я не был готов и признать это самому себе.

Глава 4. Инструмент и наживка

Я слушал, как Лиза болтала о своей жизни, о философии, о своей глупой собаке, которую она спасла с улицы, и думал о том, что передо мной сидит идеальный инструмент.

Именно в этот момент, когда она рассказывала о том, как её преподаватель по философии объяснял природу реальности, я понял кое-что очень важное. Если моя встреча со стариком на мосту — это не галлюцинация, если это не психическое расстройство, если это действительно произошло в реальности, то это означает, что мир работает не так, как я думал. Это означает, что логика и физика — это неполная картина. Это означает, что существует что-то другое, что-то, что я всегда презирал как суеверие.

Магия.

Или что-то близкое к этому. Нечто мистическое. Нечто, что не объясняется рационально, но существует. И если это существует, то я не смогу разобраться с этим, используя те методы, которые использовал раньше. Математика не поможет. Логика не поможет. Даже красота и обаяние — мои основные инструменты — не помогут против силы, которая может рассечь человеческий глаз изнутри.

Мой ум, привыкший работать с уравнениями, с доказательствами, с системами, которые либо сходятся, либо нет, отказывался просто принять существование чего-то, что нельзя формализовать. Я пытался представить это как аксиому — новое правило игры, которое я не выбирал, но с которым обязан считаться, если хочу выжить в изменившихся условиях задачи. Проблема заключалась в том, что у меня не было ни одной другой аксиомы, чтобы построить систему. Только один факт: старик существует, и его существование нарушает всё, что я знал о мире. Из одного факта нельзя вывести теорию. Нужны данные. Нужны свидетели. Нужен кто-то, кто уже был знаком с этой странной, непонятной алгеброй реальности.

Мне нужна была помощь, хотя я не хотел этого признавать.

Мне нужен был человек, который понимает мистику, который верит в сверхъестественное, который может направить меня в этот новый мир, о котором я не знал ничего.

И тогда я посмотрел на Лизу.

Она была идеальна.

Не потому, что она была особенно умна — нет, она была одной из самых глупых девушек, которых я знал. Не потому, что она была особенно красива — её красота была мягкой, неприметной, легко забываемой. Но она была идеальна, потому что она верила. Она верила в добро. Она верила в людей. Она верила в магию, в ангелов, в судьбу, в то, что мир имеет смысл и правила, которые нельзя нарушить.

Все девушки помешаны на всякой мистике. Они читают книги про магию, смотрят фильмы про ведьм, гадают на картах, верят в гороскопы. Но Лиза — она была особенно уязвима для этого. Потому что её наивность была не маской, не игрой, не инструментом. Она была реальной.

Я вспомнил один случай из школы. Тогда Лиза нашла на морозе полудохлого котёнка возле мусорных баков и две недели таскала его в рюкзаке на уроки, кормила из пипетки, прятала от завуча под партой, хотя все, включая меня, говорили ей, что животное всё равно умрёт, что не стоит тратить силы. Котёнок выжил. Она назвала его каким-то нелепым именем, кажется, Лучик, и наверняка до сих пор хранит его фотографии в телефоне. Тогда я смеялся над ней вместе с остальными. Сейчас, вспоминая это, я понимал, что смеялся не над глупостью, а над тем, чего у меня самого никогда не было — способностью верить во что-то настолько сильно, чтобы действовать вопреки очевидности.

Я мог её использовать.

Я дождался, пока она закончит рассказ о философии, и потом я сказал:

— Хочешь услышать интересную историю?

Лиза сразу же повернулась ко мне, её глаза светлели от любопытства.

— Конечно! — сказала она. — Люблю интересные истории.

Я начал рассказывать.

Я рассказал ей о парне — не о себе, конечно, я был осторожен в этом. Я рассказал о парне, который был совершенно обычным, ничем не примечательным. Парень, который жил своей жизнью, не задавая вопросов, не сомневаясь в реальности, в которой он жил.

И потом этому парню произошло что-то странное. Он встретил человека, который был не совсем человеком. Или, может быть, был совсем человеком, но человеком из другого мира, из другой реальности, из другого способа существования.

Этот человек сказал парню несколько слов, сделал какой-то жест, и что-то изменилось. Реальность сломалась. Мир, который казался парню таким логичным и понятным, внезапно стал иррациональным, полным смысла, который скрывался за каждым поворотом.

Я описывал этого воображаемого парня в деталях, которые на самом деле принадлежали мне, — холод перил под ладонями, вкус апрельского воздуха, ощущение, что мир сузился до одной точки на мосту. Я менял только имена и лица, оставляя суть нетронутой, потому что знал: чем правдивее звучит ложь, тем охотнее в неё верят. Я не был настолько глуп, чтобы рассказать всё как есть, — это выдало бы меня, сделало бы уязвимым. Но полуправда работала лучше самой изощрённой выдумки, потому что за ней стояла настоящая боль, настоящий страх, который Лиза не могла не почувствовать, даже не зная его источника.

Лиза слушала. Она слушала очень внимательно, не перебивая, не задавая вопросов. Она просто впивалась в каждое слово, в каждый образ, в каждый намёк на что-то большее, чем обычная жизнь.

Я рассказал, как этот парень попытался объяснить что-то произошедшее логически. Как он перебирал варианты — галлюцинация, психическое расстройство, сон. Как он пытался втиснуть иррациональное в рамки рациональности. И как ничего не сработало.

Потом я сказал, что после всего этого он понимает, что логика — это не инструмент для понимания мира. Логика — это клетка, в которой люди прячут свои глаза, чтобы не видеть то, что слишком странно, чтобы быть истинным.

Я закончил рассказ и посмотрел на Лизу.

Её лицо было бледным. Её глаза были широко раскрыты. Она буквально висела на моих словах, как цыпленок, который только что вылупился и видит мир в первый раз.

— И что произошло потом? — спросила она шёпотом.

— Я не знаю, — ответил я. — Рассказ кончился там. Но я знаю, что этот парень больше не может жить старой жизнью. Он должен узнать, что это был за человек. Он должен узнать, почему это произошло. Он должен узнать, как жить в этом новом мире, где логика — это не закон, а просто удобное объяснение для тех, кто слишком испуган, чтобы смотреть дальше.

Лиза встала со скамейки, как будто её ударили электрическим током.

— Погодите! — сказала она, и её голос был полон озарения. — Это похоже на...

Она начала перечислять. Легенды о выборе. Библейские истории об ангелах, которые приходили к людям и назначали им миссии. Мифология о богах, которые выбирали смертных. Литература, полная историй о людях, которые были отмечены чем-то большим, чем они сами.

И я слушал, как она перепрыгивала от одной идеи к другой, как она соединяла точки, как она начинала видеть паттерны в том, что я ей рассказал.

— Это может быть дар, — говорила она. — Или проклятие. Или оба одновременно. Выбор и наказание...

И потом она ахнула.

Ахнула так, как будто вспомнила что-то очень важное, что-то, что могло изменить всё.

— Знаю! — воскликнула она. — Знаю, что нам надо делать!

Она указала на другой конец парка. На дальнюю скамейку, где под тенью старого тополя сидела фигура в чёрном. Даже с расстояния в сто метров было видно, что это была очень старая женщина, что её одежда была чёрной как смерть, что она казалась больше привидением, чем живым существом.

— Гадалка! — воскликнула Лиза с радостью, как будто она только что нашла ответ на все вопросы мира. — Нам надо пойти к гадалке!

Мы должны идти к старухе, которая лишь обманывает других и выманивает их деньги. К человеку, который ничего не знает, кроме как играть на страхах и надеждах людей. Нет.

— Нет, — сказал я, и в моём голосе была ледяная уверенность. — Я не собираюсь идти к старухе, которая обманывает других. Ей не обмануть меня. Это всё не для меня. Я логическое существо, и никакая гадалка не сможет мне помочь с этой историей.

Лиза нахмурилась.

— Слушай, — сказала она, и в её голосе была серьёзность, которая была необычна для неё. — Я понимаю, что ты скептик. Я понимаю, что ты думаешь, что всё это суеверие. Но подумай логически, мм? — Она использовала мою собственную логику против меня, и это было больно. — Если то, что произошло с этим парнем в твоей истории — это реально, если это произошло в нашем мире, то логика уже не работает. Значит, нам нужен другой способ понимания. Нам нужна магия. Нам нужна мистика. Нам нужна гадалка или священник, но скорее гадалка.

Я хотел возразить. Я хотел сказать ей, что она глупа, что она наивна, что она видит то, что хочет видеть. Но в этот момент произошло что-то.

Я услышал её.

Нет, не услышал. Почувствовал. Мой светящийся глаз почувствовал взгляд старухи.

Я поднял голову, не слушая дальше аргументы Лизы.

На дальнем конце парка, под тополем, сидела старуха в чёрном. И она смотрела прямо на меня.

Не на Лизу. На меня.

Её взгляд был почти физическим. Я чувствовал его, как чувствуешь тепло от огня, как чувствуешь холод воды. Её взгляд пронзал меня сквозь расстояние в сто метров, сквозь серость парка, сквозь толпу деревьев и теней.

Я попытался отвести взгляд, посмотреть на что-нибудь другое — на голые ветки тополя, на серую скамейку, на облупившуюся краску урны неподалёку. Но мой взгляд возвращался к ней, как стрелка компаса возвращается к северу, вне зависимости от того, сколько раз её отклоняют. Это было унизительно. Раньше я был тем, кто выбирал, на кого смотреть и сколько внимания уделять. Теперь меня разглядывали, как экспонат, как насекомое под увеличительным стеклом, и я ничего не мог с этим поделать.

Она смотрела на меня, как смотрят в театре. Как смотрят на актёра, который играет особенно хорошо, чья игра настолько убедительна, настолько реальна, что зритель забывает о мире вокруг и видит только эту одну фигуру на сцене. Как наблюдатель, который выбрал одного актёра из всех остальных и смотрит только на него, ловя каждый жест, каждое слово, каждое движение.

Её лицо было слишком далеко, чтобы я мог видеть детали, но я знал, что она улыбается. Я знал это, потому что чувствовал эту улыбку, чувствовал её интерес ко мне, чувствовал, что я ей нравлюсь.

Это было хуже, чем если бы она смотрела с ненавистью. Это было хуже, чем если бы она смотрела со страхом. Её интерес был признанием того, что я был особенным, что я был предназначен для чего-то, что я был её целью.

— Лёша? — сказала Лиза. — Ты в порядке?

Я не ответил. Я просто смотрел на старуху, которая смотрела на меня.

Мой левый глаз светился ярче. Я чувствовал это. Фиолетовый свет был как ответ, как приветствие, как согласие на что-то, что я не произнёс вслух.

— Знаешь что, — сказал я наконец, отворачиваясь от старухи и смотря на Лизу. — Может быть, ты права.

Лиза светилась от радости.

— Я знала! — воскликнула она. — Я знала, что ты придёшь к правильному выводу!

Но я не думал о Лизе. Я думал о старухе. Я думал о том, как она смотрела на меня, как будто знала, что я буду здесь, как будто знала, что я приду к ней, как будто ждала этого момента столько лет, что потеряла счёт времени.

Я был исправлен. Мой план работал, но не так, как я его планировал. Я думал, что я буду её использовать. Я думал, что я буду манипулировать ей, направляя её к гадалке, как лев, который направляет овцу к краю обрыва.

Но сейчас я понимал, что это была ловушка. Что старуха знала, что я буду здесь. Что она ждала меня. Что она смотрела на меня, как на добычу, как на актёра в театре, который неожиданно сошёл со сцены и оказался в зрительном зале.

— Идём, — сказал я, встав со скамейки.

Лиза схватила меня за руку, и её рука была тёплой, живой, реальной. Она верила, что я просто понял истину. Что я согласился с её логикой, что я готов встретиться с гадалкой, чтобы получить ответы.

Но я знал правду.

Не я выбирал гадалку. Гадалка выбрала меня. И теперь я должен был идти к ней, потому что альтернатива была ещё хуже — жить в неведении, жить в сером мире, где единственный цвет в моей жизни — это фиолетовый свет, который исходил из моего глаза.

Может быть, старуха знала, как его скрыть. Может быть, она знала, как его использовать. Может быть, она знала, что я был избранным и что моё предназначение было важнее, чем моё желание быть королём.

Но я буду королём. Так или иначе, я буду королём.

Может быть, путь к трону лежал не через отказ от этой встречи, а через неё. Может быть, чтобы снова стать королём, мне сначала нужно было пройти через унижение — выслушать бред сумасшедшей старухи, притвориться, что я ей верю, вытянуть из неё всё, что можно, а потом отбросить, как отбрасывают использованный инструмент. Эта мысль немного успокоила меня. Я шёл к ней не как проситель. Я шёл к ней как разведчик на вражеской территории, который согласился на унижение только потому, что оно временное, только потому, что за ним последует реванш.

Даже если королевство было сделано из теней и старых женщин в чёрном, которые смотрели на меня, как на неодушевленный предмет в коллекции.

Я взял Лизу за руку и потянул её в сторону старухи.

Глава 5. Две карты судьбы

Когда мы подошли к скамейке в конце парка, я услышал, как затихает мир.

Не полностью — это было бы невозможно. Но звуки города стали мягче, отдалённее, как если бы огромный палец нажал на регулятор громкости. Гудение машин, голоса людей, ветер в деревьях — всё это ослабело и отступило куда-то на периферию сознания.

Старуха сидела неподвижно на скамейке, в чёрной одежде, которая выглядела так, будто она была вырезана из самой темноты. Перед ней на скамейке лежали карты — большие, старинные, с позолотой на краях. Её руки медленно перемешивали их, движение было ритмичным, как молитва, которую повторяют бесконечное количество раз.

Она посмотрела на нас, когда мы подошли.

Её взгляд упал сначала на Лизу, потом на меня. И в этот момент я заметил что-то странное. Её морщины. Они были похожи на морщины старика с моста. Не одинаковые — нет, их лица были совсем разные, их черты не совпадали. Но что-то в глубине этих складок, в этом лабиринте кожи, который был расписан временем, было... знакомым.

Как будто это были морщины одной эпохи, одного столетия, одной странной жизни, которую я не мог вообразить.

Но в старике была инородность. В нём было что-то, что не совсем принадлежало этому миру, что казалось вырезанным из другого материала, из другой реальности. Загадка. Тайна. Что-то, что было не совсем человеческим, даже если оно выглядело как человек.

А в старухе этого не было.

Она была человеком. Я был в этом уверен. Её кровь была красной, её кости были костями, её плоть была плотью. Но...

Её возраст.

Как это было возможно? Как человеческое тело могло существовать столько лет? На её лице не было ни одного участка кожи, который бы не был исчерчен временем. Каждая морщина — это была жизнь, каждый бугорок — это была эпоха, каждая впадина — это была смерть чего-то или кого-то. Она была так стара, что казалось, что сама смерть забыла про неё и отпустила её скитаться по миру вечно.

По ощущениям ей была не одна сотня лет.

Может быть, две. Может быть, три. Может быть, больше.

Это было невозможно. Но это было.

Её руки продолжали перемешивать карты. Она не смотрела на нас больше. Её внимание вернулось к картам, к тому танцу, который она выполняла с ними.

Её руки продолжали перемешивать карты. Я не мог отследить, как именно она это делала — её движения были слишком быстрыми, слишком плавными, как если бы она делала это не первый раз, не в тысячный раз, а уже в миллионный раз.

Лиза начала говорить.

Её голос был быстрым, взволнованным, как у человека, который боится, что его не выслушают, что времени будет недостаточно, что ответы ускользнут прямо из его пальцев. Она рассказывала о том, что произошло что-то странное, что нам нужна помощь, что мы не понимаем, что происходит. Её слова не называли меня по имени, не упоминали мой опыт прямо, не связывали историю со мной конкретно. Она была осторожна в формулировках, как если бы боялась произнести неправильное слово и испортить всё.

— Может быть, это какой-то выбор? — говорила Лиза, и её голос содержал надежду, содержал веру в то, что ответ находится совсем рядом. — Я читала, что в древних текстах часто описываются люди, которые отмечены чем-то сверхъестественным. Ангелы, духи, боги — они приходят к обычным людям и говорят: «Ты избран для чего-то большего». Это может быть благословение, это может быть проклятие, но это всегда означает, что этот человек важен для чего-то.

Старуха слушала, но не ответила. Её руки продолжали работать с картами, как если бы она была глухой, как если бы слова Лизы не имели для неё ни малейшего значения. Карты шелестели при каждом движении, издавая звук, похожий на шепот, похожий на голос времени.

— Может быть, это испытание? — продолжала Лиза, и в её голосе была отчаяние, было понимание, что она может потерять мой интерес, что я могу уйти. — Или может быть, это дар? Может быть, этому человеку просто нужна помощь, чтобы понять, что происходит, что это не галлюцинация, что это реально, что он не сходит с ума. Может быть, ему нужно услышать от кого-то компетентного, что это имеет смысл, что это было уже раньше в истории.

Я слушал, как Лиза говорит, и чувствовал, как моя ярость медленно нарастает. Она была права — я нуждался в ответах. Но я не хотел слушать от этой древней женщины, которая выглядела так, как будто она была сделана из пыли и времени. Я хотел, чтобы кто-то молодой, кто-то современный, кто-то, кто понимал этот мир так же, как понимал его я, объяснил мне, что происходит.

Но Лиза была всем, что у меня было сейчас.

Старуха перебила её.

— Достаточно, — сказала она, и в её голосе была такая власть, что Лиза сразу же замолчала, как если бы её отключили.

Старуха посмотрела на меня. Не на Лизу. На меня. Прямо в глаза, прямо на мой светящийся глаз.

— Я знаю, — сказала старуха, и её голос был ровным, спокойным, как голос того, кто просто произносит очевидный факт. — Знаю всё об Алексее. Знаю про мост. Знаю про встречу. Знаю про то, что с тобой произошло.

Это было невозможно.

Лиза не рассказала ей про мост. Она не упоминала встречу. Лиза даже не рассказала старухе историю, которую я говорил Лизе, но старуха знает эти подробности и даже больше.

Как эта старуха знала?

— Как ты... — начал я, но старуха подняла руку.

— Молчи, — сказала она. — Садись и слушай.

И я замолчал, присев рядом на скамейку. Но внутри меня кипел гнев.

Старуха начала доставать карты из колоды. Не все, только несколько. Её пальцы скользили по ним, как если бы она разговаривала с ними, как если бы просила у них разрешения.

Она доставила одну карту и положила её перед собой.

Карта «Императора».

На этой карте было изображение молодого человека в одежде древнего императора. Позади него возвышались горы — высокие, мощные, невозможные. Впереди — современный город, небоскрёбы, улицы, свет. Это был Пекин, но переделанный, трансформированный, как будто этот человек изменил его по своей воле.

— Император уже пробудился, — сказала старуха, и её голос был как пророчество, как констатация факта, как описание того, что уже происходило где-то в мире. — Китай скоро познает гнев небесного мандата.

Что?

Это было... это было полным бредом. Абсолютной чушью. Я не приходил сюда, чтобы слушать про китайских императоров и небесные мандаты. Я приходил за ответами на мои вопросы, за помощью в понимании того, что со мной произошло.

Я посмотрел на карту «Императора» и чувствовал, как во мне начинает кипеть что-то чёрное, что-то очень злое, что-то очень человеческое.

— Что ты несёшь?! — закричал я, вставая со скамейки так быстро, что скамейка чуть не опрокинулась. Мой голос был громким, агрессивным, полным ярости, полным непонимания, полным гнева человека, который стоит перед лицом чего-то, что он не может контролировать. — Мне не нужны твои пророчества про императоров! Мне не интересны твои карты про Китай и мандаты небес! Мне нужно знать, почему мой глаз светится! Почему я вижу... почему я чувствую, что что-то живёт внутри меня, что-то чужое, что-то враждебное!

Мои руки дрожали. Я чувствовал, как мой левый глаз пульсирует в такт с моей яростью, как будто живое существо внутри моей черепной коробки тоже злилось, тоже не понимало, что происходит.

Лиза положила мне руку на плечо, пытаясь успокоить меня, но я не слышал её. Или скорее, я слышал, но не воспринимал. Её голос был далёким, как голос из другого мира.

— Зачем ты рассказываешь мне про Китай и мандаты?! — кричал я, и теперь я обращался напрямую к старухе, смотря ей в эти древние, холодные глаза. — Это не про меня! Я не император! Я не какой-то восточный правитель в золотых одеяниях! Я — человек, который три дня назад стоял на мосту и хотел умереть! Я — никто в глазах мира! Я грязный, я несчастный, я потерял всё! И ты говоришь мне про какого-то китайского императора, про гнев небес, про судьбу и ещё какую-то чушь?!

Моя ярость была полной, была чистой, была почти животной. Я чувствовал её как физическую силу, как огонь, который разрастался в моей груди, который требовал выхода, который требовал разрушения.

— Мне нужны ответы! — кричал я дальше. — Мне нужно знать, что со мной происходит! Мне нужно понять, почему я больше не совсем человек! Почему в моём глазу что-то светит! Почему кажется, что я вижу мир иначе!

Старуха смотрела на меня спокойно, совершенно спокойно, как если бы смотрела на ребёнка, который закатывает истерику, как если бы мой гнев был для неё просто развлечением, просто напоминанием о том, как вели себя люди столетия назад. Её спокойствие только сильнее взбесило меня.

— Отвечай мне! — требовал я. — Отвечай на мои вопросы! Зачем ты говоришь про императоров, если я прошу про себя?!

— Карты не помогут, — сказала она медленно, как если бы каждое слово было отточено, было избрано специально для меня. — Я уже знаю всё. И знала давным давно. Потому что «Жрица» сказала мне. Сказала столетия назад, что когда-нибудь придёт тот, кто будет отмечен. Тот, кто будет «Магом».

«Магом». Это слово висело в воздухе, как удар молота.

Старуха начала доставать ещё одну карту.

На этот раз её движения были медленнее, более осторожные, как если бы она доставала что-то святое, что-то, что нельзя было повредить.

Карта «Мага».

Это был я.

Не похожий на меня, не «молодой человек, который имеет общие черты». Это был я. Идеально. Каждая деталь — волосы, форма лица, острый подбородок, выражение в глазах, светящийся глаз. Это был я с какой-то другой карты, из какой-то другой реальности, но всё же я. Это было невозможно, но это было.

Я не мог дышать.

Мой ум отказывался принимать это. Как художник, который жил столетия назад, мог нарисовать меня? Как он мог знать, что я буду выглядеть точно так? Как это имело смысл в рамках логики, науки, причинности?

— Ты Маг, — сказала старуха, и в её голосе была окончательность, была истина, была судьба, которая была написана намного раньше, чем я родился.

Я смотрел на карту. На мой собственный образ, запечатленный в краске.

И тогда произошло что-то странное. Что-то, что вернуло мне ясность ума, что-то, что вернуло мне мою гордость, мою уверенность, мой ужас перед тем, что я больше не совсем я.

Я посмотрел на карту «Императора», которая всё ещё лежала на скамейке рядом с картой «Мага».

Эта карта. На ней был молодой человек в роскошной одежде, в одежде древнего правителя, с мяньгуань* на голове, которая была сделана с такой тщательностью, что казалась почти живой. На карте был человек, который правил, который контролировал, который имел власть, истинную власть, власть над миром, над людьми, над судьбой. На ней был человек, который был королём, не просто королём, но императором, правителем всего.

А мне дали карту «Мага».

Почему?

Я был королём. Я был красивым, я был нужным, я был центром мира. Я был тем, кто контролировал, тем, кто имел власть, тем, кто заставлял других подчиняться. Даже сейчас, даже после всего, что произошло, даже когда я стоял на краю пропасти, я был королём в своей сущности. Я был тем, кто должен был быть на вершине, на троне, в золотых одеяниях.

Почему моя судьба была отмечена магом, а не императором?

— Это неправильно, — сказал я, и мой голос был холодным, был возмущением, был возмущением человека, который только что понял, что вселенная посмеялась над ним. — Если я избранный, если я отмечен, то почему я «Маг»? Почему не «Император»?

Я указал на карту «Императора», которая лежала рядом со скамейкой, как если бы это была моя карта, как если бы это была моя судьба, которую мне украли.

— Эта карта подошла бы мне гораздо лучше. На ней король, на ней власть, на ней контроль, на ней золото, на ней мир, который клонится перед его волей. Это карта императора, человека, который имеет всё, человека, который контролирует судьбы других, человека, который рождён править.

Я замолчал и смотрел на карту «Императора», и в его чертах я видел то, что я хотел быть, то, чем я был в школе, то, чем я буду снова, если я смогу.

— Я не должен быть «Магом», — прошептал я, и в моём голосе была боль, была ярость, была отчаяние. — Я должен быть «Императором».

Старуха рассмеялась.

Это был смех, который был как ржавый металл, как льдистый дождь, как звук, который щёлкал в мозгу и создавал боль. Её смех был смехом того, кто знает что-то, чего я не знаю, кто видит картину целиком, в то время как я вижу только один кусок.

— Ты думаешь, что я обманула? — спросила старуха, и в её голосе было веселье, было понимание, было знание. — Что я нашла карту, которая выглядит как ты, и решила выдать тебя за «Мага», чтобы казаться более мудрой? Что это совпадение?

Она продолжала смеяться, и этот смех давил на меня, как физическая сила.

Лиза взяла мою руку и начала шептать:

— Лёша, пожалуйста, слушай её, может быть, это имеет смысл, может быть...

Но я не слушал её.

Я был в ярости, я был запутан, я был потрясён. Это было невозможно. Это было сумасшедшим.

Старуха встала.

Медленно, как если бы каждый сустав требовал колоссального усилия, как если бы гравитация была слишком тяжела для её древних костей.

Она встала и посмотрела на меня.

Её взгляд был давящим, был всеобъемлющим, был требующим, чтобы я смотрел, чтобы я видел, чтобы я понимал.

И потом она исчезла.

Не ушла. Не убежала. Просто исчезла, как тень, которая прошла сквозь стену, как дым, который рассеялся на ветру, как сон, который рассеялся при пробуждении.

На скамейке осталась только одна карта.

Карта «Мага».

Она лежала перед нами, и я смотрел на мой собственный образ, запечатленный в краске и картоне, и не понимал ничего. Мой ум был в хаосе, был в замешательстве, был не в состоянии обработать то, что передо мной.

Лиза прижалась ко мне, её рука нашла мою руку и сжала её. Её пальцы были холодными, дрожащими.

— Ты видел это? — спросила она шёпотом, и в её голосе была смесь ужаса и удивления. — Как она исчезла? Она просто... исчезла.

Я не ответил. Не мог ответить.

Я просто смотрел на карту, на мой светящийся глаз, запечатленный в краске, на моё молодое лицо, на выражение в глазах, которое было выражением человека, который только что понял что-то огромное, что-то страшное.

На то, что я был, и на то, чем я стал.

Я был «Магом».

Это было написано на карте, это было сказано старухой, это было отмечено светом в моём левом глазу. Я был Магом — каким бы ни было значение этого слова, каким бы ни был мой путь, какой бы ни была моя роль в этой игре, которую я не выбирал, в которую меня втянули.

И я не понимал, что это означало.

Я не знал, что такое «Маг». Я не знал, какие силы это давало. Я не знал, какую цену это требовало. Я не знал ничего, кроме того, что я был выбран для чего-то, и что выбор этот был сделан давно, может быть, ещё до того, как я родился, может быть, столетия назад, когда я был кем-то другим, в другой жизни.

Но я знал одно — я должен был найти остальных. Я должен был найти двадцать одного, которые были нарисованы на картах, которые были выбраны так же, как был выбран я, которые носили на себе отметки архетипов, которые были частью чего-то большого, чем я не мог вообразить.

И я должен был найти этого Императора.

Потому что чувствовал это интуитивно, чувствовал это кровью, чувствовал это светом в моём глазу — что он был ключом, что его путь был переплетён с моим, что нам суждено было встретиться, столкнуться, может быть, объединиться или уничтожить друг друга.

Я нагнулся и взял карту «Мага» со скамейки.

Она была тёплой, как живая, как если бы её только что держала в руке живая женщина, как если бы старуха передала мне свою энергию, свою власть, свой долг.

И я понимал, что моя жизнь только что сломалась и перестроилась в совершенно другом порядке. Что грани между моей волей и волей других размылись. Что я больше не был просто красивым парнем из провинции, который потерял всё и решил умереть на мосту.

Я был больше, чем это.

Я был избранным.

Я был «Магом».

И это было гораздо хуже, чем я когда-либо мог вообразить. Потому что корона не так давит, как проклятие, и трон не так холоден, как судьба, которая была записана для тебя задолго до твоего рождения.

Мяньгуань* — это традиционный церемониальный головной убор императоров и высшей знати в древнем Китае, который надевался исключительно для проведения важнейших государственных ритуалов и жертвоприношений.

Глава 6. Первый среди пешек

Карта жгла мне ладонь.

Не физически — я не был настолько сумасшедшим, чтобы поверить, что кусок картона в буквальном смысле обжигает кожу. Но ощущение было настолько реальным, что я сжал пальцы вокруг неё крепче, будто хотел раздавить эту тонкую пластину бумаги, стереть её существование, заставить исчезнуть так же внезапно, как исчезла старая карга, которая мне её всучила.

Она сбежала.

Не ушла — сбежала. Растворилась в воздухе, как трус, который бросает поле боя, не дождавшись финального удара. Она пришла, разворошила всё, что я и без того с трудом держал в узде, бросила мне в лицо два слова — Маг и Император — и исчезла, оставив меня с картонкой в руке и целым ворохом вопросов, на которые не было ответов.

Я был в бешенстве.

Не в том мелком раздражении, которое я испытывал раньше, когда официант приносил не то блюдо. Это была ярость человека, которым поиграли, как марионеткой, и бросили, не удосужившись объяснить правила игры.

Кто дал ей право появляться из ниоткуда, произносить моё имя так, будто оно принадлежало ей больше, чем мне? Кто дал ей право заглянуть в самые тёмные уголки моей жизни — мост, воду, холодный апрельский ветер — и вытащить их на свет, как трофей своей власти надо мной?

Я сжал карту так сильно, что уголок помялся.

— Лёша, — сказала Лиза осторожно, её голос дрожал где-то на периферии моего внимания. — Может быть, нам стоит просто...

— Замолчи, — оборвал я её, не глядя. Голос мой был холоднее, чем воздух вокруг, холоднее, чем сама эта серая, промозглая Москва. — Мне нужно подумать.

Я расхаживал взад-вперёд перед скамейкой, и с каждым шагом ярость набирала обороты, как снежный ком, катящийся с горы. Она знала про мост. Знала, что я хотел сделать. Произнесла это вслух, перед Лизой, будто это была не самая унизительная минута моей жизни, а строчка в её гадальном сценарии, который она отрепетировала заранее.

Как она узнала?

Я не рассказывал ей. Я рассказал Лизе историю о выдуманном парне, тщательно вычистив из неё все детали, которые могли бы указать на меня. Я всегда был осторожен, когда дело касалось моей уязвимости, — единственный урок, который я вынес из двух лет позора после измены. Никогда не показывай слабость целиком.

И тем не менее старуха знала имя. Знала про мост. Знала, что я стоял на перилах и был готов упасть.

Единственным человеком, который мог соединить эти точки, была Лиза.

Мысль впилась мне в затылок, как холодная игла. Я остановился, глядя на неё — на её светлые волосы, на её широко раскрытые от беспокойства глаза, на руки, которые она сцепила перед собой.

— Что ты ей сказала? — спросил я, и мой голос был тихим, но в этой тихости было больше угрозы, чем в любом крике.

Лиза моргнула.

— О чём ты?

— Не притворяйся, — сказал я, делая шаг к ней. — Старуха знала про мост. Знала, что я хотел сделать. Я никому об этом не рассказывал. Я рассказал тебе историю про абстрактного парня, без имён, без деталей. Как она узнала, Лиза? Кто ей сказал?

— Я... я не знаю, о чём ты, — её голос сорвался на последнем слове. — Я никому ничего не говорила, клянусь...

— Клянёшься, — повторил я, и в этом слове было столько яда, сколько я мог в него вложить. — Знаешь, сколько раз я слышал эту клятву в своей жизни? От людей, которые потом продавали меня за минуту чужого внимания? Ты правда думаешь, что я поверю тебе на слово?

Я подошёл ближе, и мой светящийся глаз, должно быть, выглядел ужасающе близко в этом сером свете.

— Может быть, это ты, — прошептал я. — Может быть, всё подстроено. Может быть, вы сговорились, чтобы... чтобы что? Унизить меня? Заставить почувствовать себя ещё более потерянным, чем я уже чувствую?

— Лёша, нет, — Лиза замотала головой, и слёзы уже текли по её щекам, но голос её при этом не дрожал от страха — он дрожал от боли, от искреннего, необработанного недоумения. — Как ты можешь так думать? Я нашла тебя случайно, в парке. Я никогда в жизни не видела эту старуху. Я просто хотела помочь тебе, потому что ты выглядел потерянным, потому что ты мне всегда... — она осеклась, будто испугалась продолжения собственной фразы. — Я никогда не предала бы тебя. Даже после всего, что ты мне сделал в школе, даже после всех тех вещей, которые ты говорил обо мне за спиной, — я всё равно здесь. Я бы никогда так с тобой не поступила.

Что-то в её голосе — не слова, а именно дрожь, с которой она произносила каждое предложение, — заставило меня остановиться.

Я умел распознавать ложь. Это был один из немногих навыков, которые я отточил за годы манипуляций, — умение слышать фальшь под слоем правильных слов. Я слышал эту фальшь тысячи раз: в голосах девушек, которые клялись мне в любви, уже планируя, как меня использовать; в голосе отца, когда он говорил, что делает это «ради моего блага».

В голосе Лизы фальши не было.

Это разозлило меня ещё больше — не потому, что я хотел, чтобы она лгала, а потому, что это разрушало удобную версию событий, в которой у моей ярости был чёткий объект. Проще злиться на конкретного предателя, чем признавать, что я до сих пор ничего не понимаю в правилах этой безумной игры.

Я отступил на шаг.

— Ладно, — сказал я холодно. — Допустим.

Но внутри — там, где начинались настоящие решения, а не те, что произносились вслух, — я знал, что не поверю ей до конца. Доверие — это дверь, через которую входит нож в спину. Я уже однажды доверился человеку, который клялся мне в верности, а потом рассказал всему институту, что я абьюзер, пока я стоял в стороне и смотрел, как рушится моя жизнь.

Я не собирался повторять эту ошибку. Я решил — тихо, внутри, — что буду держать её на расстоянии. Достаточно близко, чтобы использовать. Достаточно далеко, чтобы не пострадать, если она всё-таки меня предаст.

Я опустился на скамейку.

Дерево было мокрым и холодным сквозь ткань джинсов, но я едва это заметил. Голова гудела, будто внутри черепа кто-то методично бил в барабан, и с каждым ударом фиолетовый свет в моём глазу пульсировал чуть ярче.

И тогда я увидел трещины.

Сначала мне показалось, что это игра света. Но чем дольше я смотрел, тем яснее становилось: это было реально. Тонкие, почти невидимые линии в воздухе, будто кто-то провёл лезвием по ткани реальности, оставив после себя едва заметные разрезы. Они были повсюду — над скамейкой, между голыми ветками тополя, вдоль дорожки, по которой ушла старуха. Десятки тончайших трещин, каждая размером не больше сантиметра.

И они светились тем же фиолетовым, что и мой глаз.

Хуже того — они мигали в такт. В такт моему сердцебиению.

Я приложил два пальца к запястью и посчитал. Удар — вспышка трещины над головой. Удар — вспышка у дорожки. Удар. Вспышка. Идеальная синхронность.

Паника, которую я так старательно душил все эти дни, начала подниматься к горлу.

Это была не галлюцинация — этот аргумент я уже проверял у зеркала в общаге и знал, что он не выдерживает критики. Галлюцинации не синхронизируются с физиологией настолько точно. Это требовало системы. Механизма. Чего-то, что подчинялось правилам, пусть и правилам, которые я пока не понимал.

Может быть, старуха что-то со мной сделала. Может быть, весь этот разговор, все эти карты были ритуалом, гипнотической индукцией, замаскированной под мистический бред, — и пока я кричал ей про Китай и мандаты небес, она готовила почву для того, что должно было произойти именно сейчас.

Мне нужно было встать. Уйти. Сделать что угодно, лишь бы не сидеть здесь.

Но я не двигался. Потому что где-то под паникой пробуждалось нечто другое — голодное, ненасытное любопытство человека, который всю жизнь хотел знать больше, чем окружающие, и вдруг оказался лицом к лицу с тем, чего не знал никто.

Я всмотрелся в ближайшую трещину.

Она была тоньше волоса, но при этом обладала глубиной — как будто внутри этого разреза скрывался целый коридор, уходящий за пределы видимого мира. Что-то там двигалось. Не отчётливо — скорее ощущение движения, тень мысли о движении, будто за тонкой границей реальности кто-то смотрел в ответ.

И оно тянулось ко мне.

Я не мог объяснить, откуда взялось это знание, но оно было таким же несомненным, как биение моего сердца. Трещины хотели приблизиться, раскрыться шире, впустить в себя больше меня. Тихий, настойчивый зов чего-то ещё не насытившегося.

Но не сейчас. Это тоже было ясно, вписано в саму текстуру этого зова, — ещё не время для настоящего контакта. Трещины колебались на границе, дразнили, показывали себя, но не пересекали последнюю черту. Как хищник, который уже выследил добычу, но выжидает более удобного момента для броска.

Я не знал, радоваться этому или бояться ещё сильнее. Наверное, и то, и другое сразу.

Постепенно паника начала уступать место чему-то более полезному — расчёту.

Если это было реально — а оно было, в этом я больше не сомневался, — значит, существовали правила. А если существовали правила, значит, существовала система, которую можно было изучить и, в конечном счёте, использовать в свою пользу. Хаос пугал меня. Система — нет. Система — это то, с чем я умел работать с детства, ещё когда решал олимпиадные задачи, чтобы отец мог похвастаться мной перед своими друзьями-продюсерами.

Я встал.

Старуха сказала, что я «Маг». Первая карта. Не по значимости — я плохо разбирался в тонкостях гадальных систем, — но по номеру. Единица. Я вспомнил случайный школьный разговор, когда кто-то взахлёб рассказывал про расклад Таро: Маг всегда идёт первым среди Старших Арканов, той картой, с которой начинается весь путь.

Первый. Конечно, я был первым. Разве могло быть иначе? Вся моя жизнь, вплоть до того момента, когда она рухнула, строилась вокруг одного простого факта: я был первым везде, где появлялся. Мир расставил приоритеты задолго до меня, и я просто занял место, которое мне причиталось.

И вот теперь я снова оказался первым. Номер один. Не случайность. Подтверждение того, что я всегда знал о себе, — что я не создан быть чьей-то пешкой.

Старуха упомянула что-то про других — про целую систему избранных, отмеченных так же, как я. Двадцать один человек, если считать без меня, каждый со своей меткой, со своей силой, со своей серой историей падения и пробуждения.

Мне нужно было их найти.

Не потому, что я хотел с ними дружить, — эта мысль вызывала у меня почти физическое отвращение. А потому, что информация — единственная валюта, которая имела значение в игре, правил которой я пока не понимал. Кем бы ни были эти старики, которые, по всей видимости, стояли за всем отбором, они явно преследовали собственную выгоду. Ни один здравомыслящий человек не спасает толпу самоубийц из чистого сострадания. Спасение всегда имеет цену. Всегда есть скрытый мотив, спрятанный за красивыми словами о судьбе и предназначении.

Эти старики сделали из нас инструменты.

Прекрасно. Значит, я тоже сделаю из них инструменты — из стариков, из системы, из всех двадцати одного человека, которых мне ещё предстояло найти. Если меня выбрали пешкой в чужой игре, я не собирался покорно оставаться на этой клетке до конца партии. Я собирался перевернуть доску.

План формировался в голове с пугающей быстротой. Сначала — найти остальных избранных, использовать их знания и силы. Объединить вокруг общей цели — выяснить, кто нам даровал силы, чего они добиваются, и как разорвать цепь, которая связывала нас с ними.

А потом, когда эти существа будут повержены, встанет другой вопрос. Что делать с оставшимися двадцатью одним человеком, каждый из которых обладал силой, способной сравниться с моей, а может быть, и превзойти её.

Королевство не терпит соправителей.

Эта мысль пришла ко мне так естественно, будто всегда жила где-то в глубине сознания, дожидаясь подходящего момента. Двадцать один потенциальный конкурент — это не союзники, это отложенная угроза. Каждый из них однажды посмотрит на этот новый мир и задастся тем же вопросом, что и я: почему я должен подчиняться кому-то ещё, если у меня достаточно силы, чтобы не подчиняться никому?

Рано или поздно кто-то из них захочет занять моё место.

Значит, у меня было два варианта. Либо я жду, пока это случится, — либо действую первым, пока они ещё разрознены, пока ещё видят во мне не соперника, а союзника.

Я выберу второе.

Не сразу — сначала они мне нужны, их способности, их тела, готовые встать между мной и опасностью со стороны тех существ. Но однажды, когда необходимость в союзе исчезнет, я разберусь с каждым из них по отдельности. Тихо. Методично. Так, как разбираются с фигурами на шахматной доске, когда те выполнили свою функцию.

Я снова буду королём. Не королём провинциального городка и не королём общаги номер триста тридцать три, а королём этого нового мира — единственным, кто останется стоять, когда все остальные фигуры будут сметены с доски.

Мысль была настолько ясной, настолько правильной, что я почти улыбнулся — впервые за эти три страшных дня.

— Лёша? — сказала Лиза с осторожностью.

Голос Лизы вырвал меня из размышлений. Она сидела на краю скамейки и смотрела на меня со смесью тревоги и робкой надежды.

Мне нужно было разобраться с ней немедленно.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, подходя ближе и понижая голос до той интонации, которая всегда действовала лучше крика. — То, что я кричал старухе. Про мост. Про то, что я хотел сделать. Ты это забудешь.

Лиза непонимающе моргнула.

— Что значит забуду? Лёша, это же серьёзно, тебе нужна помощь, тебе нужно с кем-то поговорить о том, что...

— Я не спрашивал твоего мнения, — оборвал я её. — Ты никому не расскажешь. Ни одной живой душе — ни родителям, ни подругам, ни психологу, если тебе вдруг взбредёт в голову к нему пойти. Это никогда не происходило. Ты меня понимаешь?

— Но почему? — в её голосе была настоящая боль, не наигранная, — та боль, которую испытывает человек, когда видит, что тому, кто ему дорог, плохо, и не может ему помочь. — Если тебе действительно было так плохо, что ты хотел... Тебе нужна помощь. Настоящая, не карты и не гадалки. Я могу...

— Ты можешь заткнуться, — сказал я, и в этот раз в голосе не осталось ни капли тихой угрозы, только сталь. — Если хоть одно слово из того, что произошло сегодня, дойдёт до чужих ушей, я об этом узнаю. И тогда я сделаю твою жизнь настолько невыносимой, что ты будешь жалеть о том дне, когда решила снова со мной заговорить. Ты меня хорошо поняла?

Лиза побледнела. Я видел, как её пальцы вцепились в край скамейки, как дыхание сбилось, как в глазах снова заблестели слёзы — но на этот раз в них не было того тёплого, наивного участия, которое так меня раздражало раньше. На этот раз в них был страх.

Хорошо.

Страх был инструментом, который я понимал, — предсказуемым, управляемым, полезным. Я предпочитал его той неудобной доброте, которую Лиза источала с самого начала нашей встречи, доброте, на которую у меня давно не было ответа.

— Хорошо, — прошептала она наконец, опустив голову. — Я никому не скажу. Обещаю.

— Обещания меня не интересуют, — сказал я. — Меня интересуют результаты.

Она кивнула, всё ещё не поднимая взгляда.

— Лёша, — сказала она тихо, спустя долгую паузу, за это время я успел отвернуться, глядя туда, где раньше была старуха, где всё ещё, если приглядеться, можно было различить едва заметное фиолетовое мерцание в воздухе. — Что бы ни случилось, что бы это всё ни значило, я хочу помочь. Правда хочу. Ты не должен проходить через это один...

— Замолчи, — сказал я, не оборачиваясь. — Мне не нужна твоя помощь.

Это была ложь — я знал это даже в тот момент, когда произносил слова. Мне была нужна помощь. Но признать это означало бы показать слабость, а слабость — единственная роскошь, которую я не мог себе позволить, особенно теперь, когда впереди меня ждал целый мир, полный чужих карт, чужих сил и чужих претензий на трон, который принадлежал мне по праву.

Я буду использовать Лизу. Я буду использовать всех, кто окажется у меня на пути, — избранных, даровавших, старух с колодами карт.

А потом, когда все они выполнят свою роль, я останусь один.

Именно так, как и должно быть.

Потому что короли не делят трон. Даже с теми, кто был готов подарить им весь мир.

Глава 7. Чужой почерк

Трещины всё ещё мерцали.

Я сидел и смотрел на них — на эти тончайшие фиолетовые разрезы, парящие в сером воздухе парка, — и считал вспышки в такт собственному пульсу, как будто это могло что-то изменить, как будто достаточное количество наблюдений превратит необъяснимое в объяснимое. Удар. Вспышка. Удар. Вспышка. Они по-прежнему тянулись ко мне и по-прежнему останавливались на какой-то незримой границе, будто ждали разрешения, которого я пока не мог им дать.

Ладно. С трещинами я разберусь позже. Сейчас передо мной стояла задача попроще и одновременно неизмеримо сложнее — понять, что делать дальше.

Я знал, что мне нужно. Мне нужны были остальные. Двадцать один человек, отмеченный так же, как я, каждый — со своей силой, каждый — с потенциалом стать либо инструментом, либо помехой. Но знание того, что мне нужно, и знание того, как это получить, — вещи совершенно разного порядка.

Я встал со скамейки и снова начал ходить — на этот раз не от ярости, а потому что движение всегда помогало мне думать. Ещё в школе я вышагивал круги по комнате перед контрольными, прокручивая формулы, выстраивая логические цепочки. Тело в движении, разум в фокусе. Это работало тогда, должно было сработать и сейчас.

— Хорошо, — сказал я, скорее себе, чем Лизе, но она тут же вскинула голову, будто ждала этого слова весь последний час. — Мне нужно найти остальных. Двадцать один человек. Но у нас нет ничего — ни имён, ни адресов, ни малейшей зацепки, с чего начать.

— У нас есть карта, — тихо сказала Лиза.

Я остановился.

— Карта «Мага». Спасибо, гениально. Я и так знаю, кто на ней изображён.

— Я не про эту, — она поморщилась от моего тона, но не отступила, и это меня почему-то раздражало ещё сильнее. — Карта «Императора». На ней был город. Ты сказал, что узнал его.

Я замолчал, вспоминая.

Она была права. На карте «Императора» позади нарисованной фигуры возвышались горы, а впереди раскинулся город — современный, с небоскрёбами, с широкими проспектами, но было в его силуэте что-то узнаваемое, что-то, что моя память выхватила почти мгновенно, ещё до того, как я успел это осмыслить рационально.

— Пекин, — сказал я. — Это Пекин.

— Откуда ты знаешь? — спросила Лиза, и в её голосе не было насмешки, только искреннее любопытство, но я всё равно почувствовал укол раздражения от самого факта, что мне приходится отчитываться.

— Потому что я там был, — ответил я коротко. — В детстве, лет в семь. Отец возил меня на какой-то продюсерский форум, а заодно решил показать мне мир — так он тогда выразился. Мы стояли на смотровой площадке, и вид был почти идентичен тому, что на карте: те же горы на заднем плане, тот же изгиб реки, та же плотность высоток в определённой части города. Я не эксперт по географии, но человеческий мозг запоминает панорамы лучше, чем названия улиц. Я узнал это место так же, как узнаю собственное отражение.

Лиза кивнула, обдумывая это, а потом склонила голову набок — жест, который я помнил ещё со школы, жест, означавший, что она собирается сказать что-то, что ей самой ещё не до конца ясно.

— А ты заметил, что карты выглядят по-разному? — спросила она. — В смысле, стиль рисунка.

Я хотел было отмахнуться от вопроса — очередная бесполезная наблюдательность, — но что-то в формулировке зацепило меня, и я вместо этого нахмурился, пытаясь вспомнить обе карты одновременно.

Она была права. Моя карта — карта «Мага» — была написана в манере, которая напомнила мне классическую русскую живопись: густые, почти осязаемые мазки маслом, тяжёлые тени, тот же тип светотени, что я видел на репродукциях передвижников в школьном учебнике по МХК. А карта «Императора» была совершенно иной. Линии там были более плоскими, более декоративными, с обилием золота и киновари, с той характерной жёсткостью контура, которая мгновенно ассоциировалась у меня с традиционной китайской живописью гунби — я видел нечто подобное в музее, куда отец в тот же приезд затащил меня из вежливости к принимающей стороне.

— Разные художники, — сказал я медленно, вслух формулируя мысль по мере того, как она складывалась. — Или, точнее, разные традиции. Моя карта нарисована так, будто её писал русский художник девятнадцатого века. Карта «Императора» — будто её писал китайский мастер, работающий в собственной, многовековой манере.

— Думаешь, это что-то значит? — спросила Лиза.

— Разумеется, это что-то значит, — сказал я резче, чем собирался, будто сама Лиза была виновата в том, что я не додумался до этого раньше. — Стиль карты — это не случайность. Если моя карта написана в русской традиции, а карта «Императора» — в китайской, значит, стиль каждой карты, вероятно, соответствует происхождению того, кто на ней изображён. Это... — я замолчал, подбирая слово, — это подпись. Почерк. Возможно, если мы увидим достаточно карт, мы сможем определить не только личность, но и примерное местоположение каждого из избранных ещё до личной встречи.

Это была хорошая мысль. Моя мысль, если быть точным, — Лиза лишь случайно указала пальцем в нужном направлении, а собрать это в связную теорию пришлось мне.

— Значит, нам нужно в Пекин, — сказала Лиза с энтузиазмом, который показался мне почти детским.

— Нет, — отрезал я. — Не сейчас.

— Почему?

— Потому что перелёт в Китай, виза, проживание — это не бесплатно, — сказал я, и в голосе моём прозвучало что-то похожее на усталость, усталость человека, который вынужден объяснять очевидное. — У меня нет денег. У тебя, полагаю, тоже нет суммы, достаточной для того, чтобы сорваться в другую страну по наводке гадальной карты. И даже если бы деньги были — что мы будем делать в Пекине, городе с двадцатью с лишним миллионами человек, вооружившись одной панорамой и стилем мазков?

Лиза притихла.

— К тому же, — продолжил я, и здесь голос мой звучал увереннее, потому что эта часть аргумента была построена не на логике, а на чём-то менее осязаемом, но не менее убедительном, — я чувствую, что мои настоящие силы ещё не пробудились до конца. То, что происходит с моим глазом, эти трещины — это только начало. Что-то во мне меняется, и я не думаю, что это займёт много времени. Когда это произойдёт, когда я пойму, на что способен, тогда мы сможем позволить себе Пекин. А до тех пор ехать туда — это тратить последние деньги на то, чтобы бестолково бродить по чужому городу.

— Хорошо, — сказала Лиза после паузы, и в этом «хорошо» была не капитуляция, а мысль, которая уже формировалась параллельно с моей. — Тогда, может, нам просто подождать новостей? Если старуха говорила настолько громкие вещи про Императора — про гнев небесного мандата, про пробуждение, — то он вряд ли будет сидеть тихо. Такие вещи не остаются незамеченными. Если он правда что-то натворит, об этом напишут. Мы узнаем, где искать, просто читая новости.

Первым моим порывом было отмахнуться и от этой идеи тоже — слишком просто, слишком удобно, слишком похоже на то решение, которое предложил бы кто-то, кто ни разу в жизни не сталкивался с реальной властью и реальной цензурой. Но я заставил себя остановиться и обдумать её, вместо того чтобы сразу отвергать, — не потому, что вдруг начал доверять суждениям Лизы, а потому, что мой собственный опыт подсказывал: даже глупая идея иногда содержит рациональное зерно, если её правильно огранить.

И зерно здесь было. Просто Лиза не учитывала контекст.

— Ты не понимаешь, как работает Китай, — сказал я, и это прозвучало снисходительнее, чем я планировал, но я не стал смягчать тон. — Новости оттуда фильтруются так жёстко, что ты физически не узнаешь о серьёзном инциденте, пока государство само не решит, что тебе можно об этом знать — а обычно оно решает, что не можно. Теперь представь, что где-то в Пекине человек с сверхъестественными способностями начинает — как ты выразилась — не бездействовать. Возможно, разрушает здания. Возможно, противостоит армии. Такая история представляет прямую угрозу образу государства, его контролю над повесткой. Её задавят в зародыше. Ни один западный таблоид, ни одно мировое агентство не получит об этом ни строчки, пока событие не станет слишком масштабным, чтобы его можно было скрыть, — а к тому моменту будет уже слишком поздно что-либо предпринимать.

Лиза нахмурилась, обдумывая это.

— А если мы будем на месте?

— Тогда скрыть это от нас будет значительно сложнее, — согласился я. — Слухи, паника местных жителей, оцепленные районы — такие вещи невозможно спрятать полностью, если ты физически находишься рядом. Но именно поэтому ехать сейчас, без денег, без плана, без единой другой зацепки, было бы глупостью. Мы должны быть готовы, когда придёт время, — а не бросаться в Китай при первом же приступе энтузиазма.

Наступила тишина, в которой я почти физически чувствовал, как Лиза пытается придумать следующий аргумент, не желая просто соглашаться с моей правотой — черта, которая раздражала меня в ней с самой школы.

— Тогда, может, поискать в интернете? — сказала она наконец. — Других таких же, как ты. Если кто-то ещё столкнулся с этим — с меткой, с силой, — они наверняка в замешательстве, так же, как ты был вчера. А куда идёт растерянный человек в наше время в поисках ответов? В интернет. Все туда идут. Может быть, кто-то уже пишет об этом на форумах, ищет объяснение, спрашивает, не сходит ли он с ума.

Я почувствовал, как во мне снова поднимается раздражение, на этот раз смешанное с чем-то похожим на тревогу.

— Это опасно, — сказал я.

— Почему? — она явно не ожидала такого ответа, судя по тому, как изменилось её лицо. — Это же просто поиск информации.

— Потому что мы не знаем, кто эти люди, — сказал я резко. — Мы не знаем их целей, их характеров, их намерений. Ты только что сама предположила, что старики выбрали двадцать два человека, каждого со своей силой. Хочешь ли ты поспорить, что все двадцать два — обязательно хорошие, безобидные люди, которые спят и видят, как бы помочь незнакомцу из интернета? А что, если кто-то из них уже понял, что происходит, и теперь охотится на остальных избранных, потому что видит в них конкурентов, а не союзников? — я замолчал на секунду, осознавая, до какой степени это описание близко к моим собственным планам, и поспешил продолжить, прежде чем эта мысль стала слишком явной даже для меня самого. — Опубликовать что-то в открытом доступе — значит выдать себя. Значит сообщить любому, кто ищет, где именно меня найти. Это не поиск информации. Это расставленный флажок с моими координатами.

Лиза замолчала, и по её лицу было видно, что аргумент попал в цель, хотя ей это явно не понравилось.

— Ладно, — сказала она тихо. — Тогда что нам делать?

Я не ответил сразу. Мне нужно было подумать, а точнее — мне нужно было признать, пусть даже только внутри себя, что ни один из вариантов, которые я успел рассмотреть, не давал немедленного результата. Пекин был слишком далеко и слишком дорог. Ждать новостей означало полагаться на цензурируемые источники, которым я не доверял. Интернет был минным полем, где любой шаг мог обернуться ловушкой.

Оставался только один путь, который не требовал ни денег, ни риска быть обнаруженным, — путь, который начинался не с поиска других избранных напрямую, а с понимания системы, в которую я оказался втянут.

— Карты, — сказал я. — Всё крутится вокруг этих карт. «Маг». «Император». Старуха назвала это Таро, но я, если честно, почти ничего не знаю про эту систему — так, обрывки, которые слышал краем уха от одноклассниц, помешанных на эзотерике. Двадцать два аркана, я правильно помню?

— Кажется, да, — сказала Лиза, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая заинтересованность, не наигранная, а живая, та самая, с которой она рассказывала мне про философию несколько часов назад. — Старшие Арканы. Каждый со своим значением, своей символикой.

— Значит, если каждый из избранных связан с определённым арканом, — сказал я, чувствуя, как мысль обретает форму прямо во время произнесения, — то, возможно, символика карты подскажет что-то о силе этого человека. Или о его характере. Или о том, где его искать. Мы уже знаем, что стиль рисовки — это подсказка о происхождении. Возможно, само значение карты — это подсказка о личности.

Я сам не был до конца уверен в этой логике, но она звучала достаточно убедительно, чтобы стать отправной точкой, а отправная точка — это всё, что мне сейчас было нужно.

— Нам нужно узнать про Таро всё, — сказал я. — Каждый аркан, каждое значение, каждую деталь символики. Не потому что я вдруг поверил во всю эту мистику, а потому что кто-то, кто дал мне эту силу, явно продумал систему до мелочей, и в продуманных системах не бывает случайных деталей.

— В библиотеку? — спросила Лиза, и в её голосе была почти надежда, будто она боялась, что я откажусь от этой идеи только потому, что она первой пришла в её голову.

Я на мгновение задумался, взвешивая варианты. Можно было бы поискать информацию в интернете — быстрее, удобнее, — но я уже привёл достаточно веский аргумент против интернета применительно к прямому контакту с другими избранными, и часть этого аргумента, пусть и в меньшей степени, применялась и здесь. Я не хотел оставлять цифровой след своих поисков, не хотел, чтобы алгоритмы социальных сетей начали подсовывать мне рекламу гадальных салонов, привлекая внимание к тому, что я предпочёл бы держать в тайне. Бумажная книга не оставляла следов. Библиотека была анонимной по своей природе.

— В библиотеку, — согласился я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего похожего на одобрение её идеи, хотя внутри я уже признал, что план был разумным. — В Москве этого добра хватает, если знать, где искать. Эзотерика, гадальные системы, история оккультизма — целые разделы, о существовании которых нормальные люди даже не подозревают.

— Я знаю пару мест, — сказала Лиза с той же готовностью, с какой она всегда предлагала помощь, будто её оскорбление минуту назад никогда не происходило. — Там, где я иногда беру книги для курсовой по философии религии. У них должен быть неплохой отдел, посвящённый мистике и гаданиям.

Я кивнул, не глядя на неё, всё ещё держа в руке карту «Мага», всё ещё чувствуя её странное, почти живое тепло сквозь тонкий картон.

— Идём, — сказал я. — Чем быстрее мы разберёмся в системе, тем быстрее я пойму, с кем имею дело.

Мы пошли к выходу из парка, и с каждым шагом я снова и снова прокручивал в голове весь разговор, весь путь от моего первого раздражённого отказа до итогового решения, которое, по иронии, оказалось почти полностью основано на идеях Лизы.

Мне не нравилось это признавать. Мне не нравилось, что каждый раз, когда она предлагала что-то, я реагировал презрением, а потом, спустя несколько минут внутреннего анализа, обнаруживал, что презрение было необоснованным.

Но это не значило, что я собирался говорить ей об этом вслух.

Пусть думает, что каждое решение принял я сам, что я просто снисходительно выслушал её болтовню, прежде чем прийти к собственным выводам. Признание её правоты вслух дало бы ей слишком много власти — иллюзию того, что она нужна мне не как инструмент, а как равный партнёр.

А партнёров у королей не бывает.

Бывают только те, кто временно полезен.

Глава 8. Улыбка на картоне

Здание Библиотеки имени Ленина встретило нас так, как встречает собор — массивными колоннами, тяжёлым камнем, тишиной, которая начиналась ещё на ступенях у входа, задолго до того, как за спиной закрывались двери.

Я не любил такие места.

Не потому, что боялся их — бояться зданий было бы смешно даже для человека в моём нынешнем положении, — а потому, что в самой их архитектуре был заложен упрёк. Колонны, уходящие вверх, барельефы, потолки, расписанные так, будто здесь хранили не книги, а откровения, — всё это словно говорило: ты мал, ты временен, а знание, накопленное здесь, переживёт тебя на много поколений вперёд. Мне не нравилось чувствовать себя малым. Я всю жизнь боролся именно с этим ощущением, и вот теперь оно снова настигало меня — на этот раз не от людей, а от камня.

Лиза, разумеется, была в восторге.

Она замерла прямо у входа, задрав голову, разглядывая лепнину на потолке с таким выражением лица, с каким смотрят на первый снег или на салют, — широко открытыми глазами, приоткрытым ртом, полным, беспримесным изумлением. После всего, что случилось сегодня — после моста, после трещин, после старухи и её карт, — казалось бы, у человека должно было не остаться сил на восторг перед архитектурой. У нормального человека не осталось бы.

Но Лиза никогда не была нормальной в этом смысле. Я напомнил себе об этом, наблюдая, как она поворачивается вокруг своей оси, пытаясь охватить взглядом весь вестибюль сразу. Её эмоции были устроены иначе, чем у большинства людей, которых я знал, — они не истощались, не притуплялись от усталости или стресса. Она реагировала на мир с прямотой ребёнка, для которого каждое новое впечатление существует само по себе, не разбавленное грузом предыдущих. Меня это раздражало и одновременно — где-то в глубине, куда я не собирался заглядывать слишком пристально, — вызывало что-то похожее на зависть.

— Здесь потрясающе, — прошептала она, будто громкий голос мог разрушить хрупкое равновесие этого места.

— Здесь просто много книг, — сказал я. — Идём, нам нужен отдел эзотерики.

Мы нашли его после недолгих блужданий по указателям — небольшой, зажатый между разделами по истории религии и философией Востока, будто библиотека сама немного стеснялась держать в своих стенах книги про гадальные карты и хиромантию. Полки здесь были не такими внушительными, как в основных залах, зато книг оказалось на удивление много: от толстых академических монографий по истории оккультизма до тонких, кричаще оформленных брошюр с золотым тиснением на обложке.

Я довольно быстро наткнулся на то, что искал, — пару книг попроще, без претензии на научность, зато с ясными иллюстрациями и понятным языком. Одна называлась «Карты Таро для чайников», и, несмотря на всё моё презрение к подобному жанру самопомощи, я взял именно её — по крайней мере, здесь не было риска утонуть в псевдонаучной терминологии, которой, я подозревал, изобиловали более серьёзные тома.

Мы сели за свободный стол у окна, и я раскрыл книгу на первых страницах.

Там был разворот — цветная иллюстрация всех двадцати двух Старших Арканов сразу, выстроенных в ряд, пронумерованных от нуля до двадцать одного. Каждая карта была изображена в своей особой, узнаваемой позе — застывший, почти театральный жест, который, судя по подписям под картинками, нёс в себе символическое значение, отточенное веками использования.

Я нашёл свою карту в этом ряду глазами почти мгновенно — она стояла под номером один, сразу после безымянного Шута.

На иллюстрации в книге «Маг» стоял в развороте, одна рука поднята вверх, сжимая жезл, будто он тянется к самому небу, а над его головой парил знак бесконечности — лежащая восьмёрка, свободно вычерченная в воздухе. Перед ним на столе были разложены символы четырёх мастей, а вокруг — розы и лилии, вплетённые в узор его одеяния.

Я достал свою карту.

И замер.

На моей карте я стоял в самой обычной позе. Руки опущены. Никакого жезла, никакого символа бесконечности над головой, никаких роз и лилий. Просто фигура — я, — стоящая прямо, глядя куда-то за пределы рамки, в сером, почти будничном фоне.

— Странно, — сказала Лиза, наклоняясь ближе, чтобы сравнить обе картинки. — Твоя совсем не похожа на ту, что в книге.

Я тоже это видел, но что-то ещё привлекло моё внимание — что-то, от чего у меня по спине пробежал холод, никак не связанный с прохладой библиотечного зала.

Трещины.

Те же самые тонкие фиолетовые линии, которые я видел в воздухе весь день, — на карте они были нарисованы. Не намёком, не игрой света на глянцевой поверхности, а буквально прорисованы поверх моего изображения, тонкими штрихами, вплетёнными в фон вокруг фигуры, как паутина, растущая из ниоткуда.

Их не было там раньше. Я был почти уверен в этом. Почти.

И рука — моя рука на карте, — она была не совсем в том положении, в каком я её помнил. Раньше, когда я держал карту на скамейке в парке, руки моего изображения были опущены полностью, вдоль тела. Сейчас правая рука казалась чуть приподнятой, будто в самом начале движения, будто фигура на картоне готовилась сделать жест — тот самый, с поднятым жезлом, которого у неё не было.

— Сука... — вырвалось у меня прежде, чем я успел сдержаться.

Голос мой прозвучал громче, чем следовало в тишине читального зала, и несколько голов за соседними столами повернулись в нашу сторону.

Мне было плевать.

— Карта изменилась, — сказал я, не отрывая взгляда от картона, чувствуя, как внутри меня одновременно клокочут шок и ярость, слипшиеся в один тугой узел. — Ты это видишь? Рука. Рука сдвинулась. И трещины — их раньше не было, я точно помню, там их не было!

— Лёша, тише, — прошептала Лиза, оглядываясь по сторонам.

— Я не собираюсь тише, если эта чёртова карта живёт своей жизнью! — почти прошипел я, стараясь хотя бы формально понизить голос, хотя ярость требовала обратного.

Но даже произнося это вслух, я уже чувствовал, как включается привычный механизм — тот самый, что срабатывал каждый раз, когда реальность предлагала мне что-то, что я не мог немедленно объяснить. Отрицание, замаскированное под рациональность.

Может быть, я просто неправильно запомнил. Три дня почти без сна, без еды, чудовищный стресс, обморок от боли, когда старик рассёк мне глаз, — при таких обстоятельствах человеческая память вполне могла ошибиться в деталях позы нарисованной фигуры. Может быть, рука всегда была чуть приподнята, а я просто не обратил на это внимания в первый раз, слишком сосредоточенный на самом факте своего изображения на карте, а не на мелочах вроде положения конечностей. Может быть, трещины были там с самого начала, просто я их не заметил в сером свете парка.

Да. Именно так. Я просто забыл, как выглядела карта изначально. Это куда логичнее, чем допустить, что кусок картона способен меняться сам по себе, — а я уже устал признавать невозможное реальным чаще одного раза в день.

— Лёша...

— Тихо, — сказал я, уже спокойнее, приходя к своему объяснению так, будто оно было выстрадано долгими размышлениями, а не рождено за пару секунд отчаянного самообмана. — Всё нормально. Я просто был не в себе, когда впервые смотрел на карту. Наверное, всегда так и выглядело.

Договорить я не успел.

— Молодые люди, — раздался голос сбоку, властный, привыкший осаждать шумных студентов, — библиотека — это не место для криков.

Я поднял глаза.

Перед нами стояла женщина лет сорока пяти — пятидесяти, в очках с толстой роговой оправой, съехавших на кончик носа, с фигурой, которую вежливо можно было бы назвать плотной. Табличка на груди сообщала её должность — библиотекарь, — хотя в её позе, скрещённых на груди руках и поджатых губах было куда больше от надзирателя, чем от хранителя книг.

— Здесь читают, — продолжила она, брезгливо покосившись на разворот с картами Таро в открытой книге. — Даже если вы читаете подобную... литературу, — последнее слово она произнесла с той особой интонацией, с которой обычно говорят про что-то неприличное, — извольте делать это тихо, как и все остальные посетители.

Что-то внутри меня взорвалось.

Не буквально — я это отчётливо понимал даже в тот момент, — но ощущение было настолько сильным, настолько физическим, что на долю секунды мне показалось, будто я действительно способен что-то сделать этой женщине прямо здесь, между стеллажами, одним лишь усилием воли. Кто она такая, чтобы смотреть на меня с этим снисходительным презрением? Кто дал ей право цедить слово «литература» так, будто оно жгло ей рот?

Я открыл рот, чтобы ответить — и не словами, а тем особым тоном, который однажды заставлял людей замолкать от одного звука моего голоса, — но Лиза оказалась быстрее.

— Простите, пожалуйста, — сказала она, вставая, и голос её был мягким, извиняющимся, обезоруживающим. — Мы правда увлеклись, больше не повторится. Простите за беспокойство.

Библиотекарша смерила нас ещё одним взглядом, полным лёгкого превосходства, и, кивнув с видом человека, чья миссия успешно выполнена, удалилась в сторону своей стойки.

Я всё ещё кипел, глядя ей вслед, представляя десятки способов, которыми я мог бы стереть эту снисходительную ухмылку с её лица, если бы обстоятельства были чуть другими, если бы я уже понимал, на что способен.

И в этот момент я почувствовал это.

Дрожь.

Не во мне — вокруг меня. Ближайшая трещина, парящая в воздухе прямо над раскрытой книгой, вздрогнула, будто что-то внутри неё шевельнулось, отозвавшись на мою ярость. А потом раздался звук — тихий, едва различимый, но абсолютно реальный, не игра воображения, не звон в ушах. Звук, который можно было бы описать только одним словом.

Смех.

Короткий, сухой смешок, донёсшийся будто прямо из этой тончайшей фиолетовой щели в воздухе, — не человеческий, не издевательский в привычном смысле, а какой-то первобытно довольный, как будто трещина услышала мою ненависть к этой женщине и одобрила её. Будто сама эта пустота между мирами хотела того же, чего хотел я, — наказать, причинить боль, стереть эту снисходительную ухмылку способом, куда более окончательным, чем словесная перепалка.

Я замер, пальцы стиснули край стола.

Лиза, кажется, ничего не заметила — она уже снова листала книгу, делая вид, что ничего не произошло, стараясь сгладить неловкость перед соседними столами. А я сидел, глядя на трещину, которая уже снова застыла в своём привычном, почти незаметном мерцании, и пытался понять, что именно это означало.

Они реагировали на мои эмоции. Не просто мерцали в такт сердцебиению — они чувствовали, чего я хочу, и, судя по этому смешку, были более чем готовы это предоставить.

Мысль была одновременно пугающей и — да, я не собирался лгать самому себе в этом — притягательной.

Я заставил себя выровнять дыхание и вернуться к книге, отодвигая пока и трещины, и их зловещий смех на задний план сознания. Сейчас у меня были более срочные вопросы, требующие ответа.

Я снова посмотрел на карту.

И почувствовал, как земля будто качнулась подо мной.

Лицо на карте улыбалось.

Не той нейтральной, застывшей маской, с которой смотрела на меня фигура минуту назад, а настоящей улыбкой — узкой, самодовольной, той самой, которую, как я знал, я сам иногда носил на лице, глядя на кого-то, кто только что унизил себя, сам того не заметив. Трещин вокруг фигуры стало заметно больше — тонкая паутина расползлась почти по всему фону карты, будто чувствовала себя здесь как дома.

— Лиза, — сказал я, и голос мой прозвучал странно ровно для того, что творилось у меня внутри. — Посмотри сюда. Ты это видишь? Скажи, что ты тоже это видишь.

Она наклонилась над картой, всмотрелась — и её лицо медленно изменилось, восторг сменился чем-то более настороженным.

— Улыбка, — прошептала она. — Лёша, она улыбается. И трещин стало больше, я же помню, минуту назад их было меньше.

Значит, мне не показалось. Значит, это не было усталостью, не было игрой света, не было тем удобным объяснением, которым я пытался себя убаюкать пять минут назад.

Мы переглянулись, и я видел в её глазах то же понимание, которое формировалось в моей собственной голове.

— Карта связана со мной, — сказал я медленно, проговаривая мысль вслух по мере того, как она обретала форму. — Не просто изображает меня в момент, когда её нарисовали. Она меняется вместе со мной. Отражает то, что происходит внутри — эмоции, состояние, может быть, даже... — я замолчал, не желая произносить следующее слово, но оно всё равно повисло между нами, — силу. То, насколько она уже проснулась.

— Как барометр, — сказала Лиза тихо. — Только вместо погоды — ты сам.

Мысль была тревожной по множеству причин, самой очевидной из которых было то, что если карта показывала моё внутреннее состояние, то любой, кто увидел бы её — старуха, другой избранный, кто угодно, — мог прочитать по ней куда больше, чем я хотел бы показать.

— Прочитай значение, — сказал я, кивая на разворот книги. — Что там написано про Мага.

Лиза послушно нашла нужную страницу и начала читать вслух, водя пальцем по строчкам.

— В прямом положении аркан означает, что у человека есть все необходимые навыки, ресурсы и интеллект для достижения цели, — читала она. — Он сам управляет ситуацией, способен воплотить замысел в реальность силой одной только воли и мастерства. А в перевёрнутом положении карта указывает на неуверенность, нереализованный потенциал или злоупотребление собственными силами.

Я слушал, взвешивая каждое слово.

Кое-что действительно совпадало — то ощущение контроля, которое я всегда стремился иметь над любой ситуацией, та вера в собственные способности, которая не покидала меня даже на дне отчаяния. Но было и другое, менее лестное совпадение: перевёрнутое значение — неуверенность, злоупотребление силой, — и я не мог с уверенностью сказать, какая из двух версий сейчас точнее описывала меня самого.

— Не понимаю, почему именно эта карта, — сказал я наконец, хмурясь. — То есть — совпадения есть, я вижу их. Но почему из двадцати двух я оказался связан именно с Магом? Что во мне такого... магического?

Лиза не ответила сразу, и я не настаивал — вопрос был риторическим, обращённым скорее к самому себе, чем к ней.

— Может, дальше будет понятнее, — сказала она наконец и, не дожидаясь моего разрешения, принялась листать страницы дальше, читая вслух названия и краткие толкования остальных Арканов одно за другим — методично, внимательно, будто искала не просто информацию, а закономерность, спрятанную между строк.

Я слушал вполуха, то и дело возвращаясь взглядом к своей карте, к этой тонкой улыбке, которая теперь казалась мне почти издевательской, будто фигура на картоне знала обо мне что-то, чего я пока не знал сам.

Информации было много. Слишком много для одного вечера, слишком разрозненной, чтобы сложиться в цельную картину. Мы знали, что карты живые — или, по крайней мере, отзывчивые. Знали, что стиль рисовки указывал на происхождение. Знали значение своей собственной карты, пусть и не до конца понимали, почему оно выпало именно мне.

Но этого было недостаточно.

Ни один из этих фрагментов не приближал меня ни на шаг к тому, чтобы найти хотя бы одного из двадцати одного оставшегося избранного, не объяснял, кто такие старики, стоящие за всем этим, не давал ответа на простой вопрос: что мне делать дальше, кроме как сидеть в библиотеке и листать книги для чайников, надеясь, что ответ выпадет сам собой, как карта из колоды.

Мне нужно было больше. Гораздо больше.

Глава 9. Трещина

Мы просидели в библиотеке ещё около часа, но ответов больше не прибавлялось — только вопросы, множащиеся быстрее, чем мы успевали их формулировать. В какой-то момент я захлопнул книгу с той окончательностью, с которой закрывают крышку гроба.

— На сегодня хватит, — сказал я. — Мы не продвинемся дальше, просто листая страницы до закрытия.

Лиза не спорила. Мы вышли из здания в сгущающиеся сумерки, и та же самая тяжёлая, каменная величественность, что давила на меня при входе, теперь казалась почти безразличной — библиотеке было плевать, нашли мы ответы или нет, она стояла здесь до нас и простоит после.

Мы разошлись у метро.

— Когда увидимся? — спросила Лиза, и в её голосе была та же готовность, с которой она произносила почти всё, — готовность подстроиться под меня, под моё расписание, под мои условия.

Я на мгновение задумался — не над временем встречи, а над самим вопросом, который в этот момент показался мне куда более фундаментальным. Нужна ли мне вообще Лиза дальше? Она была полезна сегодня — вопрос про Пекин, идея с библиотекой, — но полезность имела свойство истощаться, а привязанность, которую она ко мне испытывала, рано или поздно потребует ответной услуги, которую я не планировал оказывать.

Но пока что альтернативы у меня не было. Один я не продвинусь быстрее.

— Завтра, в парке, в десять, — сказал я.

Она кивнула, отступила на пару шагов, и, показалось мне, хотела сказать что-то ещё — рот её приоткрылся, брови слегка нахмурились, будто внутри неё формировалось предложение, которое она в последний момент решила не произносить. Она просто покачала головой своим же мыслям и пошла прочь, не оборачиваясь.

Я не стал гадать, что это было. У меня хватало собственных незаданных вопросов.

Дорога до общаги прошла в молчании — не только внешнем, но и внутреннем: впервые за день у меня не было сил даже на ярость. Просто усталость, тяжёлая и вязкая, оседающая в костях.

Трещины сопровождали меня всю дорогу.

Я давно перестал притворяться, что не замечаю их постоянного присутствия на периферии зрения, но сегодня что-то изменилось. Они стали ярче. Толще. То, что утром было едва различимой нитью, к вечеру превратилось в отчётливую полосу света, будто кто-то методично, час за часом, увеличивал яркость на невидимом регуляторе.

Я поужинал в общей кухне — что-то из полуфабрикатов, вкуса которых даже не запомнил, — и лёг спать, не потрудившись даже додумать план на завтра.

Сон пришёл быстро и был на удивление беспамятным.

Проснулся я от боли.

Острой, пульсирующей, будто кто-то методично вгонял иглу в мой левый глаз изнутри, с каждым толчком сердца. Я резко сел на кровати, зажимая ладонью глазницу, хотя это, разумеется, ничего не меняло — боль рождалась не на поверхности, а где-то глубже, там, куда рука дотянуться не могла.

Комната была залита фиолетовым.

Трещин стало ещё больше — они окружали кровать плотным, дрожащим кольцом, ближе, чем когда-либо прежде, некоторые едва ли не в полуметре от моего лица. Их свет заливал стены, потолок, спящую фигуру Аспиранта на соседней кровати, окрашивая привычную серость комнаты в нездоровый, пульсирующий лиловый.

Я протянул руку к ближайшей трещине — то ли из злости, то ли из инстинктивного желания понять, что именно причиняет мне боль, — но она резко отпрянула, увернувшись от моих пальцев с почти издевательской лёгкостью, и в тот же миг новая вспышка боли ударила в глаз, острая, как удар хлыстом.

А потом — снова этот звук.

Смех. Тот же самый сухой, довольный смешок, что я слышал в библиотеке, только теперь их было много, целый хор, разлетающийся по комнате вместе с трещинами, которые прыгали, уворачивались, будто дразнили меня, будто вся эта боль была для них не наказанием, а игрой, в которой я был единственным, кто не понимал правил.

Ярость вспыхнула мгновенно, без предупреждения, сметая остатки сна.

Я схватил кружку, стоявшую на столе рядом с кроватью, и с силой швырнул её в стену. Осколки брызнули по полу с резким, звонким треском.

— Ты совсем оборзел? — раздался хриплый со сна голос Аспиранта, приподнявшегося на локте. — Я в четыре с работы пришёл, дай хоть поспать спокойно.

— Пошёл ты, — бросил я, уже вставая, уже натягивая куртку поверх футболки, в которой спал.

Я вышел, хлопнув дверью сильнее, чем требовалось, и пока шёл по коридору, в голове разворачивался привычный, утешительный монолог, выстраивающий вокруг моей вспышки удобную конструкцию правоты. Этот вонючий мужик, который всю свою жизнь провёл в общажной комнате, потому что не смог наскрести денег даже на съёмную студию, будет делать мне замечания? Он, который не в состоянии убрать собственную половину комнаты — грязные носки под кроватью, гора немытых кружек на подоконнике, — смеет говорить мне про тишину и покой? Смешно. Жалко.

На улице было прохладно, серый утренний воздух почти не отличался от вечернего, будто Москва существовала в одном застывшем оттенке независимо от времени суток. Я шёл, пытаясь унять пульсацию в глазу, пытаясь осмыслить то, что произошло ночью, — трещины не просто наблюдали за мной больше, они начали активно от меня уворачиваться, будто провоцировали, будто испытывали.

Я не успел додумать эту мысль до конца.

— Мальчик, дорогой, разбогатеть не хочешь? — раздалось сбоку от меня.

Голос принадлежал уличному торгашу — из тех, что обычно кучкуются у выходов из метро с потрёпанными столиками, разложенными билетами и той характерной, липкой настойчивостью, с которой цепляются к каждому проходящему мимо. Я видел таких десятки раз и обычно проходил мимо, даже не поворачивая головы.

Но сегодня что-то во мне сломалось на этом одном слове.

Мальчик.

Он назвал меня мальчиком. Меня — человека, отмеченного силой, которую этот жалкий торгаш не смог бы вообразить даже в самом смелом бреду, человека, который был королём задолго до того, как этот мир вообще узнал о его существовании, — он назвал меня мальчиком и предложил мне разбогатеть, будто я нищий студент, мечтающий о лишней тысяче рублей на карманные расходы.

Я развернулся к нему так резко, что он отшатнулся.

— Что ты сказал? — прошипел я, делая шаг вперёд.

— Э-э, полегче, парень, я просто...

Договорить он не успел — я схватил его за воротник потрёпанной куртки, притягивая ближе, чувствуя, как ярость вскипает во мне с той же скоростью, с какой боль пульсировала в моём глазу последние несколько часов.

И тогда смех раздался отовсюду разом.

Не из одной точки, не из одной трещины — из воздуха целиком, будто сам мир вокруг меня расхохотался, довольный тем, что наконец получил повод. Я почувствовал, как что-то фиолетовое метнулось ко мне со всех сторон одновременно — не осторожно, не выжидая, как всегда прежде, а стремительно, жадно, будто долгое ожидание наконец закончилось.

Я не успел ничего понять.

Одна из трещин рванулась ко мне и втянула меня внутрь себя, как втягивает водоворот.

Я оказался в темноте, которая не была темнотой.

Пространство вокруг меня было залито тем же самым фиолетовым светом, но здесь он не мерцал, не пульсировал — он просто существовал, ровно и вязко, как будто я оказался внутри исполинской капли желе, застывшей в момент падения. Всё вокруг было мягким на вид — очертания зданий, тротуара, фонарного столба, — все они повторяли то, что окружало меня секунду назад на улице, но словно вылепленные из тумана, лишённые чётких границ, дрожащие по краям, как отражение в воде.

Людей не было.

Ни того торгаша, которого я всё ещё, как оказалось, держал за воротник в момент перехода, ни прохожих, которые минуту назад спешили мимо по своим делам. Только я и это призрачное, дымчатое повторение реальности в радиусе, как мне показалось, метров пятнадцати вокруг, обрывающееся резкой, размытой границей там, где заканчивалась копия и начиналось нечто, чего я не мог разглядеть.

И тишина.

Не просто отсутствие звука — абсолютная, физически ощутимая тишина, которая давила на барабанные перепонки сильнее, чем самый громкий шум. Я слышал собственное дыхание, собственное сердцебиение, но всё это звучало приглушённо, будто уши были заложены толстым слоем ваты.

Страх пришёл не сразу — сначала было что-то похожее на любопытство, холодное, отстранённое изумление перед масштабом произошедшего. Но чем дольше длилась эта тишина, чем дольше я стоял посреди дымчатой, беззвучной копии московской улицы, тем яснее становилось: я не понимал, где нахожусь. Не понимал, как отсюда выбраться. Не понимал, наблюдает ли за мной отсюда что-то, спрятанное за размытой границей пятнадцати метров.

Паника поднялась быстро, перехватывая горло.

И в этот самый момент трещина выплюнула меня обратно.

Я упал на асфальт, ударившись коленями и ладонями, зажимая левый глаз, из которого волнами расходилась боль, куда более острая, чем до перехода. Вокруг меня, в воздухе, всё ещё звучал этот смех — тише теперь, довольный, насытившийся, будто трещины наигрались и были удовлетворены произведённым эффектом.

В паре шагов от меня, на земле, сидел торгаш.

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, полными неподдельного, животного ужаса, и я не сразу понял, почему — пока не вспомнил, что для него всё выглядело иначе. Я держал его за воротник, а в следующее мгновение исчез, оставив его падать вперёд, в пустоту, где секунду назад было моё тело.

— Чертовщина! — заорал он, вскакивая на ноги и пятясь от меня, будто я был мертвецом, восставшим прямо у него на глазах. — Изыди! Изыди, нечисть!

Он развернулся и бросился бежать, роняя по пути разложенные лотерейные билеты, которые разлетелись по тротуару серым конфетти.

Я остался стоять на коленях посреди улицы, зажимая глаз, чувствуя, как холодный асфальт пропитывает ткань джинсов, слишком потрясённый, чтобы даже подняться.

В аэропорту Шереметьево, в терминале Д, стоял ровный, безостановочный гул — тот особый звук, который рождается из сотен голосов, объявлений на нескольких языках, шороха чемоданных колёс по гладкому полу, — гул, который никогда не затихает полностью, лишь меняет тональность в зависимости от часа.

Посреди этого шума, в самом сердце вестибюля, неподвижно стоял мужчина.

Высокий, в белом плаще безупречного покроя, который выделялся среди суетящейся толпы так же отчётливо, как выделяется одна ровная нота среди какофонии. Он держал в руке фотографию — старую, с чуть загнутым уголком, — и его лицо, если бы кто-то из спешащих мимо пассажиров попытался его разглядеть, ускользало бы от внимания, будто взгляд соскальзывал с него, не в силах зацепиться за черты.

Он посмотрел на фотографию.

На ней был молодой человек в строгом костюме, стоящий на сцене какого-то актового зала, с медалью на груди и той особенной, сияющей уверенностью в осанке, которая появляется только у людей, ещё не встречавших ничего, способного эту уверенность поколебать. Выпускной. Одиннадцатый класс. Расцвет.

— Gut, gut, — произнёс мужчина тихо, по-немецки, с той интонацией, с которой произносят финальную реплику перед тем, как закрыть давно решённое дело. — Маг, ты будешь первым.

Он опустил фотографию, аккуратно спрятал её во внутренний карман плаща и направился к выходу неспешным, размеренным шагом человека, которому некуда торопиться, потому что время работает исключительно на него.

Позади него, там, где он только что стоял, воздух дрожал маревом, как над раскалённым асфальтом в летний полдень.

— Господи, как здесь вдруг жарко стало, — ахнула женщина у соседней стойки, обмахиваясь рукой. — Это что, кондиционер сломался? Как в Сахаре прямо.

Никто не обратил внимания на мужчину в белом плаще, скрывшегося за автоматическими дверями. Никто не заметил, как вместе с ним из здания аэропорта постепенно уходила и духота, оставляя после себя лишь недоумённые взгляды и обмахивающихся веером пассажиров.

Я всё ещё стоял на коленях посреди тротуара, когда почувствовал это.

Не боль — с ней я уже более или менее свыкся, она пульсировала фоном, притупляясь с каждой секундой. Не смех трещин, который постепенно затихал, будто их веселье наконец исчерпало себя.

Это было другое. Ощущение, знакомое мне ещё со скамейки в парке, когда старуха разглядывала меня с другого конца аллеи, — тяжёлое, физическое чувство чужого взгляда, направленного прямо на меня, откуда-то, чего я не мог увидеть.

Я медленно поднял голову, оглядывая улицу — прохожих, спешащих мимо, машины, тянущиеся по проспекту, серые фасады домов, — но никто не смотрел в мою сторону. Никто не остановился. Никто не замер, разглядывая меня так, как разглядывают редкий экспонат.

И тем не менее ощущение не проходило.

Кто-то смотрел на меня.

Я просто не мог понять, откуда.

Глава 10. Тот, кто идёт по следу

Я не помнил, как встал с асфальта.

Помнил только обрывки: чьи-то шаги, обходившие меня по широкой дуге, чей-то голос, спросивший, всё ли в порядке, и мой собственный, донёсшийся будто издалека, ответивший что-то невнятное, лишь бы отвязаться. Помнил только, что в какой-то момент обнаружил себя уже идущим — шатаясь, держась за стены домов, — в сторону парка, потому что часы на телефоне показывали без четверти десять, а обещание, данное вчера Лизе, оказалось единственной мыслью, достаточно прочной, чтобы удержать меня на ногах, когда всё остальное во мне требовало просто лечь на асфальт и не двигаться.

Я добрался до знакомой скамейки и опустился на неё, чувствуя, как голова гудит, как пульсирует глаз, как тело ощущается чужим, будто принадлежит кому-то другому, а я всего лишь временно им управляю.

Лиза пришла ровно в десять — я даже не успел удивиться её пунктуальности, потому что всё моё внимание было занято попытками не завалиться на бок.

— Лёша, — она замерла в паре шагов, разглядывая меня с нарастающим ужасом. — Что с тобой? Ты выглядишь так, будто тебя переехали.

— Похоже, сила проявилась, — сказал я коротко, не имея ни сил, ни желания вдаваться в подробности. — Ночью и сегодня утром. Меня затягивало в трещины. Мне нужна твоя помощь — если я снова отключусь, пока буду пытаться войти осознанно, кто-то должен быть рядом, чтобы вытащить меня или хотя бы позвать на помощь.

Лиза кивнула быстро, почти механически, тем кивком, каким кивают люди, соглашающиеся раньше, чем успевают до конца осмыслить, на что именно соглашаются.

— Хорошо, конечно, я помогу. Но как это будет происходить? — спросила она, садясь рядом. — И что вообще за сила? Ты так и не сказал толком.

— Я сам толком не знаю, — ответил я, и это было почти честно. — Пока я только проверяю границы того, что происходит. Тебе нужно быть готовой искать меня в небольшом радиусе, если я начну использовать это осознанно, — вокруг того места, где я стоял в момент, когда всё случится. Больше пока сказать не могу.

Она не стала настаивать на подробностях, хотя я видел, что ей хочется. Это была одна из немногих вещей, которые я в ней ценил, — способность не давить там, где давление было бы бесполезным.

Мужчина в белом плаще шёл по улицам города так, как ходят люди, привыкшие к тому, что мир сам подстраивается под их маршрут.

Он избегал смотреть прямо на прохожих — не из робости, а будто по привычке, будто знал, что задержавшийся на его лице взгляд принесёт больше хлопот, чем пользы. Люди на улицах чувствовали лишь смутный дискомфорт, проходя мимо, необъяснимое желание отвернуться, и тут же забывали об этом, стоило ему скрыться за поворотом.

Он подошёл к главному корпусу университета, где, если верить его источникам, всё ещё числился студентом молодой человек с фотографии. Здание встретило его гулом студенческой толпы, спешащей между парами, — обычной, ничем не примечательной суетой, которая расступалась перед ним неохотно, будто люди на подсознательном уровне чувствовали, что задерживаться в его присутствии не стоит.

Охрана на входе — двое мужчин в форме, с той специфической ленью во взгляде, что появляется у людей, десятилетиями сидящих на одном и том же посту, — преградила ему путь.

— Пропуск, — сказал один из них, не глядя толком на посетителя.

— Мне нужно попасть внутрь, — сказал мужчина в плаще, и голос его был ровным, лишённым какой-либо просьбы в интонации, будто он констатировал факт, а не выражал желание.

— Без пропуска нельзя, — отрезал второй охранник, поднимаясь со стула. — Давай, давай, на выход.

Мужчина в плаще ничего не ответил.

Он просто стоял, глядя куда-то сквозь охранников, а в следующее мгновение оба разом обмякли, оседая на пол по разные стороны турникета, будто из их тел одновременно выдернули невидимый стержень, державший их вертикально. Мониторы на посту охраны, транслирующие изображение с камер по всему зданию, вспыхнули на долю секунды слишком ярко, а потом погасли — где-то внутри системных блоков, спрятанных под стойкой, чёрные дымки тонкими нитями поднялись к потолку, отмечая место, где только что сгорели жёсткие диски.

Мужчина переступил через турникет, даже не взглянув на лежащих охранников, и уверенным шагом направился вглубь здания.

Он нашёл нужную аудиторию быстро — несколько вопросов случайным студентам в коридоре, пара недоумённых, но услужливых ответов, — и вошёл в группу, где, по документам, числился Алексей.

— Простите, — обратился он к первому попавшемуся студенту с открытым, дружелюбным лицом первокурсника, который ещё не научился с подозрением относиться к незнакомцам. — Я ищу одного вашего одногруппника. Алексей.

— А, этого... — парень неопределённо пожал плечами. — Он вообще давно не появляется. С самого начала семестра почти не ходит. Говорят, живёт в общаге где-то, но на парах его месяцами не видно.

— В общежитии, — повторил мужчина медленно, будто пробуя слово на вкус. — Благодарю вас.

Он развернулся и вышел из аудитории так же спокойно, как вошёл, оставляя позади себя студентов, которые ещё несколько секунд смотрели ему вслед с тем же смутным чувством, что испытывали охранники, — ощущением, что произошло что-то важное, чего они не смогли толком запомнить.

Я встал со скамейки, чувствуя, как ноги слегка дрожат, но решимость пересиливала слабость.

Трещины окружали парк, как и всегда, — десятки тонких фиолетовых линий, парящих между деревьями, над дорожками, у самой земли. Сегодня они казались чуть менее агрессивными, чуть более осторожными, будто вчерашняя игра с болью притупила их энтузиазм, а может, просто выжидали.

Я выбрал ближайшую — ту, что висела в воздухе на уровне моей груди, в паре метров от скамейки, — и, не давая себе времени на раздумья, резко выбросил руку вперёд, хватая её, как хватают ускользающую муху.

На этот раз она не успела вырваться.

Пальцы сомкнулись вокруг чего-то одновременно твёрдого и текучего, будто я схватил застывающий на морозе гель, и в следующую секунду мир вокруг меня расплылся, схлопнулся и снова развернулся уже в фиолетовой, дымчатой копии реальности.

Я стоял внутри кармана.

На этот раз я не паниковал сразу — усталость притупляла страх, оставляя место для чего-то более трезвого, более наблюдательного. Я огляделся, вглядываясь в размытые, лишённые чётких границ силуэты знакомой скамейки, деревьев, дорожки, повторяющие всё, что окружало меня секунду назад в реальном мире.

И тогда я почувствовал это.

Не звук, не движение — ощущение, будто каждая деталь этого пространства была живой, обладала собственным, пусть и примитивным желанием. Скамейка передо мной будто хотела, чтобы я на неё сел. Дорожка под ногами тянулась в определённом направлении, будто настойчиво предлагала маршрут. Само пространство вокруг словно дышало, желало чего-то от меня, не имея возможности сформулировать это желание словами, — как животное, тычущееся в ладонь в надежде на внимание.

Это было жутко и одновременно завораживающе. Я протянул руку к дымчатому силуэту скамейки — просто чтобы проверить, — и мне показалось, что туман качнулся мне навстречу, подстраиваясь под движение пальцев ещё до того, как они успевали до него дотронуться, точно щенок, предугадывающий ласку. Я отдёрнул руку. Здесь не было ничего враждебного в этой готовности услужить, и именно это пугало больше всего — покорность без сопротивления, мир, слепленный исключительно для того, чтобы нравиться мне.

Я сделал несколько шагов вперёд, к тому месту, где, судя по всему, проходила граница копии, — примерно в пятнадцати метрах от точки, где я вошёл. Дымчатые силуэты становились там всё более размытыми, всё менее убедительными, будто художник, рисовавший этот мир, терял интерес к деталям по мере удаления от центра.

А за самой границей была пустота.

Не темнота, не стена — именно пустота, клубящаяся фиолетовым туманом, лишённая каких-либо очертаний, глубины, ориентиров. Смотреть в неё было всё равно что смотреть в глаза чему-то, что смотрит в ответ, не имея лица.

Неизвестность ударила по мне сильнее, чем боль накануне.

Я не понимал, что там, за границей. Не понимал, что произойдёт, если я шагну дальше. Не понимал, живое ли это вообще пространство или просто оболочка, копирующая мир вокруг меня, — и от этого незнания страх поднялся резко, перехватывая дыхание.

И тогда отовсюду снова раздался смех.

Я не успел ничего предпринять — трещина, из которой я вошёл, схлопнулась вокруг меня с той же внезапностью, с какой затянула внутрь, и боль ударила в глаз с новой силой, выбрасывая меня обратно в реальность.

Мужчина в белом плаще миновал пост консьержки в вестибюле общежития так же легко, как турникет университета — женщина за стойкой, средних лет, с вязаньем в руках, обмякла на своём стуле раньше, чем успела спросить у него пропуск, спицы выпали из безвольных пальцев и со стуком покатились по полу.

Он прошёл вглубь здания, поднимаясь по лестнице неспешным, размеренным шагом, пока не наткнулся на двух студентов, куривших у приоткрытого окна на третьем этаже.

— Простите, — обратился он к ним с той же ровной, лишённой эмоций вежливостью. — Я ищу молодого человека по имени Алексей. Комната триста тридцать три, если я не ошибаюсь.

Один из студентов, затянувшись, неопределённо пожал плечами.

— Его сейчас там нет, наверное. Он последнее время всё гуляет где-то, — сказал он, а потом, будто вспомнив что-то, добавил: — В парк ходит, тут рядом. С девчонкой какой-то. Почти каждый день теперь.

Мужчина в плаще едва заметно кивнул, будто эта деталь окончательно подтвердила что-то, в чём он и без того почти не сомневался.

— Зер гут, — сказал он тихо, почти самому себе, разворачиваясь к выходу. — Зер гут.

Он вышел из общежития тем же неторопливым шагом и направился в сторону парка.

Я вывалился обратно в реальность, падая на колени прямо там, где стоял до входа, зажимая глаз ладонью, чувствуя, как боль пульсирует волнами, а вслед за ней — липкий, ледяной ужас, что мне снова кто-то смотрит в спину.

— Лёша! — Лиза бросилась ко мне, опускаясь рядом на колени. — Ты просто... исчез! На секунду, просто растворился в воздухе, а потом снова появился, ты телепортируешься, да? Ты в порядке?

Я не мог сразу ответить — слишком занят был попытками унять дрожь в руках и осмыслить то, что только что произошло. По моим ощущениям внутри я провёл не меньше десяти секунд — достаточно, чтобы осмотреться, дойти до границы, испугаться пустоты за ней. Но для Лизы, судя по её лицу, всё случилось мгновенно, будто вспышка, будто меня стёрли и тут же вернули на место.

Разница во времени пугала едва ли не так же сильно, как сама пустота за границей кармана.

И тогда я почувствовал это снова.

Тот же тяжёлый, физический вес чужого взгляда, прижимающий меня к земле сильнее собственной слабости. Трещины вокруг меня разом отпрянули — все, до единой, — отступая в стороны, будто испуганные животные, почуявшие хищника. Ещё вчера они смеялись надо мной, дразнили, играли, — а теперь шарахались прочь, оставляя вокруг меня пустое, беззащитное пространство.

Боль в глазу вспыхнула с новой силой, вырывая из меня сдавленный крик.

И трещины — те, что ещё оставались в пределах видимости, дрожащие, отступающие всё дальше, — вдруг разом заговорили. Не смехом на этот раз.

«Беги. Беги».

Голоса — если это можно было назвать голосами — доносились отовсюду сразу, тонкие, шелестящие, лишённые интонации, но безошибочно узнаваемые как слово, а не как случайный шум.

Я резко закрутил головой, ища источник страха, который чувствовали даже трещины, — и увидел его.

В дальнем конце парка, у самой границы аллеи, стоял мужчина. Белый плащ трепетал на ветру, который в этот самый момент, будто по заказу, поднял с земли вихрь опавших листьев, закружив их плотным потоком прямо перед его лицом, скрывая черты за движущейся стеной жёлто-бурой листвы.

Я не мог разглядеть его лица. Но мне и не требовалось видеть его лицо, чтобы понять — это он.

Тот, кто искал меня.

Лиза, всё ещё державшая меня за плечи, пытаясь помочь подняться, проследила за моим взглядом — и я почувствовал, как её руки на моих плечах внезапно застыли, будто превратились в камень.

— Он... — прошептала она, и голос её сорвался на середине слова, — пришёл за нами?!

Она больше не шевелилась. Просто стояла, вцепившись в меня побелевшими от напряжения пальцами, глядя на далёкую фигуру в белом плаще, погружаясь в то самое оцепенение, которое накрывает жертву, ещё не осознавшую в полной мере, что бежать уже поздно.

А в кармане моей куртки, там, где я хранил карту, я почувствовал слабую, но безошибочную дрожь — будто сам картон отзывался на приближающуюся угрозу, живой и напуганный не меньше меня.

Глава 11. Слово апостола

Оцепенение держало меня едва ли дольше пары секунд.

Потом что-то во мне переломилось — не страх исчез, страх остался, тяжёлый и липкий, оседающий где-то под рёбрами, — но поверх него начала подниматься ярость, куда более знакомая, куда более моя, чем этот животный ужас, парализовавший тело.

Он посмел прийти за мной.

Кем бы он ни был, откуда бы ни явился, каким бы искажённым он ни казался в моих глазах сквозь пелену вихрящихся листьев, — он посмел прийти сюда, в мой парк, к моей скамейке, будто я был мелкой дичью, которую можно выследить и загнать. Да кем он вообще себя возомнил? Я был королём задолго до того, как этот мир вообще узнал о моём существовании, — а этот человек в белом плаще шёл ко мне так, будто я был обязанной явкой, будто моя судьба принадлежала ему по умолчанию.

Вся моя жизнь была историей о том, что люди приходят ко мне, а не я — к ним. Девушки, друзья, даже отец в те редкие моменты, когда ему требовалось моё расположение, — все они в конечном счёте оказывались просителями в той или иной форме. А теперь этот незнакомец шагал через парк с уверенностью человека, забирающего то, что принадлежит ему по праву, — и сама эта уверенность казалась мне куда более оскорбительной, чем любая прямая угроза.

Я начал вставать.

Ноги дрожали, но я заставлял их держать вес, опираясь на скамейку, поднимаясь дюйм за дюймом, чувствуя, как левый глаз разгорается всё ярче, заливая моё зрение фиолетовым маревом по краям, будто сама ярость находила выход именно там, в этой светящейся ране.

Трещины отступали.

Все до единой — те немногие, что ещё оставались в пределах видимости, — сжимались, отдалялись, будто хотели оказаться как можно дальше от происходящего. Ещё вчера они смеялись надо мной, играли, дразнили; сегодня они вели себя как звери, почуявшие грозу, — прятались, отказывались участвовать.

Мужчина шёл прямо на нас.

Его шаги были размеренными, неторопливыми, будто у него не было ни малейшего сомнения в исходе этой встречи, будто спешить ему было попросту не для чего. Каждый шаг подминал под собой опавшие листья с сухим, почти музыкальным хрустом, и этот звук, монотонный и неумолимый, казался мне страшнее любого крика.

Я всё ещё не мог толком разглядеть его лицо — взгляд соскальзывал с его черт, будто они были смазаны, размыты, нарочно недоступны фокусировке, — но одну деталь я всё-таки успел зафиксировать, и она пугала едва ли не сильнее самой неспособности разглядеть его. Он был высоким. Не просто высоким — исполинским. Сам я не был низким, сто восемьдесят четыре сантиметра, достаточно, чтобы смотреть на большинство людей чуть свысока, — но этот человек возвышался надо мной так, что мне пришлось бы задирать голову, будто он был выше двух метров, будто сама природа сделала для него исключение.

Лиза рядом со мной дрожала крупной, неконтролируемой дрожью, судорожно вцепившись в мой рукав, и я слышал, как её дыхание срывается на что-то похожее на подавленные всхлипы. Она не произносила ни слова — просто стояла, вжавшись в меня всем телом, будто моя близость могла хоть немного её защитить, хотя в этот момент я сам едва ли годился на роль защитника кого бы то ни было.

Мужчина рассмеялся.

Смех был низким, тягучим, лишённым какой-либо весёлости в привычном понимании, — смех человека, наблюдающего за забавным, но давно предсказуемым зрелищем.

Что-то во мне решило раньше, чем я успел это обдумать: его нужно атаковать первым.

Не защищаться — нападать. Первым, пока он ещё не дошёл, пока преимущество внезапности ещё принадлежало мне, а не ему. Я стиснул зубы, концентрируясь на глазу, на этом жаре, разгорающемся внутри глазницы, вкладывая в эту концентрацию всю ярость, всё унижение последних дней, всё желание доказать — себе, ему, всему этому городу, — что со мной нельзя обращаться, как с добычей.

Боль ударила резко, разрывая веко изнутри.

Я почувствовал, как кожа вокруг глаза расходится — не полностью, лёгкой трещиной вниз по щеке, — и фиолетовый свет хлынул наружу уже не только из зрачка, а из самого разреза, стекая по коже, как что-то среднее между кровью и сиянием.

Я увидел, как одна из трещин, менее пугливая, чем остальные, качнулась ко мне.

Мужчина был уже почти вплотную.

Я оттолкнул Лизу — резко, без предупреждения, чувствуя, как её пальцы соскальзывают с моего рукава, — и рванулся к трещине, ныряя в неё всем телом, как ныряют в воду с обрыва, не успевая додумать, разумно ли это.

Внутри было неспокойно.

Дымчатая копия реальности дрожала, тряслась, будто сама структура этого пространства не выдерживала моего присутствия, — трещина явно хотела вытолкнуть меня обратно немедленно, и я чувствовал это давление всем телом, вибрацию, нарастающую с каждой долей секунды. Дымчатые силуэты скамеек и деревьев расплывались и снова обретали форму, будто пространство вокруг меня само не могло решить, оставаться цельным или рассыпаться. Один раз пол под ногами будто просел, и я на мгновение почувствовал невесомость, прежде чем что-то вновь подхватило меня и вернуло на твёрдую, дрожащую поверхность.

Но я не собирался ждать, пока меня выбросит наугад. Я побежал — вперёд, к тому дымчатому силуэту, что повторял место, где секунду назад стоял мужчина в плаще, — потому что выходить самостоятельно я так и не научился, а значит, оставалось только одно: оказаться в нужной точке и ждать, пока трещина сама выплюнет меня обратно.

Она сделала это резко, без предупреждения.

Я вывалился в реальность примерно в тридцати сантиметрах от мужчины и, не давая себе времени опомниться, замахнулся кулаком, целясь ему сбоку в скулу.

Он перехватил мою руку раньше, чем удар достиг цели.

Хватка была абсолютной — не человеческой хваткой, не той силой, что можно натренировать в спортзале, а чем-то, что просто останавливало движение, будто моя рука наткнулась на бетонную стену. А в следующее мгновение его свободная ладонь обрушилась на мою левую щёку — пощёчина, но такая, что я на долю секунды забыл, как вообще звучит слово «боль» применительно к чему-либо, испытанному мной раньше.

Это было похоже на удар раскалённой плетью.

Жар прошёл сквозь кожу, сквозь мышцы, будто под кожей вспыхнул огонь, оставляя после себя не онемение, а сплошную, вибрирующую агонию. Я слышал собственный пульс в ушах, оглушительный, срывающийся, и на мгновение мир перед глазами подёрнулся белой пеленой, сквозь которую с трудом пробивался фиолетовый отблеск моего собственного свечения. Ноги подкосились, и я упал на колени, всё ещё удерживаемый его хваткой за запястье, не в силах даже вскрикнуть достаточно громко, чтобы это соответствовало силе боли.

Трещины вокруг подступили ближе, дрожащие, кричащие голосами, которые я уже слышал раньше.

«Беги. Беги в нас. Беги».

Но рука мужчины держала меня мёртвой хваткой, не позволяя даже дотянуться до ближайшей.

— Ну же, Маг, — произнёс он, и в его голосе явственно слышался акцент, тяжёлый, чужой, каждое слово выговаривалось с той чрезмерной чёткостью, с которой говорят люди, для которых русский — не родной язык, но выученный слишком хорошо, чтобы звучать естественно. — Зачем нападать? Я пришёл с миром.

Его руки были затянуты в перчатки — чёрные, как смоль, кожаные, без единой морщинки на идеально подогнанной коже.

Я наконец пересилил себя и посмотрел ему в лицо.

Черты были угловатыми, резкими, будто вырубленными из камня чуть более грубым инструментом, чем требовалось для симметрии. Каштановые волосы, аккуратно уложенные, небольшая, но ухоженная борода, подстриженная с той педантичностью, которая выдавала человека, привыкшего контролировать каждую деталь собственной внешности. На вид ему было около тридцати пяти, но у глаз уже залегли первые морщины, а в бороде и на висках пробивалась ранняя седина — будто время касалось его выборочно, оставляя отметки там, где само считало нужным.

Хуже всего были глаза. Не цвет, не форма — само выражение в них, спокойное, оценивающее, лишённое даже намёка на злобу или ненависть, с которой я мог бы хоть как-то смириться. Он смотрел на меня так, как смотрят на образец под микроскопом, — с профессиональным интересом человека, который уже знает результат исследования и просто дожидается формальностей, чтобы записать его в отчёт. Это было унизительнее любой открытой угрозы. Я был не врагом для него. Я был пунктом в списке.

И тут в него врезалась сумка.

Лиза, всё ещё дрожащая, но уже не парализованная, замахнулась своей сумкой и швырнула её мужчине в грудь, выкрикивая что-то про полицию — что она уже позвонила, что сейчас сюда приедут, — и бросилась вперёд, пытаясь оттолкнуть его от меня голыми руками, будто это могло что-то изменить против существа, только что откинувшего меня одной пощёчиной.

Я никогда не видел её такой. Ни разу — ни в школе, ни за все годы, что я её знал, — она не выглядела способной на подобное безрассудство, на этот отчаянный, лишённый всякой стратегии бросок навстречу тому, что явно превосходило её силой в тысячи раз. Что-то в этом было почти невыносимо трогательным, и я ненавидел себя за то, что заметил это даже сейчас, посреди собственного унижения и боли.

Мужчина даже не пошатнулся.

Он лишь чуть повернул голову в её сторону, сделал короткий, небрежный взмах свободной рукой и произнёс тихо, почти скучающе:

— Поспи, девочка.

Лиза осела на землю мгновенно, будто из неё выдернули кости, — не упала резко, а именно осела, плавно, как марионетка, которой перерезали нити.

— Не убивай меня! — закричал я, дёргаясь в его хватке, чувствуя, как унижение от собственного крика смешивается с чистым, животным ужасом. — Я ничего не знаю, слышишь? Ничего! Я даже не понимаю, что со мной произошло!

Слова вырывались из меня раньше, чем я успевал их обдумать, лишённые всякого достоинства, всякой попытки сохранить лицо, — и где-то на самом дне сознания, куда страх ещё не успел добраться полностью, часть меня содрогалась от отвращения к самому себе. Так не должен был звучать король. Так скулят побитые собаки, а не люди, отмеченные силой, способной перевернуть мир. Но тело действовало быстрее гордости, и я ничего не мог с этим поделать.

Мужчина рассмеялся снова — тем же низким, тягучим смехом.

— Я пришёл сюда из-за слов апостола, — сказал он, и слово это повисло в воздухе между нами, незнакомое, но каким-то образом сразу тяжёлое смыслом, который я пока не мог до конца ухватить. — Но не думал, что Маг окажется настолько слабаком.

Апостол.

Я никогда не слышал этого слова применительно к тем, кто стоял за всем произошедшим со мной, — но что-то внутри меня немедленно узнало его, будто оно всегда лежало на дне сознания, дожидаясь имени. Значит, я был прав ещё в парке, сидя на скамейке с картой в руках, — за отбором действительно стояла организация, система, у которой были не только правила, но и названия для собственных участников. И этот человек в белом плаще, судя по всему, был одним из тех, кто выполнял их поручения, — не старик и не старуха сами по себе, а кто-то, действующий по их слову.

Что-то внутри меня взорвалось от этих слов — не страх, а ярость, чистая, унизительная, требовавшая выхода немедленно.

Трещины вокруг вспыхнули разом, искрясь фиолетовыми разрядами, потрескивая, как оголённые провода под напряжением, реагируя на мою злость с той же готовностью, с которой реагировали всегда.

Но мужчина лишь прижал ладонь в чёрной перчатке к моему лбу.

— Тише, — сказал он спокойно, почти ласково, будто утешал ребёнка после кошмара. — Спи.

Я пытался сопротивляться — не физически, физически я уже был сломлен, — а где-то внутри, в той последней, упрямой части сознания, что отказывалась сдаваться даже перед лицом абсолютного поражения. Я цеплялся за ярость, за унижение, за образ самого себя, каким я всегда себя видел, — но всё это рассыпалось, как песок сквозь пальцы, стоило теплу от его ладони проникнуть глубже, куда-то за пределы кожи, туда, где начиналась воля.

Последним, что я успел подумать, было то, что короли не должны засыпать по чужому приказу.

Тьма накрыла меня раньше, чем я успел додумать эту мысль до конца.

Глава 12. Орден двадцати двух

Сознание вернулось не сразу и не полностью — сначала была лишь темнота, густая, вязкая, обволакивающая, как та самая вода под мостом, в которую я когда-то собирался шагнуть. А потом из неё начала проступать иллюзия, слишком отчётливая для сна и слишком бессвязная для реальности.

Я стоял в пространстве, залитом тем же дымчатым фиолетовым маревом, что окружало меня внутри кармана, — только здесь дым не копировал ничего знакомого, просто клубился, бесформенный, простирающийся во все стороны без конца и края. Не было ни земли под ногами, ни неба над головой — лишь ощущение верха и низа, подсказанное скорее инстинктом, чем зрением.

Передо мной, спиной ко мне, стояла фигура.

Её силуэт был человеческим лишь отчасти — плечи, торс, руки казались вылепленными из того же тумана, что окружал нас обоих, а голова будто состояла целиком из дыма, клубящегося, беспрестанно меняющего форму, не оседающего ни на секунду в узнаваемые черты.

— Эй, — окликнул я, и собственный голос прозвучал глухо, будто увязнув в этом плотном фиолетовом воздухе. — Кто ты?

Фигура обернулась.

Резко, слишком резко для того, чтобы это движение выглядело человеческим, — будто её развернули не мышцы, а невидимая рука, схватившая за плечи и провернувшая на сто восемьдесят градусов одним рывком. И там, где должно было быть лицо, не было глаз — только рот, растянутый в улыбке от одного края лица до другого, слишком широкой, слишком ровной, чтобы быть настоящей, а из этой улыбки лился тот же фиолетовый свет, что я видел в разрезах трещин, в собственном глазу, в каждой щели между мирами, с которой мне доводилось столкнуться за последние дни.

А потом существо бросилось на меня.

Оно преодолело расстояние между нами быстрее, чем я успел даже отшатнуться, — дым срывался с его тела клочьями, оставаясь позади, будто оно сбрасывало с себя лишнее ради скорости, — и в последнюю долю секунды перед столкновением я закричал.

Я проснулся с этим криком ещё на губах.

Свет резанул по глазам — обычный, серый, дневной свет московского неба, — и несколько секунд ушло на то, чтобы понять, что я всё ещё сижу на скамейке в парке, что тело моё принадлежит мне, что дымчатое существо с улыбкой без лица осталось где-то по ту сторону сознания. Сердце колотилось так, будто я только что пробежал несколько километров, а во рту стоял привкус металла — то ли от страха, то ли от прикушенного во сне языка.

Лиза сидела рядом, привалившись головой к моему плечу, всё ещё без сознания, её дыхание было ровным, слишком ровным для человека, которого только что усыпили одним взмахом руки. Я на мгновение испугался, что это не сон, а что-то более постоянное, — но грудная клетка вздымалась и опадала в привычном ритме, и я заставил себя отбросить эту мысль в сторону, чтобы разобраться с более насущной угрозой.

А в метре от нас стоял он.

Мужчина в белом плаще держал в руках карту — я узнал знакомые очертания, характерный размер, — и боль в моём глазу немедленно напомнила о себе, острая, пульсирующая, стоило мне попытаться сфокусировать взгляд. Я машинально сунул руку в карман куртки, туда, где всегда носил свою карту, — и обнаружил пустоту.

Её не было.

Я снова посмотрел на то, что держал мужчина, — и с холодной, узнающей дрожью понял, что это была моя карта. «Маг». Но снова изменившаяся — черты снова сдвинулись, что-то в позе, в фоне, во всём облике стало иным, хотя разглядеть детали на таком расстоянии, да ещё сквозь пелену боли, я не мог.

Во второй руке мужчина держал ещё одну карту.

Другую.

Мужчина заметил, что я очнулся, — я увидел, как его безликое для меня лицо чуть повернулось в мою сторону, — и заговорил первым, тем же ровным, чуть акцентированным голосом, каким разговаривал со мной перед тем, как погрузить в темноту.

— Я не хотел вредить Магу, — сказал он, будто продолжая давно начатый разговор. — Но ты сам вынудил меня к этому.

— Тогда зачем выслеживать меня? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал. — Если не хотел вредить?

— Я не скрывался, когда искал Мага, — ответил он спокойно. — Я лишь действовал осторожно. Незачем привлекать внимание к своей фигуре без необходимости.

Это не было ответом — по крайней мере, не тем ответом, который я хотел услышать, — но что-то в его манере, в том, с какой лёгкостью он уходил от прямых формулировок, заставило меня внутренне отступить на шаг, хотя физически я оставался неподвижен. Этот человек был опасен. Не той опасностью, которую можно было бы измерить кулаками или даже огнём, — а той, что рождается из полного контроля над разговором, из способности говорить много и не сказать при этом ничего лишнего.

— Кто ты? — спросил я. — Что тебе нужно?

Мужчина неспешно стянул перчатку с правой руки.

Кожа под ней светилась — не отражала свет, а именно светилась изнутри, ровным синим пламенем, обвивающим пальцы и ладонь, будто под кожей текла не кровь, а расплавленный металл. Жар от этой руки ощущался даже на расстоянии, тёплой волной, коснувшейся моего лица, — тем же жаром, что оставил на моей щеке отпечаток, который, вероятно, будет саднить ещё не один день. Пламя не обжигало саму кожу мужчины — оно будто было её частью, естественным продолжением плоти, а не чем-то наложенным поверх.

— Апостол поручил мне найти Мага, — сказал он, усмехнувшись, слегка поигрывая пальцами светящейся руки, будто демонстрируя её мне намеренно, без всякой спешки. — Если я хочу достичь своей цели. Но, увидев, насколько слаб оказался Маг, я теперь задаюсь вопросом — нужен ли мне вообще простой мальчишка, умеющий телепортироваться на пару метров?

Он не дал мне вставить ни слова — продолжал говорить, плавно перетекая от одной мысли к другой, выстраивая разговор так, что я ни разу не успевал перехватить инициативу, — и с каждой секундой я всё яснее понимал, что рядом со мной находится человек, для которого манипуляция была не набором приёмов, отточенных в школьных коридорах, а чем-то куда более фундаментальным, чем-то, перед чем весь мой собственный опыт казался жалкой пародией.

Я знал эту технику — по крайней мере, узнавал отдельные её элементы. Обесценивание вперемешку с ложной откровенностью, вопрос, заданный так, будто ответ на него уже очевиден и не подлежит обсуждению, пауза, рассчитанная так, чтобы собеседник сам заполнил её словами, которые выгодны говорящему. Я использовал похожие приёмы на девушках в своём городе, на Лизе, даже на себе самом, убеждая себя в чём угодно, если это требовалось для сохранения образа. Но здесь, в исполнении этого человека, всё это звучало на порядок изящнее — без единой запинки, без единого слова, потраченного впустую. Я вдруг почувствовал себя ребёнком, который всю жизнь считал себя лучшим шахматистом во дворе, пока не сел за доску с гроссмейстером.

Я сбросил с плеча голову Лизы — резче, чем следовало, но мне было не до нежностей, — и встал, глядя на мужчину снизу вверх, хотя каждая клетка тела требовала оставаться сидящим.

— Кто ты? — повторил я. — Отдай мою карту.

Мужчина рассмеялся — коротко, почти одобрительно — и протянул мне карту «Мага».

Я выхватил картон из его пальцев и на долю секунды всё-таки позволил себе взгляд на изображение — снова другое, снова не то, что я видел в библиотеке накануне. Трещин на этот раз было ещё больше, они расползались почти по всему фону, а поза фигуры казалась чуть напряжённей, чуть собранней, будто готовилась к удару. Я торопливо сунул карту в карман, не желая, чтобы этот человек видел, как внимательно я её разглядываю.

— Я такой же избранный, как и Маг, — сказал он. — Но с другой, куда более интересной картой.

Он поднял вторую карту чуть выше, разворачивая её ко мне.

— Картой «Повешенного».

Я сжал свою карту в кулаке, не удосуживаясь даже взглянуть на неё как следует, — сейчас важнее было не изучение, а сам разговор.

— Зачем ты пришёл сюда? — спросил я снова.

Мужчина ткнул пальцем мне в грудь — коротко, без агрессии, но с той уверенностью, с которой прикасаются к вещи, а не к человеку.

— Это не допрос, — сказал он. — И я не отвечаю на вопросы бесплатно. Если Маг хочет ответов, пусть сам начнёт их давать.

Внутри меня взметнулась волна возмущения, целый ворох ругательств, адресованных этому самоуверенному, пропахшему высокомерием Повешенному, — но вслух я произнёс лишь:

— Какой ответ тебя устроит?

— Простой, — сказал он. — Расскажи о своих силах. Тогда я решу, стоишь ли ты моего внимания. А если не стоишь — я просто заставлю тебя сказать, кого показала тебе старуха следующим, чтобы я мог найти его сам.

— Я не горю желанием раскрывать свои силы просто так, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Это даст тебе огромное преимущество. Тем более человеку с картой, которая звучит жутко и почти по-преступному.

Я произносил эти слова, лихорадочно взвешивая варианты у себя в голове. Молчать дальше означало рисковать тем, что этот человек — этот Повешенный — просто вытащит нужную информацию силой, тем же способом, каким усыпил Лизу одним движением руки. А если он способен на это, торговаться было бессмысленным геройством, годным разве что для того, чтобы потешить остатки собственной гордости. Но и выкладывать всё как на духу тоже не годилось — что-то внутри меня, тот самый инстинкт манипулятора, который сидел во мне глубже, чем страх, подсказывал: покажи достаточно, чтобы выглядеть небесполезным, но не всё.

Мужчина расхохотался — громко, с искренним, кажется, весельем, эхом разнёсшимся по пустой утренней аллее.

— Хорошо, — сказал он, отсмеявшись. — Раз мальчик боится, что дядя его обманет, я назову свою силу первым. Огонь. Моя сила — огонь. Большего Магу знать не нужно.

Я взвесил про себя, есть ли смысл продолжать упорствовать, — и решил, что нет. Эта крупица информации была слишком незначительной, чтобы за неё стоило торговаться дальше, а отказ выглядел бы скорее детским упрямством, чем стратегией.

— Блинк, — сказал я. — Короткие перемещения на небольшое расстояние.

Мужчина посмотрел на меня с явным скепсисом, будто ожидал большего, но в конце концов кивнул, принимая ответ.

— Какую карту назвала старуха следующей для вступления в Орден?

Я нахмурился.

— Не понимаю, о чём ты. Какой ещё орден?

Мужчина замер на секунду, а потом снова расхохотался — на этот раз громче, с той нескрываемой издёвкой, с которой смеются над чужой беспомощностью.

— Ты даже этого не знаешь? — выговорил он сквозь смех. — Я, конечно, подозревал, что ты дурак, но не настолько же! Орден — это объединение двадцати двух Арканов для правления миром.

Слова упали на меня с тяжестью, которую я не сразу сумел осмыслить полностью.

Объединение. Двадцать два человека, включая меня самого, включая этого Повешенного с его огненной рукой, — не разрозненные жертвы одного и того же непонятного отбора, а части единой структуры, у которой была цель, название, судя по всему, даже некая иерархия во главе с апостолами. Я вспомнил собственные мысли на скамейке в парке несколько дней назад — план собрать остальных избранных, использовать их, а затем избавиться от конкурентов один за другим, чтобы остаться единственным королём в новом мире.

Кажется, я был не единственным, кто вынашивал подобные амбиции.

Если Орден действительно объединял всех двадцать два аркана под чьей-то властью, то моё место в этой структуре — самое дно иерархии, судя по тому, с каким презрением этот человек разговаривал со мной, — вовсе не гарантировало мне свободы действий, на которую я так рассчитывал. Быть первым по номеру карты ещё не значило быть первым по значению.

Эта мысль разозлила меня едва ли не сильнее, чем сама пощёчина, которую я получил час назад.

Я стоял посреди парка, всё ещё пошатываясь, всё ещё не оправившийся от боли, от унижения, от сна с безликим существом, — и осознавал, что весь мой грандиозный план, выстроенный вчера на этой же скамейке, вдруг показался куда более наивным, чем я готов был признать. Я представлял себя охотником, собирающим стадо избранных, чтобы однажды остаться единственным хищником среди них. Но что, если я сам был всего лишь очередной овцой, которую уже давно посчитали и занесли в список — только список этот вёлся не мной, а кем-то, чьё имя я успел услышать лишь однажды, мельком, как слово «апостол», брошенное вскользь человеком, для которого моя судьба была не более чем строчкой в отчёте?

Мужчина посмотрел на меня с чем-то похожим на интерес — впервые за весь разговор в его взгляде промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее оценку, а не просто снисхождение.

— Подумай над этим, Маг, — сказал он. — У тебя есть время. Не так много, как тебе хотелось бы, но достаточно, чтобы решить, на чьей ты стороне будешь, когда придёт срок выбирать.

Глава 13. Утрата

Кажется, мне удалось его обмануть.

По крайней мере, отчасти. Слово «блинк» прозвучало достаточно скромно, достаточно ограниченно, чтобы Повешенный счёл меня менее опасным, чем я был на самом деле, — а про карман, про эту дымчатую, живую пустоту внутри трещин, про существо с улыбкой без лица, я не сказал ни слова. Пусть считает меня мальчишкой с фокусом на два метра перемещения. Чем меньше он знает, тем больше у меня остаётся пространства для маневра.

Это была маленькая, но настоящая победа — первая с момента его появления в парке. Всё остальное время он контролировал разговор целиком, диктовал темп, вынуждал меня оправдываться и защищаться, но здесь, хотя бы в одном пункте, инициатива осталась за мной. Я придержал главный козырь. Не потому что был храбр или хладнокровен, а потому что даже сквозь боль и унижение во мне продолжал работать тот же расчётливый механизм, что срабатывал всегда, — не показывай всё, что у тебя есть, пока не увидишь, во что это выльется.

Но у него была своя цель — это я уже понял по тому, как он обходил прямые вопросы, по тому, с какой настойчивостью искал именно меня, а не кого-то другого из двадцати одного. Он сказал что-то про то, что я могу помочь ему достичь цели, — я не мог просто отмахнуться от этих слов.

— Ты говорил, что я могу помочь тебе с чем-то, — сказал я. — С чем именно?

Повешенный рассмеялся — коротко, почти снисходительно.

— Цель, разумеется, есть, — сказал он. — Но обсуждать её с бесполезным Магом я не намерен. Тем более, — добавил он, чуть прищурившись, — у меня есть подозрения, что ты вряд ли искренне поддержишь мою цель, если узнаешь, в чём она заключается.

Прежде чем я успел ответить, Лиза, наконец, зашевелилась рядом со мной.

Она моргала медленно, как человек, вырванный из глубокого, неестественного сна, дезориентированная, всё ещё не до конца понимающая, где находится и сколько времени прошло. Её взгляд заметался между мной и мужчиной у скамейки, и я почти увидел, как в её голове одна за другой всплывают картины последних минут перед обмороком — сумка, летящая в грудь незнакомца, его равнодушный взмах руки.

— Лёша, — пробормотала она, ещё не до конца проснувшись, но уже с тревогой в голосе, — зачем ты вообще разговариваешь с этим маньяком?

Повешенный расхохотался в голос.

— Я вовсе не маньяк, — сказал он с той театральной обидой, что скорее подчёркивала, чем скрывала насмешку. — Более того, я всю жизнь сажал именно таких людей.

— Сажал? — переспросила Лиза, приподнимаясь и опираясь на скамейку.

— Я был прокурором, — сказал он просто, будто это объясняло всё. — До того, как всё это произошло.

Что-то щёлкнуло у меня в голове, складываясь в единую, почти очевидную теперь картину.

Прокурор. Вот откуда эта леденящая точность в разговоре, эта способность вести беседу так, чтобы собеседник сам подписывал себе приговор словами, эта манера задавать вопросы, ответы на которые уже были заранее известны допрашивающему. Годы практики в залах суда, годы обкатывания одних и тех же приёмов на людях, куда более отчаянных и изворотливых, чем я, — вот что стояло за этим невыносимым чувством, будто я разговариваю с противником на две головы выше меня.

Я вспомнил, как ещё вчера гордился собственным умением слышать фальшь в чужих словах, отличать искренность от игры, — умением, которое казалось мне уникальным, почти сверхъестественным задолго до того, как у меня появился настоящий, буквальный сверхъестественный дар. И вот теперь я стоял перед человеком, для которого моё умение было азбукой первого курса юридического факультета. Он наверняка допрашивал убийц, насильников, людей, которые лгали не из страха, а из глубоко укоренившейся привычки лгать, — и каждый раз выходил победителем. По сравнению с этим я, играющий на чувствах провинциальных школьниц, был не более чем ребёнком, тренирующимся на кошках.

Но это открытие, как ни странно, не разозлило меня — оно скорее успокоило.

Человек, который умеет служить закону, привык действовать в рамках системы, даже если сейчас эта система была совсем другой. С таким человеком, при должной осторожности, можно было работать — использовать его опыт, его связи, его дисциплину, — а потом, когда необходимость в союзе отпадёт, устранить его так же методично, как он сам когда-то устранял преступников. У него не хватало одного важного качества, которым обладал я, — харизмы. Он умел заставить людей говорить правду. Я умел заставить людей хотеть мне подчиняться. Это была принципиально разная сила, и я убеждал себя, что рано или поздно моя окажется полезнее.

Убеждал, потому что признавать обратное было слишком унизительно.

— Я знаю нашу следующую цель, — сказал я, прерывая паузу, чувствуя, как это заявление возвращает мне хоть немного утраченной инициативы. — Нам нужно ехать в Китай.

Повешенный на мгновение задумался, и впервые за весь разговор на его лице отразилось что-то похожее на неподдельный интерес.

— За какой картой? — спросил Повешенный.

— За картой «Императора», — ответил я. — Но прежде чем мы куда-то поедем, я хочу знать, чего добиваются апостолы.

— Я уже говорил, — сказал он с ноткой раздражения, будто повторение утомляло его больше, чем сам вопрос. — Они создали нас для правления миром. Каждому назначена своя роль в новом порядке.

Я не поверил ни единому слову.

Что-то в самой формулировке — слишком гладкой, слишком удобной, слишком похожей на объяснение, которое дают детям, чтобы они не задавали дальнейших вопросов, — заставило меня почувствовать ложь так же явственно, как я чувствовал фальшь в голосах девушек, клявшихся мне в любви. «Каждому назначена своя роль» — это звучало красиво, почти торжественно, но в этой красоте было слишком мало конкретики, слишком много пространства для интерпретаций, которые устраивали бы кого угодно. Настоящая цель, если она у апостолов действительно была, скрывалась глубже этих гладких слов, и Повешенный либо не знал её сам, либо знал и предпочитал не делиться.

Но я не подал виду. Не сейчас. Не с этим человеком, способным прочитать любую перемену в моём лице быстрее, чем я успею её осознать сам.

Повешенный отошёл к ближайшему дереву и облокотился о ствол, доставая из внутреннего кармана плаща пустую руку — то есть, я поначалу подумал, что пустую, — а затем поднёс палец ко рту, будто держал невидимую сигарету, и кончик его пальца вспыхнул тем же синим пламенем, что я видел на его ладони. Он затянулся дымом, которого прежде не существовало, выдохнул серую струю, и я понял, что он попросту поджёг сигарету, материализовавшуюся из ниоткуда прямо у него в руке, собственным огнём.

— И что мы будем делать теперь? — спросил я. — И ещё — покажи свою карту полностью. Я хочу увидеть, с кем имею дело.

Он равнодушно бросил мне картон — не глядя, будто вопрос не заслуживал даже полноценного жеста, — продолжая курить, привалившись плечом к дереву.

Я поймал карту и всмотрелся.

Она была необычной — как, впрочем, и всё остальное в этой колоде, судя по моему собственному опыту. Стиль напоминал европейскую живопись эпохи Возрождения — тяжёлые, выверенные мазки, глубина светотени, тщательно проработанные складки ткани на плаще, будто художник провёл над этим полотном не один месяц, вникая в каждую морщинку, в каждый отблеск света на коже. От этой точности у меня по спине пробежал холодок узнавания чего-то одновременно прекрасного и жуткого — красота, слишком выверенная, чтобы быть случайной, слишком живая, чтобы оставаться просто рисунком.

На карте был изображён Повешенный — в своём белом плаще, подвешенный за ногу вниз головой, с широкой, торжествующей улыбкой на лице, разительно отличавшейся от спокойной, почти скучающей маски, которую он носил в реальности. Вся карта вокруг него была объята пламенем, но пламя было двух цветов: с правой стороны — синее, ровное, холодное на вид, несмотря на природу огня; с левой — оранжевое, живое, обычное пламя, какое можно увидеть в костре, пляшущее и неровное там, где синее оставалось абсолютно неподвижным, застывшим, будто выточенным изо льда, а не из огня.

Меня это заинтересовало.

— Почему здесь два цвета огня? — спросил я.

Повешенный усмехнулся, выпуская очередную струю дыма.

— Это не имеет значения, — сказал он.

Он докурил сигарету до фильтра, бросил окурок на землю и раздавил его носком ботинка с той небрежностью, с которой люди избавляются от вещей, о которых не собираются больше думать.

— Нам нужно отправляться в Китай как можно скорее, — сказал он, отталкиваясь от ствола дерева. — Император — опасная карта для мира.

— Нам нет смысла ехать с таким маньяком, как вы, — вмешалась Лиза, вставая со скамейки и глядя на него с той смесью страха и упрямства, которая, как я уже знал, была её самой опасной чертой. — Настоящий прокурор никогда бы не мусорил на улице.

Она кивнула на раздавленный окурок под его ботинком, и в этом жесте было что-то настолько нелепое, настолько несоразмерное самой ситуации — судить человека, только что применившего огненную силу и стёршего её память об этом взмахом руки, за брошенный на асфальт окурок, — что я на мгновение почти восхитился этой абсурдной, упрямой принципиальностью. Почти.

Повешенный медленно повернул голову в её сторону, и что-то в его позе изменилось — расслабленность сменилась той же холодной сосредоточенностью, с которой он смотрел на меня несколько минут назад. Улыбка не исчезла с его лица, но стала другой — той самой, что предшествует не веселью, а действию.

— Я с радостью подпорчу личико этой девочки, — сказал он спокойно, почти лениво, — точно так же, как уже подпортил его Магу.

— Подпортил Магу?! — переспросил я резко, чувствуя, как внутри меня что-то оборвалось.

Лиза опустила глаза, избегая моего взгляда.

Я лихорадочно выхватил телефон из кармана, включая переднюю камеру трясущимися пальцами, — и экран показал мне то, чего я боялся увидеть даже больше, чем самого Повешенного минуту назад.

На левой щеке, там, где меня ударила его ладонь, кожа была стянута, покрасневшая, местами покрытая тёмными, обугленными по краям пятнами, — ожог, отчётливый, безобразный, уже не спутаешь ни с чем.

Меня накрыло шоком куда более чистым и абсолютным, чем всё, что я испытал за последние дни.

Мне было плевать в этот момент на угрозу, нависшую над Лизой. Плевать на то, что этот человек только что усыпил её одним движением руки, плевать на то, что он мог с той же лёгкостью выжечь мне второй глаз, если бы захотел. Всё это отступило куда-то на задний план, вытесненное одной-единственной, оглушающей мыслью.

Он изуродовал моё лицо.

Меня, короля, единственного, чья красота открывала любые двери, чья внешность была единственной вещью, которая принадлежала мне безоговорочно, независимо от того, сколько раз мир пытался отобрать у меня всё остальное, — испортили. Пометили. Как клеймят скот.

Я помнил, каким был раньше — тем парнем, ради одной улыбки которого девушки готовы были на что угодно, чьё отражение в зеркале никогда не вызывало ничего, кроме удовлетворения. Я потерял почти всё за последние два года: репутацию, семью, деньги, даже собственное представление о том, кто я такой. Но лицо оставалось со мной неизменно, последним доказательством того, что где-то там, под слоями разочарования и позора, всё ещё существовал тот, прежний я. И вот теперь даже это оказалось отнято — одним ударом, одним движением затянутой в чёрную перчатку руки, будто моя внешность ничего не стоила рядом с прихотью этого человека.

Шрам. На лице.

Ничто из происходившего до этой секунды не пугало меня так сильно — ни трещины, ни боль в глазу, ни ощущение чужого, неумолимого взгляда, преследовавшего меня с самого утра. Всё это было абстрактным, почти терпимым по сравнению с этим единственным, конкретным, необратимым фактом, отражавшимся в экране моего собственного телефона.

Я стоял посреди парка, держа телефон трясущимися руками, и впервые за последние несколько дней по-настоящему не знал, что сказать.

Глава 14. Потеря контроля

Трещины пришли в ужас.

Не постепенно, не с нарастанием — мгновенно, все разом, будто каждая из них одновременно увидела то же самое, что видел я на экране телефона несколько секунд назад. В каждой из них — я мог поклясться в этом — на долю секунды проступило нечто похожее на глаз, устремлённый прямо на мою обожжённую щёку, а затем трещины дёрнулись назад, отпрянули, как отдёргивают руку от кипятка.

Реакция была настолько синхронной, настолько единой, что на секунду мне показалось, будто весь парк, весь воздух вокруг меня, все эти десятки фиолетовых разрезов в реальности были одним-единственным существом, просто раздробленным на множество тел, — и это существо только что почувствовало боль одновременно во всех своих частях сразу.

«Ужас! Испортил!»

Голоса — тонкие, шелестящие, лишённые интонации, но безошибочно узнаваемые — раздавались отовсюду, множились, накладывались друг на друга, пока не превратились в единый, режущий по нервам хор. Раньше они смотрели на меня — я был почти уверен в этом теперь — но никогда прежде не смотрели именно на моё лицо, на его целостность, на ту красоту, которую я всю жизнь считал единственной по-настоящему принадлежащей мне вещью. А теперь они кричали так, будто эта потеря была не только моей.

Будто они сами лишились части себя.

Каждая трещина, что я мог видеть, раскрывалась шире — не постепенно, а рывками, будто её растягивали изнутри чьи-то невидимые пальцы, — и из каждой на меня теперь смотрел глаз. Не человеческий, не приятный для взгляда — точная, безошибочная копия того, чем стал мой собственный левый глаз: узкий вертикальный зрачок, фиолетовое, пульсирующее свечение, разлитое по всей радужке.

А мой глаз тем временем разгорался ещё ярче.

Я чувствовал жар за глазницей, треск, будто что-то внутри черепа медленно рвалось по швам, высвобождая давление, копившееся там неделями. Звук этого треска был почти слышимым — сухой, электрический, похожий на потрескивание высоковольтных проводов в сырую погоду, — и с каждым импульсом боли фиолетовое свечение вокруг меня становилось на тон интенсивнее, будто я сам постепенно превращался в один из тех разрезов, что окружали меня со всех сторон.

Повешенный насторожился.

Я увидел это краем сознания, будто сквозь толстое стекло, — как он отступает на пару шагов, оценивая происходящее с той же холодной расчётливостью, с которой минуту назад вёл переговоры, но теперь с явственным проблеском тревоги под этой расчётливостью, — как его рука без предупреждения смыкается вокруг горла Лизы, оттаскивая её ближе к себе, используя как единственный доступный рычаг давления против силы, природу которой он, судя по всему, не мог просчитать.

— Если Маг не прекратит, — произнёс он, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу, — я убью эту девку.

Я не слышал этих слов.

Точнее — слышал, но они проходили сквозь меня, не задерживаясь, не находя места, за которое могли бы зацепиться. Всё моё существо было сосредоточено на одном: трещины взывали ко мне, тянулись, дрожали от готовности броситься на этого человека в любую секунду. Как именно они собирались атаковать, я не понимал и не пытался понять — я просто чувствовал это всем нутром, тем же инстинктом, каким чувствуешь приближающуюся грозу за минуту до первой молнии.

Где-то на периферии зрения я видел, как трещины по всему парку начинают вибрировать в унисон, будто настраиваясь на одну и ту же частоту, будто готовились слиться воедино в нечто куда более значительное, чем сумма отдельных разрезов в воздухе. Это должно было испугать меня сильнее, чем что-либо ещё, случившееся за последние дни, — но страх утонул где-то под слоем ярости, недоступный, отодвинутый на второй план.

Тело моё затряслось — крупной, неконтролируемой дрожью, той самой, что охватывает человека при выбросе огромного количества адреналина, когда организм готовится либо драться, либо бежать, но не способен решить, что именно выбрать. Отчаяние поднялось во мне с той же силой, что и на мосту три дня назад, — глухое, всепоглощающее, лишённое всякой логики.

Тогда, на мосту, я стоял на перилах, готовый шагнуть в пустоту, потому что мир отобрал у меня всё, что я считал важным, — семью, репутацию, любовь, будущее. Сейчас мир снова что-то отбирал, и это ощущение оказалось настолько узнаваемым, настолько похожим на ту же самую бездну, что я почувствовал, как земля вновь уходит у меня из-под ног, только на этот раз бездна разверзалась не подо мной, а внутри — там, где раньше жила хоть какая-то способность держать себя в руках.

Трещины больше не боялись Повешенного.

Или, может быть, никогда не боялись именно его. Может быть, источник их прежнего страха — того самого, что заставлял их разбегаться при его появлении, — крылся вовсе не в этом человеке, а в чём-то другом, чего я пока не мог осмыслить.

— Отпустите меня! — закричала Лиза, извиваясь в хватке прокурора. — Пожалуйста, не трогайте нас!

Она пыталась докричаться до меня — я слышал обрывки своего имени, слышал мольбы успокоиться, — но её голос доносился будто издалека, приглушённый той же ватой, что заглушала звуки внутри кармана. Где-то на самом краю сознания я понимал, что она напугана до предела, что её крик — это не просто требование к Повешенному, а последняя, отчаянная попытка достучаться до меня самого, вытащить меня из того состояния, в которое я стремительно погружался. Но это понимание оставалось где-то далеко, за толстым стеклом, не способным пробиться сквозь рёв крови в ушах.

Мне было важнее другое.

Я потерял последнюю нить, связывающую меня с прежним миром.

Или почти последнюю. Лицо было единственным, что оставалось неизменным сквозь всё унижение последних лет, — а теперь и оно оказалось изуродовано, отобрано, как отбирали у меня всё остальное. Ярость и горе слились в единую, раскалённую массу где-то в груди, и я почувствовал, как изо рта у меня начинает сочиться туман.

Фиолетовый. Густой. Тот же самый, что заполнял пространство внутри трещин.

Он выходил из меня клубами, стекая по подбородку, растворяясь в воздухе не сразу, а с какой-то тягучей, неохотной медлительностью, будто сама субстанция кармана нашла новый способ проявиться в реальном мире — через меня, минуя привычные разрезы.

Лиза вскрикнула. Повешенный отшатнулся, и я успел заметить, как его лицо на мгновение исказилось — не страхом, а чем-то похожим на профессиональную настороженность, будто он впервые за весь разговор столкнулся с переменной, которую не мог просчитать заранее. Он уже начал поднимать свободную руку в сторону Лизы, будто собираясь сжечь её на месте, прежде чем заняться мной, — но в эту секунду я исчез.

Карман встретил меня иначе, чем прежде.

Не дымкой, не размытой, туманной копией реальности — плотным, желеобразным веществом густого фиолетового цвета, которое подавалось под ногами, как вязкая, но упругая поверхность, будто я шёл по поверхности застывающего стекла. Воздух здесь был другим — тяжёлым, почти осязаемым, с металлическим привкусом на языке, будто я вдыхал не кислород, а саму субстанцию этого пространства. Не было ни размытых силуэтов знакомых предметов, ни копии парка, ни намёка на реальность, которую это место копировало прежде, — только бескрайнее, дышащее вещество, простиравшееся во все стороны, живое и голодное.

И Повешенный оказался здесь вместе со мной.

Без Лизы.

Я не контролировал себя. Не контролировал даже собственные мысли — они плыли где-то на периферии, разрозненные, лишённые связной последовательности, будто сознание моё раскололось на десятки осколков, каждый из которых требовал внимания одновременно.

Повешенный был в шоке.

Я видел это по его лицу, по тому, как резко изменилась его обычная невозмутимость, — растерянность, злость, что-то похожее на настоящий, неподдельный страх, впервые прорвавшийся сквозь маску профессионального спокойствия. Он сорвал перчатку со второй руки — оранжевую, не синюю, как первая, — и пламя вспыхнуло вокруг его пальцев.

И тут же погасло.

Будто здесь попросту нечему было гореть — ни кислорода, ни материи, способной поддержать огонь, только эта плотная, всепоглощающая желеобразная субстанция, безразличная к его силе так же, как она была безразлична ко всему остальному.

Он не понимал, что происходит.

Он попробовал ещё раз — щёлкнул пальцами, будто пытался высечь искру силой одного лишь жеста, — но результат был тем же: короткая вспышка синего или оранжевого света, тут же гаснущая, будто задутая невидимым ветром, не оставляющая после себя даже дыма. Его лицо, обычно такое собранное, такое непроницаемое, впервые за всё время нашего знакомства исказилось настоящей паникой — паникой человека, который всю жизнь полагался на одну-единственную силу и вдруг обнаружил, что она попросту перестала ему подчиняться.

Я поднял левую руку — не осознанно, а будто рука сама знала, что делать, — и всё пространство вокруг задрожало. Пол под ногами Повешенного начал плавиться, растекаться, превращаясь из твёрдой поверхности в жидкость, засасывающую его вниз, к лодыжкам, к коленям, пока он отчаянно, но безрезультатно пытался вырваться.

Он ругался — на немецком, кажется, слова срывались с его губ быстро, невнятно, лишённые обычной чёткости, с которой он всегда говорил по-русски, — и дёргался всем телом, пытаясь высвободить ноги из вязкой, поглощающей его субстанции. Но чем сильнее он вырывался, тем глубже погружался, будто само пространство наказывало его за сопротивление, затягивая быстрее с каждым рывком.

Я подошёл ближе, шатаясь, будто в бреду.

Рука моя сомкнулась вокруг чего-то твёрдого — то ли материализовавшегося из самого кармана, то ли всегда лежавшего здесь, ожидая, — куска фиолетового металла, тяжёлого, с острым, неровным краем, похожего на обломок арматуры. Металл был тёплым на ощупь, почти живым, будто подстраивался под форму моей ладони, желая быть использованным именно так, именно сейчас.

Я занёс его над головой, глядя на увязающего в желе Повешенного с ясностью, лишённой всякого сомнения.

Где-то на дне сознания, в той крошечной части меня, что ещё цеплялась за остатки здравого смысла, звучал слабый, почти неразличимый голос, спрашивающий, что я делаю, осознаю ли я вообще, что собираюсь совершить убийство. Но этот голос тонул в куда более громком, куда более убедительном реве ярости, требовавшем одного — покарать.

За это лицо. За этот шрам. За самый страшный грех, который только можно было совершить против меня.

Он не заметил, должно быть, что желеобразная стена позади меня на мгновение вздрогнула и приоткрылась — тонкой щелью, достаточной для одного отчаявшегося человека, готового броситься в неизвестность вслед за тем, кого он не хотел терять. Лиза, должно быть, увидела, как трещина ещё не успела схлопнуться до конца, когда мы с Повешенным исчезли, и метнулась следом, не раздумывая, не успевая испугаться собственного безрассудства, точно так же, как несколько минут назад бросилась на него с сумкой, не имея ни малейшего шанса на успех, но всё равно бросилась.

И в этот момент что-то обхватило меня сзади.

— Лёша, не надо! — закричал голос, до боли знакомый, полный неподдельного ужаса.

Глава 15. Контракт

Женщина стояла на трибуне, воздвигнутой посреди раскалённой утренней площади, и лица её было не разглядеть — только рыжие, почти багровые волосы, заплетённые в тугие косы, свисающие вдоль спины на добрых полметра, различимые издалека даже сквозь марево индийской жары. Позади неё возвышалось какое-то временное сооружение из бамбука и ткани, наспех сколоченное, но украшенное с почти религиозной тщательностью — гирляндами цветов, лентами, десятками маленьких масляных ламп, чьё пламя дрожало даже в неподвижном, раскалённом воздухе.

Перед ней на коленях стояли десятки людей.

Ряд за рядом, плотно, плечом к плечу, склонив головы, они замерли в молчаливом, почти механическом ожидании, пока женщина не воздала руки к небу и не заговорила голосом, разносившимся над площадью с той силой, которую не могли объяснить обычные лёгкие.

— Сам Будда Сиддхартха благословил нас! — провозгласила она. — Мы избранные и должны нести нашу веру в массы! О, благослови же нас, небо!

Толпа откликнулась низким, слитным гулом — не аплодисментами, не криками восторга, а чем-то средним, похожим на молитвенный отклик, произносимый сотнями голосов одновременно, будто заранее отрепетированный, но при этом абсолютно искренний.

И если бы кто-то из случайных прохожих осмелился подойти ближе, если бы кто-то заглянул в лица этих коленопреклонённых людей, он увидел бы то, что осталось незамеченным для всех остальных, слишком поглощённых собственным благоговением, чтобы обратить внимание друг на друга.

Их глаза были полностью красными.

Не покрасневшими от слёз или усталости — залитыми ровным, глубоким багрянцем от края до края радужки, лишёнными белков, лишёнными зрачков, различимых обычным взглядом. И каждый рот на этой площади беззвучно шевелился, снова и снова повторяя слова женщины, будто молитва эта никогда не прекращалась, длилась не первый час и не первый день. Никто из них не моргал. Никто не шевелился, кроме этого едва заметного, синхронного движения губ, будто все они разом превратились в один-единственный организм с сотней ртов и одним общим дыханием.

Я пришёл в себя от звука собственного имени, выкрикнутого голосом, полным неподдельного ужаса.

Пространство вокруг меня рухнуло в тот же миг — плотная, желеобразная субстанция кармана осыпалась, расползлась, будто карточный домик, выбитый из-под собственного основания, — и в следующую секунду я снова оказался в реальном мире, на коленях, на влажной от утренней росы траве парка.

Повешенный лежал неподалёку, тяжело дыша, приходя в себя после произошедшего с той же одышкой, с какой отдышивается человек, только что переживший нечто, чего он никак не ожидал пережить.

Лиза стояла надо мной.

— Лёша, — сказала она, всё ещё дрожащим голосом, но уже с ноткой облегчения. — Приди в себя, пожалуйста.

Голова раскалывалась — не метафорически, а буквально, будто кто-то методично забивал клин между полушариями моего мозга, и с каждым ударом сердца боль отдавалась новой волной где-то за левым глазом. Я оттолкнул её протянутую руку, отмахиваясь скорее рефлекторно, чем осознанно, и заставил себя подняться на ноги, покачиваясь, но всё же удерживая равновесие.

— Спасибо, — пробормотал я себе под нос.

Слово вырвалось прежде, чем я успел его обдумать, и удивило нас обоих в равной степени — Лиза замерла, будто не веря собственным ушам, а я сам почувствовал странную, непривычную неловкость от того, что произнёс это вслух. Но, как ни странно, само слово казалось само собой разумеющимся, будто отрицать его смысл было бы попросту нечестно даже перед самим собой.

В голове моей стремительно прокручивались события последних минут — трещины, требующие крови, металл в руке, желеобразный пол, засасывающий Повешенного, — и из всего этого хаоса выкристаллизовывалась одна ясная, холодная мысль.

Единственное, что у меня осталось, — это Лиза.

Я мог бы солгать себе, что это открытие меня растрогало, — но на деле оно прозвучало во мне куда более сухо, куда более расчётливо, чем любое подобие благодарности. Терять её было невыгодно. Непозволительно с чисто стратегической точки зрения. Если я потеряю и её, я потеряю последнюю нить, связывающую меня с прежним, королевским прошлым, — а без этой нити я рисковал окончательно раствориться в том существе, каким чуть не стал минуту назад внутри кармана, в том безликом, дымном создании из моего сна, тянущемся ко мне с распахнутой в улыбке пастью.

Я обязан был взойти на новый трон, и лишь после этого смогу отбросить эту вещь, эту привязанность, за ненадобностью, точно так же, как отбросил бы любого другого, кто перестал приносить пользу. А до тех пор она останется моим якорем — полезным инструментом в ситуациях, подобных этой, тем единственным, что удерживает меня по эту сторону человечности, пусть и по причинам, которые я не собирался озвучивать даже самому себе слишком громко.

Повешенный, сидя на траве, вдруг рассмеялся.

— Теперь понимаю, — сказал он, отдышавшись, — зачем меня послали именно к Магу.

— Какого чёрта ты такой довольный? — спросил я резко. — Ты вообще собираешься благодарить меня за то, что я спас тебе жизнь?

— Я, безусловно, благодарен, — ответил он спокойно, поднимаясь на ноги и отряхивая плащ от травы. — Этой девушке. Тебе — не особенно. Тебе повезло с партнёршей, Маг. Советую беречь её во время наших будущих совместных миссий.

Меня напрягли сразу две вещи в этой фразе.

— Почему партнёрша? — спросил я. — И какие ещё, к чёрту, совместные миссии?

— Я приношу извинения за метку на твоём лице, — сказал Повешенный, чуть склонив голову, хотя в его тоне не прозвучало ни капли настоящего раскаяния. — Не ожидал, что она окажется настолько важна для тебя. Но нам суждено работать вместе. Так сказали карты.

— Я не верю в бредни про карты, — ответил я. — И в любой момент могу тебя убить, огненный, и мне за это ничего не будет.

Повешенный цокнул языком, глядя на меня с тем же снисходительным весельем, с каким смотрят на ребёнка, уверенного, что он придумал нечто оригинальное.

— Ты, кажется, не понимаешь, что происходит, если не следовать замыслу апостолов, — сказал он. — Если мы начнём играть друг с другом в эти игры, апостолы могут забрать силу так же легко, как её даровали. И тогда ты, потерявший всё, окончательно совершишь то, что не довёл до конца на мосту, — только на этот раз в разы более жалко, чем прежде.

Ярость вспыхнула во мне мгновенно — но следом за ней пришло куда более унизительное осознание: возразить было нечем. Формулировка была абсолютно, беспощадно логичной. Я сам построил бы точно такую же угрозу, окажись я на его месте, — методичную, спокойную, лишённую всякой театральности, потому что театральность в угрозах нужна только тем, кто не уверен в собственной правоте.

— Я не готов союзничать с человеком, который меня ранил и отнял последнюю ценную для меня вещь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал.

— Ты потерял не всё, — сказал Повешенный, бросив многозначительный взгляд в сторону Лизы. — К тому же, среди двадцати двух должен быть избранный со способностями к исцелению. Я помогу тебе найти его и исправить твой шрам.

Я не особенно верил этим словам — слишком уж удобным, слишком точно подогнанным под то единственное, что могло заставить меня согласиться, это выглядело, — но спорить дальше не было сил — не сейчас, не имея ни малейшего представления, как снова взять под контроль собственные разломы, которые всего минуту назад чуть не превратили меня в убийцу. Я промолчал, что в данной ситуации было равнозначно согласию, и Повешенный, судя по едва заметной усмешке, прекрасно это понимал.

Повешенный, будто прочитав мои мысли, прервал паузу новым вопросом.

— Ты ещё не заключил контракт со своей силой? — спросил он.

— Контракт? — переспросил я, чувствуя, как внутри просыпается настороженность, смешанная с той же голодной любопытностью, что толкнула меня когда-то вглядываться в трещины на скамейке, не отводя взгляда.

— Каждая сила — это второе «я» человека, пробуждённое апостолами, — пояснил он терпеливо, как объясняют элементарную вещь непонятливому студенту. — С этим вторым «я» можно заключить контракт, чтобы вернуть себе большую часть собственных возможностей.

Я невольно подумал о существе из сна — о дымной фигуре без глаз, с улыбкой, льющейся фиолетовым светом. Было ли это оно? Моё второе «я», ожидающее, когда я наберусь смелости заговорить с ним напрямую, а не бежать в ужасе, стоило ему броситься мне навстречу?

— И что значит «контракт»? Что эта сущность потребует взамен?

— У всех по-разному, — сказал Повешенный, пожав плечами с той же небрежностью, с какой говорил обо всём остальном. — Но цена, как правило, не требует немедленных действий. Она копится. Проявляется позже, когда меньше всего этого ждёшь.

Это не звучало обнадёживающе, но и не звучало как прямой отказ — скорее как предупреждение от человека, который сам уже заплатил свою цену и знал, каково это.

— И как мне его заключить? — спросил я.

— Пока ты не готов к такой силе, — ответил он, качнув головой. — Я расскажу об этом позже. После того как мы встретимся с Императором.

— Это будет нескоро, — сказал я. — У нас нет денег на поездку в Китай.

— У меня есть сбережения, — сказал Повешенный, слегка пожав плечами, будто речь шла о сущей мелочи. — Копил на пенсию, но после всех этих событий, полагаю, воспользуюсь ими сейчас. Прежняя жизнь прокурора мало годится для существа, способного поджигать сигареты пальцем, так что откладывать больше не для чего. Я готов профинансировать поездку.

Меня царапнула лёгкая горечь в его голосе, мелькнувшая на долю секунды под привычной невозмутимостью, — первый признак того, что за всей этой ледяной уверенностью скрывался человек, который тоже когда-то потерял целую жизнь, пусть и не признавался в этом так же откровенно, как я.

Он протянул руку в чёрной перчатке, явно ожидая рукопожатия в знак согласия.

— Я не собираюсь жать твою огненную руку, — сказал я. — Не горю желанием обжечься снова.

Повешенного это искренне рассмешило.

— Я подарю тебе такие же перчатки, — сказал он, отсмеявшись. — Тогда в следующий раз тебе не придётся бояться пожимать мне руку.

Договорить он не успел — нас прервала Лиза, вставшая между нами с телефоном в вытянутой руке, её лицо было бледным, а пальцы, держащие экран, слегка дрожали.

— Нам нужно действовать быстрее, — сказала она, и в голосе её звучала настоящая тревога, куда более острая, чем обычная её взволнованность. — Смотрите.

Она развернула экран к нам, показывая заголовок новости о том, что в Индии стремительно набирает популярность новое религиозное движение — какая-то женщина-проповедница, вокруг которой уже собрались, если верить статье, сотни последователей за считаные дни. Я и Повешенный переглянулись, не понимая, чем именно это должно нас встревожить, — статья выглядела скорее курьёзом, чем угрозой, одной из тех бесчисленных историй о новых культах, что периодически всплывают в новостной ленте и тонут в ней же через неделю.

— Нет же, ниже! — сказала она, пролистывая страницу вниз нетерпеливым, почти лихорадочным движением пальца.

Под первым заголовком обнаружился второй, набранный крупным, тревожным шрифтом: в провинции Шэньси, в Китае, произошло мощное землетрясение — в районе древних курганов, где когда-то нашли терракотовую армию.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок узнавания. Слишком удобное совпадение, слишком точное попадание в самое сердце страны, куда мы направлялись в поисках Императора, чтобы списать это на случайность.

Глава 16. Гробница Цинь Шихуанди

Билеты на поезд мы взяли быстро, а следом почти так же быстро начали оформлять визу — Повешенный, судя по всему, умел решать бюрократические вопросы с той же холодной эффективностью, с какой вёл переговоры. Он двигался по коридорам визового центра с уверенностью человека, для которого бюрократия давно перестала быть препятствием, а превратилась в набор формальностей, легко решаемых при должном терпении и правильно выбранных словах.

Пока мы стояли в очереди, заполняя бланки, меня настигла мысль, показавшаяся достаточно важной, чтобы озвучить её вслух.

— А как мы вообще собираемся общаться с этим китайцем? — спросил я. — Никто из нас троих не знает китайского.

— У меня есть товарищ в Китае, — ответил Повешенный, не отрываясь от собственных документов. — Он обязан мне по гроб жизни. Знает и немецкий, и китайский.

Меня это не устроило.

— То есть мы с Лизой фактически не будем участвовать в переговорах, — сказал я, стараясь звучать спокойно, хотя раздражение уже поднималось внутри. — Ни я, ни она не знаем ни немецкого, ни китайского. Вся суть беседы будет проходить между тобой и твоим товарищем на немецком, а нам достанется только пересказ через два звена. Общаться так — неудобно и нелогично. Не проще ли найти одного человека, который знает китайский и русский напрямую?

Повешенный усмехнулся, не поднимая взгляда, продолжая методично заполнять графу за графой аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

— Так не выйдет, — сказал он. — У меня нет знакомых, которым я мог бы доверять настолько же. А дело, поверь мне, не той важности, чтобы доверять его первому встречному переводчику с улицы. Мой товарищ проверен годами. Незнакомец, найденный по объявлению, может оказаться болтливым, любопытным или попросту продажным, — а нам не нужны лишние уши в разговоре с человеком, способным сдвигать землю.

Возразить было нечем — логика в этом была, пусть и раздражающая. Я кивнул, и мы отправились в аэропорт.

В аэропорту всё прошло гладко, если не считать одного любопытного обстоятельства, которое всплыло почти случайно, на паспортном контроле.

Мы не знали имён друг друга.

Точнее — Повешенный не знал имени Лизы, а мы с ней так и не удосужились узнать, как зовут его самого, слишком поглощённые более насущными вопросами вроде выживания и планов на будущее. Когда сотрудница на паспортном контроле, сверяясь с документами, произнесла вслух: «Гектор...» — и дальше последовала длинная, тяжеловесная немецкая фамилия, состоящая, кажется, из трёх слов, склеенных воедино, — я даже не попытался её запомнить, понимая, что это бесполезно.

Гектор. Значит, вот как его зовут.

Когда очередь дошла до Лизы, и сотрудница назвала её имя, Гектор чуть склонил голову, глядя на неё с той же вежливой, отточенной улыбкой, с которой он вёл почти любой разговор.

— Лиза, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Оно вам подходит.

Лиза лишь коротко кивнула в ответ, без малейшего намёка на смущение или благодарность, — комплимент, судя по всему, не произвёл на неё никакого впечатления. Она вообще редко реагировала на подобные вещи так, как реагировали другие девушки, которых я знал, — не краснела, не отводила взгляд, не пыталась ответить встречной любезностью просто из вежливости.

Но что-то внутри меня всё равно качнулось — коротко, неприятно, будто что-то сдвинулось с места без разрешения. Я попытался понять, что именно это было — раздражение от того, что этот человек вообще позволил себе подобную вольность, или что-то менее объяснимое, спрятанное глубже, — но не преуспел ни в том, ни в другом. Я не стал разбираться дальше, списав неприятное ощущение на усталость и напряжение последних дней.

Прилетев в Пекин, мы первым делом решили выяснить, что вообще собираемся делать в этом городе, раз землетрясение произошло совсем в другой провинции.

— Здесь мы встретимся с моим товарищем, — объяснил Гектор, пока мы шли через терминал. — А затем отправимся в Сиань. Именно там будем искать Императора.

— Найти его будет крайне тяжело, — заметил я. — Китайцев миллионы. Мы даже не знаем, как выглядит пробуждённый человек — если он вообще не скрывается специально.

— Это не проблема, — ответил Гектор с уверенностью, не допускающей возражений. — С момента землетрясения прошло уже три дня. В ближайшую пару суток Император наверняка объявится сам, во всеуслышание. Такие силы не удерживают в секрете долго. Нам нужно лишь подождать.

Спорить не хотелось — отчасти потому что аргумент звучал разумно, отчасти потому что усталость от перелёта давила сильнее любопытства.

Мы отправились к переводчику.

Им оказался невысокий мужчина с чёрными волосами, но вполне европейской внешностью, — контраст, который на мгновение меня озадачил, прежде чем я решил не вдаваться в подробности его происхождения. Звали его Лукас, и он оказался человеком до крайности эмоциональным — жестикулировал при каждой фразе, менял интонации ежесекундно, будто актёр, вечно находящийся на сцене, для которого любой разговор был поводом для маленького представления. Он тряс руку каждому из нас по очереди с преувеличенным энтузиазмом, будто мы были не случайными знакомыми его патрона, а долгожданными родственниками, и что-то оживлённо тараторил по-немецки Гектору — судя по интонациям, что-то вроде «как рад помочь» и «наконец-то интересное дело». Русского Лукас не знал ни слова, и всё, что доставалось нам с Лизой напрямую, — это его широкая, слегка нервная улыбка и энергичные кивки в нашу сторону.

Опасности он не излучал совершенно — ни намёка на ту тяжёлую, давящую ауру, которую я почувствовал при первой встрече с Гектором. Судя по всему, силы у этого человека попросту не было — обычный человек, втянутый в чужие дела чувством долга или страхом, а может, и тем, и другим одновременно.

На следующий день мы уже были в Сиане.

Казалось, у нас ещё оставалась уйма времени до того, как Император решит объявиться, — но, как выяснилось позже, мы прибыли туда как нельзя вовремя.

Лиза, которая всю жизнь мечтала побывать в Китае, предложила «пока есть время» сходить в музей — и, разумеется, музеем этим оказался тот самый, где хранилась терракотовая армия. Пока мы шли туда пешком, она без остановки сыпала фактами — что воинов было обнаружено свыше восьми тысяч, и у каждого своё, неповторимое лицо, вырезанное вручную; что изначально все фигуры были раскрашены в яркие цвета, но краска осыпалась почти сразу после раскопок из-за контакта с воздухом; что сам Шихуанди начал строить эту гробницу для себя ещё подростком, будучи одержим идеей о бессмертии и власти, простирающейся за пределы смерти, — и к середине пути я уже с трудом сдерживал раздражение от этого неиссякаемого потока энтузиазма, каждый факт которого казался мне абсолютно бесполезным для нашей текущей цели.

Гектору, напротив, это явно нравилось.

— Это же чистое воплощение русской простодушности! — со смехом бросил он в какой-то момент, слушая очередной восторженный факт из уст Лизы.

Лизу это, кажется, не задело — по крайней мере, не так, как задело бы меня на её месте, — но она чуть посуровела и произнесла ровным, официальным тоном:

— Прошу вас не говорить обо мне так, — она специально выделила «вы», подчёркивая дистанцию, которую решила установить между собой и этим человеком.

Гектор лишь пожал плечами, явно забавляясь этой мелкой попыткой поставить его на место, но спорить не стал.

Я отметил про себя эту деталь — то, как легко и естественно Лиза перешла на холодную формальность с человеком, который угрожал ей жизнью буквально несколько дней назад, но при этом продолжала называть меня, человека, столкнувшего её с плеча и практически пригрозившего расправой, привычным «ты» без малейшей запинки. Что-то в этом наблюдении показалось мне важным, хотя я и не смог сразу сформулировать, что именно.

Подойдя к музею, мы увидели, что он закрыт — на неопределённый срок, судя по табличке у входа.

Гектор был искренне удивлён и попросил Лукаса расспросить местных о причине закрытия. Переводчик тут же подошёл к одному из зевак, толпившихся неподалёку у оцепления, — судя по количеству людей, собравшихся поглазеть на закрытый музей, случившееся давно перестало быть местным секретом, — и после короткого, оживлённого разговора на китайском вернулся к нам, тут же взволнованно затараторив по-немецки, обращаясь исключительно к Гектору.

Гектор слушал, слегка нахмурившись, время от времени вставляя короткие уточняющие вопросы на том же языке, а затем повернулся к нам с Лизой и перевёл услышанное на русский.

— Он говорит, что день назад терракотовая армия начала двигаться, — сказал Гектор. — Своим ходом, понимаете? Вышла прямо из музея. Сейчас там оцеплён и сам музей, и весь путь, по которому прошли статуи.

Китаец, стоявший рядом, продолжал что-то взволнованно говорить, активно жестикулируя, и Лукас торопливо пересказывал услышанное Гектору по-немецки, а тот, дождавшись паузы, снова обратился к нам.

— Он говорит, это проклятие Шихуанди, — перевёл Гектор. — За то, что недавно потревожили его гробницу.

— Что значит «потревожили»? — спросил я.

Гектор передал вопрос Лукасу по-немецки, тот в свою очередь обратился к местному жителю, выслушал ответ и, оживлённо жестикулируя, пересказал его Гектору. Тот повернулся к нам с посерьёзневшим лицом.

— Уже два дня из гробницы доносятся звуки марша, — перевёл он. — Это пугает местных жителей. Особенно после землетрясения.

Гектор медленно кивнул, глядя в сторону оцепленной территории музея с выражением, в котором смешались удовлетворение и настороженность.

— Похоже, — сказал он тихо, — мы нашли Императора.

Я почувствовал, как внутри поднимается странная смесь азарта и тревоги — азарта охотника, наконец напавшего на след, и тревоги человека, который прекрасно помнил, чем закончилась моя единственная встреча с существом, обладающим настоящей, необузданной силой. Если Повешенный со своим огнём казался мне опасным, то что представлял из себя человек, способный поднять восьмитысячную каменную армию и заставить её маршировать?

Глубоко под землёй, в скрытой от посторонних глаз гробнице Цинь Шихуанди, мужчина с неразличимым, размытым для стороннего наблюдателя лицом выбрался из тёмного лаза прямо к берегу ртутной реки, тонкой серебристой лентой пересекавшей подземный зал.

Свод над его головой терялся в темноте, слишком высокий, чтобы принадлежать естественной пещере, — искусственный потолок, выложенный камнем более двух тысячелетий назад, украшенный созвездиями из драгоценных камней, до сих пор тускло мерцавшими в почти полной темноте, будто звёзды, застигнутые под землёй в момент, когда небо было моложе. Воздух здесь был плотным, тяжёлым от испарений ртути, и любой обычный человек, проведший в этом зале хотя бы несколько минут, давно бы лишился рассудка или жизни. Но мужчина, судя по всему, не был обычным человеком уже очень давно.

Он не спешил.

Он подошёл к сундукам, хранившимся в императорских покоях столетиями, нетронутыми, будто дожидавшимися именно этого момента, и начал одеваться — неторопливо, обстоятельно, будто каждый слой шёлка, каждая деталь облачения имели для него ритуальное значение, значившее куда больше, чем простое прикрытие тела.

— Осталось лишь найти небесный мандат, — пробормотал он себе под нос, застёгивая последнюю пряжку, — и моя армия достигнет Пекина.

Он замер на мгновение, будто прислушиваясь к чему-то за пределами подземного зала, — к далёкому, едва уловимому шуму у входа в гробницу, к голосам, звучавшим на языке, явно чужом этим землям.

«Что это за странные иностранцы у входа в пещеру?» — подумал он.

Губы мужчины медленно растянулись в улыбке.

«Похоже, кто-то хочет стать императорским дебютом».

Глава 17. Цинь Юань

Мы стояли у оцепления, обдумывая, как проникнуть внутрь гробницы, чтобы застать там если не самого Императора, то хотя бы его следы, — и тут по спине у меня и у Гектора одновременно пробежал холодок, тот самый, узнаваемый уже холодок предчувствия, который я научился различать за последние дни.

Через секунду земля под нами провалилась.

Всё произошло слишком быстро, чтобы успеть закричать или ухватиться за что-либо, — почва разверзлась разом под всеми четырьмя, включая Лизу и переводчика, и в следующее мгновение над нашими головами она так же стремительно срослась обратно, отрезая любой путь наверх. Падение длилось едва ли секунду или две, но этого хватило, чтобы желудок ушёл куда-то в пятки, а лёгкие сжались от рефлекторного, беззвучного крика, застрявшего в горле.

Мы приземлились на что-то твёрдое, но не каменное — скорее плотно утрамбованную землю, поднявшую вокруг нас облако мелкой пыли, запершившей в носу и горле.

Тьма обрушилась на нас со всех сторон.

Я почувствовал, как трещины вокруг меня начали медленно приоткрываться, испуская тусклый фиолетовый свет — свет, который, судя по всему, видел только я, потому что никто из остальных не отреагировал на внезапное освещение. Гектор, не теряя времени, разжёг пламя прямо в ладони, превратив собственную руку в подобие факела, отбрасывающего дрожащие оранжевые тени на стены подземного тоннеля.

Переводчик, явно напуганный не меньше произошедшим падением, чем самой демонстрацией силы Гектора, что-то быстро залопотал по-китайски — судя по интонации, что-то среднее между молитвой и панической констатацией факта.

Лиза вцепилась в мою руку.

— Мне страшно, — прошептала она, почти пряча лицо за моим плечом. — Я не понимаю, что происходит.

Я не ответил — не потому что не хотел, а потому что сам не был до конца уверен в ответе.

Из темноты впереди начал проступать тоннель.

Достаточно широкий, чтобы мы могли идти по нему в один ряд, не выстраиваясь друг за другом, — и с другого его конца пробивался свет, отчётливый, ровный, явно не связанный ни с фиолетовым сиянием моих трещин, ни с оранжевым пламенем Гектора. Стены тоннеля были гладкими, будто отполированными веками, а под ногами уже не хрустела пыль, а поскрипывал плотно утоптанный, почти каменный грунт, словно этим путём кто-то — или что-то — ходило бесчисленное количество раз. Мы двинулись туда, и где-то в глубине моего сознания зрело понимание — почти уверенность, — что именно там, за этим светом, нас ждёт встреча с так называемым Императором.

Предчувствие меня не подвело.

Через пару минут тоннель вывел нас в исполинский купол — не природную пещеру, а нечто вроде подземного зала таких масштабов, что моё сознание отказывалось сразу принять его реальность. Потолок терялся где-то далеко наверху, подсвеченный десятками огней неясного происхождения, а стены расступались настолько широко, что дальние их края тонули в дымке. Пространство было оцеплено — не физически, а каким-то невидимым барьером, ощутимым по одной лишь тяжести воздуха, будто мы вошли в зону, где законы физики соблюдались лишь из вежливости.

А в центре этого купола возвышалась гора.

Целая гора, выросшая, судя по всему, совсем недавно — может быть, всего пару часов назад, — из голого камня, ещё не успевшего обрасти привычной для гор растительностью или временем. Её склоны были острыми, свежими, будто вырубленными наспех гигантским резцом, а вершина терялась где-то у самого потолка зала, коронованная тем самым неясным сиянием, что освещало всё пространство вокруг.

На вершине этой горы стояла фигура мужчины.

Он расхохотался — громко, раскатисто,— и прокричал на китайском что-то вниз, в нашу сторону, с той же интонацией, с которой актёры произносят финальную реплику перед занавесом.

Переводчик быстро зашептал Гектору по-немецки, и тот, дождавшись паузы, перевёл нам с Лизой.

— Он сказал, — произнёс Гектор, с трудом сдерживая смех, — примерно следующее: «Ну здравствуйте, мои избранные подданные! Сим я приглашаю вас склонить головы перед вашим императором Цинь Юанем!»

Гектор расхохотался вслух — искренне, от души, будто услышанное показалось ему невероятно забавным.

Меня эти слова, напротив, взбесили.

— Передай, чтобы спустился и поговорил с нами на равных, — сказал я резко. — Иначе мы сами его спустим.

— Не передам это, — быстро вмешался Гектор, обращаясь к Лукасу прежде, — Вежливо попроси Императора спуститься к нам.

Просьба, судя по всему, дошла до адресата — Император выслушал её и милостиво согласился спуститься, но не пешком.

Перед ним в воздухе возник камень — крупный, неровный, левитирующий вниз с плавной, почти торжественной неспешностью, — и, приземлившись перед нами, начал менять форму, перетекая в очертания трона, будто камень был податливой глиной в руках невидимого скульптора. Грани сглаживались, острые края округлялись, и через несколько секунд перед нами возвышалось нечто, больше всего напоминавшее произведение искусства, а не наспех сотворённую мебель, — трон с высокой спинкой, украшенной рельефными узорами, будто выточенными веками, а не мгновением назад.

Император опустился на этот новоявленный трон с абсолютным спокойствием человека, для которого подобные фокусы были не более чем привычным способом передвижения, — так же обыденно, как другие люди садятся на автобус.

— Представьтесь, — произнёс он через переводчика, — и объясните, зачем искали Императора.

Гектор заговорил первым.

Он объяснил, что мы пришли ради создания Ордена, что гадалка указала на Императора как на следующего избранного, чья карта должна пополнить их будущий союз.

Император почесал подбородок — гладкий, без единого волоска, будто выбритый с хирургической точностью, — и поднялся с трона.

— Да, — сказал он через переводчика, — я видел эту гадалку. Явилась ко мне в первый же день, сразу после того, как я выбрался на поверхность, — древняя, оборванная, что-то бормотала о судьбе и картах. Не поверил ни единому её слову, разумеется, но дал ей денег — на новую одежду, чтобы она выглядела достойной гражданкой нового Китая, а не пугала прохожих своим видом. Что до её предсказаний — мне было совершенно всё равно, что она там нашептывала. У меня и без гадалок хватает дел поважнее.

Меня снова начало раздражать это высокомерие, сочащееся из каждого переведённого слова.

— Передай, чтобы он перестал говорить с нами свысока и спустился с этого своего каменного трона, — сказал я.

Гектор передал просьбу переводчику, тот — Императору, и, к моему удивлению, Император, всё это время источавший ту же надменную театральность, спокойно выслушал требование и поднялся, спускаясь к нам вниз по каменным ступеням, вырастающим прямо у него под ногами с каждым шагом.

И вот тогда стало видно его лицо.

Он был... красив — но это слово казалось катастрофически недостаточным для того, что я увидел. Не просто красив, как бывают красивы актёры или модели, — а безупречен той нечеловеческой, идеально выверенной красотой, будто он сошёл со страниц какой-то древней легенды, специально предназначенной для того, чтобы заставить смертных замирать в благоговении. Черты его лица были настолько симметричны, что казались почти неправильными, — слишком идеальными, чтобы принадлежать человеку, рождённому обычным путём.

А его аура... я не сразу подобрал слово, способное описать это ощущение, — но чем дольше я стоял рядом, тем яснее понимал, что это была чистейшая, беспримесная харизма, сравнимая разве что с той силой притяжения, которой обладали иконы прошлого века в свои лучшие годы, — с тем магнетизмом, что заставлял целые залы вставать в едином порыве, даже не успев осознать, зачем они это делают. Я знал толк в собственной привлекательности — годами оттачивал её, использовал как оружие, гордился ею больше всего на свете, — но рядом с этим человеком моя собственная харизма казалась жалкой, ученической пародией на что-то по-настоящему великое.

Я был в шоке.

Потому что даже я, внутри себя, вынужден был признать: этот человек достоин править. Гордость моя дрожала до последнего, отказываясь произнести это вслух даже мысленно, но отрицать очевидное было бессмысленно — так же бессмысленно, как отрицать существование солнца, стоя под его прямыми лучами.

Император подошёл к Лизе первым, взял её руку и поднёс к губам легчайшим, почти невесомым касанием.

— Рад, — сказал он через переводчика, — что среди моих сторонников есть столь яркая леди.

Лиза слегка порозовела, явно застигнутая врасплох подобной галантностью, и это почему-то задело меня куда сильнее, чем должно было, — острее, чем комплимент Гектора в аэропорту, острее, чем всё, что происходило между ними до этого момента. Меня это взбесило — но не успел я ничего сказать, как Император уже повернулся ко мне, крепко, по-дружески пожал мою руку, глядя прямо в глаза с улыбкой самого преданного друга, и попросил объяснить подробнее, зачем мы явились и что представляет собой этот Орден.

Гектор поспешил уточнить, что мы пока не сторонники Императора, а лишь будущие союзники, которым, если верить пророчеству, суждено вместе править миром, и принялся рассказывать о двадцати двух избранных и их общей цели.

Император слушал это с воодушевлением фаната, внимающего речи собственного кумира, — кивал, поддакивал, изредка вставлял восторженные междометия, всем своим видом изображая живейший интерес к каждому слову Гектора, переданному через переводчика. Но в конце, всё с той же ослепительной улыбкой, покачал головой.

— Увы, — сказал он через переводчика, — присоединиться сейчас я не могу. И союзники мне не нужны — я справлюсь со всем сам. Но за встречу непременно приглашаю вас на чай в мой скромный дворец. Как только я его отвоюю обратно.

Он развёл руками с таким искренним, обезоруживающим сожалением, будто отказ причинял ему куда большую боль, чем нам, будто он всей душой хотел бы согласиться, но некие высшие обстоятельства попросту не оставляли ему выбора.

Поразил меня не сам отказ.

Поразило то, с какой интонацией, с какой безукоризненной харизмой он был произнесён — будто этот человек всю жизнь учился не манипулировать людьми исподтишка, как это делал Гектор, вытягивая правду из собеседника хирургически точными вопросами, а учился выступать перед огромными залами так, чтобы каждый в этом зале уходил домой влюблённым в него без остатка, готовым простить любую дерзость, любой отказ, любую откровенную демонстрацию собственного превосходства.

Гектор манипулировал, оставаясь в тени, невидимым кукловодом, дёргающим за нужные ниточки. Этот же человек манипулировал у всех на виду, открыто, без малейшей попытки скрыть собственную власть над аудиторией, — и от этого его сила казалась мне ещё более пугающей, потому что против неё не было защиты. Нельзя было разоблачить то, что никто и не пытался скрывать.

И, судя по всему, у него это получалось прекрасно.

Глава 18. Логика безумца

— Раз уж мы здесь, — сказал я Гектору, — спроси у него про карту. Может, он помнит, к какому из избранных нам стоит направиться дальше.

Гектор перевёл вопрос на немецкий Лукасу, тот, в свою очередь, обратился к Императору на китайском. Мы ждали, глядя, как Император слушает переводчика с той же царственной невозмутимостью, с которой слушал бы доклад придворного советника.

Император задумался, забавно наморщив лоб — жест, странно неуместный на его безупречном лице, — и ответил что-то Лукасу. Тот пересказал услышанное Гектору по-немецки, а Гектор, дождавшись, пока переводчик договорит, повернулся к нам с переводом на русский.

— Он говорит, что вспомнил, — сказал Гектор. — Была карта. Старуха её показывала. Изображение, впрочем, ему не понравилось — стиль хороший, но слишком уж мелкий, деталей не разглядеть. Когда старуха забыла карту у него, он просто выкинул её в урну неподалёку.

Ответ повис в воздухе.

Гектор застыл, явно не веря собственным ушам, а я почувствовал, как во мне поднимается что-то среднее между изумлением и почти праведным возмущением. Выбросить карту. Просто взять и выбросить — как использованную салфетку, как ненужный чек из супермаркета, — карту, которая для меня самого стала едва ли не частью собственного тела, единственным ощутимым доказательством моей связи с этой безумной новой реальностью. Мысль о том, что где-то в переполненной урне на окраине Сианя валяется чья-то судьба, чей-то потенциальный союзник или враг, просто потому что показалась Императору «слишком мелкой», вызывала у меня почти физическое неудобство.

— Спроси, помнит ли он, кто был на следующей карте, — сказал я.

Гектор передал вопрос Лукасу, тот — Императору. Ответ прошёл ту же цепочку в обратном направлении, прежде чем достиг наших ушей.

— Он не запоминает вещи, не связанные с ним или империей, — перевёл Гектор. — Особенно вещи, способные отвлечь от главной цели.

Император поднялся, отряхнул невидимую пыль с рукава и махнул рукой в сторону тоннеля, произнеся что-то новое. Лукас перевёл это Гектору, а тот — нам.

— Он говорит, что нам пора на поверхность, — сказал Гектор. — Скоро выбраться из Китая станет затруднительно.

— Почему? — спросил я, и вопрос снова прошёл через оба звена цепочки, прежде чем вернуться ко мне ответом.

— Скоро начнётся немало войн, — перевёл Гектор слова Императора. — А небо, разумеется, будет посвящено богам — чтобы им было удобнее наблюдать за сражениями. Самолёты станут загораживать обзор.

Я не сразу нашёлся, что на это ответить.

Формулировка казалась одновременно нелепой и — что пугало куда больше — совершенно логичной изнутри собственной системы координат, в которой существовал этот человек. Глупостью это не было. Скорее это было что-то настолько уверенное в себе, настолько лишённое всякого сомнения, что граница между безумием и гениальностью стиралась почти полностью.

Я вспомнил Гектора, вспомнил его холодную, выверенную логику юриста, привыкшего просчитывать каждый шаг, взвешивать риски, оперировать доказательствами. Император же, судя по всему, не нуждался ни в чём подобном — он просто знал, будто истина сама вливалась в него откуда-то извне, минуя стадию рассуждения. Всё, что говорил и делал этот человек, выглядело как нечто из ряда вон выходящее, — и при этом ни разу не противоречило внутренней логике, будто он вовсе не думал в привычном смысле этого слова, а просто действовал по чистой, беспримесной интуиции, которая почему-то всегда оказывалась права. Такая уверенность казалась мне одновременно пугающей и — что было куда неприятнее признавать — по-настоящему притягательной.

Гектор через переводчика поблагодарил Императора за уделённое время и предложил обменяться контактами — на случай, если понадобится связаться друг с другом в будущем, ведь теперь их, пожалуй, можно было назвать друзьями.

Цепочка перевода отработала в обе стороны, и Император рассмеялся — искренне, звонко, ещё до того, как Гектор успел получить перевод целиком.

— Он говорит, что не пользуется гаджетами, — перевёл Гектор чуть погодя. — Они слишком ненадёжны. Скоро он продемонстрирует эту ненадёжность на одном весьма важном...

Гектор осёкся на середине фразы.

Лукас, до этого момента переводивший спокойно и деловито, вдруг напрягся всем телом — я увидел, как краска сходит с его лица, как пальцы, обычно порхавшие в воздухе при каждой фразе, теперь замерли, вцепившись друг в друга. Что бы ни произнёс Император дальше — какое бы имя ни слетело с его губ, — оно осталось непереведённым: Лукас просто перестал выполнять свою работу, слушая продолжение речи Императора молча, с нарастающим ужасом на лице, не пытаясь донести смысл услышанного дальше по цепочке.

Гектор тоже не расслышал это имя целиком — уловил лишь обрывок, слог, показавшийся ему смутно знакомым, но недостаточный, чтобы сложиться в нечто конкретное.

А затем Лукас заговорил сам — быстро, взволнованно, по-немецки, обращаясь к Гектору напрямую, минуя всякий протокол.

— Он говорит, — торопливо пересказал Гектор, пока переводчик продолжал что-то возмущённо выговаривать уже Императору, тыча пальцем в его сторону с той смелостью, которая, должно быть, стоила ему немалых усилий, — что больше не желает вести диалог с террористом, замышляющим недоброе против главы партии. Говорит, что не станет никому рассказывать про нас, но и помогать дальше не намерен.

Лукас, судя по всему, требовал, чтобы Император немедленно нас отпустил, — его голос срывался на крик, руки взмахивали в воздухе с той же экспрессией, с которой он переводил в музее, только теперь в этих жестах читался неподдельный, почти отчаянный страх пополам с яростью человека, понявшего, во что его втянули.

Император на эти вопли не реагировал вовсе — ни одним мускулом лица, будто крики Лукаса были не более чем шумом ветра, недостойным даже мимолётного внимания. Судя по всему, в переводчике он видел не человека, а исключительно инструмент, временно оказавшийся полезным и не заслуживающий большего.

Вместо ответа он извлёк откуда-то — я так и не понял откуда именно, будто предмет просто соткался из воздуха рядом с его ладонью — три небольшие нефритовые таблички и протянул их каждому из нас по очереди: Лизе, мне и, наконец, Гектору. На гладкой зелёной поверхности были выгравированы китайские иероглифы, смысла которых я разобрать, разумеется, не мог, — тонкие, изящные линии, вырезанные с той же безупречной точностью, что отличала всё, к чему прикасался этот человек.

Табличка была неожиданно тяжёлой для своего размера, холодной на ощупь, будто камень хранил в себе частицу той же подземной тьмы, из которой мы только что выбрались.

Он произнёс что-то короткое, глядя на нас с той же безупречной, царственной улыбкой

Я машинально потянулся за телефоном, чтобы включить переводчик и узнать перевод фразы, — но связи внутри подземного зала не было ни на одном делении, и попытка провалилась прежде, чем успела начаться. Тем не менее по одним лишь жестам Императора — тому, как он указывал на таблички, затем на себя, затем очерчивал в воздухе широкий, приглашающий круг — стало ясно и без слов: эти таблички были пропуском к нему в любое время, когда бы нам ни понадобилось.

После этого Император жестом велел нам следовать за ним и лично проводил нас через тоннель обратно к выходу, распрощавшись с элегантностью человека, провожающего дорогих гостей с приёма.

Едва мы выбрались на поверхность, Гектор и я тут же принялись обсуждать увиденное, а Лукас, всё ещё трясущийся, без единого слова развернулся и быстрым шагом скрылся в толпе, даже не попрощавшись, — судя по всему, навсегда вычеркнув нас из своей жизни в ту же секунду, как только оказался достаточно далеко от оцепления.

— Он действительно похож на настоящего правителя, — сказал Гектор задумчиво, пока мы шли прочь от музея по узкой, петляющей улочке. — Но такому человеку необходим толковый советник. И, судя по картам, эта роль вполне могла бы достаться нашему Магу.

— Я не собираюсь никому ничего советовать, — отрезал я. — Я хочу сам стать королём, а не чьей-то правой рукой.

Слова вырвались резче, чем я планировал, — сама мысль о том, что моя роль в этой новой иерархии могла свестись к шёпоту на ухо чужому величию, вызывала во мне что-то похожее на отвращение. Я слишком долго был никем, чтобы теперь согласиться на вторую по значимости роль только потому, что первая уже казалась занятой кем-то более обаятельным.

Гектор рассмеялся — громко, от души, будто мои слова показались ему невероятно забавными в своей наивности.

— Что ж, — сказал он, отсмеявшись, — обсудим твои королевские амбиции позже.

Мы шли молча ещё некоторое время, и я почувствовал, как в воздухе повисает нечто невысказанное — Гектор явно обдумывал что-то, поглядывая на меня искоса с той же расчётливой задумчивостью, с которой он вёл переговоры.

— У нас проблема, — сказал он наконец. — Мы упустили единственную зацепку к следующему избранному. Карта выброшена, в лучшем случае давно вывезена вместе с мусором на свалку, а других наводок у нас нет.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Предлагаю сместить приоритеты, — сказал Гектор. — У меня, если ты помнишь, тоже есть цель — та, которую я не спешил раскрывать. Помоги мне добиться её в Германии, и я обещаю выполнить любое желание твоё и твоей спутницы в благодарность. Любое, в разумных пределах.

Лиза, шедшая рядом, вскинула на него удивлённый взгляд, но промолчала, явно ожидая моей реакции прежде, чем формировать собственную.

Я взвесил предложение, прокручивая в голове все возможные подвохи, — Гектор не был человеком, способным на щедрость без расчёта, и это в равной степени и настораживало меня, и успокаивало. Настораживало, потому что за любым его предложением стояла выгода, которую он не спешил озвучивать полностью. Успокаивало, потому что предсказуемый расчёт был для меня куда понятнее слепого альтруизма, в который я всё равно бы не поверил.

— Что за цель? — спросил я.

— Расскажу в гостинице, — ответил Гектор. — Заодно объясню, как заключить контракт с твоей силой. Идёт?

Я кивнул, хотя внутри уже прикидывал, как обратить это соглашение в свою пользу дальше, чем предполагал сам Гектор.

До гостиницы оставалось всего ничего, когда голод, который я до этого момента успешно игнорировал, напомнил о себе с новой силой.

Перед самым входом в отель, в неприметном углу здания, лишённом, что было довольно странно для Китая, каких-либо камер наблюдения, обнаружилась маленькая закусочная — несколько пластиковых столиков, выцветшая вывеска с облупившимися иероглифами, запах чего-то жареного, доносящийся из-за приоткрытой двери. Лиза, весь день мечтавшая поесть хоть что-нибудь, тут же предложила зайти туда и заказать еду через телефон, раз уж переводчика с нами больше не было.

Мы зашли внутрь.

Помещение оказалось меньше, чем выглядело снаружи, — тесное, полутёмное, с несколькими столиками, за которыми сидели молчаливые мужчины, разом прекратившие разговоры при нашем появлении. Взгляды, брошенные в нашу сторону, задержались чуть дольше, чем требовала обычная вежливость к случайным туристам.

И почти сразу стало ясно: это была не просто закусочная.

Я увидел, как лицо Гектора меняется — черта за чертой, будто разрозненные детали внезапно сложились у него в голове в единую, узнаваемую картину: отсутствие камер, слишком внимательные взгляды, странная тишина, повисшая с той секунды, как за нами закрылась дверь. Годы работы прокурором, судя по всему, оставили в нём достаточно чутья, чтобы за пару секунд распознать то, на что я сам, не имея подобного опыта, попросту не обратил бы внимания. Он ничего не объяснил, просто развернулся, коротко бросив нам с Лизой одно слово — «выходим», — и попытался вывести нас обратно на улицу тем же путём, каким мы вошли.

Но путь к выходу уже перегораживали двое.

Огромные, широкоплечие мужчины — ни один из них, впрочем, не превышал ростом самого Гектора, а на фоне его исполинской фигуры оба и вовсе казались подростками, почти детьми, несмотря на устрашающие габариты. Они стояли неподвижно, скрестив руки на груди, с тем спокойным, ленивым выражением лиц, которое бывает только у людей, полностью уверенных в собственном превосходстве в конкретно этом помещении, — и не собирались отходить в сторону ни на сантиметр.

Позади нас звук отодвигаемых стульев подсказал, что молчаливые посетители за столиками тоже начали подниматься.

Глава 19. Золотые зубы

Дверь в дальнем углу закусочной, судя по всему ведущая в подсобное помещение для персонала, распахнулась, и оттуда вышел мужчина.

Он заговорил на китайском — быстро, с той ленивой властностью, с которой обращаются к людям, чьё мнение заранее не имеет значения, — а затем, заметив, видимо, полное недоумение на наших лицах, рассмеялся и без видимого труда переключился на английский.

— Невежливо покидать заведение, ничего не заказав, — сказал он, растягивая слова с сильным, но вполне разборчивым акцентом. — Белые люди вообще редко заходят в такие места.

Я быстро прикинул ситуацию.

Если это действительно было что-то вроде бандитского притона, замаскированного под закусочную, — а судя по атмосфере в зале, сомнений в этом почти не осталось, — единственным разумным вариантом было извиниться и как можно быстрее убраться отсюда, не провоцируя лишний конфликт.

— Мы ошиблись адресом, — ответил я по-английски, стараясь звучать максимально нейтрально и безобидно. — Поняли, что здесь нет той еды, которую мы искали, и решили сразу уйти. Прошу прощения за беспокойство.

Я говорил медленно, чётко выговаривая каждое слово, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без малейшей дрожи, — годы манипуляций научили меня хотя бы этому: даже если внутри всё сжимается от страха, снаружи нужно выглядеть спокойным, потому что паника всегда провоцирует хищника сильнее, чем неподвижность. Краем глаза я оценивал расстояние до двери, количество столиков между нами и выходом, число людей, способных преградить путь, — все те расчёты, что я делал рефлекторно, ещё не до конца осознавая, зачем именно они мне понадобятся.

Мужчина подошёл ближе, и только теперь я разглядел его как следует.

Невысокий, не выше ста шестидесяти восьми сантиметров, но одетый в костюм такого качества, что цена одной только ткани, вероятно, превышала бюджет нашей поездки в несколько раз. Один глаз у него был слепым — затянутым мутной, молочной плёнкой, — а когда он улыбнулся, я увидел, что все его зубы, до единого, были золотыми, поблёскивающими даже в тусклом освещении закусочной. Весь его облик — от вычурного перстня на пальце до расслабленной, ленивой позы — кричал о статусе человека, привыкшего к абсолютной власти в собственных владениях.

Остальные посетители, до этого сидевшие молча за своими столиками, теперь смотрели на него с той почтительной настороженностью, с которой смотрят на человека, способного одним словом решить, кому здесь жить, а кому — нет. Никто не двигался без его разрешения, никто не осмеливался вмешаться в разговор, — и от этого молчаливого, отработанного подчинения по спине у меня пробежал холодок, куда более острый, чем от одного лишь вида ножа.

Он здесь был главным. Это читалось без перевода.

— Обычные туристы так себя не ведут, — сказал он, делая ещё пару неспешных шагов в нашу сторону. — Особенно имея в своих рядах детектива.

Договаривая последнее слово, он чуть отступил в сторону — и в то же мгновение, слишком быстрое, чтобы я успел среагировать, выхватил из-под полы пиджака нож и прижал лезвие к моему горлу.

Холод металла обжёг кожу сильнее, чем я мог представить, — я замер полностью, не дыша, чувствуя, как каждый мускул тела кричит о необходимости действовать и одновременно понимает полную бессмысленность любого движения. Один рывок с его стороны — и всё закончится раньше, чем я успею произнести хоть слово в свою защиту.

— Не дёргайся, — сказал он спокойно, без малейшего напряжения в голосе, будто проделывал это далеко не в первый раз. — А твой товарищ из ЦРУ пусть встанет на колени и сдаст всё оружие.

— Я не из ЦРУ, — вмешался Гектор резко, вскидывая руки в успокаивающем жесте, хотя в его голосе не было и намёка на панику — только холодный, стремительный расчёт человека, оценивающего варианты. — Я безоружен. Мы просто хотим уйти.

Лиза стояла позади нас, дрожа всем телом, явно не понимая, что вообще можно сделать в этой ситуации, — я видел краем глаза, как её пальцы судорожно сжимаются на ремешке сумки, будто это могло послужить хоть каким-то оружием. Она не издавала ни звука, только переводила взгляд с ножа у моего горла на лица бандитов вокруг, и в её глазах читался тот же ужас, что я видел в них на скамейке в парке, когда мы впервые встретили Гектора.

И тогда я услышал их.

Трещины — те немногие, что каким-то образом проникли даже в это тесное, лишённое привычного простора помещение, — начали трескаться с новой силой, издавая пронзительный, режущий звук, будто кто-то царапал стекло ногтями. Их голоса слились в единый, настойчивый хор, куда более отчётливый и требовательный, чем всё, что я слышал от них прежде.

«Убей его. Убей. Он злой».

Я не знал, откуда трещины черпали подобную уверенность — видели ли они что-то во мне недоступное человеческому взгляду, или просто реагировали на исходящую от этого человека угрозу так же, как реагировали на любую опасность, — но в их настойчивости было что-то, отдалённо напоминающее заботу, если такое слово вообще было применимо к существам, ещё вчера с удовольствием причинявшим мне боль.

Лезвие холодило кожу на моей шее, и я не был уверен, могу ли я вообще пошевелиться, не рискуя тут же лишиться горла.

Мужчина с золотыми зубами рассмеялся над словами Гектора — коротко, презрительно.

И одним быстрым, почти небрежным движением опустил нож и вогнал лезвие мне в живот.

Боль оказалась не такой, какой я её всегда представлял, — не резкой вспышкой, а тяжёлым, всепоглощающим давлением, будто в меня забили раскалённый кол, а потом это давление сменилось жгучим, разрывающим жаром, растекающимся волнами от точки удара по всему телу. Звук, который вырвался из меня, не был похож ни на крик, ни на стон, — что-то среднее, животное, лишённое всякого достоинства, которое я так отчаянно пытался сохранить последние минуты.

Мужчина вытащил лезвие так же небрежно, как воткнул его, — почти лениво, будто выполнял рутинную, давно надоевшую процедуру, — и отступил на шаг, вытирая клинок о собственный рукав, даже не потрудившись взглянуть на то, что осталось лежать у его ног.

В ту же секунду все посетители закусочной поднялись со своих мест и бросились на нас с оружием наперевес.

Я упал на колени, а потом на бок, чувствуя, как тёплая, липкая кровь пропитывает ткань куртки под пальцами, которыми я инстинктивно зажал рану.

В глазах темнело.

Трещины вокруг меня заметались хаотично, беспорядочно, их прежний торжествующий, дразнящий тон сменился чем-то похожим на настоящую панику — будто сама мысль о моей возможной смерти пугала их не меньше, чем меня самого, будто моё существование было для них жизненно необходимым, а не просто источником развлечения. Они метались из стороны в сторону, раскрывались и схлопывались судорожными, неровными рывками, и в их шелестящем, множащемся хоре я теперь различал не насмешку, а нечто похожее на отчаяние.

Лизу схватили мужчины, стоявшие у входа, — быстро, без всякой жалости, отшвырнув её в сторону, где двое других уже начали скручивать ей руки верёвкой, не обращая внимания на её сдавленные, приглушённые крики. Я хотел броситься к ней, хотел хотя бы закричать, потребовать, чтобы её отпустили, — но тело отказывалось подчиняться, скованное болью и стремительно наступающей темнотой на краях зрения.

Гектор попытался сначала действовать так же, как действовал против охранников и консьержки, — точечно, эффективно, вырубая противников поодиночке коротким контактом раскалённой ладони. Один бандит рухнул, не успев дотянуться до кобуры, второй осел на пол с обожжённым, почерневшим отпечатком ладони на плече, — но остальные, увидев участь товарищей, лишь замедлились на долю секунды и продолжили наступление, теперь уже с большей осторожностью, окружая Гектора широким полукругом.

Почти сразу стало ясно: против такого количества нападавших одновременно этот метод не сработает. Слишком много целей, слишком мало времени на точность, а любая ошибка означала бы, что кто-то из них доберётся до горла прежде, чем Гектор успеет обезвредить следующего. Я видел, как на его лице — даже сквозь застилающую мне глаза пелену боли — промелькнуло что-то похожее на быстрый, отчаянный расчёт, тот самый, что я сам не раз видел в зеркале в моменты, когда нужно было принимать решение немедленно, без права на ошибку.

Значит, оставался только один вариант — применить силу в полную мощь, рискуя всем, лишь бы не погибнуть самому.

Я успел заметить, как на секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление — быстрая, почти незаметная тень, будто он знал цену тому, что собирался сделать, и всё равно не видел иного выхода. Это была первая трещина в его непроницаемом фасаде за всё время нашего знакомства, и даже в тот момент, истекая кровью на грязном полу, я успел это отметить.

Гектор взмахнул руками, и пламя вырвалось наружу, отшвыривая ближайших бандитов, как порыв урагана отшвыривает сухие листья. Их тела впечатались в стены и перевёрнутые столики с глухими, тяжёлыми ударами, а воздух в закусочной мгновенно раскалился настолько, что я почувствовал это даже лёжа на полу, даже сквозь собственную кровь и боль.

Вокруг него тут же заплясали два огня одновременно — синий, ровный, почти спокойный на вид, но невероятно жгучий, судя по тому, как отшатывались от него даже те, кто не подходил близко, — и оранжевый, бушующий, неистовый, пожирающий воздух вокруг с голодным, ревущим гулом. Никогда прежде я не видел, чтобы Гектор использовал оба пламени разом, и в этом зрелище было что-то одновременно завораживающее и откровенно пугающее — будто передо мной на секунду приоткрылась истинная, неприкрытая мера его силы, которую он до сих пор тщательно придерживал.

Бандиты опешили, отступая на пару шагов, — но мужчина с золотыми зубами лишь рассмеялся ещё громче, глядя на это зрелище с явным, нескрываемым удовлетворением, будто получил долгожданное подтверждение собственной догадки. Даже слепой глаз, казалось, смотрел на разгорающееся пламя с тем же хищным интересом, что и здоровый.

— Та женщина из Индии с красными волосами была права! — прокричал он, и переводить эти слова не требовалось — интонация торжества была понятна на любом языке. — Вы и правда пришли, избранные! Убить их!

Слова эти пробились даже сквозь пелену боли, затуманивавшую моё сознание, — потому что означали нечто куда более тревожное, чем сам факт нападения. Похоже избранная из Индии, чей культ мы видели лишь мельком, в новостной сводке на экране телефона Лизы, каким-то образом успела связаться с преступным миром в другой стране, предупредить их, вооружить знанием, которого не было даже у нас самих. Значит, Орден — или что бы ни стояло за всем этим — был куда более разветвлённой сетью, чем я успел себе представить, и о нашем существовании знали далеко не только избранные.

Несколько бандитов выхватили пистолеты и открыли огонь — прямо в Гектора, прямо в меня, распластанного на грязном полу закусочной в растущей луже собственной крови. Выстрелы слились в оглушительный, непрерывный грохот, эхом отражающийся от тесных стен, и я видел, как Гектор вскинул руки, пытаясь прикрыться собственным пламенем, хотя было совершенно непонятно, способен ли огонь остановить пулю так же, как останавливает кулак.

Лизу, однако, не тронули — лишь оглушили коротким, деловитым ударом и потащили прочь, надёжно связанную, к чему-то, что, судя по всему, было для этих людей более ценным трофеем, чем просто мёртвое тело. Это должно было напугать меня сильнее всего остального — то, что её решили сохранить, а не убить, — но сознание уже отказывалось выстраивать связные мысли.

А мир вокруг меня в этот момент начал растворяться в густой, накатывающей фиолетовой дымке.

Я падал — куда-то вниз, сквозь пол, сквозь само здание, сквозь реальность, — не чувствуя больше ни боли, ни холода, ни собственного тела, лишь бесконечное, засасывающее ощущение падения, которому не было видно конца.

Я не мог понять, было ли это спасением или последним, что мне суждено было почувствовать перед смертью.

Глава 20. Первая кровь

Я продолжал падать — бесконечно, без опоры, без единого ориентира, — как вдруг ощутил нечто предельно ясное среди всей этой размытости.

Я упал на твёрдую поверхность, ощутив под ладонями что-то, отдалённо напоминающее камень, — холодное, шершавое, безусловно реальное посреди всей этой неопределённости.

Пространство вокруг было мне незнакомо — абсолютно пустое, лишённое каких-либо очертаний, форм, ориентиров, настолько однородное, что я не мог понять, где верх, а где низ, стою я или лежу, огромно ли это место или крошечно. Я попробовал сделать шаг, но не почувствовал разницы между движением и неподвижностью — будто сама концепция расстояния здесь переставала иметь значение. Ни единого звука не нарушало тишину — не той приглушённой, ватной тишины, к которой я уже привык внутри собственного кармана, а абсолютной, режущей своей полнотой пустоты, от которой хотелось закричать просто ради того, чтобы услышать хоть что-то, помимо собственного пульса.

И тут со свистом, разорвавшим эту тишину пополам, в паре метров передо мной раскрылась трещина.

С другой стороны отчётливо виднелось моё собственное карманное пространство — знакомые дымчатые очертания, фиолетовый полумрак, та вязкая, живая пустота, которую я уже успел изучить за последние дни. Оно казалось почти уютным на фоне этой абсолютной, ничем не заполненной пустоты вокруг меня — единственным узнаваемым островком в океане неизвестности.

Я потянулся к ней инстинктивно, всем телом, не раздумывая, — так тянется утопающий к обломку, единственному, что способно удержать его на плаву, — но в тот же миг увидел внутри трещины ту самую фигуру.

Существо с дымной головой и улыбкой без глаз, льющей фиолетовый свет, — то самое, что я видел в кошмаре сразу после того, как немец усыпил меня в парке, то самое, что бросилось на меня тогда с распахнутой в улыбке пастью, заставив проснуться с криком.

Только сейчас его лицо не улыбалось.

Оно смотрело на меня с явной, почти человеческой грустью — гримасой, которую я меньше всего ожидал увидеть на лице этого создания, — и, заметив меня, медленно, почти скорбно покачало головой из стороны в сторону, будто предостерегая от чего-то, что я сам ещё не мог осознать. В этом жесте не было угрозы — было что-то куда более тревожное, похожее на сожаление существа, которое видит неизбежное и не может его предотвратить.

Пространство вокруг стремительно заполнялось фиолетовой дымкой, густеющей с каждой долей секунды, а затем раздался жуткий, оглушительный хлопок — и всё вокруг схлопнулось, будто мир этот никогда и не существовал.

Я открыл глаза, с трудом осознавая происходящее.

Я всё ещё лежал на полу закусочной — в той же луже собственной крови, среди того же грохота выстрелов и криков, — будто в потустороннем пространстве я не провёл ни секунды. Я попытался прикинуть, сколько времени прошло на самом деле, — но не успел додумать эту мысль до конца, потому что заметил нечто новое.

Несколько трещин, что были ближе всего ко мне, вдруг начали трястись, раскрываться шире обычного, и из них повалил густой фиолетовый дым.

А через мгновение эти трещины с влажным, скрипящим звуком вонзились прямо в мою рану.

Ощущение было настолько чуждым, что на секунду я забыл даже про боль от самого ранения, — что-то холодное и одновременно живое проникало внутрь моего тела, растекаясь по краям раны, будто десятки крошечных, ледяных нитей вплетались в разорванную плоть, скрепляя её изнутри. Это не было похоже ни на один вид медицинской помощи, что я мог себе представить, — скорее на то, как паук штопает порванную паутину, торопливо, но с абсолютной, нечеловеческой точностью.

Я почувствовал, как что-то внутри живота — не физическое, а скорее ощущаемое на каком-то ином, более глубоком уровне — начало сдерживать саму рану, стягивать разошедшуюся плоть, немного облегчая невыносимое доселе давление. Боль не исчезла полностью, но притупилась достаточно, чтобы сознание начало возвращаться ко мне рывками, урывками, но неуклонно.

Никто из бандитов, судя по всему, не заметил этого маленького выступления трещин — все взгляды были прикованы к Гектору, к его пляшущему двойному пламени, которое к этому моменту разрослось настолько, что отбрасывало на стены закусочной пляшущие, гигантские тени, делавшие всё происходящее похожим на какой-то первобытный, жестокий ритуал.

Я начал вставать под свист пуль, рассекающих воздух надо мной, чувствуя, как каждый мускул тела протестует против самого движения, а мой глаз затрещал с той же интенсивностью, что во время моей первой стычки с Гектором в парке.

Я открыл одну из трещин — по-настоящему, осознанно, впервые применяя силу не в панике, а с ясной, холодной целью, — и раскрыл её прямо перед собой, широким, растянутым пологом, перекрывающим траекторию всех летящих в меня и в Гектора пуль. Металл впивался в фиолетовую поверхность разлома и исчезал без следа, будто пространство внутри просто поглощало его, растворяя в собственной вязкой пустоте. Каждая пуля, входя в разлом, издавала короткий, чмокающий звук, будто камень, брошенный в глубокий колодец, — и я, помимо собственной воли, начал считать эти звуки, находя в этом странное, отвлечённое успокоение посреди хаоса.

Спустя пару секунд у бандитов закончились патроны, и в наступившей паузе я молниеносно прыгнул в трещину.

И тут же понял: моё пространство изменилось.

Оно стало меньше. Не просто меньше — сжалось едва ли не вдвое по сравнению с тем, что я помнил, а сама субстанция вокруг выглядела так, будто из неё что-то безвозвратно вытянули, вычерпали, оставив на её месте что-то более скудное, менее насыщенное, чем прежде. Дымчатые стены, обычно плотные и осязаемые, теперь казались полупрозрачными, истончёнными, будто ткань, которую слишком долго носили и стирали. Возможно, поглощённые пули забрали больше, чем просто собственную траекторию, — возможно, у этого пространства, как и у всего остального в моей новой жизни, был предел, за которым начиналась настоящая цена.

Раздумывать над этим не было времени. Я быстро прикинул точку, куда мне нужно было попасть, взвесив в голове расстояние и позицию ближайшего противника, и шагнул туда сквозь дрожащую, истончившуюся плоть кармана.

Трещина выбросила меня точно за спину одного из бандитов.

Я выхватил нож из его же руки — тем самым движением, которому меня когда-то никто не учил, но которое пришло само собой, с пугающей естественностью, — и всадил лезвие ему в предплечье.

Я сделал это не колеблясь, зная, что подобная рана не убьёт, — лишь выведет его из строя на достаточное время, лишит возможности держать оружие, даст мне и Гектору лишние секунды форы. Но бандит, взревев от боли, развернулся быстрее, чем я ожидал, и выстрелил мне в плечо.

Резкая, обжигающая боль прошила руку, но в тот же миг случилось нечто иное, куда более пугающее, чем сама рана.

Моя собственная рука, та самая, что держала нож, вдруг перестала слушаться меня.

Я не решал наносить следующий удар — решение будто приняли за меня, где-то в промежутке между моей волей и моими мышцами, в той крошечной щели, которую я никогда прежде не замечал и не мог себе представить занятой кем-то, кроме меня самого, — и в одно мгновение лезвие вошло бандиту прямо в сердце.

Я смотрел на собственную ладонь, сжимающую окровавленную рукоять, с той же растерянностью, с которой смотрел бы на чужую конечность, случайно приросшую к моему телу. Пальцы разжались сами, без моего участия, выпуская нож, и я почувствовал, как где-то на периферии сознания — там же, где обитали трещины, — промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Не моё собственное. Чужое.

Гектор в это время выжигал всё вокруг — бандиты, охваченные пламенем, кричали в агонии, метались между перевёрнутыми столиками, пытаясь сбить огонь, который, судя по всему, не собирался гаснуть от простых человеческих усилий. Я видел, как один из них бросился на пол, катаясь в отчаянной попытке потушить пламя, пожирающее его одежду, но огонь Гектора вёл себя не так, как обычный огонь, — не гас от недостатка кислорода, не слабел от контакта с полом, а продолжал гореть с той же неумолимой яростью, будто питался чем-то, помимо самой материи.

Сам Гектор стоял в центре этого хаоса неподвижно, спокойно, будто дирижёр посреди оркестра, исполняющего симфонию боли, — и в этом спокойствии было что-то куда более пугающее, чем в самом пламени.

Я развернулся к главному бандиту — тому, с золотыми зубами, — и увидел, что его прикрывают ещё пятеро крепких мужчин, выстроившихся плотным полукругом.

Из-за их спин донёсся его голос.

— Если не прекратите, — произнёс он по-английски с тем же ленивым, невозмутимым спокойствием, с которым говорил с самого начала, — девка лишится головы.

Меня захлестнула ярость такой чистоты, какой я не испытывал даже в момент, когда узнал про шрам на собственном лице.

Мало того что они посмели покуситься на единственную нить, связывающую меня с прежней жизнью, — они ещё и ранили моё тело, моё безупречное, драгоценное тело, которое я так старательно оберегал даже посреди всего этого безумия. Два оскорбления сразу, наложившиеся друг на друга, слились в единый, ослепляющий гнев, вытесняющий из головы всё, кроме одного простого, первобытного желания.

И тогда я услышал голос.

Не снаружи — внутри собственной головы, отчётливый, почти интимный в своей близости, будто кто-то наклонился к самому моему уху и прошептал прямо в барабанную перепонку.

«Убьём их всех. Давай же».

Я не успел даже толком осмыслить эту мысль, отбросить её или впустить сознательно, — потому что в этот момент увидел Лизу.

Она лежала в дверном проёме подсобки, из которой ранее вышел главный бандит, — неподвижная, залитая кровью, слишком много крови для человека, которого просто оглушили и связали. Её волосы разметались по грязному полу, одна рука была вывернута под неестественным углом, и на долю секунды мне показалось, что она уже не дышит.

Что-то внутри меня переключилось — резко, необратимо, будто сработал невидимый рубильник, отделяющий последние остатки сомнения от чистой, беспримесной решимости.

— Да, — сказал я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Согласен.

Трещины рядом со мной раскрылись со смехом — тем самым, дразнящим, знакомым смехом, который я слышал с самого начала, только теперь в нём звучало нескрываемое, хищное удовлетворение, будто они наконец дождались момента, когда я перестану сопротивляться их природе, — и я нырнул внутрь, не тратя ни секунды на раздумья.

Трещина выбросила меня в самый центр кольца из пятерых охранников.

Я всадил нож прямо в грудь богатому бандиту с золотыми зубами, ощущая, как лезвие проходит сквозь ткань дорогого костюма, сквозь плоть, будто она была не прочнее бумаги. Он даже не успел удивиться — золотая улыбка застыла на его лице в гримасе, так и не завершившей своё движение до конца.

На мгновение все замерли.

Тишина, повисшая между выстрелами и криками, длилась едва ли секунду, но показалась мне растянутой на целую вечность, — момент, в котором весь мир будто затаил дыхание, оценивая масштаб произошедшего.

А затем добрая дюжина людей одновременно бросилась на меня со всех сторон.

Я не успевал считать нападавших, не успевал даже толком испугаться, — их было слишком много, а моё сжавшееся, истощённое пространство едва ли годилось для очередного прыжка.

Меня спасла только стена огня, внезапно вспыхнувшая между мной и наступающей толпой, отделившая меня от верной смерти жаром, который заставил ближайших бандитов отшатнуться с криками, роняя оружие и хватаясь за опалённые лица, отступая беспорядочной, паникующей толпой обратно к дальней стене закусочной.

Чья-то рука схватила меня за плечо — крепко, почти до боли, вырывая меня из того полубезумного состояния, в которое я успел погрузиться за последние секунды.

— Забирай девчонку из подсобки, — сказал Гектор, его голос был напряжённым, но абсолютно чётким, лишённым паники, будто он уже просчитал следующие несколько шагов вперёд, пока я всё ещё тонул в собственной ярости. — И беги. Немедленно. Я задержу их здесь, сколько смогу, но время у нас на исходе.

Он развернулся обратно к оставшимся бандитам, вскидывая руки, и пламя вокруг него взметнулось выше прежнего, отрезая нас на несколько драгоценных секунд от преследователей, которые уже перегруппировывались за завесой огня.

Глава 21. Шрамы

Я прыгнул в трещину, ориентируясь на единственную ясную цель — точку максимально близкую к дверному проёму подсобки, — и пространство вокруг меня послушно, хоть и с заметным усилием, вытолкнуло меня наружу в паре метров от нужного места.

Ноги несли меня вперёд быстрее, чем успевала осмыслить боль, пульсирующая в животе и плече одновременно, — я забежал внутрь тесной, захламлённой комнаты, заваленной картонными коробками и какими-то ящиками, назначение которых я даже не пытался разгадать, схватил Лизу на руки, ощущая пугающую лёгкость её обмякшего тела, слишком лёгкого, слишком безвольного для человека, который просто спит, и без раздумий кинул её в раскрывшуюся передо мной трещину.

Сам я прыгнул следом мгновение спустя, не позволяя себе даже секунды промедления.

Внутри собственного пространства — истощённого, сжавшегося, но всё ещё узнаваемого — я снова подхватил Лизу, прижимая её к себе одной рукой, и захромал в сторону выхода, ориентируясь на смутное, интуитивное ощущение направления, которое уже не раз меня выручало.

Глаз горел так, будто внутри него медленно вращали раскалённый прут. Рана в животе тянула с каждым шагом, а простреленное плечо превратилось в один сплошной, пульсирующий очаг боли, — но я держался, стиснув зубы, потому что альтернативы попросту не существовало.

Трещина выбросила меня прямо за спиной Гектора.

— Мы отходим! — закричал я, срываясь на хрип. — Беги тоже, слышишь?!

Гектор развернулся, увидел Лизу у меня на руках — её безвольно свисающую голову, кровь, пропитавшую мою куртку насквозь, — и что-то в его лице изменилось, стало жёстче, решительнее, будто вид раненой Лизы окончательно убедил его в том, что время осторожных, точечных ударов закончилось.

Он резко взмахнул руками.

Я не видел, что именно произошло дальше, — всё моё внимание было приковано к тому, чтобы не выронить Лизу и не потерять сознание самому, — но я услышал, как раздался оглушительный треск, а следом за ним что-то похожее на серию коротких, сухих взрывов, будто десятки петард сработали одновременно. Деревянные доски, из которых была сколочена почти вся закусочная, начали буквально разрываться от жара, выбрасывая фонтаны искр и щепок во все стороны, а волна раскалённого воздуха толкнула меня в спину, будто чья-то невидимая ладонь подгоняла к выходу.

Гектор хмыкнул удовлетворённо, окинув быстрым взглядом занимающееся позади нас пламя, и рванул следом за мной к выходу.

Мы вылетели в переулок, и холодный вечерний воздух ударил мне в лицо с почти отрезвляющей силой, на мгновение перебивая даже боль, пульсирующую по всему телу.

— Куда бежим? — выдохнул я, с трудом удерживая темп, задаваемый Гектором.

— В отель, — бросил он через плечо. — Перевяжемся, а потом сразу в аэропорт. Иначе нам не поздоровится.

Я побежал следом, пытаясь совместить скорость с тяжестью Лизы на руках, чувствуя, как с каждым шагом рана в животе отзывается новой вспышкой боли, и, преодолевая одышку, всё же спросил:

— Почему не в больницу?

— Я знаю, кто этот человек с золотыми зубами, — ответил Гектор, не сбавляя темпа, его дыхание оставалось на удивление ровным даже сейчас. — Просто так нам не позволят остаться в стране, чтобы залечить раны. Он один из глав отрядов Триады — из тех, кого даже Интерпол разыскивает не первый год. В любой больнице у него достаточно связей, чтобы узнать о нашем появлении раньше, чем нас успеют перевязать.

Я не стал спрашивать, откуда у бывшего немецкого прокурора подобная осведомлённость о китайской организованной преступности, — на это попросту не было ни сил, ни времени, а часть меня подозревала, что ответ всё равно окажется куда сложнее простого объяснения, ещё одной запертой дверью в его прошлом, к которой у меня пока не было ключа. Вместо этого я задал вопрос, который казался мне куда более важным.

— Почему на нас вообще напали? — спросил я.

— Похоже, кто-то из избранных или связанных с ними организаций уже раскрыл наше существование, — сказал Гектор, — и теперь охотится на конкурентов, пока те ещё слабы и уязвимы.

Я вспомнил слова бандита с золотыми зубами — то, как он выкрикнул перед атакой что-то про женщину из Индии с рыжими волосами, будто это имя должно было объяснить всё происходящее. Культ, который мы видели мельком в новостной сводке на экране телефона Лизы, оказался не случайным курьёзом, а частью куда более масштабной и организованной охоты — той самой, что уже дотянулась до преступного мира в другой стране, связав людей, которые никогда прежде не должны были пересечься.

Мысль о том, что кто-то методично выискивает избранных именно для того, чтобы их устранить, а не завербовать, добавляла новый, куда более тревожный слой к и без того запутанной картине происходящего.

Мы пробежали мимо ресепшена отеля, не останавливаясь, — я мельком заметил, как девушка за стойкой, увидев нас в крови, растрёпанных, с явными признаками только что пережитого насилия, тут же схватилась за телефон, набирая номер трясущимися пальцами, но не сделала ни малейшей попытки нас задержать или преградить путь. Судя по всему, годы работы в подобном отеле научили её, что в некоторых ситуациях безопаснее просто дать постояльцам пройти, запомнив номер комнаты для последующего разбирательства, чем пытаться геройствовать самой.

Мы ворвались в номер, и я опустил Лизу на кровать со всей возможной осторожностью, которую позволяли мои трясущиеся руки, — простыни тут же начали пропитываться кровью, расползающейся тёмным, влажным пятном под её телом.

— Я окажу ей первую помощь, — сказал Гектор, доставая из своей сумки аптечку с той быстротой, что выдавала многолетний опыт обращения с подобными ситуациями. — Но гарантировать ничего не могу.

— Она не должна умереть, — сказал я резко, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на панику, куда более острую, чем всё, что я испытывал за сегодняшний день. — Это из-за нас она пострадала. Это наша вина.

Гектор не ответил на упрёк — просто молча кивнул на аптечку, велев мне достать бинты, и принялся обрабатывать рану на животе Лизы, а следом — её явно сломанную, неестественно вывернутую руку, действуя быстро, но при этом на удивление бережно для человека, только что выжегшего половину закусочной.

Её состояние выглядело пугающе — бледная кожа, поверхностное, прерывистое дыхание, губы, потерявшие всякий цвет, — но адреналин, до этого державший меня на плаву, начал стремительно иссякать, уступая место всей той боли, что я сдерживал последние полчаса. Каждый вдох теперь отдавался острой вспышкой в животе, а плечо пульсировало в такт сердцебиению с таким постоянством, что я начал терять счёт времени.

Я сел на край кровати и начал перевязывать себя сам — сначала живот, туго стягивая бинт вокруг раны, шипя сквозь зубы от каждого движения, потом плечо, морщась от боли, требовавшей задействовать простреленную руку куда активнее, чем хотелось бы.

— Что ты почувствовал, — спросил вдруг Гектор, не отрываясь от работы над Лизиной рукой, — когда убил тех двоих?

Вопрос застал меня врасплох — не своей прямотой, а тем, насколько буднично он прозвучал, будто Гектор интересовался погодой, а не тем, каково это — оборвать чужую жизнь.

— Ничего особенного, — сказал я после короткой паузы, честно пытаясь вспомнить хоть что-то, помимо самого физического ощущения. — Просто клинок входил в плоть. И всё. Ни вины, ни страха, ни даже облегчения. Как будто это сделал не совсем я.

Я сам удивился, насколько правдиво это прозвучало, — я действительно не чувствовал ничего похожего на то, что, по идее, должен чувствовать человек, впервые лишивший кого-то жизни. Ни отвращения, ни тошноты, ни того самого чувства, которое, как я слышал, преследует людей годами после подобного. Только пустота — ровная, безучастная пустота там, где, по всей видимости, должны были быть эмоции.

Гектор замолчал.

Я видел, как что-то в его лице помрачнело — не осуждение, не страх, а нечто более сложное, похожее на разочарование, смешанное с тревогой, — и он цокнул языком, но никак не прокомментировал мой ответ вслух. Вместо этого он просто продолжил бинтовать Лизу, сосредоточенно, методично, будто мои слова требовали более долгого обдумывания, чем он готов был мне сейчас предложить, будто он знал что-то, чем пока не спешил делиться.

Закончив с перевязкой, Гектор поднялся и одним движением сбросил с плеч свой белый плащ.

Тот рухнул на пол с неожиданно тяжёлым, глухим стуком — куда более тяжёлым, чем позволяла предположить обычная ткань, будто в подкладку было вшито что-то весомое, металлическое. Плащ оказался изрешечён пулями, местами прожжён насквозь, свисая рваными, обугленными лохмотьями, — и я невольно подумал, сколько же слоёв, помимо видимого белого шёлка, скрывалось в этой одежде, чтобы выдержать хотя бы часть сегодняшнего боя.

Затем Гектор снял перчатки — обе, полностью, впервые на моей памяти открыв руки целиком.

Синего пламени не было. Не было вообще никакого свечения — только кожа, покрытая густой сетью шрамов такой тяжести, что казалось, будто эти руки когда-то держали в раскалённом чугуне не одну минуту, а несколько суток подряд. Рубцы переплетались друг с другом, разной толщины, разной глубины, будто на этих ладонях записана была целая история боли, растянувшаяся на годы, — старые, побелевшие от времени шрамы соседствовали с более свежими, розоватыми, будто повреждения накапливались слоями, одно поверх другого, десятилетиями.

Я невольно замер, разглядывая эти руки, — настолько они контрастировали с тем спокойным, отточенным профессионализмом, с которым Гектор всегда держался, с той идеально выверенной уверенностью, за которой он прятал, судя по всему, куда более тяжёлое прошлое, чем я успел себе представить.

— Где свечение? — спросил я. — И что у тебя с руками?

Гектор посмотрел на меня усталым, тяжёлым взглядом — впервые за всё время нашего знакомства он выглядел действительно измождённым, лишённым привычной уверенности, будто бой вытянул из него не только силу, но и часть той маски, которую он носил постоянно.

— Шрамы появились ещё до того, как я получил силу, — сказал он ровно, без малейшего желания развивать тему дальше. — Моя способность здесь ни при чём. А свечение пропало, потому что я исчерпал почти весь резерв в этой драке.

Я хотел спросить, откуда взялись эти шрамы, если не от огня, — какая жизнь могла оставить подобные отметины на руках человека, который когда-то работал прокурором, — но что-то в его тоне, в том, как резко он произнёс последнюю фразу, подсказывало, что сейчас не время для подобных расспросов. Вместо этого, пока мы оба ещё оставались в этом относительно спокойном промежутке между катастрофами, я решил задать вопрос, который давно вертелся у меня на языке, — не потому что момент казался удачным, а потому что я больше не был уверен, что удачный момент вообще когда-нибудь настанет.

— А что там с контрактом? — поинтересовался я.

Гектор развернулся ко мне, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на усталое, почти горькое изумление, будто мой вопрос был последней каплей в и без того переполненной чаше сегодняшнего дня.

— Ты серьёзно считаешь, что сейчас подходящее время для этого разговора? — спросил он, и в голосе его прозвучало нечто среднее между усталостью и невольным, вымученным весельем.

Я хотел было настоять — сказать, что времени у нас, возможно, будет ещё меньше, чем кажется, что откладывать важные вопросы до идеального момента означает никогда их не задать, — но не успел произнести ни слова.

В дверь громко постучали, три коротких, требовательных удара, от которых, казалось, содрогнулась вся комната.

— Откройте! Полиция! — послышалось из-за двери.

Мы с Гектором переглянулись.

В его глазах я увидел то же самое, что, должно быть, отражалось в моих собственных, — мгновенный, лихорадочный расчёт всех возможных путей отступления, взвешивание того, сколько времени у нас осталось прежде, чем дверь высадят, и что вообще можно успеть сделать с раненой девушкой на руках и телами, оставшимися дымиться в закусочной в паре кварталов отсюда.

Глава 22. Американская гончая

Нью-Йорк гудел привычным, безостановочным гулом, но за последние недели в этот гул вплелась новая, тревожная нота, звучавшая из каждого телевизора, из каждого выпуска новостей, из каждого разговора у кулера в офисах по всему городу.

Заголовки на экранах, установленных над Таймс-сквер, сменяли друг друга с механической регулярностью: «Загадочный убийца оставляет за собой букву „Е“», «Более сорока дел объединены в одно уголовное производство», «Число жертв приближается к сотне». Ведущие новостных каналов сменяли друг друга с одинаково встревоженными лицами, приглашая в студию то профайлеров ФБР, разводящих руками перед камерой, то психологов, пытающихся хоть как-то объяснить публике логику происходящего, то родственников погибших, чьи заплаканные лица становились фоном для очередного получасового выпуска.

Каждое место преступления, если верить репортажам, было тщательно подстроено под обычную бытовую драку — перевёрнутая мебель, следы борьбы, разбитые бутылки, ни единой улики, указывающей на что-то более зловещее, чем пьяная ссора, вышедшая из-под контроля. Полицейские протоколы поначалу классифицировали эти смерти как несвязанные бытовые инциденты, десятки отдельных, никак не пересекающихся дел, разбросанных по всей стране — от прибрежных баров Майами до захолустных пивных Огайо. Но неизменная деталь связывала все эти разрозненные, на первый взгляд не имеющие друг к другу отношения случаи воедино: на стене, на полу, а иногда прямо на теле жертвы неизменно обнаруживалась одна и та же буква, выведенная чем-то, что судмедэксперты пока не сумели однозначно идентифицировать, — огромная, вычурная «Е», будто выжженная или вытравленная в самой поверхности, на которой её находили.

Полиция молчала о мотивах. Журналисты строили теории одна нелепее другой — от сектантского ритуала до серии подражателей, вдохновлённых первым, ещё не пойманным убийцей. А город продолжал жить, как живёт любой мегаполис, привыкший поглощать собственные трагедии быстрее, чем успевает их толком осмыслить.

Мимо одного из таких экранов, установленного на фасаде здания над самой оживлённой частью площади, неторопливо прошла девушка в глубоко надвинутом капюшоне.

Она остановилась на мгновение, глядя на мелькающий заголовок про очередную жертву, и рассмеялась — тихо, почти беззвучно, для случайного прохожего неотличимо от смеха человека, наткнувшегося на забавный мем в телефоне. Никто из спешащих мимо туристов и жителей города не удостоил её и взглядом — ещё одна фигура в капюшоне, каких на площади можно было насчитать десятками в любой час дня.

— Скоро, — прошептала она, поправляя капюшон обеими руками, будто разговаривала сама с собой, а вовсе не с городом, раскинувшимся вокруг, — я заставлю каждого пьющего человека умереть.

В её голосе не было ни злобы, ни фанатичного исступления, которого можно было бы ожидать от подобного заявления, — только спокойная, почти будничная уверенность человека, констатирующего расписание поездов.

Она двинулась дальше, минуя витрину дорогого бутика, и на долю секунды, в отражении тёмного стекла, стало видно единственное, что можно было разглядеть в глубокой тени её капюшона.

Глаз — белый, как полная луна, светящийся ровным, немигающим светом, а вокруг того места, где полагалось быть радужке, были рассыпаны несколько крошечных, отчётливых точек, будто кто-то специально выжег созвездие на поверхности этого нечеловеческого зрачка. Ни ресниц, ни века, моргающего в привычном ритме, — только этот застывший, лунный свет, глядящий из темноты капюшона с абсолютным, неземным спокойствием.

Затем девушка скрылась в толпе, растворившись между спешащими прохожими так же легко, как появилась, и Таймс-сквер продолжил жить своей обычной, ничего не подозревающей жизнью.

Я опустился в кресло, чувствуя, как каждая мышца тела наконец получает возможность хоть немного расслабиться, и повернулся к Гектору.

— Похоже, бежать нам некуда, — сказал я. — Придётся объяснить всё полиции. Скажем, что мы удачно сбежали от Триады, и всё.

— Они не поверят, — резко сказал Гектор, обрывая меня на полуслове. — А хуже того — есть шанс, что это вовсе не полиция, а головорезы Триады пришли добить нас. Сожжённая точка Триады привлечёт их внимание в любом случае, и поиски виновных начнутся с абсолютной гарантией.

Договорить он не успел.

Дверь номера с треском слетела с петель, отброшенная мощным, отработанным ударом, и в проёме возникли два мужчины в полицейской форме, замершие на месте при виде открывшейся им картины, — исполинской фигуры Гектора, заслонившей собой почти весь дверной проём, окровавленных бинтов на моём теле, и крови, растёкшейся по простыням, по полу, по каждой поверхности комнаты, будто здесь только что произошла настоящая бойня. На их лицах читалось нечто среднее между профессиональной собранностью и едва скрываемым потрясением — судя по всему, ничего подобного этот вечерний вызов им не обещал.

— Стоять! Задержан! — закричал один из полицейских по-английски с сильным акцентом, вскидывая табельное оружие в сторону Гектора обеими руками.

Второй полицейский, не опуская собственного пистолета, что-то быстро скомандовал по-китайски, явно требуя от Гектора лечь на пол, и его палец на спусковом крючке подрагивал с той нервозностью, что выдаёт человека, готового выстрелить при малейшем резком движении.

Я сидел в кресле, не в силах пошевелиться, и в этот момент услышал их.

«Убей их. Убей эту преграду».

Голоса трещин звучали настойчивее, чем когда-либо прежде, требовательные, почти умоляющие, множась, накладываясь друг на друга, пока не превратились в единый, давящий на виски хор. Я почувствовал, как рассудок мой начинает медленно скользить куда-то в сторону, туда, где подобные просьбы звучали не как безумие, а как разумный, очевидный выход из ситуации, — два вооружённых человека, стоящих между мной и свободой, казались в этот момент не полицейскими, выполняющими свой долг, а всего лишь препятствием, которое трещины с готовностью помогли бы устранить, стоило мне лишь произнести хоть одно слово согласия.

Пальцы мои непроизвольно сжались на подлокотниках кресла, а глаз начал разгораться тем самым знакомым, тревожным жаром.

И тогда из рации одного из полицейских раздался пронзительный, взволнованный крик на китайском.

Оба офицера замерли.

Тот, что говорил по-английски, приложил рацию к уху, выслушал ещё несколько секунд стремительного, тревожного доклада, а затем повернулся к нам с совершенно иным выражением лица — растерянным, спешащим, лишённым прежней уверенности.

— Нам не до вас, — сказал он отрывисто. — В стране чрезвычайная ситуация. Вам, как туристам, следует срочно обратиться в посольство и просить вывезти вас на родину.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, пытаясь удержать голос ровным, хотя внутри всё ещё бушевал недавний хор трещин.

— Мы не обязаны объяснять всё туристам, — бросил полицейский, уже разворачиваясь к выходу, — даже таким опасным, как вы.

Оба офицера выбежали из номера с той же поспешностью, с какой ворвались в него, оставив нас с девушкой из ресепшена, всё это время простоявшей в дверном проёме, в полнейшем, ошарашенном молчании.

Я посмотрел на Гектора.

— Что происходит? — спросил я.

— Понятия не имею, — ответил Гектор, качая головой, — и, признаться, не горю желанием узнать. Но, судя по всему, случилось нечто по-настоящему серьёзное, раз они оставили в отеле двух вооружённых «убийц» без малейшего сопровождения.

— Может, Император начал действовать, — предположил я.

— Вполне вероятно, — согласился Гектор и, не тратя больше времени, мягко, но настойчиво вытолкал девушку с ресепшена обратно в коридор, закрывая за ней то, что осталось от выбитой двери.

Я тут же достал телефон и открыл новостную ленту.

Первый же заголовок, попавшийся мне на глаза, сообщал о серийном убийце в Соединённых Штатах, оставляющем на месте преступлений огромную букву «Е»; счёт жертв, если верить статье, уже приближался к сотне. Второй заголовок, набранный крупным, тревожным шрифтом, извещал о том, что Китай закрыл воздушное пространство и государственные границы без объявления сроков.

Я зачитал оба заголовка Гектору вслух.

Гектор выругался по-немецки — коротко, зло, — а затем произнёс уже по-русски:

— Похоже, мы в ловушке. Границы закрыты — значит, выбраться можно только по морю или пешком. Нужно понять, где происходит основная заварушка, и двигаться в противоположном направлении.

— Согласен, — сказал я и снова уткнулся в телефон, лихорадочно перебирая новостные сводки в поисках хоть какой-то конкретики.

Через несколько минут поисков я наткнулся на серию сообщений от независимых иностранных корреспондентов, до сих пор остававшихся в стране, — судя по обрывочным, паническим постам, на севере творилось нечто действительно ужасающее. Один из журналистов прямо использовал слово «гражданская война», описывая колонны техники, движущиеся к границам провинций, повсеместное отключение связи и толпы людей, штурмующих железнодорожные вокзалы в попытке уехать хоть куда-нибудь подальше от эпицентра происходящего.

— На севере воюют, — сказал я, зачитывая Гектору наиболее тревожные строчки. — Значит, нам туда точно нельзя.

— Тогда остаётся юг, — ответил Гектор, потирая лицо ладонями с той усталостью, что выдавала человека, давно не спавшего по-настоящему. — Через границу с Мьянмой или Лаосом, а дальше — как получится. Это не быстро и не безопасно, но других вариантов у нас, судя по всему, не осталось.

Гектору эта новость категорически не понравилась.

Он опустился на пол — просто сел, прислонившись спиной к стене, впервые на моей памяти выглядя по-настоящему растерянным, лишённым привычного плана действий. Даже в моменты наивысшей опасности, даже посреди перестрелки в закусочной, он сохранял ту особую, отточенную годами уверенность человека, для которого любая ситуация — лишь очередная задача, требующая правильного набора действий. Сейчас эта уверенность будто испарилась, оставив после себя усталого, немолодого человека, обдумывающего варианты, ни один из которых не казался хорошим.

Я сидел напротив, прокручивая в голове все возможные варианты нашего спасения. Нужно было как-то выбраться из страны, охваченной то ли войной, то ли чем-то похуже; нужно было избежать новой встречи с остатками Триады, которые вполне могли нагрянуть в отель в любую минуту, стоило им узнать о случившемся в закусочной; а ещё меня не отпускала тревога за состояние Лизы, чьё дыхание оставалось пугающе прерывистым даже после перевязки.

Минуты растягивались в нечто похожее на вечность. Я то и дело поглядывал на телефон, обновляя новостную ленту в тщетной надежде найти хоть какую-то информацию, способную подсказать нам путь наружу, но потоки новостей лишь множились, противоречили друг другу, путались между официальными заявлениями и паническими слухами, так и не складываясь в единую, надёжную картину происходящего. За окном тем временем начало темнеть, и редкие звуки сирен, доносившиеся с улицы, становились всё чаще, всё тревожнее.

Гектор молчал большую часть этого часа, изредка бросая взгляд на Лизу, чьё лицо оставалось бледным, но, по крайней мере, дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже, ровнее. Я старался не думать о том, что случится, если её состояние вдруг ухудшится посреди дороги, вдали от какой-либо помощи, — эта мысль пугала меня едва ли не сильнее, чем перспектива новой встречи с Триадой.

Постепенно я начал ощущать, как силы возвращаются ко мне — не полностью, но достаточно, чтобы боль в животе и плече отступила до терпимого, фонового уровня, а трещины вокруг вновь обрели ту привычную яркость, которую я успел разучиться замечать за последние сутки. Организм, судя по всему, восстанавливался быстрее, чем позволяли обычные представления о человеческой физиологии, — очередное напоминание о том, насколько далеко я успел уйти от того, кем был прежде.

Прошёл целый час в этом тягостном, беспомощном молчании, прежде чем я наконец поднялся на ноги.

— Мы можем отправляться пешком прямо сейчас, — сказал я. — Силы восстановились.

И в этот самый момент Лиза на кровати издала слабый, но отчётливый стон, начиная приходить в себя.

Глава 23. Угонщик

Я вскочил с кресла и бросился к кровати, вглядываясь в лицо Лизы в поисках хоть каких-то признаков того, что она приходит в себя окончательно.

Она была всё ещё без сознания — веки не дрогнули, дыхание оставалось размеренным, но неглубоким, — однако цвет её кожи заметно улучшился по сравнению с тем пугающим, почти призрачным оттенком, что я видел несколько часов назад. Губы вновь обрели хоть какой-то намёк на естественный цвет, а пульс, который я нащупал на её запястье, бился ровнее, увереннее, чем раньше. Это было хоть каким-то утешением, но недостаточным, чтобы унять тревогу, поднимавшуюся во мне с новой силой.

Мы слишком долго оставались на одном месте.

Я быстро прикинул в голове все возможные угрозы, выстраивая их по степени срочности с той же холодной методичностью, с которой когда-то решал олимпиадные задачи. Триада, которая наверняка уже разыскивала виновников пожара в закусочной с той яростью, которую можно было ожидать от организации, потерявшей одного из своих лидеров прямо у себя под носом, — это была угроза номер один, самая непредсказуемая и самая близкая. Полиция, которая могла в любой момент передумать и вернуться за нами, невзирая на творящийся в стране хаос, — угроза чуть менее срочная, но не менее реальная. И общая непредсказуемость ситуации, разворачивающейся где-то на севере страны, чьи последствия могли докатиться до нас в любой момент в самой неожиданной форме, — угроза настолько абстрактная, что просчитать её было практически невозможно.

Любой из этих факторов мог обрушиться на нас в считаные минуты, если мы продолжим медлить.

— Гектор, — сказал я, поворачиваясь к нему, — тебе нужно нести Лизу. Так мы сможем убегать гораздо эффективнее, если что-то пойдёт не так, — ты сильнее меня, а я смогу открывать проходы, если понадобится срочно исчезнуть.

Гектор охнул, явно взвешивая практическую сторону моего предложения.

— Не уверен, что смогу сражаться с ней на руках, если дойдёт до драки, — сказал он, хмурясь, — но логика в этом есть. Хорошо, я понесу её.

Я подошёл к брошенному на полу плащу Гектора, поднял его — тот действительно оказался неожиданно тяжёлым, оттягивающим руки, — и накинул на его плечи, застёгивая одну из немногих уцелевших пуговиц. Гектор тем временем осторожно поднял Лизу с кровати, устраивая её у себя на руках с той аккуратностью, которая казалась почти нежностью на фоне всего, что этот человек успел продемонстрировать за последние дни.

Мы двинулись к выходу.

Улица, встретившая нас за порогом отеля, была почти пустой — редкость для этого обычно оживлённого квартала Сианя, где ещё вчера вечером было не протолкнуться от толп туристов и местных жителей. Немногие прохожие, которых я успел заметить, спешили куда-то с опущенными головами, стараясь не привлекать внимания, прижимая к себе сумки и пакеты так, будто в любой момент готовы были броситься бежать, — а мимо нас то и дело проносились полицейские машины с включёнными сиренами, все как одна двигавшиеся в сторону северной столицы, будто весь личный состав города разом получил приказ покинуть свои привычные посты и мчаться туда, где, судя по всему, разворачивалось нечто куда более важное, чем судьба двух окровавленных иностранцев в разгромленном номере отеля.

— Посмотри туда, — сказал Гектор тихо, кивком указывая куда-то влево, за угол соседнего здания, стараясь не привлекать лишнего внимания резким движением головы.

Я проследил за его взглядом и увидел группу мужчин, стоявших у входа в переулок, — их манера держаться, настороженные, изучающие взгляды, брошенные в нашу сторону, дорогая, но потрёпанная одежда до боли напоминали тех бандитов, с которыми мы столкнулись накануне. Один из них что-то говорил в телефон, прикрывая рот свободной рукой, будто опасаясь, что его услышат даже с такого расстояния.

— Нам нужна машина, — сказал Гектор, понижая голос. — Открой одну из тех, что на парковке, а с замком зажигания я разберусь сам.

— Никто не смеет мне приказывать, — сказал я резко, — но идея действительно хорошая.

Я окинул взглядом ближайшую парковку и быстро остановил выбор на старом, неприметном седане, припаркованном в дальнем углу, — достаточно потрёпанном, чтобы не привлекать внимания, достаточно старом, чтобы я не сомневался в возможности завести его без ключа, и достаточно неброского серого цвета, чтобы затеряться в потоке машин на выезде из города, не привлекая ничьих взглядов.

Я подошёл ближе, открыл трещину прямо перед собой и шагнул внутрь, тут же выходя с другой стороны разлома — уже на водительском сиденье машины, будто и не было никакого расстояния между парковкой и салоном автомобиля. Ощущение было странным — я привык использовать этот переход для того, чтобы оказаться позади противника или уклониться от удара, но никогда прежде не применял его для чего-то настолько прозаичного, как проникновение в чужой автомобиль.

Я потянулся и открыл заднюю дверь изнутри, оглядываясь по сторонам в поисках Гектора и Лизы.

Гектор аккуратно уложил Лизу на заднее сиденье, пристёгивая её сразу несколькими ремнями безопасности, туго фиксируя её тело в положении, из которого она вряд ли смогла бы выпасть даже при резком манёвре. Его движения были быстрыми, но при этом на удивление бережными — руки человека, привыкшего обращаться с чем-то хрупким, несмотря на всю ту разрушительную силу, которую эти же руки продемонстрировали несколькими часами ранее.

После этого Гектор забрался на водительское место, вытеснив меня на пассажирское сиденье, наклонился под рулевую колонку и принялся возиться с проводами замка зажигания с той сноровкой, которая явно выдавала не первый подобный опыт в его жизни. Пальцы его двигались уверенно, находя нужные провода почти вслепую, — и через несколько секунд двигатель захрипел и завёлся, заставив меня невольно улыбнуться, несмотря на всю серьёзность ситуации.

Мы тронулись с места, направляясь к выезду из города.

— А владелец машины не будет нас искать? — спросил я, наблюдая за проносящимися мимо пустынными улицами, всё ещё сжимая в памяти образ той лёгкости, с которой Гектор вскрыл чужой автомобиль.

— Даже если будет, — ответил Гектор, уверенно выкручивая руль на очередном повороте, — вряд ли он доставит нам больше проблем, чем Триада. К тому же машина — последнее, что волнует человека во время гражданской войны в собственной стране.

Мы выехали за пределы городской черты, и почти сразу дорогу нам преградил блокпост — несколько армейских грузовиков, поставленных поперёк трассы, мешки с песком, наспех сложенные по обочинам, и группа полицейских, вооружённых куда серьёзнее, чем обычные патрульные, каких я привык видеть на улицах, — автоматическое оружие вместо табельных пистолетов, бронежилеты поверх формы, напряжённые, усталые лица людей, явно не спавших уже больше суток.

Гектор притормозил, опустил стекло и принялся что-то энергично объяснять на английском, активно жестикулируя, — рассказывая, судя по всему, историю о том, что мы пострадали от мятежников и на самом деле являемся обычными туристами, взявшими машину у друга, чтобы добраться до границы. Он указывал на мои перевязанные раны, на бледное, всё ещё не пришедшее в сознание лицо Лизы на заднем сиденье, придавая своему голосу ту убедительную, почти театральную тревогу, которая, должно быть, служила ему верой и правдой на протяжении всей его карьеры в зале суда.

Полицейские слушали его с явным недоумением, не улавливая, судя по всему, добрую половину произносимых слов, — один из них даже нахмурился, пытаясь разобрать акцент Гектора, а другой бросил быстрый, настороженный взгляд на заднее сиденье. Но общий смысл, кажется, дошёл до них достаточно ясно: раненые иностранцы, бегущие от хаоса, ничем не отличались от десятков других подобных случаев, с которыми им наверняка пришлось столкнуться за последние часы. После недолгого совещания между собой один из них махнул рукой, разрешая нам проехать, что-то коротко бросив напарнику — судя по интонации, нечто вроде «пропусти их, у нас дела поважнее».

Мы миновали блокпост, и я наконец выдохнул, только сейчас осознав, насколько сильно было напряжено моё тело всё это время.

— Где ты научился всему этому? — спросил я, глядя на Гектора искоса. — Языку жестов с полицией, взлому замков зажигания?

Гектор помолчал немного, прежде чем ответить, его взгляд оставался прикованным к дороге, а пальцы на руле сжались чуть крепче, чем требовалось для простого управления машиной.

— В детстве я никогда не думал, что стану прокурором, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тише обычного, будто он рассказывал это не столько мне, сколько самому себе, вытаскивая на поверхность что-то, давно запертое внутри. — Моё взросление пришлось на экономический кризис две тысячи восьмого года — я как раз входил в подростковый возраст, когда семьи вокруг меня одна за другой теряли работу, сбережения, всякую уверенность в завтрашнем дне. Отец потерял место на заводе, мать бралась за любую подработку, какую только могла найти, а я смотрел на всё это и понимал, что если ничего не предприму сам, наша семья скатится в такую нищету, из которой выбраться будет уже невозможно.

— И ты начал угонять машины, — сказал я, не столько спрашивая, сколько констатируя уже понятное.

— Я искал любые способы заработать, какие только мог найти, — продолжил Гектор, слегка кивнув, — и вместе с парой приятелей научился угонять машины прямо из гаражей. Не самые дорогие модели — их было слишком рискованно трогать, — а обычные, неприметные, вроде этой, — он коротко похлопал ладонью по рулю, будто эта деталь была своеобразной иронией судьбы. — Мы разбирали их на запчасти и продавали через знакомого барыгу на окраине города. Первое время это казалось почти игрой — азарт, риск, деньги, появившиеся из ниоткуда.

— Серьёзно? — переспросил я, не в силах скрыть удивление, пытаясь совместить в голове образ холодного, расчётливого прокурора с образом подростка, шарящегося по чужим гаражам.

— Серьёзно, — подтвердил Гектор. — Мы прекратили после одного случая.

Он замолчал на несколько секунд, и я видел, как желваки на его скулах напряглись, будто он взвешивал, стоит ли продолжать рассказ дальше.

— Тогда я поклялся себе, что стану прокурором, — сказал он наконец, — что буду расследовать дела так, как положено, по правилам, тщательно, доказательно, а не вершить произвол, как делали мы сами в те годы, беря то, что нам не принадлежало, не думая о последствиях для тех, кого мы обкрадывали.

Мне отчаянно хотелось узнать больше — что именно случилось, какой инцидент заставил его так резко и бесповоротно изменить курс всей своей жизни, превратив мальчишку-угонщика в человека, посвятившего десятилетия служению закону, — но когда я попытался расспросить подробнее, Гектор лишь сухо покачал головой, крепче сжимая руль, давая понять без единого слова, что тема закрыта окончательно и бесповоротно.

Мы ехали ещё полтора часа, минуя один за другим пустеющие городки и придорожные посёлки, где жители, судя по заколоченным окнам некоторых домов, уже начали готовиться к худшему, пока не добрались до границы соседнего округа.

Дорога здесь сужалась, зажатая с обеих сторон невысокими холмами, поросшими редким кустарником, — идеальное место для того, чтобы устроить засаду, как я успел подумать за секунду до того, как впереди показались силуэты людей, перекрывающих проезд.

Там нас остановили — но не полиция.

Несколько мужчин, чья манера держаться, чёрные костюмы и настороженные, изучающие взгляды до боли напоминали людей, с которыми мы столкнулись в закусочной накануне, вышли на дорогу перед нашей машиной, перекрывая путь. Один из них демонстративно похлопывал ладонью по чему-то, спрятанному под полой пиджака, — жест, не оставлявший никаких сомнений относительно содержимого.

Гектор сбавил скорость, но не остановился полностью, его взгляд метался между зеркалом заднего вида и фигурами впереди, явно просчитывая пути отступления.

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — спросил я, чувствуя, как внутри снова начинает нарастать знакомое напряжение, а глаз начинает предупреждающе покалывать.

Договорить я не успел — по машине открыли шквальный огонь.

Глава 24. Простое оружие

Мы оба пригнулись, вжимаясь в сиденья, пока пули решетили корпус машины с оглушительным, металлическим треском, высекая искры из капота и разбивая лобовое стекло на паутину трещин. Осколки стекла сыпались нам на плечи и колени, а обшивка сидений разлеталась клочьями поролона там, где пули пробивали её насквозь, застревая где-то в металле кузова позади.

— У меня есть идея насчёт этого огнестрела, — сказал Гектор сквозь зубы, вжимаясь спиной в дверь со стороны водителя, его голос звучал странно спокойно для человека, находящегося под шквальным огнём, будто он уже успел мысленно просчитать следующие несколько шагов, пока я всё ещё пытался просто пережить этот конкретный момент.

Я лежал, прижавшись к полу салона, чувствуя, как каждый удар сердца отдаётся в раненом плече новой вспышкой боли, а живот тянуло при каждом резком движении тела, — и тогда снова услышал их.

Трещины.

Их голоса звучали иначе, чем прежде, — многослойные, накладывающиеся друг на друга, требовательные до предела. Но среди этого привычного хора выделялась одна, будто окрашенная в совершенно другой оттенок звука, — не то фиолетовым, не то чем-то более глубоким, почти чёрным по ощущению, — и она манила меня, звала прикоснуться, тогда как остальные вопили одно и то же слово, снова и снова, на пределе интенсивности, будто пытались перекричать друг друга.

«Возьми! Возьми его! Возьми и казни!»

Я повернул голову в сторону этой странной, отличной от остальных трещины, паря взглядом по её очертаниям, — она была темнее, гуще остальных, будто состояла не из привычного тумана, а из чего-то более концентрированного, спрессованного до предела.

Я не понимал, что происходит, — но моя рука будто перестала принадлежать мне полностью, дёрнувшись в сторону этой странной, инаковой трещины помимо моей воли, и сомкнулась вокруг чего-то внутри неё, холодного и одновременно вибрирующего, будто наполненного сдержанной энергией.

Я рванул руку назад.

И вытащил из трещины копьё.

Оно было целиком выполнено из того же фиолетового, туманного вещества, что составляло моё карманное пространство, но более плотное, более осязаемое, чем всё, что мне доводилось видеть прежде, — будто субстанция кармана в момент создания этого оружия сгустилась, спрессовалась в нечто, обладающее формой и весом, хотя, стоило мне взять древко в руку, я не почувствовал ни грамма тяжести. Поверхность его слабо пульсировала, будто внутри билось что-то живое, а острие на конце казалось настолько отточенным, что сам воздух вокруг него мерцал искажённым, преломлённым светом.

Я распахнул дверь машины, готовясь выпрыгнуть наружу, — но в этот момент раздался взрыв.

— Получилось! — закричал Гектор по-немецки, и его голос был полон почти мальчишеского восторга.

Следом раздалась ещё серия взрывов, перемежающихся криками боли — криками людей, которые всего секунду назад держали в руках оружие.

Я выглянул из машины и увидел, что пистолеты и автоматы в руках бандитов буквально разлетелись на части, а ящики с боезапасом, сложенные неподалёку, взорвались один за другим короткой цепной реакцией, оставляя за собой клубы едкого, чёрного дыма. Руки нападавших, ещё недавно сжимавшие стволы, теперь были искалечены, обожжены, а некоторые из бандитов катались по земле, воя от боли, прижимая к груди то, что осталось от их пальцев.

— Поджёг порох прямо в патронах, — пояснил Гектор с довольной усмешкой, кивая на дело своих рук. — Он сдетонировал в обоймах.

Я не мог не восхититься подобной находчивостью — использовать собственное оружие противника против него же, без единого прямого удара, — но восхищение быстро сменилось трезвым осознанием: бандиты не сдались. Те, кто не держал огнестрельное оружие в момент взрыва, уже выхватили ножи и с яростными криками бросились в нашу сторону.

В этот момент я почувствовал на себе чей-то взгляд — тяжёлый, пристальный, исходящий откуда-то из глубины одной из бандитских машин, — но не успел обратить на него должного внимания, слишком поглощённый более непосредственной угрозой.

Гектор сложил пальцы одной руки в форму пистолета и начал выпускать из указательного пальца короткие, стремительные вспышки синего пламени, разившие противников точечно, будто настоящие пули, — каждая вспышка сопровождалась коротким шипящим звуком и мгновенным вскриком того, кому не посчастливилось оказаться на пути его прицела. Я понял, что он экономит силы после утреннего боя, — полноценное пламя, охватывающее всё вокруг, требовало куда больше энергии, чем эти точные, экономные выстрелы, а лицо Гектора, несмотря на всю его сосредоточенность, выдавало признаки нарастающей усталости, которую он старательно пытался скрыть.

Я перевёл взгляд на копьё в собственных руках.

Оно выглядело необычно, скорее напоминая алебарду, чем классическое копьё, — с широким, изогнутым остриём на конце длинного древка, — и, казалось, само требовало от меня действия, вибрируя едва уловимо, будто нетерпеливое животное на поводке.

Я заметил, что в одной из бандитских машин, чуть в стороне от основной свалки, сидел мужчина в чёрном костюме, невозмутимо покуривающий сигару, пока его водитель уже заводил двигатель, готовясь к отступлению, — этот человек ни разу не шелохнулся с начала перестрелки, наблюдая за происходящим с отстранённостью зрителя, купившего билет в первый ряд.

— Возьми их главаря живым! — крикнул Гектор, отбивая очередную атаку синей вспышкой. — Допросим его — так избежим постов Триады дальше по дороге!

Я снова фыркнул от того, с какой лёгкостью Гектор раздавал приказы прямо посреди боя, будто командовал не мной, а собственным подчинённым, — но план, как ни раздражало меня это признавать, был логичным.

Я заметил, что несколько бандитов, стоявших прямо напротив меня, замерли в нерешительности, уставившись на копьё в моих руках с явным, почти суеверным страхом. Оружие пугало их куда сильнее, чем огонь Гектора, — но один из них всё же собрался с духом и бросился вперёд с занесённым ножом.

И в этот момент передо мной всплыло воспоминание.

Мне было шестнадцать, и я стоял на импровизированной сцене городского дома культуры, облачённый в бутафорскую кольчугу, которая натирала плечи сильнее, чем я готов был признать вслух, пахнущую пылью реквизиторской и чужим потом десятков актёров, носивших этот костюм до меня.

Постановка называлась «Ледовое побоище» — школьная театральная студия готовила её к очередной памятной дате, и режиссёр, немолодая женщина с вечно взлохмаченными волосами и пугающей энергией, вдохновившись каким-то смутным художественным порывом, решила добавить в дружину Александра Невского персонажа, вдохновлённого образом Георгия Победоносца, — копьеносца, чья роль по ходу пьесы разрасталась до почти центральной, оттеняя даже самого князя своей эффектностью. Разумеется, эту роль отдали мне — красивому, уверенному в себе, привыкшему получать главные партии без особых усилий, ещё до того, как я хотя бы раз взял в руки бутафорское оружие.

— Я и так умею драться, — заявил я тогда режиссёру, разминая копьё в руках с той самоуверенностью, что вечно опережала мои реальные навыки, небрежно взмахивая им из стороны в сторону, будто дирижёрской палочкой. — Зачем мне лишние тренировки? Я справлюсь и так, на одной харизме.

— Лёша, — раздался голос отца из-за кулис — он в те годы ещё появлялся на моих репетициях, наблюдая с той требовательной строгостью, что я тогда принимал за заботу, хотя сейчас, вспоминая это, куда яснее видел в этом обычный расчёт человека, вкладывающегося в имидж собственного сына, — тебе стоит поучиться этому как следует. Иначе тебя уберут из сюжета и сделают рядовым дружинником в задних рядах, а такой роли для тебя я не потерплю.

Меня это взбесило — сама мысль о том, что моя роль могла оказаться под угрозой из-за какой-то технической детали, о том, что кто-то смел ставить условия моему участию, — но я, стиснув зубы, согласился на пару уроков сценического боя, понимая, что упрямство сейчас обойдётся мне дороже, чем несколько часов унизительных тренировок.

Меня свели со стариком — невысоким, жилистым, одетым в до нелепости яркий, лоскутный костюм, будто сошедшим с картины какого-то авангардиста, с копной седых, торчащих во все стороны волос и глазами, в которых читалось куда больше веселья, чем я готов был ожидать от человека его возраста, — чьё имя я, к своему стыду, так и не запомнил, поглощённый в те годы исключительно собственной персоной.

— Удар должен быть широким, размашистым, — объяснял он, демонстрируя движение своим собственным, потрёпанным репетиционным копьём, двигаясь с той лёгкостью, которая совершенно не вязалась с его морщинистым лицом и сутулой спиной. — Представь, что у тебя в руках не оружие, а посох, на конце которого держатся софиты всех зрителей в зале. Ты должен управлять этим светом, вести его за собой, а не просто размахивать палкой, как деревенский мальчишка, отгоняющий гусей.

Я послушно повторил движение — неуклюже, слишком резко, — и старик покачал головой, но не без одобрительной усмешки, будто видел во мне потенциал, который сам я тогда не готов был признавать за собой.

— А зачем мне вообще сценический бой, — спросил я тогда с плохо скрываемым раздражением, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, — если в настоящей драке всё куда сложнее? Там же наверняка какие-то особые техники, боевые школы, годы тренировок.

Старик рассмеялся — тепло, беззлобно, будто вопрос показался ему одновременно наивным и до странности верным, тем самым смехом, который взрослые приберегают специально для юношеской самоуверенности.

— Проще копья не найти оружие, — сказал он, останавливая смех так же резко, как начал его, и глядя на меня с неожиданной серьёзностью. — Берёшь и бьёшь прямой удар — и всё. Всё остальное — это просто красота, мальчик мой. Украшение для тех, кто смотрит из зала.

Тогда эти слова показались мне пустой стариковской болтовнёй, очередной порцией мудрости, которую взрослые норовят навязать детям без всякого спроса. Сейчас, годы спустя, стоя на разбитой дороге посреди чужой страны с оружием, рождённым из потустороннего пространства в собственной руке, я вдруг понял, насколько буквально эти слова оказались правдой.

Воспоминание схлопнулось так же внезапно, как возникло, оставив после себя странное послевкусие — то ли ностальгии, то ли запоздалого узнавания собственной глупости, — и я сжал копьё крепче, перехватывая древко обеими руками именно так, как учил меня когда-то тот безымянный старик.

Бандит, бежавший на меня с ножом, был уже совсем близко — я видел его перекошенное от ярости лицо, вздувшиеся вены на шее, занесённую для удара руку.

Я нанёс один-единственный, прямой удар — точно в грудь, без размаха, без лишних движений, ровно так, как учил меня тот безымянный старик много лет назад, вкладывая в это движение всю ту простоту, которую когда-то счёл бесполезной стариковской болтовнёй.

В момент, когда остриё вошло в тело, вокруг точки удара тут же проступили крошечные трещины, стремительно расползающиеся, будто ткань реальности сама начала истончаться от контакта с оружием, пожирая плоть с той же готовностью, с какой большие трещины пожирали пули, — и через долю секунды на месте груди бандита образовалось круглое, аккуратное отверстие, слабо светящееся сиреневым по краям, сквозь которое я мог видеть асфальт дороги позади него.

Бандит рухнул на землю раньше, чем успел закончить движение, даже не успев толком осознать, что произошло.

Остальные, кто ещё колебался, атаковать меня или нет, отпрянули разом, единым испуганным движением, будто увиденное только что окончательно убедило их в правильности собственных сомнений, — кто-то попятился, кто-то и вовсе развернулся, бросившись прочь от места схватки, растеряв всю прежнюю решимость.

А мужчина в чёрном костюме, наблюдавший за всем этим из машины с прежним, нетронутым спокойствием, выбросил недокуренную сигару в открытое окно и принялся быстро набирать что-то на телефоне, его пальцы двигались по экрану с той нервной поспешностью, что окончательно выдавала истинный масштаб его тревоги, как бы старательно он ни пытался сохранить невозмутимое выражение лица.

Глава 25. Страх в глазах

Я решил добраться до главаря напрямую — прыгнуть в трещину прямо рядом с его машиной, устранить водителя, если понадобится, и вытащить этого человека с сигарой на свет, живым и способным отвечать на вопросы.

Для этого требовалось приблизиться на достаточное расстояние, а значит, оставалось только одно — бежать прямо на оставшихся бандитов, рассекая пространство между нами настолько быстро, насколько позволяли раненые ноги и до сих пор саднящее плечо. Каждый шаг отдавался болью в животе, но я стиснул зубы, заставляя тело двигаться быстрее, чем оно того хотело.

Бандиты, завидев меня несущимся вперёд с копьём наперевес, брызнули в стороны — кто-то отступал спиной вперёд, спотыкаясь о собственные ноги, кто-то попросту разворачивался и бежал прочь, оставляя товарищей позади без малейшего сожаления, — никто из них, судя по всему, так и не решил для себя, как вообще можно противостоять оружию, только что проделавшему дыру в груди их товарища. Хаос в их рядах усилился ещё больше, когда несколько особо смелых, попытавшихся преградить мне путь, получили в лицо короткие вспышки синего пламени, вырывавшиеся из пальца Гектора с точностью снайперской винтовки.

— Поторопись! — крикнул Гектор, не оборачиваясь, продолжая методично отстреливаться от наседавших со всех сторон противников.

Я сам не понял, как это произошло, — но в следующее мгновение я оказался в воздухе, поднимаясь на пару метров выше земли, делая несколько стремительных шагов по трещинам, которые под моими ногами внезапно затвердели, превратившись в подобие невидимых, но вполне осязаемых ступеней. Тело двигалось само, инстинктивно находя опору там, где секунду назад не было ничего, кроме тонких фиолетовых разрезов в воздухе, — будто часть меня уже знала эту механику задолго до того, как я успел её осознать сознательно. Внизу мелькали растерянные лица бандитов, задирающих головы, чтобы проследить за моим невозможным полётом, но у меня не было времени наслаждаться этим зрелищем.

С последней такой ступени я прыгнул прямо в одну из трещин.

Карман встретил меня иначе, чем в прошлый раз.

Пространство вновь выглядело так, как в самый первый мой визит сюда, — дымчатая, туманная копия реальности, повторяющая всё вокруг меня в момент входа, за исключением людей и любых живых существ. Само вещество кармана казалось стабильнее, более цельным, чем то истощённое, скукожившееся состояние, в котором я оставил его после боя в закусочной, — но при этом не вернулось к прежнему, полному размеру, оставаясь заметно меньше исходного.

Копьё в моей руке, оказавшись внутри кармана, засветилось ярче, и всё пространство вокруг него будто уплотнилось, обрело дополнительную чёткость границ, чего я никогда прежде не замечал за всё время использования этой силы, — я не мог точно сформулировать это ощущение, но оно было безошибочно узнаваемым, будто оружие само по себе служило якорем стабильности для окружающей его субстанции, притягивая к себе рассеянную, истощённую энергию кармана и концентрируя её вокруг собственного древка.

Я не заметил никаких видимых последствий того, что часть тела бандита была недавно втянута в это же пространство копьём, — ни истощения, ни новых прорех в структуре кармана, ничего, что напоминало бы о случившемся, — и это навело меня на две возможные теории. Первая заключалась в том, что поглощение живых объектов, в отличие от неодушевлённых материалов вроде пуль, не наносит карману никакого урона, а возможно, даже питает его каким-то образом, восполняя часть утраченного объёма. Вторая — что уменьшение пространства произошло не из-за поглощения чего-либо извне, а из-за того, что карман израсходовал часть себя, чтобы залечить мою рану несколькими часами ранее, будто это пространство функционировало как некий резервуар, из которого можно было черпать не только для нападения, но и для исцеления.

Обе теории казались достаточно логичными, чтобы заслуживать дальнейшего изучения при более подходящих обстоятельствах, — тот самый расчётливый, аналитический ум, который когда-то помогал мне решать олимпиадные задачи, требовал немедленно проверить обе гипотезы экспериментально, — но сейчас было решительно не до размышлений.

Я быстро отыскал взглядом дымчатый силуэт машины главаря — единственный автомобиль, который я успел заметить перед прыжком, отпечатавшийся в памяти чёткой картинкой в те доли секунды перед входом в трещину, — и, добравшись до него в несколько широких шагов, пробил дверь копии машины остриём копья, разрывая призрачную, неплотную материю этой стороны кармана без малейшего сопротивления, будто протыкал не металл, а плотный туман. Я сел внутрь, на пассажирское сиденье, вплотную к месту, где секундой раньше я видел водителя, и замер в ожидании, когда пространство вытолкнет меня обратно, чувствуя, как копьё в руках слабо пульсирует, будто предвкушая скорое использование.

Оно сделало это без предупреждения.

Я оказался ровно на том же месте — на пассажирском сиденье настоящей машины, рядом с настоящим, живым водителем, который вскрикнул от неожиданности при виде внезапно материализовавшегося рядом с ним пассажира, чуть не выпустив руль из рук. Главарь бандитов, сидевший позади с сигарой, среагировал мгновенно, потянувшись к кобуре под пиджаком, — его пальцы уже сжимали рукоять оружия, когда я это заметил.

И тогда в моей голове снова раздался голос.

«Отруби ему руки, — прошептал он, спокойно, вкрадчиво, будто давая совершенно разумный, единственно верный совет, тем же тоном, каким давал бы указания доверенный советник. — Челядь, посмевшая поднять руку на короля, не заслуживает права иметь руки».

Я мысленно согласился с этим — настолько естественно, будто мысль была моей собственной с самого начала, будто много лет уже вынашивал именно эту философию наказания, — и уже начал заносить копьё, готовясь исполнить это наказание в точности так, как подсказывал голос, чувствуя странное, почти торжественное удовлетворение от предстоящего действия.

Но в этот момент в голове раздался смешок.

Короткий, довольный, до боли знакомый — тот самый смех, который я слышал от трещин десятки раз за последние дни, только теперь звучавший не снаружи, а изнутри собственного черепа, будто источник этого веселья переместился ближе, чем мне было комфортно допустить.

Моя рука дёрнулась сама — резко, стремительно, минуя всякое моё осознанное участие, будто кто-то другой, находящийся внутри меня, перехватил управление на долю секунды, — и через долю секунды раздался влажный, булькающий звук.

Голова водителя рухнула на руль, а затем медленно сползла вниз, на колени сидевшего позади главаря.

Я убил не того человека.

Не главаря, чью жизнь я собирался обменять на информацию, а обезоружить и допросить, — а обычного, ничем не примечательного водителя, простого исполнителя, который даже не успел вытащить оружие, который вообще не представлял никакой угрозы в тот момент, когда моя рука приняла решение за меня, без единого мгновения на раздумье, без малейшей возможности что-либо изменить.

Шок накрыл меня целиком, парализуя каждую мысль, стирая на несколько долгих секунд саму способность воспринимать происходящее, — но звук металла, с грохотом упавшего где-то рядом, вырвал меня из этого оцепенения раньше, чем я успел утонуть в нём полностью.

Я увидел, как одна из трещин, паривших в непосредственной близости от машины, схлопнулась сама в себя, жертвуя собственной целостностью, чтобы отсечь дуло пистолета, который главарь всё же успел вытащить, пока я оставался в замешательстве после случившегося. Оружие с глухим стуком упало на пол салона, лишённое ствола, бесполезное, а трещина, спасшая меня, исчезла без следа.

Я моргнул.

Затем одним резким ударом кулака впечатал главаря в подголовник его собственного сиденья, вкладывая в этот удар всю накопившуюся, ещё не остывшую ярость от собственной ошибки.

Он обмяк мгновенно — на удивление, одного удара оказалось достаточно, чтобы вырубить его полностью, сигара выпала из его безвольных пальцев на пол салона, продолжая слабо тлеть, — и я, не тратя времени на раздумья, легко подхватил обмякшее тело обеими руками, убрав копьё в открывшуюся рядом трещину, и вытащил этого человека наружу, на дорогу, стараясь не смотреть больше на то, что осталось от водителя позади.

Снаружи бой уже завершался.

Оставшиеся бандиты либо стояли на коленях с поднятыми руками, разоружённые и сдавшиеся, либо лежали на земле, слишком израненные, чтобы представлять дальнейшую угрозу, — некоторые из них до сих пор постанывали, баюкая обожжённые руки. Гектор, всё ещё держа палец в форме условного пистолета, обернулся ко мне.

— Свою часть я выполнил, — сказал он, окидывая взглядом бессознательное тело главаря в моих руках. — Тебе стоит взять себя в руки. Ты пожираешь пространство вокруг.

— Что ты имеешь в виду? — переспросил я, не сразу понимая, о чём речь.

Гектор молча кивнул в сторону бокового зеркала машины, из которой я только что вышел.

Я посмотрел — и увидел собственное отражение, вокруг левого глаза которого пространство заметно искривлялось, будто воздух там превратился в неровное, дрожащее стекло, кишащее десятками крошечных, смеющихся трещин, роящихся вокруг моего лица подобно рою насекомых, слетевшихся на свет. Зрелище было настолько чуждым, настолько неправильным, что на мгновение я не узнал собственное отражение, увидев вместо себя нечто, лишь отдалённо похожее на человека.

Я резко вскинул голову и несколько раз стукнул себя ладонью по виску, пытаясь вытряхнуть это состояние силой одной только воли, чувствуя нарастающую панику от того, насколько мало контроля у меня оставалось над собственным телом в последние минуты. Спустя пару секунд рой трещин рассеялся, глаз вернулся в более спокойное, привычное состояние свечения, — но вместе с этим по всему телу прокатилась волна слабости, настолько ощутимой, что руки, всё ещё державшие главаря, задрожали, отказываясь удерживать его вес дальше, будто из меня разом выкачали весь запас сил.

— Тебе нужно как можно скорее заключить контракт, — сказал Гектор серьёзно, забирая бессознательное тело из моих ослабевших рук с той лёгкостью, что напомнила мне о его истинной силе, скрытой за уставшим, потрёпанным сегодняшним боем видом. — Иначе сила тебя поглотит целиком. То, что случилось с водителем, — только начало, если ты позволишь этому продолжаться без контроля. Как только мы остановимся на ночлег, я помогу тебе начать этот процесс — откладывать дальше слишком опасно, и для тебя, и для всех, кто окажется рядом.

И тогда я услышал женский крик.

Он донёсся от нашей машины — я обернулся и увидел Лизу, каким-то образом сумевшую выбраться наружу, несмотря на ранения, стоявшую теперь, пошатываясь, у открытой двери одной рукой держась за корпус машины, чтобы не упасть, и оглядывающую место побоища с выражением абсолютного, неприкрытого ужаса. Её взгляд метался от одного тела к другому — от бандитов, лежащих на асфальте, к обезглавленному водителю, всё ещё видневшемуся в машине позади меня, — будто она пыталась и не могла сложить увиденное в единую, осмысленную картину.

Слёзы текли по её лицу — но не от боли, судя по тому, как расширились её глаза, когда взгляд наконец остановился на мне, на копье в моих руках, на крови, которая покрывала меня с ног до головы, своей и чужой вперемешку.

Страх.

Настоящий, неподдельный страх смотрел на меня из глаз человека, который до сегодняшнего дня оставался единственным, кто никогда не смотрел на меня подобным образом, — единственным, кто видел во мне что-то достойное спасения даже после всего, что я успел натворить за последние дни. Её губы дрожали, будто она пыталась произнести моё имя и не могла заставить голосовые связки подчиниться, а рука, всё ещё сжимавшая дверь машины, побелела от напряжения.

Что-то во мне дрогнуло при виде этого взгляда — глубже, чем простое раздражение или отстранённая констатация факта, что-то похожее на осколок давно забытого стыда, — но я не успел даже толком осознать это чувство, прежде чем оно утонуло где-то под тяжестью всего остального, что случилось за последний час.

Глава 26. Голодный король

Молчание затянулось на добрую минуту, прежде чем Лиза наконец заговорила.

— Ты... убил человека? — произнесла она тихо, почти шёпотом, и в этом коротком вопросе прозвучало столько отчаяния, что я на мгновение забыл о собственной боли, о крови на руках, обо всём, что окружало нас на этой залитой светом уличных фонарей дороге.

Она не отводила взгляда, хотя, судя по тому, как дрожали её пальцы, вцепившиеся в край машины, каждая секунда этого зрительного контакта давалась ей с трудом. В её вопросе не было обвинения — было что-то куда более разрушительное, надежда на опровержение, которую я мог видеть, угасающую с каждой секундой моего молчания.

Что-то во мне дрогнуло от этого голоса — от того, как он звучал не осуждающе, а именно отчаянно, будто она отчаянно надеялась услышать в ответ что угодно, кроме подтверждения. Я почувствовал, как во мне поднимается знакомый, отработанный годами импульс — начать оправдываться, объяснить, что я не контролировал себя, что рука двинулась сама, что выбора не было, — тот самый набор фраз, что всегда помогал мне удерживать людей рядом с собой, заставлять их прощать, забывать, оставаться полезными для моих целей.

Я уже открыл рот, чтобы произнести нечто подобное, выстраивая в голове идеальную комбинацию слов — достаточно уязвимую, чтобы вызвать сочувствие, но достаточно логичную, чтобы не выглядеть жалкой.

Но вместо заготовленных, взвешенных слов из моего горла вырвалось совершенно иное.

— Да, и что? Они посмели...

Голос был моим — узнаваемым, знакомым до последней интонации, — но слова не были моими. Я почувствовал, как глаза мои расширяются от ужаса, как внутри вспыхивает паника при звуке собственного рта, произносящего то, что я никогда не собирался говорить, — а губы при этом продолжали растягиваться в улыбке, которую я не приказывал им создавать, широкой, самодовольной, абсолютно чуждой тому, что творилось у меня внутри в этот момент. Я пытался стиснуть челюсти, зажать рот собственной волей, но тело откликалось на мои команды с задержкой, будто связь между мной и собственными мышцами вдруг растянулась, ослабла, позволяя кому-то другому вклиниться в эту цепочку.

Я не успел договорить.

Гектор шагнул ближе и резко зажал мне рот ладонью, обрывая фразу на середине.

— Ему сейчас плохо, — сказал он, обращаясь к Лизе через плечо, не отпуская хватки. — Он не контролировал себя и свою силу в этот момент. Нам нужно ехать дальше — найти место, где можно поужинать и переночевать. Разговоры подождут.

Лиза не ответила ни словом.

Гектор отпустил меня, и я стоял, всё ещё чувствуя эхо той чужой улыбки на собственном лице, пытаясь унять дрожь, охватившую руки, и справиться с волной липкого, холодного ужаса от того, насколько легко что-то постороннее сумело завладеть моим собственным телом.

Гектор тем временем подошёл к одной из машин, оставшихся от бандитов, — более новой и мощной, чем та, что мы угнали в городе, — и, забрав ключи у одного из сидевших на асфальте, разоружённых мужчин, завёл двигатель.

Лиза хромала, едва держась на ногах, — рана на её боку явно давала о себе знать при каждом шаге, и я видел, как она морщится, стараясь не показывать этого слишком явно. Я подошёл к ней, протягивая руку, — отчасти потому что действительно хотел помочь, отчасти потому что где-то на задворках сознания уже прикидывал, как этот жест мог бы восстановить хоть немного её доверия, которое я так внезапно и грубо растерял несколькими минутами ранее.

Она молча отстранилась, одним коротким жестом руки давая понять, что не желает, чтобы я к ней прикасался, — и в этом жесте было куда больше сказано, чем в любых словах, которые она могла бы произнести.

Я фыркнул и, не настаивая, пошёл к машине сам, занимая переднее пассажирское сиденье, чувствуя, как раздражение смешивается с чем-то куда менее приятным для анализа.

Гектор в это время связывал руки главаря бандитов найденной где-то верёвкой, затыкая ему рот куском ткани, а затем без особых церемоний забросил бессознательное тело в багажник, туго стянув запястья и лодыжки той же верёвкой, действуя с методичностью человека, проделывавшего подобное далеко не в первый раз.

Лиза кое-как доковыляла до машины и опустилась на заднее сиденье, за спиной Гектора, — намеренно, как мне показалось, выбрав место как можно дальше от меня, насколько позволяло тесное пространство салона.

Я сидел молча всю оставшуюся дорогу, глядя в окно, стискивая зубы всякий раз, когда очередная выбоина на дороге отдавалась новой вспышкой боли в раненых теле, а тишина в машине давила сильнее, чем любой упрёк, который Лиза могла бы произнести вслух.

Мы ехали ещё пару часов, прежде чем наткнулись на небольшую деревушку, где остановились поужинать в крошечной придорожной кафешке, которую держала пожилая супружеская пара, встретившая нас с той настороженной вежливостью, что свойственна людям, привыкшим к любым гостям в эпоху, когда весь привычный порядок вещей рушится вокруг них. Мы поели прямо в машине, стараясь не привлекать лишнего внимания к своему потрёпанному, окровавленному виду, а затем нашли один из брошенных домов на окраине — судя по всему, хозяева бежали от надвигающегося хаоса, оставив мебель и утварь нетронутыми, — растопили печь и начали устраиваться на ночлег.

Лиза расстелила свой спальник поодаль от нас обоих, но заметно ближе к Гектору, чем ко мне, и отвернулась, укладываясь спать, даже не взглянув в мою сторону. С момента нашего разговора у машин она не произнесла ни единого слова.

Перед тем как лечь, Гектор повернулся ко мне.

— Сейчас самое время заключить контракт, — сказал он тихо, чтобы не разбудить Лизу, которая, судя по дыханию, ещё не успела уснуть окончательно.

Я сел, готовый слушать.

— Тебе нужно встать перед зеркалом, — начал объяснять Гектор, понижая голос почти до шёпота, — и обратиться к себе внутреннему. Главное — не бежать от неизвестного, когда оно проявится, а шагнуть ему навстречу. Так ты войдёшь в мир собственного подсознания, где встретишь свою силу. Бояться её не стоит — по крайней мере, не больше, чем ты уже боишься. Она будет готова к контракту и предложит тебе условия. Торговаться ты, конечно, можешь, — но у меня самого договориться с моей силой не вышло.

Я нашёл в доме треснувшее, покрытое пылью зеркало, прислонённое к стене одной из заброшенных комнат, судя по остаткам мебели — бывшей спальни хозяев, и встал перед ним, вглядываясь в собственное отражение — измождённое, покрытое запёкшейся кровью, с левым глазом, тускло светящимся в полумраке комнаты, освещённой лишь отблесками печи из соседнего помещения.

Где-то вдалеке, на самой границе слышимости, раздался смех.

Я продолжал всматриваться в собственный глаз, не отводя взгляда, позволяя себе погрузиться в это свечение, — и спустя несколько долгих мгновений мир вокруг меня схлопнулся, растворился, и я оказался в том самом месте из своего сна.

Передо мной стояла фигура.

Та самая, дымная, с улыбкой без глаз, — но теперь выражение её было спокойнее, чем в прошлый раз, лишённое той пугающей, голодной жажды, что я видел раньше.

— Наконец-то, — произнесла она, и голос звучал одновременно отовсюду и из самой её улыбки, — ты явился.

— Я пришёл заключить контракт, — сказал я.

Фигура рассмеялась — тихо, с явным удовольствием.

— Знаю, — сказала она. — Но условия будут интересными. Я голодна.

Это меня насторожило.

— Какая мне выгода от этого контракта? — спросил я. — И каковы условия?

В ту же секунду пространство вокруг преобразилось — стремительно, целиком, — превращаясь в знакомую фиолетовую субстанцию кармана, только теперь она разрасталась во все стороны без каких-либо видимых границ, поднимая меня и фигуру высоко в воздух, всё выше и выше, пока я не почувствовал лёгкое, почти забытое ощущение головокружения. Под нами начала формироваться копия целой планеты — материки, океаны, облака, плывущие над поверхностью, — миниатюрная, но поразительно детальная модель всего земного шара, медленно вращающаяся в фиолетовой пустоте, будто кто-то взял настоящую Землю и аккуратно поместил её в стеклянный шар, наполненный туманом.

Я мог различить контуры знакомых очертаний — извилистую линию российского побережья, изгиб китайского полуострова, — и от масштаба увиденного у меня перехватило дыхание.

— Это моя сила, — сказала фигура, элегантно паря в воздухе, будто гравитация не имела над ней власти, её дымные одежды колыхались в невидимом ветре, которого я не чувствовал сам. — Полный контроль над карманом. Здесь я королева. И королём здесь будешь ты, если заключишь контракт. В этом пространстве тебя не сможет победить никто, кроме самих грехов или апостолов. Ни один человек не сможет и шагу ступить без твоего разрешения.

Я почувствовал, как внутри разгорается что-то похожее на восторг — тёплый, пьянящий, затмевающий на мгновение даже недавний ужас от собственного, вышедшего из повиновения рта.

Это было именно то королевство, о котором я всегда мечтал, — абсолютная власть, безоговорочное подчинение, мир, созданный исключительно под мою волю, простирающийся не на один провинциальный городок, а на целую планету, пусть даже её призрачную, туманную копию. Я представил, как отдаю приказы этому пространству, как оно подчиняется мне беспрекословно, как каждый уголок этого фиолетового мира знает моё имя и трепещет перед ним.

Но я заставил себя удержать голову ясной, вспомнив, с какой лёгкостью подобные обещания оборачивались ловушками на протяжении всей моей жизни.

— Чего хочешь ты? — спросил я.

Фигура одним изящным движением выхватила из воздуха знакомое копьё — то самое, что я уже держал в руках сегодня, — и повертела его перед собой, любуясь игрой света на его поверхности с тем вниманием, с каким коллекционер разглядывает редкую драгоценность.

— Его истинную силу, — сказала она. — Мне нужна частичка божественной силы.

— Я не понимаю, на что ты намекаешь, — сказал я, чувствуя, как внутри снова нарастает настороженность.

— У меня всего два условия, — ответила фигура, откладывая копьё в сторону, будто оно потеряло всякий интерес в её глазах теперь, когда цель была озвучена. — Первое: найди копьё Лонгина в обычном мире и помести его в карман. Второе: накорми карман девяносто девятью душами людей с помощью этого оружия.

Я молчал несколько долгих секунд, пытаясь осмыслить масштаб произносимого, — девяносто девять человеческих жизней, произнесённых с той же лёгкостью, с какой перечисляют список покупок.

— Я не готов убивать, — сказал я резко, хотя эхо недавнего события — головы, скатившейся на колени водителя, — делало эти слова куда менее убедительными даже в моих собственных ушах.

Фигура рассмеялась — на этот раз громче, с нескрываемой издёвкой, эхом разносящейся по всему этому фиолетовому, простирающемуся до горизонта пространству.

— Разве? — переспросила она, наклоняя голову набок тем же жестом, что я уже видел у неё во сне. — Вообще-то я лишь слегка направляла твою руку. Действовала она сама — и даже не сопротивлялась. Ты сам всегда хотел этого, просто боялся признать, — а теперь отрицаешь собственные действия?

Я молчал, не находя, что возразить, — потому что где-то на самом дне сознания, в том месте, куда я старательно избегал заглядывать, я подозревал, что она права.

— В любом случае, выбора у тебя немного, — продолжила фигура, и в её голосе прозвучала холодная, неумолимая уверенность полководца, объявляющего условия капитуляции. — Если откажешься, эти девяносто девять душ будут состоять из тех, до кого дотянусь я сама.

В воздухе перед нами возникло изображение — Лиза, лежащая в реальном мире, беззащитная, спящая, не подозревающая о том, что её судьба в этот самый момент решается где-то в глубинах чужого подсознания. Изображение было настолько отчётливым, что я мог разглядеть даже слабое подрагивание её ресниц во сне, каждую морщинку тревоги, залёгшую на её лице даже во время отдыха.

Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспомощности этой ситуации.

Выбора действительно не оставалось.

— Хорошо, — сказал я. — Я согласен.

Фигура улыбнулась шире, и в этой улыбке было столько нескрываемого торжества, что мне на мгновение показалось, будто я только что подписал собственный приговор, пусть и отсроченный на неопределённое время.

Я очнулся, лёжа на полу заброшенного дома.

Глава 27. Счёт

— Ну как, получилось? — спросил Гектор.

Голос Гектора вырвал меня из полудрёмы, в которую я провалился прямо на полу, всё ещё не до конца оправившись от пережитого. Он стоял в дверном проёме комнаты, привалившись к косяку одним плечом, с той расслабленной, почти небрежной позой, которая никогда не вязалась с серьёзностью того, о чём он спрашивал, — будто вопросы жизни и смерти были для него не более значимы, чем светская беседа за ужином.

— Получилось, — сказал я, медленно садясь и растирая виски, где всё ещё пульсировало остаточное эхо чужого присутствия. — Цена оказалась высокой. Мне интересно, что попросили сделать тебя.

Гектор заметно погрустнел — впервые за всё время нашего знакомства я увидел, как привычная невозмутимость на его лице сменяется чем-то похожим на застарелую, тщательно скрываемую боль, всплывающую на поверхность лишь на долю секунды, прежде чем он снова взял себя в руки.

— Цена моего огня — человечность, — сказал он тихо, почти неслышно, будто произносить это вслух само по себе было болезненно, будто каждое слово стоило ему усилия, сравнимого с физической нагрузкой.

— О чём ты? — переспросил я, не до конца понимая, что он имеет в виду, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть его лицо в тусклом свете, пробивавшемся из соседней комнаты.

— Каждое применение силы понемногу выжигает мои эмоции, мои чувства, — ответил Гектор, глядя куда-то в сторону, мимо меня, будто разговаривая с собственным отражением в темноте комнаты, а не со мной напрямую. — А ещё каждый раз, когда я применяю огонь против людей, я испытываю боль, равную той, что причиняю им. Один в один, удар за удар, ожог за ожог.

Я был потрясён этим ответом настолько, что не сразу нашёлся с вопросом, пытаясь осмыслить, что означает подобная цена, применяемая раз за разом, бой за боем, на протяжении неизвестного мне количества лет.

— Тогда как ты вообще способен сражаться с людьми? — спросил я наконец. — Сжигать их, если каждый раз это причиняет тебе такую же боль?

— Мне повезло, — сказал Гектор с горькой, едва заметной усмешкой, тронувшей лишь уголок его рта. — Одним из первых чувств, что выжег огонь, оказалась реакция на внешние раздражители. Моё тело больше не откликается ни на боль, ни на сам огонь — но в голове у меня творится настоящий ад каждый раз, когда я его применяю. Просто я научился этого не показывать. Годы практики, знаешь ли.

Я молча взвешивал услышанное, прикидывая масштаб цены, которую платил этот человек за каждое сожжённое тело, за каждую вспышку синего и оранжевого пламени, — цену, невидимую снаружи, но, судя по всему, непрерывно накапливающуюся где-то внутри, слой за слоем, будто ржавчина, разъедающая металл изнутри, оставляя нетронутой лишь внешнюю, блестящую оболочку.

Моя собственная цена внезапно показалась мне не такой пугающей на фоне того, что описывал Гектор, — потому что его плата медленно, но неотвратимо выжигала саму суть того, что делало его человеком, тогда как моя, по крайней мере, оставляла мне хоть какое-то подобие выбора в каждый конкретный момент. Рано или поздно, если продолжать в том же духе, от Гектора останется лишь оболочка, факел, преследующий собственные цели без единой эмоции, способной этот путь остановить, — идеальный инструмент чужой воли, лишённый последнего, что могло бы заставить его усомниться в правильности выбранного курса.

После недолгого молчания Гектор выпрямился, отталкиваясь от дверного косяка.

— Нам нужно ещё кое с кем побеседовать, — сказал он. — Он уже полчаса ждёт, пока мы уснём, чтобы выбраться из машины и сбежать.

Я вспомнил о главаре, оставленном связанным в багажнике.

— Я готов идти, — сказал я, поднимаясь на ноги, чувствуя, как усталость отступает перед новой, более срочной задачей.

Мы вышли на улицу и подошли к машине, ночной воздух был прохладным и неподвижным, лишённым даже намёка на ветер, будто вся деревня затаила дыхание в ожидании чего-то.

Открыв багажник, мы увидели главаря — его глаза, полные неприкрытой ненависти, впились в нас обоих одновременно, а связанные конечности едва заметно подрагивали от бессильной ярости.

Мы перенесли его в подвал заброшенного дома — тесное, сырое помещение с земляным полом, освещённое единственной свечой, которую Гектор нашёл где-то среди хозяйской утвари, отбрасывающей дрожащие, неровные тени на осыпающиеся стены, — и развязали ему рот.

Главарь тут же плюнул в лицо Гектору, не теряя ни секунды.

— Лучше бы вы меня убили, — процедил он по-английски, кровь сочилась из разбитой губы, — чем пытались что-то из меня вытащить. Я скорее сдохну молча, чем предам своих.

Гектор молча активировал пламя в ладони и начал методично прижигать пятки главаря, с той же деловитой отстранённостью, с какой врач проводит неприятную, но необходимую процедуру. Тот взвыл от боли, дёргаясь всем телом в своих путах, пытаясь отдёрнуть ноги от источника жара, но верёвки держали крепко.

Я нанёс короткий удар кулаком ему в лицо, ощущая, как костяшки отзываются тупой болью от контакта с чужой скулой.

— Отвечай на вопросы, — сказал я.

Гектор задал первый вопрос:

— Кто вас нанял?

— Не скажу, — прохрипел главарь, сплёвывая кровь.

В этот момент я почувствовал знакомое присутствие — трещина с копьём внутри раскрылась рядом со мной, на этот раз по моему собственному, осознанному желанию, — и я достал оружие, чувствуя его знакомую, невесомую тяжесть в руке.

— Ты наверняка уже видел, что делает это копьё, — сказал я. — Пара ответов на вопросы не стоит той боли, которую оно способно причинить.

Главарь плюнул мне в лицо, не выказывая ни малейшего намёка на страх, несмотря на всё, что уже увидел от нас за этот вечер.

Я нанёс один удар, вонзая копьё ему в ногу, — и половина конечности мгновенно исчезла, поглощённая тонкими, острыми, как иглы, трещинами, вспыхнувшими вокруг точки контакта с сухим, потрескивающим звуком, будто ткань реальности рвалась по шву.

Главарь взвыл — пронзительно, надрывно, — заикаясь, начал говорить:

— Это... это всё та индуска! Избранная!

— Рассказывай подробнее, — сказал я.

Главарь, дрожа от боли и явно борясь с накатывающим шоком, начал рассказывать, его слова прерывались судорожными всхлипами, но постепенно складывались в связную, пугающую картину. За пару часов до встречи с нами он повстречал женщину, которая рассказала ему об избранных — о том, что они убили его брата и сожгли принадлежавшую ему точку, ту самую, где мы столкнулись накануне. Главарь поначалу не поверил в подобный бред и приказал своим людям атаковать незнакомку, — но те неожиданно начали драться между собой, бормоча что-то про небесную кару, набрасываясь друг на друга с той яростью, какую обычно приберегают для заклятых врагов, а не для товарищей по оружию.

После этого женщина, никак не пострадав от этой внезапной, необъяснимой поножовщины среди его собственных людей, спокойно объяснила, что избранные намерены уничтожить Триаду и весь Китай, а один из них уже развязал ту самую гражданскую войну, о которой все давно слышали, — войну, накрывшую север страны хаосом и кровью. Она пообещала, что её культ вскоре придёт им на помощь, а от бандитов требовалось лишь поймать или убить избранных, где бы они ни объявились, — Китай же она собиралась спасти лично, своими силами.

После этого она вручила ему огромный мешок с долларами, назвав это лишь предоплатой заказа на наши жизни, и указала, куда идти и где нас встретить, — подробности, детали маршрута, даже примерное время нашего появления, будто заранее знала весь наш путь наперёд.

Я был потрясён услышанным.

Внутри самого Ордена, судя по всему, уже разворачивалась борьба за власть, скрытая от глаз остальных избранных, — а силы этой женщины оказались куда более впечатляющими, чем я мог себе представить, судя по тому, с какой лёгкостью она манипулировала целыми группами вооружённых, опасных людей, стравливая их друг с другом одним лишь словом.

Главарь продолжил, дрожащим голосом, слова давались ему всё труднее по мере того, как шок от потери части ноги начинал брать своё: женщина каким-то непостижимым образом воскресила всех, кто пострадал в той внутренней стычке между его людьми, — они оказались без единой царапины даже после смертей, которые главарь видел собственными глазами, своими собственными людьми, зарезанными и застреленными в той бессмысленной драке. Только что мёртвые тела, а через мгновение — снова живые, дышащие, поднимающиеся на ноги, будто ничего и не произошло. Он умолял отпустить его, клянясь на всех известных ему богах, что больше ничего не знает, что рассказал абсолютно всё.

Гектор продолжил допрос, методично задавая один вопрос за другим, — про местонахождение этой женщины, про то, как с ней можно связаться, про другие детали её внешности и поведения, — но за целый час так и не удалось вытянуть из главаря ни единой новой крупицы информации, — тот либо действительно исчерпал всё, что знал, либо держался с той упрямой стойкостью, что порождается лишь абсолютным отчаянием человека, понимающего, что его жизнь и без того уже потеряна.

И тогда я снова услышал голос в голове.

«Убить его — не грех, — сказала фигура, и в её тоне звучала та же вкрадчивая, почти ласковая убедительность, что я уже слышал раньше. — Так ты выполнишь одно из девяноста девяти условий одним лёгким ударом. Этот ублюдок совершил в своей жизни достаточно грехов, чтобы это можно было назвать не убийством, а правосудием. Подумай, скольких людей он погубил, скольких обездолил, — разве мир не станет чище без него?»

Я мысленно взвесил услышанное — и мысль показалась мне неожиданно выгодной, разумной, почти безупречной в своей логике, будто выстроенной специально под мои собственные представления о справедливости и целесообразности. Этот человек действительно заслуживал смерти больше, чем невинный водитель, погибший по чистой случайности несколько часов назад. Я начал сжимать копьё крепче, готовясь нанести решающий удар, чувствуя, как решимость крепнет с каждой секундой обдумывания.

В тот момент, когда я уже собирался ударить, перед глазами всплыл образ Лизы — той, что плакала, выбираясь из машины, глядящей на меня с ужасом, который я не смог забыть, как ни старался, сколько бы ни пытался убедить себя, что это временное, преодолимое препятствие на пути к чему-то большему.

Я замялся.

Но тут же перед моим лицом раскрылись сразу несколько трещин, демонстрируя вид на призрачную планету где-то в глубине кармана, — тот самый мир, который был обещан мне в качестве королевства, — и голоса из них хором произнесли, требовательно, нетерпеливо:

«Король! Казни преступника!»

Я попытался сдержаться — на несколько секунд, не больше, — цепляясь за последний обрывок сомнения, за образ Лизы, за что-то похожее на остаточную совесть, которую я сам считал давно похороненной. Но затем осознал всю бессмысленность этого сопротивления. Эта жизнь приближала меня к цели, к силе, способной однажды уничтожить самих апостолов, к тому королевству, что было обещано мне всего несколько часов назад. Сопротивляться было попросту невыгодно — а невыгодные решения я привык отбрасывать задолго до того, как обзавёлся сверхъестественными силами.

Я сжал копьё и вонзил его главарю прямо в грудь, обрывая его жизнь одним точным движением, лишённым какой-либо театральности или колебания, — тот самый прямой удар, которому меня когда-то учил безымянный старик со сцены.

В момент смерти вокруг трупа тут же раскрылись новые трещины, стремительно пожирая тело, которое ещё продолжало слабо подёргиваться в предсмертных судорогах, поглощая плоть, одежду, даже кровь, растёкшуюся по земляному полу подвала, пока от главаря не осталось ровным счётом ничего, будто его никогда и не существовало.

Гектор смотрел на всё это с явным осуждением во взгляде — не тем, что выражается словами, а тем, что читается в напряжённой линии плеч, в поджатых губах, в том, как он на мгновение отвёл глаза, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Какова цена контракта? — спросил он наконец, его голос звучал ровно, но за этой ровностью угадывалось нечто похожее на настороженность.

— Девяносто девять убийств и копьё Лонгина, — ответил я, глядя на то место, где секунду назад лежало тело. — Уже девяносто восемь.

Глава 28. Гектор

Они пришли ко мне во сне все разом.

Мужчина с золотыми зубами — тот, что первым ударил меня ножом в закусочной, а после сам получил ответный удар в грудь, — стоял ближе всех, прижимая ладонь к дыре в рубашке, из которой сочилась густая, неостанавливающаяся кровь. Его золотые зубы блестели даже в этой призрачной, лишённой света темноте сна, обнажённые в застывшей, беззвучной гримасе.

Рядом с ним — бандит с придорожного блокпоста, тот, что бежал на меня с ножом под моросящим дождём, а получил вместо этого копьё прямо в грудь. Круглое, аккуратное отверстие всё ещё светилось тусклым сиреневым по краям, и сквозь него было видно бесконечную серую пустоту вместо внутренностей, будто копьё выело не только плоть, но и саму его сущность.

Позади них стоял водитель, чья голова так и норовила скатиться с плеч при каждом шаге, будто держалась на честном слове, оставляя за собой тонкую дорожку тёмной, загустевшей крови на полу этого сна, — единственный из всех, кто не выбирал вставать у меня на пути, единственный, чья смерть даже я сам не мог списать на самозащиту.

А последним, прихрамывая на обрубок ноги, приближался главарь из машины с сигарой — тот, кого я допрашивал в подвале, тот, кого убил ради контракта, ради выгоды, ради нескольких строчек, вычеркнутых из счёта. Его глаза горели тем же ровным, немигающим пламенем ненависти, что и при жизни, а на месте отсутствующей половины ноги зияла та же тьма, что и в груди бандита с блокпоста.

— Ты убил меня, — сказал золотозубый, и голос его звучал гулко, будто доносился из глубокого колодца, эхом отражаясь от невидимых стен этого сновидческого пространства.

— Ты убил меня, — повторил бандит с блокпоста, и в его голосе не было ни злобы, ни мольбы — только констатация факта.

— Ты убил меня, — эхом отозвался водитель безжизненным, лишённым всякой интонации голосом, его пальцы уже тянулись в мою сторону, скрюченные, побелевшие.

— Ты убил меня, — произнёс главарь с сигарой последним, и в этом четвёртом повторении было что-то механическое, ритуальное, будто все четверо давно отрепетировали этот хор, повторяя его снова и снова в ожидании моего возвращения в мир снов, дожидаясь очереди высказаться.

— Вы сами напали первыми, — сказал я, чувствуя, как во мне поднимается привычная, отработанная защита, тот самый механизм, что годами позволял мне спать спокойно после любых собственных проступков. — Вы сами виноваты, что оказались не на той стороне. Никто не просил вас становиться у меня на пути.

Они не слушали.

Они начали приближаться — все четверо разом, синхронно, вытягивая руки в мою сторону с той неотвратимостью, что свойственна лишь кошмарам, — и я почувствовал, как ледяные пальцы водителя сжимаются вокруг моего горла в тот самый момент, когда я проснулся, рывком садясь на своём спальнике, обливаясь холодным потом, с бешено колотящимся сердцем.

Часы показывали около семи утра, и первые, ещё блёклые лучи солнца пробивались сквозь щели в занавешенных окнах комнаты.

Гектор уже собирал немногочисленные вещи, готовясь к отъезду, — его движения были методичными, лишёнными вчерашней усталости, будто ночь каким-то образом вернула ему часть растраченных сил, хотя тени под глазами говорили об обратном. Лизы не было в комнате — судя по всему, она отправилась за завтраком в ту самую кафешку, где мы ужинали накануне, оставив после себя лишь смятый спальник в дальнем углу.

Она так и не разговаривала со мной с момента нашей стычки у машин. Не смотрела в мою сторону, не отвечала на мои редкие попытки перекинуться хотя бы парой слов, — держалась так, будто меня попросту не существовало в её мире.

Это раздражало меня — глубже, чем я готов был признать даже самому себе, — но я решил потерпеть немного дольше. Сейчас было не время для подобных разговоров. Слишком рано, слишком многое ещё не улеглось, а моё собственное тело всё ещё гудело от бессонной, тревожной ночи.

Пока мы собирались покидать деревню, я начал прокручивать в голове возможные версии произошедшего — что можно было бы сказать Лизе, чтобы она поверила в мою невиновность, в то, что убийства были вынужденной мерой, продиктованной обстоятельствами, а не моим собственным выбором. Я перебирал формулировки, отбрасывал одни, оттачивал другие, взвешивал, какая доля правды сделает ложь более убедительной, — та же самая механика, что служила мне верой и правдой на протяжении многих лет, задолго до того, как у меня появился светящийся глаз и способность рвать пространство надвое. Оставалось лишь дождаться подходящего момента, чтобы применить эту заготовку на практике.

Мы выехали из деревни на угнанной машине бандитов, и дорога погрузила нас в долгое, тягостное молчание, нарушаемое лишь гулом двигателя и редким шелестом шин по неровному асфальту. Лиза сидела сзади, глядя в окно, всё так же не произнося ни слова, а я то и дело ловил себя на том, что бросаю в её сторону взгляды, тут же отводя их, стоило ей хотя бы шевельнуться.

Спустя примерно час езды я наконец решился спросить.

— Что заставило тебя решиться на самоубийство? — спросил я, глядя на Гектора искоса, стараясь, чтобы вопрос прозвучал скорее из любопытства, чем из желания уязвить.

Гектор бросил на меня недоверчивый взгляд, будто взвешивая, стоит ли вообще отвечать на подобный вопрос человеку, с которым он делил дорогу, но которому едва ли мог доверять полностью, — но затем, после долгой паузы, за время которой я уже успел пожалеть о собственной прямоте, начал рассказывать.

Гектору было пятнадцать, когда экономика Германии, как и большей части остального мира, погрузилась в затяжной кризис, а вместе с ней рухнуло и относительное благополучие его семьи, оставив после себя лишь тревогу родителей за закрытыми дверями и всё более скудный стол.

Он угонял машины вместе с двумя друзьями — Феликсом, чьё чувство юмора не иссякало даже в самые отчаянные моменты, и собственным младшим братом Лукасом, который увязался за старшими скорее из щенячьей преданности, чем из настоящего интереса к преступному ремеслу. Это время многому научило Гектора — не только техническим навыкам взлома замков зажигания, но и куда более тонкому умению чувствовать, когда скупщик краденого пытается обмануть с ценой, когда полицейский патруль сворачивает на соседнюю улицу неспроста, когда стоит бежать, а когда — затаиться и переждать.

Так продолжалось около полутора лет, пока однажды они не решились на нечто большее — угнать сразу две дорогие, статусные машины прямо из подземного гаража элитного жилого комплекса.

Это была ошибка, которую Гектор осознал слишком поздно.

Их накрыла полиция — но не обычная, добросовестная полиция, а люди, полностью купленные владельцем угнанных автомобилей, крупным коррупционером с обширными связями в правительстве, человеком, для которого закон существовал исключительно как инструмент, применяемый к другим, а не к себе самому. Этот человек не собирался утруждать себя формальностями ареста трёх подростков, посягнувших на его имущество, — вместо этого он отдал приказ пристрелить их и сжечь тела в угнанных машинах, представив всё как трагическую случайность, гибель незадачливых угонщиков в результате собственной неосторожности и, возможно, неисправной проводки.

Гектор думал, что это блеф, — стандартная тактика запугивания, призванная выбить из перепуганных подростков признание, — пока одна из пуль не оборвала жизнь Лукаса прямо у него на глазах.

Его собственного брата.

Того, кто увязался за старшими из простой преданности, не понимая до конца, во что ввязывается, кто всегда смотрел на Гектора снизу вверх, копировал его походку, его манеру говорить, — и теперь лежал на бетонном полу гаража с широко раскрытыми, уже ничего не видящими глазами, а тёмное пятно расползалось под ним всё шире.

Гектор не помнил, сколько секунд простоял, глядя на это, прежде чем инстинкт выживания взял верх над всем остальным.

Он спрятался за одной из машин, а затем бросился бежать, оставляя Феликса одного посреди этого кошмара, всё ещё живого, всё ещё пытавшегося отползти в тень, — решение, за которое, судя по тому, как менялось его лицо во время рассказа, как темнело и словно старело прямо у меня на глазах, он так и не простил себя до конца, сколько бы лет ни прошло.

Пока полицейские разыскивали его среди гаражных боксов, поджигая первую машину с телами Феликса и Лукаса внутри, наполняя воздух тошнотворным запахом горящей плоти и бензина, Гектор угнал полицейский автомобиль и на полном ходу впечатал одного из патрульных между капотом машины и уже пылающим корпусом угнанного седана. Второй полицейский открыл огонь, пули высекали искры из металла в считаных сантиметрах от головы Гектора, и у него не осталось иного выбора, кроме как прорываться через горящую машину, чтобы скрыться в темноте гаражных проходов.

Именно там он и получил свои шрамы — задолго до того, как огонь стал его силой, а не источником боли, задолго до того, как эта боль обрела хоть какой-то смысл, помимо чистого, животного страдания.

Коррупционер, чьи машины были угнаны, не стал искать Гектора так же, как не искала его и полиция, — потому что выживший офицер, стремясь избежать позора провала и одновременно выбить побольше денег за молчание, солгал начальству, что все трое подростков погибли. Богач, обнаружив обгоревшие тела, счёл дело закрытым и более к нему не возвращался.

Гектор скрывался несколько месяцев, прежде чем осторожно выяснил, что его никто не разыскивает и ни в чём не обвиняет, — формально он был мёртв, свободен от прошлого ровно в той степени, в какой мёртвый человек может быть свободен от чего бы то ни было, вынужденный при этом продолжать жить с грузом произошедшего на плечах.

Он начал собирать информацию об этом человеке — тщательно, методично, часами просиживая в библиотеках и архивах под чужим именем, — и быстро понял, что подобраться к нему напрямую попросту невозможно. Слишком много денег, слишком много связей, слишком надёжная броня безнаказанности, выстроенная годами взяток и услуг нужным людям. Единственным путём, способным однажды пробить эту броню, оставался закон — медленный, забюрократизированный, полный лазеек для тех, у кого есть достаточно средств, но всё же способный однажды дотянуться туда, куда не дотягивалась уличная месть подростка с обожжёнными руками.

Именно тогда Гектор начал свой путь в прокуратуру, поступив в университет под новым именем, выстраивая новую личность камень за камнем, оставляя позади мальчишку из гаражей.

Поначалу всё складывалось многообещающе, но коррупционные дела вести оказалось несравнимо сложнее, чем он предполагал, — на каждом шагу возникали препятствия, дела разваливались, свидетели внезапно меняли показания, документы пропадали из архивов в самый неподходящий момент, будто сама система была выстроена таким образом, чтобы защищать себя от подобных ему идеалистов.

Но однажды он вышел на след крупного министра, чья причастность к целой сети коррупционных схем была практически доказана, — многолетнего, кропотливого расследования, десятков бессонных ночей, потраченных на изучение финансовых документов и банковских переводов, — и уже почти добился его ареста, когда министр, осознав неизбежность разоблачения, решил не просто избежать наказания, а утащить Гектора за собой в бездну.

Он нанял двух убийц, которые лишили жизни жену и дочь Гектора, а затем сожгли его дом дотла — не оставив ничего, кроме пепла и обугленных стен, ничего, что напоминало бы о прожитых вместе годах.

Видеозапись этого он отправил напрямую на рабочий компьютер Гектора, снабдив её коротким, издевательским сообщением о том, что теперь они квиты.

Гектор впал в бешенство, не находящее выхода, — он ничего не мог сделать, даже добраться до самих наёмников, поскольку те успели бежать во Францию раньше, чем он узнал об их существовании, растворившись где-то в чужой стране под чужими именами, недосягаемые для правосудия, которому он посвятил всю свою взрослую жизнь.

В ту же ночь Гектор пошёл вешаться.

Он рассказывал об этом с той же ровной, почти отстранённой интонацией, с которой описывал угон машин много лет назад, — будто это была не собственная, пережитая им попытка расстаться с жизнью, а история, случившаяся с кем-то другим, кого он когда-то давно знал.

Но верёвку, уже наброшенную на его шею, сожгла женщина в элегантной, дорогой одежде, появившаяся из ниоткуда в его разгромленном, полусгоревшем доме, — так же внезапно, как позже старик появился передо мной на мосту.

Она рассказала ему об апостолах и одарила его силой огня, сказав, что теперь он способен исправить всю Германию этим пламенем — выжечь коррупцию до самого корня, начиная с того самого министра, что отнял у него всё, а затем, возможно, и дальше, охватывая всю прогнившую систему, частью которой Гектор когда-то пытался стать изнутри, чтобы изменить её, и которая вместо этого сломала его окончательно.

Гектор замолчал, глядя прямо перед собой на пустую дорогу, тянущуюся к горизонту.

— С тех пор я нашёл того министра, — сказал он тихо, после долгой паузы. — И того богача тоже. Обоих. Но это уже другая история.

Глава 29. Порядок вещей

Комната была залита кровью — тёмными, уже подсыхающими по краям лужами, растёкшимися по татами, некогда безупречно чистым, а теперь пропитанным до самой основы. Раздвижные перегородки, разделявшие некогда элегантное помещение, были пробиты в нескольких местах, обнажая деревянный каркас, а на стенах, там, где ещё недавно висели свитки с каллиграфией, темнели брызги, складывающиеся в хаотичный, беспорядочный узор.

Мужчина с длинным, туго стянутым хвостом чёрных, как уголь, волос стоял посреди этого разгрома неподвижно, будто хаос вокруг него был не более чем декорацией, не заслуживающей его внимания. Десятки тел, облачённых в дорогие, но теперь безнадёжно испорченные костюмы, лежали вокруг — кто-то ничком, кто-то навзничь, застигнутые смертью в самых разных позах, — а воздух был наполнен тем особым, металлическим запахом, что сопутствует любому месту массового кровопролития.

Перед ним, на коленях, стоял последний из них — крупный мужчина, чьи предплечья и шею покрывали замысловатые, искусно выполненные татуировки, свидетельствующие о десятилетиях службы клану, каждый узор которых рассказывал историю верности, испытаний, пройденных ради места в иерархии, которая теперь переставала существовать. Дракон, обвивающий левое предплечье, пионы, распустившиеся вдоль ключицы, — всё это было делом рук мастера, чьё искусство теперь навсегда останется незавершённым эпитафией на коже мертвеца. Он не молил о пощаде. Он просто ждал, склонив голову, будто принимал неизбежное с той же покорностью, с какой принимал приказы всю свою жизнь, — последний акт дисциплины перед лицом человека, чья репутация опережала его появление в любом клане задолго до личной встречи, чьё имя произносили шёпотом даже те, кто никогда не видел его лица.

Через секунду его голова упала на пол, покатившись по татами и остановившись у ног одного из уже мёртвых соратников.

Мужчина с хвостом — Аянобу, как называли его немногие, кому позволялось произносить это имя вслух, — вытер лезвие собственной ладони, покрытой кровью, о рукав своего кимоно, движением настолько отточенным, что оно выглядело почти ритуальным, лишённым какой-либо спешки или удовлетворения. Для него это была просто работа, доведённая до совершенства годами практики.

А затем, в доли секунды, он оказался в совершенно другом месте.

Не телепортация в привычном смысле — со стороны это выглядело бы именно так, мгновенным исчезновением из одной точки и появлением в другой, — но на деле время вокруг него замедлилось настолько, что его собственное движение, оставаясь физически преодолением реального расстояния, происходило быстрее, чем способен уловить человеческий глаз, быстрее, чем сама реальность успевала зафиксировать его перемещение. В момент замедления его тело менялось — мышцы наливались нечеловеческой силой, суставы двигались с той плавностью, что превосходила любые пределы естественной анатомии, а изо рта начинал сочиться тонкий, зеленоватый туман, стелющийся за ним подобно шлейфу, растворяющемуся в воздухе через несколько секунд после того, как замедление отпускало реальность обратно в привычный темп. Пока комната с трупами застывала в неподвижности его искажённого восприятия, Аянобу успевал пройти улицы, коридоры, лестничные пролёты за то время, что для стороннего наблюдателя не превышало одного удара сердца, — целый город, замерший вокруг него, будто картина, написанная маслом, пока он один продолжал двигаться сквозь неё.

Он появился в просторном, отделанном тёмным деревом кабинете одного из правительственных зданий, где его уже ждали.

Мужчина за столом — один из глав правительства, чьё лицо не сходило с экранов телевизоров, но чьё истинное влияние простиралось куда дальше публичных должностей, куда дальше того, что было известно широкой публике, — поднялся, встречая гостя с почтительным, но не подобострастным поклоном, тем особым балансом уважения и достоинства, что свойственен людям, привыкшим одновременно командовать и подчиняться в зависимости от того, с кем они имеют дело в данный конкретный момент.

— Семпай Аянобу, — произнёс он, и в его голосе звучала искренняя благодарность, — примите мою признательность за то, что помогаете отечеству избавиться от мусора, каким являются якудза. Ещё на один клан меньше — и улицы Осаки станут чище на одно поколение вперёд. Совет уже обсуждает, как отблагодарить вас должным образом за столь быструю и решительную работу.

— Для меня честь быть человеком власти, — ответил Аянобу, и голос его был ровным, лишённым какой-либо гордости или самодовольства, будто он констатировал простой, очевидный факт. — Нет ничего важнее, чем порядок вещей. Хаос — это болезнь, а я всего лишь инструмент лечения.

Чиновник кивнул, удовлетворённый этим ответом, и жестом предложил гостю сесть, хотя Аянобу остался стоять, будто сидение было привилегией, которой он не считал нужным пользоваться в присутствии человека, чьи распоряжения он выполнял, — субординация, которую он соблюдал с той же строгостью, что и все остальные ритуалы своей жизни.

— В Китае сейчас происходит нечто похожее, — сказал чиновник, переходя к делу без лишних предисловий, его тон стал заметно серьёзнее, а пальцы сцепились на поверхности стола с той нервозностью, что выдавала истинный масштаб тревоги, скрываемой за официальной вежливостью. — Кто-то, обладающий силами, подобными вашим, разрушает собственное правительство изнутри. Землетрясения, движущиеся армии из глины, гражданская война на севере страны — всё это уже не укладывается в рамки внутренних дел одного государства. Это не может стать нормой. Нам нужно либо помочь тамошним властям подавить его, либо помочь самому этому избранному укрепиться, — но в любом случае действовать так, чтобы выгода в итоге досталась Японии, а не кому-либо ещё, кто попытается воспользоваться хаосом раньше нас.

Аянобу молча извлёк из-за пазухи свою карту — плотный, потемневший от времени картон, с изображением фигуры, держащей весы в одной руке и меч в другой, — и посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, прежде чем убрать обратно, будто сверяясь с чем-то, известным лишь ему самому.

— Я всегда выполню задание, данное мне моим соратником, — сказал он, склонив голову в коротком, формальном поклоне. — Судьба Китая будет решена так, как это принесёт наибольшую пользу нашей стране. Я немедленно начну приготовления.

Он развернулся к выходу, и на мгновение зеленоватый туман снова заклубился у его губ, прежде чем чиновник успел произнести хоть слово благодарности вслед уже опустевшему креслу, где секунду назад стоял его гость, оставив после себя лишь лёгкий, быстро рассеивающийся запах, отдалённо напоминающий грозовой озон.

Мы ехали уже несколько часов, когда я решил, что дальнейшее молчание между мной и Лизой становится хуже любого возможного разговора.

Я прокручивал в голове десятки различных подходов — от прямого извинения, звучавшего слишком театрально даже в моём собственном воображении, до полного игнорирования произошедшего, будто ничего не случилось, — но ни один из них не казался достаточно честным, чтобы преодолеть ту дистанцию, что выросла между нами за последние двое суток. Впервые за долгое время я не был уверен в результате заранее, не мог просчитать реакцию собеседницы с привычной точностью, и это неведение раздражало меня почти так же сильно, как сама ситуация.

Она сидела на заднем сиденье, глядя в окно с тем отстранённым, замкнутым выражением лица, которое сохраняла с момента нашей стычки у машин, — но теперь, в дневном свете, пробивавшемся сквозь пыльное стекло, я мог разглядеть, насколько сильно она устала. Тени под глазами, бледность, не связанная только с раной, потрескавшиеся от долгого молчания губы — всё это складывалось в картину человека, который держится из последних сил, но продолжает держаться, потому что альтернативы попросту не существует.

Гектор вёл машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу, — то ли из деликатности, то ли из полного равнодушия к тому, что происходило между мной и Лизой, я не мог определить наверняка, но был благодарен за это молчание, за отсутствие свидетеля моей неловкости, за то, что он не пытался вмешаться или прокомментировать происходящее хотя бы одним словом.

— Как твоя рана? — спросил я, стараясь, чтобы голос прозвучал нейтрально, без малейшего намёка на манипуляцию, хотя сама привычка просчитывать эффект собственных слов никуда не делась, продолжая работать где-то на фоне, независимо от моих сознательных намерений.

Лиза не ответила сразу.

Она продолжала смотреть в окно ещё несколько долгих секунд, будто взвешивая, стоит ли вообще удостаивать меня ответом, и я уже приготовился к очередному раунду молчания, растягивающегося на неопределённое время, возможно, до самого конца этой дороги.

— Болит, — сказала она наконец, коротко, не оборачиваясь, но хотя бы произнеся это вслух, а не просто проигнорировав вопрос полностью.

Это было больше, чем я получал от неё за последние двое суток, и я, как ни странно, ощутил нечто похожее на облегчение — тёплое, почти забытое чувство, которое давно перестал ассоциировать с этой конкретной девушкой, чьё молчание за последние двое суток успело стать для меня привычным, почти невыносимым фоном каждой минуты этого пути.

— Я не... — начал я, но осёкся, не находя подходящих слов среди заготовленных, отрепетированных фраз, которые казались теперь фальшивыми даже мне самому, будто их швы были слишком очевидны, слишком грубы для того, кто уже видел меня в самом неприглядном свете. — То, что случилось с водителем. Я не выбирал это. Рука... она просто двинулась сама. Я до сих пор не понимаю до конца, как это произошло.

— А главарь? — спросила Лиза, наконец повернувшись ко мне, и в её взгляде не было прежней паники, только усталая, изучающая настороженность, будто она искала в моём лице подтверждение чему-то, что уже подозревала. — Его ты тоже не выбирал убивать?

Я замолчал.

Лгать сейчас, глядя ей прямо в глаза, показалось мне вдруг невозможным — не потому что совесть внезапно проснулась, а потому что я слишком хорошо помнил, как быстро она распознавала фальшь в моём голосе, ещё со школы, задолго до того, как у меня появился повод для настоящей, глубокой лжи. Любая попытка солгать сейчас обернулась бы новым, куда более глубоким провалом доверия, чем честность, какой бы неприятной та ни оказалась.

— Нет, — сказал я. — Его я выбрал сам. Он знал слишком много и слишком мало одновременно — и я решил, что это того стоило. Мог бы солгать, но не стал — тебе, по крайней мере, не сейчас.

Лиза долго молчала, изучая моё лицо с выражением, которое я не мог до конца расшифровать, — не одобрение, но и не прежний, парализующий ужас, что-то среднее, более сложное, требующее времени на осмысление, которого у неё, судя по всему, ещё не было, а может, и не будет ещё очень долго.

— Спасибо, что не соврал, — сказала она наконец, тихо, и вновь отвернулась к окну, будто эта короткая фраза исчерпала весь запас слов, который она готова была потратить на меня в этот конкретный момент дороги, оставляя всё остальное на потом, на неопределённое будущее, в котором мы ещё, возможно, вернёмся к этому разговору.

Разговор на этом оборвался — она не бросилась обнимать меня, не сказала, что прощает, не предложила сесть рядом, не сделала ничего из того, что сделала бы прежняя, доконтрактная версия наших отношений, та Лиза, что кидалась с сумкой на вооружённого противника без малейшего расчёта на собственную безопасность, — но что-то неуловимо изменилось в самом воздухе машины, будто крошечная трещина в стене между нами перестала расти, хотя бы на время, хотя бы до следующего повода для отдаления.

Этого было мало.

Но, как ни странно, впервые за последние два дня мне не хотелось требовать большего, не хотелось давить, манипулировать, вытягивать из неё больше, чем она готова была дать добровольно. Возможно, впервые в жизни я позволил себе довольствоваться тем малым, что мне предложили, не пытаясь вырвать остальное силой убеждения, — и это незнакомое ощущение странным образом не вызывало во мне привычного раздражения от недополученного результата.

Глава 30. Дорога на юг

Дни начали сливаться друг с другом почти сразу, стоило нам покинуть деревню и взять курс на юг, — усталость, недосып и однообразие пейзажа за окном стирали границы между утром и вечером быстрее, чем мы успевали это заметить, превращая путь к границе в череду похожих друг на друга эпизодов, разбавленных редкими вспышками опасности.

Первый день дороги на юг прошёл в напряжённом, но относительно спокойном темпе.

Мы держались просёлочных дорог, избегая крупных трасс и городов, где риск наткнуться на остатки Триады или военные патрули был выше всего, петляя мимо рисовых полей и заброшенных ферм, чьи хозяева, судя по всему, снялись с места ещё в первые дни хаоса, оставив после себя лишь распахнутые настежь двери и одичавших кур, бродящих по дворам. К полудню нас нагнала группа мотоциклистов — судя по татуировкам и характерным жестам, ещё одна ячейка той же организации, чей главарь всё ещё числился среди пропавших без вести где-то на границе округа, — их было четверо, и они держались настолько уверенно, что явно рассчитывали на лёгкую добычу.

Стычка вышла короткой: Гектор вывел из строя переднего байкера точечной вспышкой пламени, отбросившей того с мотоцикла на добрый десяток метров прямо в придорожную канаву, а я, не тратя времени на копьё, просто открыл трещину прямо на пути у второго преследователя, вынудив его резко вильнуть в кювет вместе с мотоциклом. Оставшиеся двое, увидев участь товарищей, предпочли развернуться и скрыться в облаке дорожной пыли.

Одного из мотоциклистов, оглушённого падением, мы взяли живым, оттащив его за придорожные кусты, подальше от глаз редких прохожих, которые могли бы наткнуться на эту сцену.

Допрос в придорожной канаве занял не больше десяти минут — парень оказался мелкой сошкой, недавно вступившей в ряды, знавшей о наших передвижениях не больше слухов, гулявших среди рядовых бойцов после гибели их непосредственного командира. Он путано рассказывал о растерянности внутри их конкретной, локальной ячейки — всего лишь одного из бесчисленного множества звеньев организации, чьё истинное влияние простиралось на континенты, а не ограничивалось этим забытым, охваченным войной регионом, — о том, что несколько рядовых бойцов уже разбежались, не дождавшись новых указаний сверху. Но ничего из этого не приближало нас ни на шаг к разгадке личности женщины, отдавшей заказ на наши головы. Ничего нового, ничего полезного, кроме подтверждения того, что мы уже знали: мы зацепили лишь крошечный, ничего не значащий отросток чудовища, чьи истинные масштабы вряд ли вообще заметили бы потерю пары мелких региональных боссов.

Гектор отпустил его с разбитой губой и строгим наказом не соваться на нашем пути снова, и парень скрылся в кустарнике так быстро, будто боялся, что решение могут пересмотреть.

Ночевали в кабине машины, по очереди дежуря, — Гектор настоял на этом с той же непреклонностью, с какой настаивал на любых мерах предосторожности, невзирая на явную усталость, читавшуюся в каждом его движении.

Второй день дался тяжелее — дорога петляла среди холмов, всё дальше уводя нас от крупных населённых пунктов, а военных постов становилось заметно больше, каждый следующий выглядел серьёзнее предыдущего, будто с каждым километром на юг ощущение приближающегося хаоса становилось всё осязаемее. Пейзаж вокруг менялся почти незаметно для глаза, но неотвратимо — рисовые террасы уступали место более диким, менее окультуренным склонам, а редкие деревни, попадавшиеся на пути, выглядели всё более настороженными, всё менее расположенными к случайным путникам. Дважды нам приходилось останавливаться и предъявлять нефритовые таблички Императора, надеясь, что местные, повидавшие достаточно странного за последние дни, просто отмахнутся от очередной непонятной диковины, — и, к нашему удивлению, срабатывало каждый раз, стоило лишь придать голосу достаточно уверенности, а взгляду — достаточно равнодушного превосходства, с каким Гектор умел разговаривать с людьми в форме.

Лиза впервые за долгое время задала мне вопрос не по необходимости, а из чистого любопытства — поинтересовалась, что означают иероглифы на табличке, пока мы стояли в очереди перед очередным блокпостом. Я не знал ответа, и признание в этом незнании, как ни странно, разрядило часть повисшего между нами напряжения лучше любых извинений, — будто маленькая, безобидная брешь в моей обычной уверенности во всём оказалась куда убедительнее любых слов, которые я мог бы подобрать.

Вечером мы разбили короткий привал у пересохшего русла реки, среди камней, ещё хранивших дневное тепло. Гектор долго молчал, глядя на угасающий костёр, а затем без предисловий рассказал, что где-то в этих краях когда-то бывал с семьёй в отпуске, — единственное воспоминание, которым он поделился добровольно, без единого наводящего вопроса с моей стороны, и голос его при этом звучал странно, будто он сам удивлялся тому, что решился произнести это вслух.

На третий день мы столкнулись с проблемой иного рода — не с Триадой, а с обычными, куда более разрозненными бандитами, промышлявшими грабежом машин на опустевших после начала гражданской войны трассах, людьми, которых нужда и хаос превратили в хищников быстрее, чем они сами успели это осознать. Их было пятеро, вооружённых мачете и старыми охотничьими ружьями, выскочивших из придорожных зарослей с тем отчаянным напором, что свойствен людям, поставившим на карту слишком многое, чтобы отступать, — против нас они не продержались и минуты.

Гектор разобрался с тремя короткими, экономными вспышками пламени, а я обезоружил оставшихся двоих несколькими быстрыми ударами древком копья, не утруждая себя более серьёзными мерами против людей, чья единственная вина заключалась в банальной, вынужденной нищете, а не в связи с чем-то большим и зловещим. Что-то в этом разграничении — кого убивать, а кого просто обезвредить — далось мне на удивление легко, будто я давно уже начал вести собственный, невидимый учёт того, кто заслуживает смерти, а кто нет, не задумываясь, когда именно я успел этому научиться.

Мы взяли одного из них для допроса, хотя особой надежды на полезную информацию уже не питали, скорее по привычке, чем из реального расчёта на успех.

Как и следовало ожидать, парень знал только собственную деревню и слухи о хаосе на севере. Про избранных, апостолов или Орден он не слышал ровным счётом ничего — его интересовали только бензин и содержимое багажников проезжающих машин, способные прокормить семью ещё одну неделю. Гектор задал ему с десяток вопросов по накатанной схеме, методично, почти механически, но ответы неизменно сводились к растерянному пожатию плечами и путаным извинениям.

— Впустую, — констатировал Гектор, отпуская бандита восвояси. — Так же, как и в прошлый раз, и, боюсь, как и в следующий.

Я всё чаще ловил себя на мысли, что подобные допросы становятся ритуалом скорее по инерции, чем по расчёту, — привычкой хвататься за любую ниточку, даже заведомо бесполезную, лишь бы сохранить иллюзию контроля над ситуацией, которая с каждым днём казалась всё более хаотичной и неподвластной нашему пониманию.

Четвёртый день пролетел почти незаметно, растворившись в однообразии дороги, — горы становились круче, растительность гуще, воздух влажнее, предвещая приближение границы и той самой густой, почти осязаемой тропической сырости, которая, судя по рассказам, ожидала нас в Мьянме. Дорога сузилась до едва различимой колеи, петляющей между поросшими лесом склонами, а сигнал телефона окончательно исчез где-то ещё утром, оставив нас в информационном вакууме, к которому, как ни странно, было легче привыкнуть, чем я ожидал.

Гектор объяснил, что дальше двигаться придётся осторожнее: пограничные патрули здесь традиционно были строже, а нефритовые таблички Императора едва ли произведут впечатление на военных, привыкших к куда более серьёзным документам и куда менее склонных к суевериям, чем измождённые постовые полицейские в глубине страны.

— Придётся искать обходной путь, — сказал он, разворачивая на капоте машины потрёпанную бумажную карту, найденную ещё в одном из брошенных домов, водя пальцем вдоль тонкой, едва обозначенной линии границы. — Есть тропы, которыми контрабандисты пользуются десятилетиями, — для оружия, для наркотиков, для всего, что выгоднее провозить в обход официальных постов. Если повезёт, найдём проводника в одной из приграничных деревень, готового закрыть глаза на наш акцент за достаточную сумму.

Лиза в тот вечер впервые за долгое время села рядом со мной у костра — не вплотную, но достаточно близко, чтобы это можно было счесть жестом, а не случайностью, достаточно близко, чтобы я почувствовал тепло, исходящее от небольшого огня, отражённое в её присутствии. Мы почти не разговаривали, ограничиваясь редкими, ничего не значащими фразами о погоде и предстоящей дороге, но само её присутствие ощущалось иначе, чем прежде, — не вынужденным соседством, продиктованным нехваткой места в машине, а чем-то похожим на робкое, ещё не до конца оформившееся доверие, которое я боялся спугнуть неосторожным словом или излишней настойчивостью.

На пятый день, остановившись на ночлег в очередной заброшенной придорожной постройке — судя по остаткам вывески, некогда служившей небольшой закусочной для дальнобойщиков, — Лиза вдруг поймала слабый сигнал сотовой связи, редкость для этих гористых, отрезанных от цивилизации мест, и погрузилась в свой телефон с тем напряжённым вниманием, которое всегда предвещало нечто важное.

Несколько минут она листала новостную ленту молча, её лицо становилось всё серьёзнее, а пальцы замирали над экраном чаще, чем требовалось для обычного просмотра, будто каждая новая строчка добавляла ещё один кирпичик к тревоге, разраставшейся в её взгляде.

— Вам стоит на это посмотреть, — сказала она наконец, поворачивая к нам экран.

Мы с Гектором придвинулись ближе, склонившись над небольшим, потрескавшимся дисплеем в полумраке комнаты, освещённой лишь огоньком свечи.

На видео транслировался прямой эфир — судя по интерфейсу и счётчику в углу экрана, шёл он уже несколько часов подряд, — с площади, до отказа заполненной людьми, стоявшими на коленях перед высокой трибуной, ряд за рядом, насколько хватало обзора камеры. На трибуне возвышалась знакомая фигура: рыжие, почти багровые косы, спускающиеся по спине на добрых полметра, и голос, разносившийся над толпой с той силой, что не могли объяснить обычные лёгкие, усиленный не микрофоном, а чем-то куда более пугающим.

— Это она, — сказал я, чувствуя, как внутри поднимается смесь узнавания и тревоги. — Женщина из Индии. Та самая, с новостной сводки.

Гектор придвинулся ещё ближе, вглядываясь в экран с непроницаемым выражением лица, его глаза быстро скользили по деталям кадра — толпе, охране, архитектуре здания на заднем плане.

— Судя по счётчику зрителей, — сказал он, — за ней сейчас наблюдают несколько сотен тысяч человек одновременно, не считая тех, кто физически присутствует на площади. И, если верить подписи под видео, трансляция идёт напрямую из Дели, в реальном времени.

— Значит, либо главарь бандитов солгал нам, либо ошибся, — сказал я, пытаясь сопоставить это зрелище с образом женщины, якобы заказавшей наши головы через посредничество насквозь прогнившей преступной сети на другом конце континента, — либо это не та женщина, которая заказала наши головы, а какая-то другая, связанная с тем же культом.

Лиза, не дожидаясь моего решения, уже листала архив канала — десятки прошлых трансляций, выложенных одна за другой, с датами и точным временем начала каждой.

— Смотрите, — сказала она, останавливая палец на записи пятидневной давности. — Это тот самый день. Час, когда главарь говорил, что встретил её лично в Сиане.

Она открыла запись. Трансляция шла без перерыва — та же трибуна, та же толпа, тот же голос, — и метка времени в углу экрана совпадала с показаниями главаря почти до минуты.

— Она не могла быть в двух местах одновременно, — сказал Гектор, подавшись вперёд, его голос стал жёстче. — Если это не смонтированная запись, а прямой эфир, как заявлено, — значит, либо главарь солгал нам от начала до конца, либо кто-то другой выдавал себя за неё, пользуясь её именем и её репутацией, пока настоящая женщина ни сном ни духом не знала о заказе на наши головы.

— Либо и то, и другое сразу, — сказал Гектор мрачно, не отрывая взгляда от экрана. — В любом случае, у нас появилась цель, куда более конкретная, чем расплывчатые слухи и вымученные показания мелких бандитов. Даже если она не та, кого мы ищем лично, — она явно связана со всем происходящим достаточно тесно, чтобы разобраться с этим на месте, а не гадать вслепую по обрывкам чужих рассказов.

Я посмотрел на Лизу, а затем снова на застывшее на экране изображение исступлённой, коленопреклонённой толпы, тянущей руки к небу в едином, синхронном порыве обожания.

— Значит, следующая остановка — Индия, — сказал я.

Никто не возразил.

Свеча догорала, отбрасывая последние, дрожащие тени на стены заброшенной закусочной, а где-то за много сотен километров отсюда женщина с рыжими косами продолжала вещать перед сотнями тысяч коленопреклонённых слушателей, даже не подозревая, что трое усталых, израненных путников уже приняли решение отправиться прямо к ней.

Глава 31. Индийский океан

Переход через границу занял остаток ночи и большую часть следующего утра.

Проводник, найденный Гектором в приграничной деревне за щедрую пачку юаней, провёл нас по едва различимой тропе сквозь густые джунгли, минуя официальные посты стороной, — путь оказался изматывающим, но обошёлся без единого инцидента, если не считать пары часов, проведённых по колено в грязи горного ручья, да одного скользкого спуска, едва не стоившего Гектору вывихнутой лодыжки. К полудню мы уже сидели в кузове грузовика, следующего в сторону границы с Индией, а ещё через двое суток, сменив несколько попутных машин и один старый автобус с выбитыми стёклами, добрались до Дели, купив билеты на внутренний перелёт остатками наличных, вырученных Гектором за угнанные бандитские машины.

Первое, что мы поняли, едва ступив в здание аэропорта, — это истинный масштаб происходящего.

Листовки были повсюду.

Они лежали стопками на стойках регистрации, были расклеены на стеклянных перегородках, свисали с информационных стендов рядом с расписанием рейсов, — на десятке языков сразу, английском, хинди, мандаринском, испанском, даже на русском, будто организаторы позаботились о том, чтобы ни один прилетающий иностранец не остался в неведении. Ни одна из них не называла происходящее культом напрямую. Формулировки были куда изящнее: «спасительная лекция буддийских монахов», «недавно обретённое учение, восходящее напрямую к словам самого Будды», «вход свободный, обед для всех присутствующих включён» — набор фраз, тщательно подобранных так, чтобы звучать безобидно, почти благотворительно, скорее приглашением на духовный ретрит, чем на что-либо более зловещее.

— Если вспомнить, что первая новость об этом культе появилась ещё до нашей поездки в Китай, — сказал я, разглядывая одну из листовок, отпечатанную на плотной, дорогой бумаге, с золотым тиснением по краю, — то темпы роста за такой короткий срок попросту чудовищны. Это не стихийное религиозное движение, зарождающееся органически из проповедей одного человека. Это спланированная, хорошо профинансированная кампания, работающая с эффективностью, которую позавидовала бы любая транснациональная корпорация.

Гектор молча кивнул, забирая у меня листовку и вглядываясь в мелкий шрифт внизу страницы, где значился адрес какого-то фонда, якобы организующего мероприятие, — название звучало нарочито нейтрально, безлико, не выдавая ровным счётом ничего о своих истинных источниках финансирования.

Мы вышли из здания аэропорта — и первое, на что я обратил внимание, был цвет глаз.

Едва ли не каждый третий человек на привокзальной площади — таксисты, носильщики, случайные прохожие, спешащие по своим делам, торговцы, разложившие товар прямо на асфальте, — обладал глазами настолько ярко-красными, что это выглядело почти неестественно, лишённое даже намёка на воспаление или усталость, будто сама радужка была выкрашена в этот оттенок намеренно, с той же уверенной точностью, с какой был выкрашен мой собственный левый глаз в фиолетовый. Многие из них бормотали что-то себе под нос, едва слышно, ритмично, в едином, почти гипнотическом темпе, а завидев случайного, растерянного иностранца, тут же поворачивались в его сторону, подзывая жестом, приглашая подойти ближе, с той же механической синхронностью, с какой действовала бы единая, распределённая между сотнями тел нервная система.

Один из таких мужчин, немолодой, в потрёпанной, но опрятной одежде, заговорил на ломаном английском, стоило нам приблизиться к стоянке такси.

— Приходите на лекцию Пророка, — сказал он, и его красные глаза при этом смотрели сквозь нас, будто фокусировались на чём-то, находящемся значительно дальше нашей троицы, будто он видел не троих усталых путников, а нечто иное, различимое лишь ему одному. — Она всё объяснит. Она спасёт вас, как спасла меня.

— От чего именно она вас спасла? — спросила Лиза, не удержавшись от вопроса, несмотря на явное беспокойство, читавшееся в её голосе и в том, как она невольно отступила на полшага назад.

Мужчина моргнул — медленно, почти механически, будто сама команда моргания требовала от его тела сознательного, замедленного усилия, — и повторил, будто не расслышал вопроса вовсе:

— Приходите на лекцию Пророка. Она спасёт вас, — ответил мужчина.

Мы поспешили отойти, не вступая в дальнейший разговор, чувствуя себя так, будто едва избежали чего-то, чему сами не могли дать точного названия, но что ощущалось столь же реальным, как и любая физическая опасность, с которой мы сталкивались прежде.

Гектор, Лиза и я застыли на несколько долгих секунд, осмысливая увиденное, — масштаб происходящего давил куда сильнее, чем любые новостные сводки, которые мы успели изучить за последние дни, куда сильнее даже, чем стрим, который мы смотрели на экране телефона всего несколько дней назад в заброшенной постройке где-то посреди китайской глубинки. Одно дело — видеть толпу через камеру, ограниченную рамками экрана. Совсем другое — стоять посреди города, который эта толпа, судя по всему, поглотила целиком, без остатка.

— Если Император казался великим благодаря собственной сути, благодаря тому, кем он был сам по себе, — сказал я наконец, обращаясь к Гектору, — то этот культ кажется великим совсем по другой причине. Не благодаря личности. Благодаря масштабу. Численности. Скорости, с которой он поглощает целый город.

Гектор не ответил, но по его лицу было видно, что он полностью согласен с этой оценкой.

Мы побрели по улицам, стараясь держаться незаметно, минуя переполненные рынки и узкие переулки, провонявшие специями и раскалённым на солнце асфальтом, и вскоре начали замечать статуи.

Они стояли буквально на каждом перекрёстке — изображения женщины с длинными, заплетёнными в косы волосами, вырезанные из камня с поразительной, почти пугающей детализацией, будто мастера работали над ними не первый месяц, оттачивая каждую складку одежды, каждую прядь, спускающуюся по каменным плечам. Некоторые статуи достигали трёх метров в высоту, возвышаясь над потоком прохожих, которые проходили мимо с той же почтительностью, с какой проходят мимо храмов, — кто-то останавливался положить цветок к подножию, кто-то просто склонял голову на мгновение, не прерывая шага.

Но статуи выглядели совсем свежими, будто установили их совсем недавно, — камень ещё не успел потемнеть от городской пыли и выхлопных газов, а постаменты сохраняли острые, необветренные грани, лишённые даже намёка на многолетнюю патину, естественную для индийского климата.

— Это невозможно построить так быстро, — тихо сказала Лиза, останавливаясь перед одной из статуй в человеческий рост, разглядывая тщательно проработанные складки каменной одежды, каждую морщинку у глаз, высеченную с почти портретной точностью. — Обычному скульптору потребовались бы недели на одну такую фигуру, а их здесь десятки, если не сотни, разбросанных по всему городу.

— Если только это действительно обычные скульпторы, — заметил Гектор мрачно, проводя пальцами по гладкой, будто отполированной поверхности камня.

Никто не нашёлся с ответом на это замечание.

Спустя примерно час блужданий по запруженным улицам, то и дело сверяясь с указателями, наспех намалёванными на стенах домов явно теми же организаторами, что и листовки, мы наконец добрались до предполагаемого места сбора верующих.

Открывшееся зрелище лишило меня дара речи на добрых несколько секунд.

Толпа, простиравшаяся перед нами, не была толпой в привычном понимании этого слова, — она была океаном, живым, дышащим, колышущимся океаном человеческих тел, где каждый отдельный человек казался не более чем каплей в необъятной, безбрежной массе. Головы, плечи, поднятые к небу руки сливались в единое, пульсирующее пространство, простиравшееся до самого горизонта, насколько хватало глаз, — ни начала этой толпы, ни, тем более, самой сцены не было видно с того места, где мы стояли, растворённые где-то в общем, безликом множестве. Гул тысяч голосов, сливающихся в неразборчивый, монотонный ропот, давил на уши физически, будто сам воздух сгустился под весом этого коллективного, синхронного дыхания.

Оценить количество собравшихся не представлялось возможным — цифры, которые приходили на ум, казались слишком абсурдными, чтобы в них поверить, но и отбросить их как преувеличение не получалось, стоя посреди этого зрелища.

— Их же миллионы, — прошептала Лиза, крепче сжимая мою руку, — сама того не замечая, будто инстинктивно искала опору среди этого подавляющего, необъятного зрелища.

— Нам нужно подобраться ближе, — сказал я, чувствуя, как решимость перевешивает растерянность, всё ещё не до конца оправившись от масштаба увиденного. — Идти пешком через это — потратим весь день и, скорее всего, потеряем друг друга в давке. Лиза, Гектор, вам стоит войти в мой карман. Я проберусь ближе по трещинам и вытащу нас прямо к сцене.

Лиза бросила на меня короткий, всё ещё немного настороженный взгляд, но кивнула без возражений, явно доверяя моему плану больше, чем доверяла бы ещё неделю назад, а Гектор молча шагнул к раскрывшейся передо мной трещине, увлекая Лизу за собой.

Оставшись один, я мысленно обратился ко второй сущности внутри себя — той, с кем заключил контракт, — с просьбой создать достаточно много опорных ступеней из трещин, чтобы преодолеть расстояние до самых трибун по воздуху, минуя человеческое море внизу.

Фигура рассмеялась где-то на задворках моего сознания, тем самым знакомым, слегка издевательским смехом, от которого по спине неизменно пробегал холодок, сколько бы раз я его ни слышал.

«Раз это приближает выполнение контракта, — сказала она, — так и быть, помогу. Не хочу, чтобы мой король застрял в дорожной пробке из фанатиков».

Трещины начали затвердевать под моими ногами одна за другой, превращаясь в подобие невидимой, но вполне осязаемой лестницы, парящей высоко над головами индийцев, каждая ступень возникала на долю секунды раньше, чем я успевал на неё опереться, будто пространство читало мои намерения прежде, чем я успевал их до конца осознать. Я побежал по ним, ощущая под ступнями твёрдую, пружинящую поверхность, которой не должно было существовать в принципе, — и внизу, среди толпы, начали раздаваться изумлённые, испуганные крики, когда люди замечали европейца, бегущего прямо по воздуху над их головами. Кто-то указывал пальцем вверх, кто-то падал на колени, будто само моё появление могло быть частью запланированного зрелища, а кто-то просто застывал с открытым ртом, провожая меня взглядом.

Расстояние оказалось куда больше, чем я предполагал изначально, — даже по воздуху, по прямой, без необходимости огибать препятствия, путь растянулся на добрых пять километров плотно спрессованной, кричащей человеческой массы, простиравшейся подо мной единым, нескончаемым ковром голов и поднятых рук. Я бежал, не позволяя себе останавливаться, чувствуя, как силы медленно, но неуклонно иссякают с каждым новым шагом по этой призрачной лестнице, а лёгкие горели от напряжения, будто я не просто бежал, а карабкался в гору без остановки.

Наконец, спустя, казалось, целую вечность, я оказался на крыше одного из невысоких зданий, стоящих в опасной близости от сцены, — достаточно близко, чтобы разглядеть детали трибуны без необходимости продираться сквозь миллионы коленопреклонённых тел, и достаточно вымотанным, чтобы на мгновение просто рухнуть на колени, восстанавливая дыхание.

Там уже ждали Гектор и Лиза, выбравшиеся из моего кармана несколькими секундами ранее, оба напряжённые, оба оглядывающиеся по сторонам с той же настороженностью, что не покидала меня самого с момента прибытия в этот город.

— Ты в порядке? — тихо спросила Лиза, заметив, как тяжело я дышу, опираясь ладонями о колени.

— В порядке, — ответил я, выпрямляясь и стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Просто пять километров по воздуху — это, оказывается, не легче, чем пять километров по земле.

Мы замерли, глядя вниз, на пустующую пока трибуну, ожидая, кто выйдет к этому необъятному, замершему в благоговейном молчании морю верующих, растянувшемуся под нами до самого горизонта.

Глава 32. Бодхи

Эмма сидела в своей тесной, однокомнатной нью-йоркской квартире, глядя на огромную доску, установленную у противоположной стены и увешанную десятками заметок, фотографий и вырезок из газет, скреплённых красной нитью в замысловатую, только ей понятную паутину связей. В самом центре доски, выведенное жирным маркером, чернело число: 241.

Она долго смотрела на эту цифру, не моргая, обводя её взглядом снова и снова, будто ожидая, что число само по себе подскажет ей следующий шаг, что где-то между двойкой и единицей прячется ответ на вопрос, который она не решалась сформулировать даже наедине с собой, а затем поднялась и подошла к окну, задёрнутому наполовину выцветшей шторой.

Город внизу тонул в хаосе. По улице, прямо под её окнами, катилась пьяная драка — двое мужчин, размахивая бутылками, кричали друг на друга что-то про бессмысленность жизни без выпивки, а вокруг них уже собиралась толпа, подначивающая обоих на новые удары, снимающая происходящее на телефоны вместо того, чтобы разнимать дерущихся. За последние недели подобные сцены стали привычным фоном города, который когда-то гордился своей упорядоченностью, а теперь трещал по швам под грузом собственного, добровольно взращённого запрета.

На заднем плане тихо бормотал телевизор, повторяя одну и ту же сводку по кругу: власти по-прежнему разыскивают серийного убийцу, оставляющего на месте преступлений огромную букву «Е», число жертв которого перевалило за двести сорок и продолжало расти с пугающей регулярностью, примерно по десятку тел в сутки. Общей чертой всех погибших неизменно оказывалось алкогольное опьянение — и потому граждан настоятельно просили воздержаться от выпивки хотя бы на людях, пока преступника не поймают, что, судя по сцене под окном, помогало плохо.

Эмма усмехнулась — коротко, невесело, тем смехом, что появляется у человека, слишком долго работавшего в одиночку и слишком хорошо понимающего пределы собственных возможностей.

— Так я буду ловить алкоголиков всю оставшуюся жизнь, — сказала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, разве что собственному отражению в тёмном стекле окна, — если убивать их по одному, по два за ночь, пока город тонет в них быстрее, чем я успеваю их находить. Но что, если мне поможет такой же избранный, как я сама... Кто-то, кто уже успел набить руку на подобных делах. Да и контракт сам этого требует, если подумать как следует, а не жаться по углам, довольствуясь мелкой, местечковой охотой.

Она подошла к доске и одним движением перевернула её, металлическая рама скрипнула на несостоявшихся петлях.

На обратной стороне была приколота карта Азии, испещрённая пометками, стрелками и обрывками газетных вырезок, скреплённых булавками. Над Китаем красовалась короткая подпись, выведенная тем же жирным маркером: «Война, силы — земля?». Над Индией — другая, обведённая двойным кругом: «Культ, силы — ?».

— Индия куда интереснее, — сказала она, разглядывая карту с прищуром, постукивая ногтем по обведённой пометке, будто уже принимая окончательное решение.

Мы по-прежнему стояли на крыше, глядя вниз, на пустующую трибуну, вслушиваясь в нарастающий гул толпы, который, казалось, набирал силу с каждой минутой ожидания, когда пол сцены внезапно разошёлся с протяжным механическим скрежетом, и из открывшегося проёма медленно поднялась платформа с одинокой фигурой на ней.

Женщина с рыжими, почти багровыми косами.

Её лицо было по-настоящему красивым — настолько, что даже Гектор, обычно невозмутимый, на мгновение задержал взгляд дольше необходимого. Глаза её были красными, как у всех местных фанатиков, — но с одним отличием: внутри каждого зрачка, если приглядеться, крутилась тонкая розовая спираль, будто миниатюрная галактика, заключённая в человеческую радужку.

В руке она держала посох — длинный, тёмного дерева, увенчанный резным навершием, испещрённым письменами, стёршимися от бесчисленных прикосновений за века, если не тысячелетия использования.

— Посох Шести миров, — прошептала Лиза рядом со мной, широко раскрыв глаза, в которых читалось не только узнавание, но и неподдельный, почти академический восторг. — Легендарный посох самого Будды. Я думала, это просто миф, красивая метафора из сутр, а не реальный предмет.

Женщина заговорила на хинди — слова разносились над толпой с той же нечеловеческой силой, что мы слышали ещё в трансляции, теперь усиленной стократно самим фактом личного присутствия, — а затем резко ударила посохом о сцену.

От точки удара во все стороны стремительно расползлись волны — не звуковые в привычном смысле, а красные, светящиеся, отчётливо видимые глазу, будто сам звук обрёл цвет и форму, растекаясь над морем голов концентрическими кругами, каждый следующий шире и бледнее предыдущего. Я никогда прежде не видел ничего подобного — ни в трещинах, ни в пламени Гектора, ни в чём-либо ещё, с чем успел столкнуться за последние недели.

Рядом со мной послышалось тихое бормотание, едва различимое сквозь гул толпы внизу.

Я повернул голову — и увидел, что глаза Лизы стали такими же ярко-красными, как у тысяч людей внизу, а губы её беззвучно шевелились, повторяя слова на языке, которого она никогда не изучала.

Внутри у меня что-то оборвалось — быстрое, острое, почти незнакомое чувство, куда более паническое, чем я готов был признать даже самому себе в этот момент.

Я тут же посмотрел на Гектора — с ним всё было в порядке, ни малейшего следа воздействия, он стоял так же спокойно, как и минуту назад, разглядывая происходящее с прежней собранностью.

— Похоже, её сила не действует на избранных, — сказал Гектор, наблюдая за Лизой с профессиональной, отстранённой оценкой человека, привыкшего анализировать даже самые тревожные ситуации без лишних эмоций.

— Мне похер на теории, — отрезал я, чувствуя, как голос срывается на резкость. — Один из нас попал под влияние. Надо что-то делать, а не рассуждать о механике этой дряни.

— Пока она на сцене, мы ничего не сможем ей сделать, — сказал Гектор, не повышая тона в ответ на мою вспышку. — Нужно спуститься и схватить её, когда она закончит проповедь. Штурмовать сцену на глазах у миллиона фанатиков — не лучшая идея, даже для нас.

Договорить он не успел — три громких удара посоха о сцену подряд разорвали воздух, а следом — низкий, вибрирующий гул, прокатившийся по всей площади, отозвавшийся дрожью даже в досках крыши под моими ногами.

Лиза, всё ещё бормоча что-то на хинди, вдруг резко переключилась на русский, и голос её при этом изменился до неузнаваемости — глубже, ровнее, лишённый всякой привычной мне интонации.

— Подождите, дорогие гости, — произнесла она чужим, не своим тоном, глядя при этом не на меня, а куда-то сквозь меня, точно так же, как смотрели все местные, одержимые этим культом, — с вами я поговорю после, а пока отпущу вашу подружку. Приходите за сцену без оружия через сорок минут — меня заменят на проповеди мои ученики, и мы поговорим об Ордене.

Лиза отшатнулась, схватившись за голову, и застонала, покачнувшись так, что я едва успел придержать её за плечо.

— Я слышала чужие голоса, — прошептала она, моргая, дыхание её сбивалось, будто она только что вынырнула из-под толщи воды. Глаза её вновь стали обычными, карими, испуганными, но уже собственными.

— Мощный контроль над разумом, — сказал я, всё ещё придерживая её за плечо чуть дольше, чем того требовала необходимость, — раз действует на такое количество людей одновременно, да ещё и позволяет говорить их устами напрямую, подчиняя себе не только тело, но и голос. Но зачем ей это — непонятно.

Мы с Гектором решили спускаться тем же способом, что и прежде, — я усадил обоих в карман, но на этот раз выбрал не бег по воздуху, а короткие прыжки внутрь трещин и обратно наружу, шаг за шагом, короткими перебежками сквозь тонкие разломы, возникавшие и схлопывавшиеся за спиной. Медленнее, зато незаметнее — последнее, что нам сейчас было нужно, это очередная волна изумлённых криков, способная привлечь внимание охраны раньше времени.

Мы пробрались под сцену — тесный, неожиданно роскошный лабиринт коридоров, отделанных шёлковыми драпировками и благовониями, совершенно не вязавшийся с образом нищенствующих монахов с листовок, — где нас встретили пятеро мужчин в робах с вышитым на груди изображением красного глаза, идентичного тому, что горел в зрачках самой женщины.

— Скоро пророк спустится к вам, — сказал один из них на чистом, почти безупречном английском, кланяясь с той же механической, отрепетированной покорностью, что я уже видел на привокзальной площади.

Нас усадили в кресла, обитые тёмным бархатом, и предложили чай на подносе с затейливой серебряной чеканкой, но Гектор коротко отказался за всех троих:

— Мы ничего здесь не едим и не пьём.

Служители не стали настаивать, лишь молча склонили головы и отступили к стенам, застыв там подобно статуям, ничем не выдавая своих истинных мыслей, если таковые у них вообще ещё оставались.

Спустя тридцать минут женщина действительно спустилась к нам, и полог у входа мягко колыхнулся, пропуская её внутрь без единого звука шагов.

Вблизи она оказалась ещё красивее, чем издали, — точёные, почти фарфоровые черты лица, гладкая, будто не тронутая временем кожа, — но её рост меня откровенно удивил. От силы сто пятьдесят пять сантиметров, что на сцене совершенно не читалось за счёт платформы и посоха, визуально добавлявших ей внушительности, которой она была лишена в реальности. Рядом с Гектором, возвышавшимся над ней подобно башне, она выглядела скорее его дочерью, чем взрослой женщиной, способной подчинять волю сотен тысяч людей одним ударом посоха о землю, — а сам посох, который она держала с такой лёгкостью, будто он ничего не весил, казался вдвое выше её самой, нелепо, почти комично несоразмерным её хрупкой фигуре.

Минуту мы разглядывали друг друга в упор — она нас, мы её, — взвешивая, оценивая, оба лагеря пытались считать друг с друга то, что скрывалось за внешностью, прежде чем женщина подняла ладонь в приветственном жесте, унизанную тонкими золотыми кольцами.

— Меня зовут Бодхи, — сказала она с мягкой, безмятежной улыбкой, ничуть не вязавшейся с масштабом того, что происходило снаружи, на площади. — Рада приветствовать других избранных на моей лекции. Не каждый день ко мне заглядывают гости издалека, да ещё и со своей собственной картой в кармане.

Гектор представился первым, коротко, по-деловому, а затем спросил без обиняков:

— Какая у вас карта?

Бодхи, не выказав ни малейшего удивления столь прямым вопросом, подошла к дивану, стоявшему в дальнем углу шатра, и достала из расшитой бисером сумочки картон, протягивая его нам с той же лёгкостью, с какой показала бы фотографию из отпуска.

Карта «Дьявола» — с теми же красными глазами и розовой спиралью, растянутой на всю поверхность изображения, поглощающей собой едва ли не весь фон, выполненная в стиле, напоминающем древние индийские настенные росписи, с той же плоской, ритуальной геометрией фигур, что я видел на фресках в учебниках истории.

— Теперь ваша очередь, — сказала она, склонив голову набок, её улыбка не дрогнула ни на миллиметр.

Я вдруг вспомнил, что не проверял собственную карту с самого Китая, — слишком много всего произошло за эти дни, слишком мало было поводов остановиться и заглянуть в карман, — и торопливо достал её, чувствуя лёгкое беспокойство от того, что именно я могу там увидеть.

Поза на изображении почти полностью совпадала с классическим образом Мага, каким я видел его в той книге для чайников в библиотеке, — рука поднята, за спиной проступал едва заметный контур знака бесконечности. Но было кое-что ещё, от чего у меня похолодело внутри, куда сильнее, чем от одной лишь трансформации позы.

Улыбка на моём собственном, нарисованном лице теперь тоже источала слабый фиолетовый свет — в точности как у той фигуры из моих снов, с тем же нечеловеческим, лишённым тепла изгибом губ.

Я протянул карту Бодхи, стараясь не выдать голосом охватившую меня тревогу.

— Алексей, из России, — сказал я. — Моя карта — Маг.

Гектор молча продемонстрировал свою — карту «Повешенного», всё ещё хранящую следы недавних, суровых испытаний последних недель прямо на своей поверхности.

Глава 33. Цена просветления

Бодхи держала обе карты на вытянутых ладонях — «Мага» и «Повешенного» — и разглядывала их с тем спокойным, почти материнским любопытством, с каким рассматривают редких насекомых под стеклом. Фиолетовый свет моей карты слабо пульсировал в такт свечению её собственных глаз, а пламя на карте Гектора едва заметно колыхалось, будто тоже чувствовало её взгляд. Воздух под сценой был густым от благовоний и влажного тепла, пропитанным запахом сандала, раскалённого металла и чего-то сладковато-гнилого, что, кажется, всегда сопровождало большие скопления людей в этом городе. Шёлковые драпировки шевелились от едва уловимого сквозняка, а где-то вдалеке, над головами, продолжал гудеть океан голосов — толпа, всё ещё ждавшая продолжения проповеди.

Она подняла глаза на нас.

И тихо, едва слышно, хихикнула.

— Зачем вы пришли? — спросила она мягко, всё ещё улыбаясь. — Не каждый день ко мне заглядывают гости с такими… интересными документами.

Гектор и я переглянулись. В его взгляде читалось то же, что и у меня: осторожность, расчёт и лёгкое раздражение от необходимости объясняться. Я чувствовал, как трещины вокруг меня слегка напряглись, будто тоже ждали, чем закончится этот разговор.

— Приходить сюда у нас в планах не было, — начал я, стараясь говорить ровно. — Но один инцидент вынудил. Мы здесь не по своей воле.

Гектор кивнул, подхватывая тон:

— И раз уж судьба занесла, позвольте задать несколько практических вопросов. Вы… случайно не умеете воскрешать? Или, допустим, заставить две огромные толпы союзников броситься друг на друга? И как у вас с финансами? Просто чтобы понимать масштаб возможного сотрудничества.

Бодхи рассмеялась. На этот раз уже громче, звонко, будто услышала особенно удачную шутку от любимого ученика. Смех её эхом отразился от бархатных стен и на мгновение заглушил даже далёкий гул площади.

— Воскресить человека? — она покачала головой, и длинные багровые косы мягко качнулись, чуть задевая посох, прислонённый к дивану. — Невозможно. Это нарушит всё колесо сансары. Мёртвые ушли. Живые остаются. Перепутать эти берега — значит сломать реку. А стравливать людей… нет. Это не в моих интересах. Так они никогда не познают дзен.

Гектор приподнял бровь. В его голосе прозвучала искренняя, почти академическая заинтересованность:

— Дзен?

Бодхи посмотрела на него с лёгким удивлением, будто он только что признался, что не знает, что такое солнце. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Я хочу отправить всех своих верующих в идеальный мир, — сказала она тихо, почти мечтательно, и голос её стал глубже, мягче, будто она говорила не с нами, а с самой собой. — Мир, где они познают дзен и просветятся. Где больше не будет жадности, страха, гнева, зависимости. Но из-за их греховности они пока недостойны действовать сами. Поэтому я сделаю всё за них. Каждый шаг. Каждое решение. Каждое дыхание. Пока они не станут чистыми.

Лиза, до этого молчавшая, вдруг подала голос. Голос её был тихим, но твёрдым — тем самым тоном, которым она когда-то спорила со мной в школе, когда все остальные уже давно сдавались. Я узнал эту интонацию мгновенно и почти физически ощутил, как внутри что-то сжалось.

— А разве так они познают дзен? — спросила она. — Если вы будете делать всё за них и управлять ими? Просветление происходит разумом самого человека. Не тем, кто его контролирует. Если вы отнимаете у них выбор — вы отнимаете и путь.

Бодхи повернулась к ней. Улыбка не исчезла, но стала другой — более узкой, более внимательной, почти хищной. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Пока не оказалась совсем рядом с Лизой — настолько близко, что я увидел, как розовая спираль в её зрачках медленно, почти лениво вращается, затягивая взгляд. Воздух между ними будто сгустился.

— Я не вижу в этом проблемы, — прошептала она, глядя Лизе прямо в глаза. — Я истинная владыка этого мира. Как и остальные избранные. Обычные люди должны радоваться, что я спасаю их разумы от грехов. Разве не так? Они сами просили. Каждый день. Каждый час. Они приходят ко мне и просят, чтобы я забрала их боль. Я просто… исполняю.

Я шагнул вперёд и поставил руку между ними — ладонью к Бодхи, не касаясь, но создавая чёткую, жёсткую границу. Трещины вокруг моей ладони слабо вспыхнули фиолетовым, будто предупреждая.

— Карта «Дьявола» вам досталась не зря, — сказал я спокойно, хотя внутри всё сжалось от того, как близко она стояла к Лизе. — Вы и впрямь такая. Но конфликтовать смысла мы не видим. Потому что, похоже, есть кто-то, кто выдаёт себя за «Дьявола».

Бодхи резко обернулась ко мне. Улыбка исчезла мгновенно, будто её выключили одним щелчком. Глаза вспыхнули ярко-красным, спирали закрутились быстрее.

— Кто смеет такое делать?

Гектор ответил ровно, почти скучно, будто обсуждал погоду:

— Скорее всего, ещё один избранный. Кто хочет убрать других членов Ордена. И имеет силы, похожие на ваши. Или, по крайней мере, умеет их имитировать.

Воздух вокруг изменился.

Я почувствовал это кожей — как будто атмосферное давление внезапно выросло в несколько раз. Бодхи не кричала. Не двигалась. Не поднимала посох. Но лицо её стало каменным, а глаза вспыхнули так ярко, что на мгновение мне показалось, будто в комнате стало светлее. И в ту же секунду все, кто стоял вокруг — пятеро служителей в робах с вышитым красным глазом, несколько учеников, прятавшихся в тени коридора, даже двое охранников у дальнего выхода — одновременно опустились на колени. Без криков. Без паники. Без единого лишнего движения. Просто упали, будто кто-то одним движением обрезал невидимые нити, державшие их прямо, и начали монотонно, без единой эмоции на лицах, читать мантры на хинди. Голоса сливались в ровный, низкий, почти механический гул, похожий на молитву о спасении пророка от гнева. Слова лились и лились, не останавливаясь, не сбиваясь, как будто их произносили не люди, а хорошо смазанный механизм.

Бодхи всё ещё дымилась от гнева. Буквально. Тонкие струйки розоватого пара поднимались от её плеч, от кос, от кончиков пальцев, растворяясь в воздухе, пропитанном благовониями. Запах изменился — стал острее, металлическим, почти электрическим.

Она медленно выдохнула. Пар дрогнул.

— У меня есть одна просьба, — сказала она наконец, голос всё ещё дрожал от сдерживаемой ярости, но уже начинал обретать прежнюю мягкость. — Самозванца я найду сама. Здесь. В Индии. Если он сюда заявится. Остальные страны недостойны моего учения. Кроме, быть может, Бутана или Непала. Там ещё остались те, кто способен услышать. Но способности других избранных… помогут мне. Помогут доказать и укрепить веру даже в умах тех, кто никогда не попадал на мои лекции. Тех, кто прячется. Тех, кто сомневается.

Я прищурился, чувствуя, как внутри поднимается привычный холодный расчёт.

— А что насчёт выгоды?

Бодхи посмотрела на меня долго. Слишком долго. Будто взвешивала не слова, а саму мою суть. Потом кивнула — коротко, деловито, почти по-деловому.

— Только в таком случае я готова войти в Орден. Считаться союзником Мага и Повешенного. И после этого помогать вам, если вы попросите. Потому что очень скоро моё влияние на Азию станет… величайшим. И тогда те, кто пойдёт со мной, получат больше, чем просто защиту.

Гектор чуть наклонил голову. В его голосе не было ни насмешки, ни подобострастия — только чистый практический интерес:

— А как это поможет укрепить веру? Вы ведь можете загипнотизировать любого так, как вам нужно. Зачем вам чужие силы?

Бодхи покачала головой. Пар вокруг неё начал редеть, становясь всё прозрачнее.

— Я не использую свой гипноз так. Я лишь с помощью него даю своё учение в головы людей. Как семя. А их разумы и нутро сами выбирают — спасение или отрицание. Тех, кто отрицает, я отпускаю. Их уже не спасти моим гипнозом. Они слишком… грязные. Слишком крепко держатся за свои цепи. Но если другие избранные покажут миру, что сила существует, что чудеса реальны — тогда даже самые упрямые начнут слушать. Не потому что я заставлю. А потому что увидят.

Лиза едва слышно прошептала, почти себе под нос:

— Так вот о чём она говорила… про дзен…

Я кивнул Гектору.

— Отойдём на минуту.

Мы отошли на несколько шагов, в тень одной из тяжёлых шёлковых драпировок. Бархат был прохладным на ощупь. Бодхи не мешала. Только смотрела вслед, всё ещё слегка дымясь, словно только что потушенный костёр.

Пока Гектор молчал, собираясь с мыслями, я позволил себе ещё раз медленно, методично прокрутить в голове всё, что произошло за последние дни. Бандиты на пустынной дороге. Главарь, который слишком уверенно, слишком подробно говорил о «красных глазах» и «женщине с посохом». Путаница во времени в его рассказе — будто кто-то специально сдвинул ему воспоминания на пару дней вперёд или назад. И эта удобная, почти идеальная зацепка, которая привела нас прямо сюда, под сцену, в самое сердце её культа, в комнату, где нас уже ждали чай и мягкие кресла.

Слишком удобно.

Слишком гладко.

Слишком похоже на ловушку, которую расставили для тех, кто считает себя умнее остальных.

Возможно, Бодхи и была той, кто направил на нас тех людей. Не лично, разумеется. Через гипноз. Заставила главаря спутать сроки, оставить ровно столько деталей, сколько нужно, чтобы мы сами пришли. Ловушка, замаскированная под случайность и злой рок. И теперь она стоит здесь, дымится от праведного гнева на «самозванца» и предлагает союз на своих условиях.

Я решил твёрдо: с ней я буду осторожнее. Гораздо осторожнее. Буду улыбаться, кивать, соглашаться. Но вслух — только версия с самозванцем. Пусть думает, что мы купились. Пусть считает нас полезными идиотами. Пока.

Гектор заговорил первым, тихо, почти шёпотом:

— Раз это миссия от Апостолов, отказаться у нас вряд ли выйдет. А ещё… это может дать нам очень мощного союзника. На будущее. Против самозванца. Или против кого угодно ещё.

Я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно и чуть устало, как всегда, когда я притворяюсь, что меня мало что волнует.

— Выгоды для меня особой нет. Если не считать того, что это крайне полезный инструмент. Даже если дьявольский. Особенно если дьявольский.

Гектор коротко, почти беззвучно усмехнулся.

— Значит, согласны.

Мы вернулись.

Бодхи всё ещё стояла на том же месте. Пар окончательно рассеялся. Глаза снова стали спокойными, почти ласковыми, будто минуту назад не происходило ничего необычного. Служители по-прежнему стояли на коленях, но мантры уже стихли. Они просто ждали.

— Готовы обсуждать ваше задание, — сказал я.

Бодхи медленно улыбнулась. Улыбка получилась тёплой, почти родной.

— Ну что ж, — произнесла она мягко, и в голосе снова зазвучали те самые бархатные нотки, от которых хотелось расслабиться. — Слушайте…

Аэропорт Дели гудел, как растревоженный улей в разгар медосбора.

Толпы туристов с огромными чемоданами, местные с тележками, перегруженными коробками, крики носильщиков на смеси хинди и ломаного английского, запах карри, смешанный с дешёвым парфюмом, авиационным топливом и чем-то сладковато-гнилым, что всегда висело в воздухе больших азиатских хабов. Повсюду — листовки. Ярко-красные, глянцевые, с изображением огромного глаза и тонкой розовой спирали в центре. Их раздавали улыбчивые молодые люди в безупречно белых рубашках, глаза которых уже слегка, едва заметно отдавали розовым. Некоторые туристы брали листовки из вежливости. Некоторые — с настоящим интересом. Некоторые отмахивались, но взгляды всё равно задерживались на красном цвете дольше, чем следовало.

Американка шла сквозь этот поток медленно, почти лениво, держа в руке одну из листовок. Чёрные волосы собраны в небрежный, чуть растрёпанный хвост, простые джинсы, чёрная футболка без логотипов. Ничего особенного. Кроме взгляда — острого, цепкого, привыкшего выхватывать детали из хаоса.

Она остановилась у одного из информационных табло, прочитала текст на листовке ещё раз, медленно, будто запоминая каждое слово, потом подняла глаза и посмотрела на людей вокруг. На тех, кто стоял слишком ровно. Слишком спокойно. Слишком… трезво. На тех, чьи зрачки чуть расширялись, когда мимо проходил человек с новой порцией листовок.

Уголок её рта чуть дрогнул. Не улыбка. Скорее узнавание.

— Какие трезвые тут люди, — сказала она вполголоса, на чистом американском английском, обращаясь будто бы к самой себе и к невидимому собеседнику одновременно. — А вот их сферы… очень мне интересны.

Она смяла листовку одним движением и сунула в задний карман джинсов.

— Такого в США я не видела.

Глава 34. Представление

Бодхи сидела на краю дивана, скрестив ноги, и лениво крутила в пальцах одно из золотых колец. Посох стоял рядом, прислонённый к бархатной обивке. Он был целиком из золота — тяжёлый, холодный, с резным навершием, испещрённым стёршимися письменами, которые тускло поблёскивали даже в полумраке шатра. В её тонких пальцах он казался почти невесомым, хотя любой другой человек, скорее всего, едва смог бы его удержать. Вокруг нас, у стен, застыли служители. Они не дышали громко. Не шевелились. Просто существовали — как мебель, как декорации, как фон, который можно не замечать.

— Я знаю, что ты умеешь бегать по воздуху, — сказала она, глядя прямо на меня. Голос был спокойным, почти безразличным, будто обсуждала погоду. — Меня не волнует, как именно. Трещины, порталы, искажение пространства… неважно. А вот силы Гектора мне хотелось бы узнать. Хотя бы намёком. Чтобы составить более выгодный и удобный план. Роль тебе я уже придумала.

Я приподнял бровь, чувствуя, как внутри поднимается привычная смесь раздражения и осторожного интереса.

— Роль?

Бодхи улыбнулась — той самой мягкой, почти материнской улыбкой, от которой по спине неизменно пробегал холодок. Она скользнула взглядом по служителям, стоявшим у стены, и в этом взгляде не было ничего, кроме лёгкого, привычного пренебрежения. Как будто смотрела на пыль.

— Да. Это будет представление великого масштаба. В прямом эфире. Перед толпой… еретиков. — Она чуть поморщилась, будто само слово «толпа» вызывало у неё лёгкое отвращение. — Ты пройдёшься сначала по небу, а после — по воде. И будешь твердить, что Пророк даровала тебе такие силы. А потом пойдёшь мне навстречу. Медленно. Уверенно. Как человек, которого коснулась божественная воля. Эти… — она махнула рукой в сторону площади, — должны увидеть чудо. Иначе они так и останутся грязными.

Гектор молчал несколько секунд, взвешивая каждое слово. Я видел, как работают его мысли: оценивает риски, считает возможные выгоды, прикидывает, насколько далеко можно зайти, прежде чем это станет опасно. Потом он коротко кивнул:

— Мои силы связаны с огнём.

Бодхи хлопнула в ладоши — тихо, почти изящно. Золотые кольца тихо звякнули.

— Отлично. Тогда твоя роль будет… красочной. Ты создашь в небе из огня надпись и глаз. Большой. Яркий. Чтобы его было видно даже с окраин, где живут те, кто ещё не удосужился прийти ко мне. А после встанешь на колени и огнём подсветишь арку, из которой я осторожно выйду. И начну рассказывать свою лекцию уже… в умах челяди. Ой. — Она хихикнула, будто сама себя поправила, и это прозвучало почти мило. Почти. — То есть неверующих. Хотя разница, если честно, невелика.

Она снова взглянула на служителей. Один из них чуть дрогнул под её взглядом, но не посмел поднять глаза.

Я потёр переносицу, чувствуя, как внутри растёт знакомое напряжение. Играть местного «Иисуса»… идея была одновременно смешной и опасной.

— Сыграть местного «Иисуса» будет… интересно, — сказал я медленно. — Но я не уверен, что стоит раскрывать свои силы и лица всему миру. Слишком много глаз. Слишком много камер. И слишком много людей, которые потом захотят нас найти. Не все из них будут… дружелюбны.

Гектор поддержал меня сразу, без паузы. В его голосе звучала та же холодная практичность, которую я уже успел оценить:

— Нам нужна анонимность. Тем более мы иностранцы. Если наши лица окажутся на всех экранах Азии — это создаст проблемы, которых мы пока не можем себе позволить. Мы не готовы становиться публичными символами. Пока.

Бодхи наклонила голову, будто обдумывая. Потом кивнула — легко, почти весело, но в глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительность.

— Хорошо. Завтра перед выступлением для вас сошьют костюмы. И сделают маски из фарфора. Специально. Чтобы скрыть личности. Никто не увидит, кто именно ходит по небу и поджигает небосклон. Эти… — она снова махнула рукой в сторону площади, — и так поверят во что угодно, если зрелище будет достаточно ярким. Им не нужны лица. Им нужны чудеса. И кто-то, кто скажет им, во что верить.

Я переглянулся с Гектором. Он чуть заметно качнул головой — согласие, но осторожное. В его глазах я прочитал то же, что чувствовал сам: мы соглашаемся, но оставляем себе пространство для манёвра.

— Тогда мы согласны, — сказал я. — Когда будет это представление?

— В начале лекции, — ответила Бодхи. — Я всё подготовлю. Эти — она кивнула на служителей, не удостоив их даже полноценным взглядом, — уже знают, что делать. А пока… вас проводят в отель. Там вы сможете переночевать и поесть. Нормально. Без спешки. Без… этой пыли с улиц.

Я качнул головой, уже чувствуя, куда клонит разговор:

— Мы и сами можем оплатить себе ночлег и еду. Не стоит…

Бодхи перебила меня мягким, почти ласковым тоном, в котором, однако, слышалось железо:

— Можете. Конечно, можете. Но это мой долг — накормить своих союзников и гостей. — Она улыбнулась мне и подмигнула. Совсем чуть-чуть. Потом её взгляд скользнул на Лизу, и улыбка стала другой — холодной, чуть презрительной, почти брезгливой. — Сегодня я добрая. Поэтому накормлю не только союзников… но и их инструмент.

Лиза вспыхнула мгновенно. Щёки залились краской, губы сжались в тонкую линию. Я увидел, как она сжимает кулаки, как дрожат пальцы. Она уже открыла рот, уже набрала воздуха, чтобы ответить — и, судя по выражению глаз, ответить так, чтобы даже золотой посох дрогнул.

Но не успела.

Двое верующих в алых робах шагнули вперёд, почтительно склонив головы. Они двигались так, будто заранее знали, когда именно им нужно вмешаться.

— Пророк устала, — сказал один из них ровным, лишённым эмоций голосом. — Вам следует отдохнуть в номере. Пожалуйста, проходите с нами.

Бодхи даже не взглянула на них. Она просто отвернулась, будто разговор уже закончен, и принялась рассматривать собственные кольца. Для неё эти люди перестали существовать в ту же секунду, как выполнили свою функцию.

Нас мягко, но настойчиво вывели из шатра. Лиза шла рядом со мной, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. Гектор молчал, но я видел, как напряжены мышцы на его челюсти, как он украдкой оценивает каждый поворот коридора, каждую дверь, каждый выход.

Как только мы оказались в длинном, прохладном коридоре, ведущем наружу, Лиза заговорила — тихо, сквозь зубы, но с такой яростью, что слова почти шипели:

— Мне она не нравится. Совсем. То, как она себя ведёт. То, как смотрит. То, как говорит. «Инструмент». Ты слышал? Инструмент! Она даже не считает меня человеком. Для неё я… вещь. Придаток.

Гектор шёл чуть впереди и бросил через плечо, не повышая голоса:

— Она очень подозрительная личность. Слишком гладкая. Слишком удобная. И слишком быстро предложила союз на своих условиях. Люди, которые так легко раздают роли и костюмы, обычно уже знают, чем закончится спектакль.

Я кивнул обоим, чувствуя, как внутри всё сильнее укрепляется холодная уверенность.

— Согласен. И с тобой, Лиза. И с тобой, Гектор.

Я шёл чуть позади, глядя на спины верующих, которые вели нас, и думал. Думал о бандитах. О рассказе главаря. О слишком удобной зацепке, которая привела нас прямо сюда. О том, как Бодхи смотрела на Лизу — как на грязь, случайно прилипшую к подошве. О том, как она смотрела на собственных верующих — как на мебель, которую можно переставить или выбросить, если она мешает.

Возможно, эта женщина действительно всё подстроила. Бандитов. Зацепку. Нашу «случайную» встречу. Всё. И теперь она играет с нами, как с фигурами на доске, которые сами пришли в нужную клетку. А Лиза для неё — не союзник и даже не свидетель. Просто инструмент. Вещь, которую можно использовать, а потом выбросить.

Теперь я был уверен, что с ней я буду осторожнее. Гораздо осторожнее.

Нас привели к низкому, но широкому зданию в нескольких минутах ходьбы от площади. Снаружи оно выглядело скромно — белый камень, резные деревянные ставни, никаких вывесок. Внутри оказалось иначе.

Огромная спальня. Три широкие кровати с тяжёлыми покрывалами цвета слоновой кости. Высокие окна, затянутые полупрозрачным шёлком. На тумбе у стены — блюдо с фруктами: манго, личи, разрезанный гранат, от которого ещё стекал тёмный сок. Всё свежее. Всё дорогое. Я машинально прикинул стоимость апартаментов в таком районе и чуть не присвистнул.

— Это… недёшево, — тихо сказала Лиза, оглядываясь. Голос её всё ещё дрожал от злости, но уже начинал выравниваться. — Зачем ей это? Зачем кормить нас и поселять вот так, если она нас презирает?

Гектор молча провёл ладонью по изголовью ближайшей кровати, будто проверяя ткань на прочность. Потом тихо сказал:

— Чтобы мы чувствовали себя в долгу. Или чтобы мы расслабились. Или и то, и другое. Люди, которые раздают дорогие вещи бесплатно, редко делают это просто так.

Я кивнул, подходя к окну. За тонким шёлком уже сгущались сумерки. Где-то вдалеке всё ещё доносился гул площади — приглушённый, но постоянный.

— Завтра будет представление, — сказал я тихо. — А после него… посмотрим, насколько далеко она готова зайти.

Мы остались одни.

В это же время в своём шатре Бодхи сидела, откинувшись на спинку дивана, и смотрела на двух служителей, стоявших перед ней на одном колене. Золотой посох лежал у неё на коленях, тяжёлый и холодный. Она гладила его пальцами рассеянно, будто это был домашний кот.

— Подготовьте огнеупорные костюмы, — сказала она спокойно. — И огнеупорные стрелковые орудия. Такие, которые не используют порох. Тихие. Надёжные. — Она сделала паузу, и в голосе появилась сталь, от которой служители ещё ниже склонили головы. — Этих двоих, возможно, понадобится подавлять силой. Если им будет всё равно на их… подружку. — Она произнесла последнее слово с лёгкой брезгливостью, будто речь шла о чём-то грязном. — Обычные люди слишком привязаны к своим игрушкам. Это можно использовать. А если не сработает… что ж. У нас достаточно тех, кто готов умереть за меня. Их хватит, чтобы задержать даже избранных. На время.

Служители низко склонили головы и исчезли, не задав ни единого вопроса. Они уходили быстро, почти бесшумно, будто боялись задержаться хоть на секунду дольше, чем требовалось.

Бодхи осталась одна. Улыбка медленно вернулась на её лицо. Пальцы продолжали гладить гладкую золотую поверхность посоха.

— Завтра будет красиво, — прошептала она в пустоту шатра. — Очень красиво.

Эмма шла по широкой площади, где ещё несколько часов назад грохотала проповедь. Земля под ногами всё ещё хранила следы тысяч ног, а воздух — слабый запах благовоний, пота и человеческой толпы. Над пустой трибуной колыхались красные флаги с изображением глаза. Ветер шевелил их лениво, будто даже он устал от сегодняшнего дня.

Она остановила одного из местных, который подметал ступени. Мужчина поднял на неё взгляд — спокойный, чуть стеклянный, с едва заметной розовой искрой в зрачках.

— Когда следующая лекция?

— Завтра. Утром. Пророк отдыхает, — ответил он на ломаном английском. Голос был ровным, почти механическим.

Эмма кивнула, что-то коротко пробубнила себе под нос — что-то про «слишком трезвых» и «слишком удобных» — и развернулась.

Жажда охоты уже начинала зудеть под кожей. Завтра можно будет посмотреть на представление. Посмотреть, что за сила здесь собирает такие толпы. А сегодня… сегодня в этом городе ещё полно тех, кто слишком много выпил и слишком мало думает о последствиях.

Она сунула руки в карманы и пошла прочь с площади, выбирая более тёмные улочки, где фонари горели реже, а тени были глубже.

Глава 35. Маска святого

Утро пришло медленно и влажно, будто город всё ещё не успел проснуться после вчерашней жары. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Шёлковые занавеси пропускали уже довольно яркий свет, где-то за стеной шумела вода — Гектор, судя по всему, уже занял душ. Лиза сидела на своей кровати, завернувшись в тонкое покрывало, и смотрела в окно. На тумбе всё ещё стояло вчерашнее блюдо с фруктами, но никто к нему не притронулся.

Я сел, потёр лицо ладонями и включил телевизор на низкую громкость. Экран сразу залил комнату холодным голубым светом. Новости шли на английском — местный канал с международным блоком.

«…и впервые за последние недели в Соединённых Штатах не было зафиксировано ни одного убийства, связанного с так называемым маньяком буквы „Е“. Полиция Нью-Йорка и соседних штатов сообщает, что за прошедшие сутки не поступило ни одного заявления о жертвах. Эксперты осторожно называют это возможной паузой в деятельности преступника, однако призывают граждан по-прежнему соблюдать осторожность…»

Я хмыкнул себе под нос. Пауза. Или просто сменила охотничьи угодья.

Гектор вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем. Кивнул мне и отошёл к своему углу, давая понять, что очередь теперь моя. Я быстро принял душ — вода была тёплой, напор сильным, но мысли всё равно крутились вокруг сегодняшнего дня. Когда я вышел, уже одеваясь, в дверь постучали.

Двое верующих. Те же белые робы, те же пустые, чуть стеклянные глаза. Они вошли, низко поклонившись, и протянули нам два свёртка.

— От Пророка, — сказал один из них ровным голосом.

Гектор принял свой свёрток первым. Развернул. Золотая роба — плотная, тяжёлая, с вышитыми по краям тонкими узорами, которые в определённом свете казались почти живыми. И маска. Фарфоровая. Гладкая, холодная на ощупь. Лицо на ней было грустным — опущенные уголки губ, чуть сведённые брови, выражение тихого, почти святого страдания.

Мне досталась вторая. Та же золотая роба, но маска… другая. Весёлая. Широкая улыбка, прищуренные глаза, почти маскарадная радость. Я повертел её в руках и тихо хмыкнул.

— Конечно, — пробормотал я. — Мне весёлую.

Лиза смотрела на всё это молча, сидя на краю кровати. Потом тихо спросила:

— А я? Что я должна делать во время лекции?

Один из служителей чуть склонил голову:

— Вы можете оставаться в номере. Пророк не требует вашего присутствия.

Я повернулся к Лизе.

— Хочешь посмотреть? Хотя бы издалека.

Она покачала головой почти сразу.

— Нет. Лучше останусь здесь. Не хочу лишний раз пересекаться с… дьяволицей.

В её голосе было столько тихой, плотной неприязни, что я даже не стал спорить. Просто кивнул.

В это же время в шатре Бодхи один из её подручных стоял на одном колене, низко склонив голову. Золотой посох лежал рядом с хозяйкой на низком столике, и она рассеянно гладила его пальцами, пока слушала доклад.

— Четыре тела, Пророк. Сегодня. В разных районах Дели. Почерк тот же — буква «Е», жертвы в состоянии опьянения. Местные уже шепчутся, что это тот самый американец.

Бодхи остановила движение пальцев. Воздух в шатре словно стал тяжелее.

— Эта тварь… — голос её был тихим, но в нём звенела ярость, — посмела убивать на моей территории?

Она поднялась. Посох мгновенно оказался в руке.

— Возьмите дубинки «тысячи рас». Всем, кто сегодня будет на улицах. Проверяйте каждого. Звук дубинок гипнотический. Тот, кто не отреагирует, кто останется стоять, когда остальные упадут на колени… — она улыбнулась остро и холодно, — тот и есть избранный. Маньяк. Схватите его. Приведите ко мне. Живым.

Она сделала шаг ближе к подручному, и тот ещё ниже склонил голову.

— А потом я покажу остальным избранным, что случается, если они продолжают совать свой нос не в свои дела. Особенно если они думают, что могут охотиться там, где охочусь я.

Прошло ещё около часа. Мы уже были одеты в золотые робы. Маски лежали рядом, пока мы слушали Бодхи в её шатре. Она стояла перед нами, опираясь на посох, и говорила спокойно, почти деловито, будто объясняла план обычного спектакля, а не массового религиозного представления.

— Ты, — она кивнула мне, — выходишь первым. С крыши восточного здания. Идёшь по воздуху до центра площади, затем спускаешься и идёшь по воде в фонтане. Говоришь ровно то, что я тебе сказала: «Пророк даровала мне эти силы. Я почти достиг дзена». Медленно. Уверенно. Без лишних слов. Гектор в это время создаёт в небе надпись и глаз. Когда я выйду из арки — подсвечиваешь её огнём и становишься на колени. Всё. Дальше говорю я.

Гектор коротко кивнул.

— Тайминги ясны. Но если что-то пойдёт не так…

— Ничего не пойдёт не так, — перебила его Бодхи с лёгкой улыбкой, в которой не было тепла. — Эти люди увидят то, что я хочу, чтобы они увидели. А вы просто… сыграете свои роли. Как хорошие актёры.

Я молча крутил в руках весёлую маску. Внутри уже начинало подниматься знакомое ощущение — смесь презрения к предстоящему фарсу и холодного интереса к тому, как далеко можно зайти, прежде чем всё развалится.

Площадь уже гудела, когда я стоял на крыше восточного здания. Внизу море голов. Красные флаги. Камеры. Музыка — низкая, тягучая, с тяжёлыми барабанами. Служители ходили среди толпы и что-то повторяли в рупоры о «чуде» и «почти достигшем дзена».

Я держал маску в руках и ждал сигнала.

И тогда снова услышал его.

Голос. Тот самый, изнутри. Тот, что иногда шептал из трещин или из самого глаза.

«Помни о контракте. Помни об убийствах. Силы здесь работают… странно. Здесь что-то не так.»

Я тихо фыркнул, глядя вниз на толпу.

— Это не моё дело, — пробормотал я почти беззвучно. — Я сам справлюсь. Как раньше. Я уже играл в религиозной пьесе.

И память, будто только и ждала этих слов, распахнулась полностью.

Несколько лет назад. Провинциальный театр. Запах пыли, краски, дешёвого грима и старого дерева. Я сидел на краю пустой сцены, держа в руках мятый скрипт, и смотрел на отца с таким открытым раздражением, что любой другой человек уже давно бы отвёл глаза. Но не он.

— Я не буду это играть, — сказал я чётко, почти отчеканивая каждое слово. — Святой Николай. Верующий дурак, который раздаёт подарки и говорит про чудеса. Это бред. Полный, абсолютный бред. Вера — для слабых. Для тех, кому нужна сказка, чтобы не сдохнуть от собственной никчёмности. Адекватные люди знают, что существует наука. Логика. Причина и следствие. Я не могу верить ни в кого, кроме себя. И не буду изображать обратное даже ради вашего дурацкого конкурса.

Отец стоял напротив. В своём обычном тёмном пиджаке, с тем самым выражением человека, который привык, что мир подчиняется его решениям. Продюсер. Король местного масштаба. Человек, который до сих пор думал, что может указывать мне, во что верить и какую роль играть.

— Вера важна, Лёша, — сказал он наконец, и в голосе его было то тяжёлое спокойствие, которое всегда бесило меня сильнее крика. — Особенно когда всё плохо. Она даёт людям надежду. Цель. Даже если вокруг полный мрак. Даже если они сами виноваты в этом мраке.

Я рассмеялся. Коротко, ядовито, с тем самым превосходством, которое всегда работало на сверстниках и учителях.

— А крестовые походы? Инквизиция? Сожжение «ведьм»? Пытки еретиков? Это тоже надежда? Или просто удобный способ управлять стадом, пока оно не начало думать своей головой? Я не буду играть дурака для дураков. Пусть играют те, кто сам верит в эту чушь. Я — нет.

Я отбросил скрипт на пол. Бумаги разлетелись по сцене.

И тогда он ударил меня.

Впервые в жизни.

Пощёчина была резкой, звонкой, унизительной. Голова дёрнулась в сторону так сильно, что на секунду мир поплыл. Щека загорелась огнём. В ушах зазвенело. Я не сразу понял, что произошло. Мозг отказывался принимать факт. Отец. Ударил. Меня. Физически.

Шок был абсолютным.

Я медленно повернул голову обратно и посмотрел на него. В груди поднималось что-то чёрное, горячее, неконтролируемое. Не страх. Не боль. Ярость. Чистая, ослепляющая ярость человека, которого только что ударили по самому главному — по праву быть неприкосновенным. По праву быть королём. По праву решать, кто и что может себе позволить.

Он посмел.

Он. Посмел. Ударить. Меня.

— Ты сыграешь, — сказал отец тихо, но так, что каждое слово врезалось как гвоздь. — Если хочешь продолжать ни в чём себе не отказывать. Если хочешь, чтобы я и дальше прикрывал твою задницу в школе. Все эти жалобы на буллинг, все эти разговоры учителей о «неподобающем поведении»… я всё это гасил. Но если ты откажешься сейчас — я перестану. И тогда кто-нибудь наконец даст тебе в лицо по-настоящему. Или учителя просто исключат тебя. Выбор за тобой, Лёша. Либо ты играешь. Либо остаёшься один со всеми своими последствиями.

Я смотрел на него и ненавидел так сильно, что внутри всё сжалось в раскалённый ком. Мысли метались хаотично, злобно, жадно. Ночь. Подушка. Его спящее лицо. Как легко было бы просто нажать и держать. Как сладко было бы смотреть, как он дергается, а потом обмякает. Как правильно было бы вернуть ему этот удар — только сильнее, только окончательнее.

— Ты урод, — выдохнул я хрипло. Голос дрожал от ярости, которую я едва сдерживал. — Самый настоящий урод. Ты думаешь, что можешь решать за меня? Думаешь, что я всё ещё твой маленький проект? Я тебя ненавижу. Ненавижу так, как ты даже представить не можешь.

Отец не ответил. Просто смотрел. И в этом взгляде было всё то же спокойное превосходство короля, который только что напомнил подданному его место.

Я подобрал скрипт дрожащими руками. Не потому что согласился. А потому что в этот момент понял: пока он контролирует ресурсы, пока он прикрывает меня — я уязвим. А уязвимость была хуже любой пощёчины.

На следующий день после выступления всё изменилось так резко, что я едва успел перестроиться.

В школе ко мне подходили учителя — те самые, верующие, которых я всегда презирал за их мягкость и готовность верить в сказки. Они пожимали мне руку обеими ладонями, смотрели влажными, почти восторженными глазами и говорили, что я «вселил в их сердца настоящее чудо». Что вернул им былую веру. Что эта пьеса была им нужна больше, чем они сами понимали. Одна учительница литературы даже всплакнула, рассказывая, как после спектакля впервые за годы снова помолилась по-настоящему.

Мы заняли только третье место на областном конкурсе. Но славы и внимания я получил больше, чем когда-либо прежде. Восхищённые взгляды. Шёпот за спиной: «Он же как настоящий святой…». Новые «игрушки» — подарки от родителей одноклассниц, приглашения, которые раньше требовали усилий. Всё упало мне в руки само.

И я решил пока не мстить.

Потому что выступление дало мне слишком много. Слишком удобно. Слишком выгодно. Ненависть к отцу никуда не делась — она просто легла на дно, тяжёлая, холодная, ожидающая своего часа. А сверху я снова улыбался. Снова принимал восхищение. Снова был тем, кем хотел быть.

Королём. Который на этот раз просто сыграл святого.

Флешбек оборвался так же резко, как начался. Я стоял на крыше, сжимая весёлую фарфоровую маску, и чувствовал, как на щеке фантомно горит та самая пощёчина. Я никогда не хотел это вспоминать. Никогда. Этот удар был первым настоящим доказательством, что даже король может получить по лицу, если другой король решит, что так надо.

Но сейчас выбора не было.

Я надел маску. Холодный фарфор лёг на лицо, скрывая всё, что происходило внутри. Мир стал чуть уже, чуть более театральным. Чуть более лживым.

Внизу музыка усилилась. Служители закричали громче. Толпа уже смотрела вверх, ожидая чуда.

Я сделал первый шаг с края крыши — прямо на трещину, которая вспыхнула под ногой мягким фиолетовым светом.

И пошёл.

Под возгласы толпы. Под низкий гул барабанов. Под голоса, которые уже кричали о чуде, о верующем, который почти достиг дзена и обрёл великие силы…

Глава 36. Сужение

Я шёл по воздуху.

Каждый шаг отдавался странной, почти болезненной отдачей. Трещины под ногами дрожали — не сильно, но заметно. Они больше не принимали меня охотно. Раньше пространство расступалось мягко, будто само предлагало путь. Сейчас оно сопротивлялось. Каждая новая трещина вспыхивала тусклее предыдущей, и я чувствовал, как фиолетовый свет в глазу начинает пульсировать реже, тяжелее, будто сердце, которому не хватает крови.

Внизу толпа смотрела на меня.

Их глаза были обычными. Карими, чёрными, серыми. Без спиралей. Без красного свечения. Но чем дольше они смотрели, чем больше лиц поворачивалось вверх, тем сильнее внутри поднималось жуткое, липкое ощущение. Будто их взгляды что-то забирали. Будто само количество глаз давило на трещины и заставляло их съёживаться. Я чувствовал себя насекомым под увеличительным стеклом. Каждое новое лицо внизу будто добавляло ещё один грамм тяжести.

Голос внутри прозвучал тихо, почти устало:

«Трещины слабеют. Всё здесь… странно. Слишком странно.»

Я стиснул зубы под маской и продолжил идти. Тяжесть каждого шага росла. К тому моменту, когда я добрался до нужной точки над центром площади, ноги уже дрожали от напряжения. Воздух вокруг казался густым, вязким. Я стоял и понимал: ещё немного — и трещины просто перестанут меня держать.

Я остановился. Громкоговорители уже были направлены на меня. Я сделал вдох и произнёс заранее заученные слова — на английском, чётко, чтобы перевод успевал:

— Эти силы даровала мне Пророк. Я почти достиг дзена.

Голоса переводчиков тут же разнесли фразу на хинди. Толпа ответила гулом — смешанным, неуверенным, но уже почти восторженным. Я слышал отдельные крики, смех, чьи-то молитвы. И всё это било в меня снизу, как волны.

В небе вспыхнул огонь.

Гектор появился чуть в стороне, высоко над аркой. Его пламя было ярким, но я сразу заметил, что оно дрожит сильнее обычного. Он вывел в воздухе огромный глаз — тот самый, что был на флагах и листовках. Толпа взревела. Я видел, как некоторые люди падают на колени прямо сейчас, не дожидаясь приказа.

Я спустился ниже и ступил в небольшой бассейн, который служители заранее установили прямо посреди площади и наполнили водой. Вода оказалась холодной. Трещины под поверхностью держали меня, но уже еле-еле. Каждый шаг по воде давался с усилием, будто я шёл по тонкому льду, который вот-вот треснет. Вода плескалась, скрывая, как дрожат мои ноги.

Через пару минут Гектор опустил обе руки. Огонь хлынул вниз и охватил арку, превратив её в пылающий портал. Из него медленно, торжественно вышла Бодхи. Золотой посох в её руке ловил солнечный свет и отражал его красноватыми бликами. Она улыбалась. Улыбалась так, будто всё уже было решено.

Она подняла руку, и толпа почти мгновенно затихла.

— Эти силы получили те, кто почти достиг дзена, — произнесла она в микрофон. Голос разносился мощно, уверенно. — Потому что искренне веровали в меня. В мои пророчества. В мой путь.

Она ударила посохом о землю.

Красная волна звука прокатилась по площади. Я почувствовал её кожей — как давление, как вибрацию, которая прошла сквозь рёбра и ударила прямо в глаз. Трещины вокруг меня дрогнули и стали уже. Свет в зрачке вспыхнул и тут же ослаб.

Второй удар.

Трещины тускнеют ещё сильнее. Фиолетовый свет почти гаснет. Я чувствую, как сила уходит — не резко, а медленно, тягуче, будто её высасывают тонкой иглой. Руки становятся тяжёлыми. Ноги ватными. В груди появляется пустота, которую я слишком хорошо помню.

Третий удар.

Я уже почти не вижу трещин. Они стали тонкими, призрачными нитями. Глаз горит слабо, будто догорающая уголька. Я понимаю с холодной, леденящей ясностью: Бодхи не может меня загипнотизировать. Но она может сделать гораздо хуже. Она может ослабить саму силу. Сильно. Очень сильно. До состояния, когда я снова становлюсь обычным.

Я смотрю на толпу — и вижу, как примерно у трети людей глаза вспыхивают красным. Спирали начинают медленно вращаться. Они смотрят на меня уже не как на чудо. Они смотрят как на добычу. Как на мясо, которое вот-вот можно будет рвать.

Бодхи подносит микрофон ближе к губам. Теперь она говорит на английском — специально для нас, чтобы мы точно поняли:

— Сейчас все неверующие умрут. Это будет урок для других избранных. Каждый, кто ступит на мою территорию, будет наказан. Я — истинная владелица этой челяди. А вы… вы как коршуны. Хотите забрать у меня власть. И ещё объединяетесь с грязными тварями.

Я резко поворачиваю голову.

Гектор. Он стоит без огня. Пламя вокруг него погасло полностью. Около двадцати человек в костюмах пожарных уже окружают его плотным кольцом. В руках у них тяжёлые железные мечи. Они не торопятся — просто держат позицию, ожидая приказа. Гектор пытается поднять руку, но пальцы лишь дрожат. Силы нет.

А передо мной появляются другие. Человек десять. В руках толстые цепи с тяжёлыми замками. Они идут медленно, уверенно, будто знают, что я уже не убегу. Будто видят, насколько я слаб.

Сзади, из толпы, начинают доноситься крики. Потом влажные, булькающие звуки. Всхлипывания. Крик обрывается хрипом. Я понимаю: тех, кто не принял веру, уже убивают. Прямо сейчас. Свои же. Ножами, руками, чем попало. Кровь уже течёт между плитами площади.

А за спиной Бодхи на двух цепях висит что-то, закрытое тёмной тканью. Она смотрит прямо на меня. И смеётся. Тихо, почти ласково. Потом резко сдёргивает накидку.

Под тканью — Лиза.

Без сознания. Избитая. Лицо в синяках, губа рассечена, волосы свалялись и прилипли к крови на виске. Она висит, безвольно качаясь на цепях, как кукла, которую уже сломали.

Бодхи достаёт из складок одежды нож. Короткий, широкий, с блестящим лезвием. Прикладывает его к горлу Лизы и слегка надавливает, так, что появляется тонкая красная линия. Капля крови медленно стекает вниз.

— Эта тварь, — говорит она, глядя мне прямо в глаза сквозь маску, — заслуживает мучительной смерти.

Мир сужается до этой точки.

Я понимаю сразу и жёстко: сейчас умрёт Лиза. Потом схватят или убьют Гектора. Потом меня. Трещины вокруг уже почти исчезли. Я пытаюсь сунуть руку в ближайшую — вытащить копьё, которое всегда было там, в складках пространства. Но отверстие слишком маленькое. Копьё не проходит. Пальцы лишь царапают пустоту и встречают сопротивление, будто пространство само отталкивает меня.

Голос внутри звучит глухо, злобно, почти с отвращением:

«Так и знал. Эта тварь должна поплатиться. Но сейчас… у нас нет сил.»

Я падаю на колени.

Вода в бассейне плещется вокруг бёдер. Маска перекашивается, край врезается в щёку. Сила продолжает утекать, и вместе с ней уходит всё. Ощущение контроля. Ощущение, что я хоть что-то значу. Остаётся только пустота. Та самая, которую я чувствовал на мосту в апрельскую ночь. Когда понял, что больше ничего не осталось.

Я никто.

Без сил — никто.

Каждый из этих людей передо мной будто стоит и молча смеётся. Их лица, их красные глаза, их цепи, их мечи — всё это смотрит на меня с одним и тем же выражением. Ты слаб. Ты ничего не можешь. Ты снова на краю, и на этот раз никто не придёт.

Ярость вспыхивает внутри резко, почти до боли. Я хочу разорвать их. Хочу, чтобы трещины снова открылись и разрезали эту площадь на куски. Хочу увидеть, как Бодхи захлёбывается собственной кровью. Но ярость ничего не даёт. Она просто горит внутри пустого тела, не находя выхода. Руки не поднимаются. Ноги не держат. Сила мертва.

Я снова беспомощен.

Снова тот самый мальчик на мосту, который понял, что мир ему ничего не должен.

И в этот момент память распахивается полностью, безжалостно, как дверца камеры.

Первое сентября.

Я стою в первом классе. Новый формальный костюм чуть жмёт в плечах. В руках неудобный букет, от которого уже начинают уставать пальцы. Вокруг — чужие лица. Девочки в белых бантах. Мальчики с напомаженными головами. Учительница улыбается слишком широко. И все они смотрят. Кто-то с любопытством. Кто-то с оценкой. Кто-то уже с лёгким презрением к новенькому.

Я чувствую их взгляды кожей. И уже тогда, в тот самый момент, в голове мелькает мысль, которую я потом буду подавлять годами.

Уже тогда я совершил ошибку, когда…

…послушал отца.

Утром, перед тем как мы вышли из дома, он остановил меня в коридоре. Положил тяжёлую ладонь на плечо и сказал тихо, почти торжественно:

— Ты должен стать лучшим. Ты должен показать, что ты мой сын и достоин этого звания. Стань королём этих людей.

Я кивнул. Тогда мне было семь, и слова отца звучали как закон мироздания. Место короля казалось уже заготовленным самой судьбой. Я чувствовал это где-то под рёбрами — тёплое, уверенное ощущение собственного превосходства. Но было ещё что-то. Что-то, что теплилось глубоко внутри всю жизнь и что я потом надолго забыл.

В школе всё шло легко. Я схватывал материал на лету, особенно точные науки. Учителя называли меня вундеркиндом. Одноклассники тянулись ко мне. Звали играть. Делились едой. Смеялись над моими шутками. Мне это нравилось. Очень нравилось. Пока однажды по дороге домой я не увидел странную картину.

Во дворе за гаражами дикая тощая кошка рвала ворону. Перья летели. Крылья ещё иногда дёргались. Кошка методично, жадно вгрызалась в тушку, игнорируя всё вокруг. Для семилетнего мальчика сцена могла бы стать кошмаром. Но я стоял и смотрел. И вдруг понял.

Учительница говорила, что кошки — хищники. Значит, кошка — король для ворон. А если мне сказали стать королём для одноклассников… то для этой кошки я — бог.

В тот день я убил кошку.

Не сразу. Сначала кидал в неё камни. Потом нашёл палку. Потом просто добил. Когда она перестала дёргаться, я стоял над её телом и чувствовал странное, горячее спокойствие. Я только что решил, что она умрёт. И она умерла. Потому что я так захотел.

Я почти забыл этот день. Вытеснил. Но чувство, которое тогда родилось, никуда не делось. Я способен управлять жизнями тех, кто слабее. Это знание легло на дно и ждало.

И именно тогда я совершил главную ошибку.

Я слишком рано посчитал себя королём.

Я остановился на уровне школы. На уровне двора. На уровне этих маленьких, смешных одноклассников. А нужно было целиться дальше. Гораздо дальше. Не просто король школы. Король города. Король страны. Король всего, до чего можно дотянуться. Я слишком рано насытился. Слишком рано решил, что уже достиг вершины. И эта ошибка — эта ранняя остановка в охоте за большей властью — привела меня сюда. На колени. В чужой стране. Под чужим посохом. С ножом у горла единственного человека, который ещё хоть как-то держал меня на плаву.

Я слишком рано перестал хотеть большего.

И теперь у меня не осталось ничего.

Глава 37. Король не умирает

Глаз вспыхнул заново.

Сиреневый свет хлынул в зрачок резко, жадно, будто кто-то снова открыл шлюз. Цвет насытился за секунду — стал густым, почти болезненным, живым. Я почувствовал, как туман на мгновение накрывает голову, стирая границы между мыслями и чужим шёпотом. Мир слегка поплыл. И в эту секунду уголки губ под маской сами собой растянулись в улыбку. Ту самую. Фиолетовую. Холодную. Ту, что принадлежала фигуре из контракта.

Я поднялся.

Медленно. Полностью. Во весь рост. Вода в бассейне стекала с золотой робы тяжёлыми каплями. Цепи перед моим лицом качнулись. Люди с ними на секунду опешили — слишком резко я изменился. Слишком быстро пустота в глазу снова стала жить и смотреть на них в ответ.

— Ещё рано, — сказал я хрипло, но отчётливо. Голос шёл будто со дна горла, низкий, почти чужой. — Этого недостаточно, чтобы меня остановить. Я пока ещё не король.

Они переглянулись. Страх мелькнул в красных глазах, но цепи в руках будто вернули им уверенность. Металл звякнул громче. Кто-то сглотнул. Они шагнули ближе, сжимая тяжёлые звенья так, будто от этого зависела их жизнь.

Я потянулся к ближайшей трещине. На этот раз пространство поддалось охотнее. Копьё само легло в ладонь — холодное, тяжёлое, знакомое до последней грани. Я уже развернул его остриём вперёд, уже готовился провести первую линию по горлу ближайшего, разрезать воздух и плоть одним движением, когда голос Бодхи разрезал площадь:

— Ещё одно движение — и она умрёт!

Я замер.

Бодхи стояла у тела Лизы, нож всё ещё был прижат к её горлу. Вторая рука уже лежала на золотом посохе. Глаза её горели яростью и торжеством одновременно.

— Я добью твоего огненного дружка, — продолжила она громко, почти весело, обращаясь сразу и ко мне, и к толпе. — А потом уничтожу и тебя. Ты не сможешь от меня сбежать. Не здесь. Не на моей земле.

Я смотрел ей прямо в глаза сквозь прорези маски.

В голове уже крутились варианты. Быстрые. Жестокие. Открыть трещину прямо за её спиной. Затянуть Лизу внутрь одним рывком. А потом… потом убить Бодхи. Мучительно. Долго. Так же, как ту кошку во дворе за гаражами много лет назад. Медленно. По кускам. Чтобы она поняла. Чтобы успела пожалеть.

Она не казалась мне человеком. Не казалась избранной. Она была кошкой. Тощей, жадной, уверенной в своём праве рвать чужое мясо. А я — бог. Истинный владыка этой жизни. И прямо сейчас я был готов забрать её.

Но идей не было.

Ни одной рабочей.

Трещины вокруг всё ещё были узкими и капризными. Сила вернулась, но не полностью. Она пульсировала неровно, будто повреждённый провод. Если я ошибусь хоть на долю секунды — нож войдёт в горло Лизы раньше, чем я успею что-то сделать.

И тогда в голову начали просачиваться другие мысли. Холодные. Практичные. Чужие и одновременно слишком знакомые.

Лиза — недостойный инструмент. У неё нет сил. Она бесполезна в бою. Она только тормозит. Её можно разменять на жизнь Бодхи. Одним движением. Одной жертвой. А Гектора… Гектора надо спасти. Точно. Он ещё пригодится. Он сильный. Он полезный.

Эти мысли оборвались резким криком Бодхи.

Я увидел, как она вдруг резко согнулась, уронив свой нож на плиты. Рука вцепилась в бок. Кровь быстро проступила между пальцами. Рядом с ней стоял один из её собственных служителей. В руке у него был другой нож — короткий, простой, уже покрытый свежей кровью.

Мужчина посмотрел на Бодхи совершенно спокойно, почти с ленцой, и произнёс по-английски, с лёгкой, почти ленивой интонацией:

— Это явно похуже алкогольного опьянения.

Бодхи взвизгнула. Звук вышел сорванный, высокий, почти животный. Рывком она схватила посох и ударила им о землю. Красная волна прокатилась по площади, но слабее прежних. Она била снова и снова, крича хрипло:

— Грязная шваль! Ты не имеешь права на жизнь! Подчинись! Подчинись мне немедленно!

Каждый удар был слабее предыдущего. Волны почти не доходили до мужчины. Они гасли в метре от него, будто натыкались на невидимую стену. Бодхи кричала уже срываясь на визг, глаза её расширились от настоящего ужаса:

— Это невозможно! Ты был под мощнейшим гипнозом! Я лично проверяла! Я…

Служитель рассмеялся. Коротко, почти весело, будто услышал удачную шутку. И одним спокойным движением вонзил нож себе в горло.

На секунду он замер. Кровь тонкой струйкой побежала по белой робе. Потом тело обмякло и рухнуло на плиты бездыханным мешком.

Я не понимал, что происходит.

А потом из толпы вышла она.

Девушка. Чёрные волосы, собранные в простой хвост. Белый глаз — полностью, без зрачка, без радужки, просто молочно-белая непроницаемая поверхность. Она шла спокойно, будто прогуливалась по парку, и когда заговорила, голос был тем же самым. Той же интонацией, тем же лёгким оттенком насмешки, с каким секунду назад говорил мёртвый служитель.

— Ну вот, — сказала она по-английски, остановившись в нескольких метрах. — А я думала, будет сложнее.

Бодхи сорвалась окончательно.

Она развернула посох в сторону девушки и закричала так, что голос сорвался на хрип:

— Ты! Ты та самая тварь из США! Ты решила убить и великую Бодхи?! Да не может такого быть! Не смей!

В ту же секунду все верующие, что ещё стояли на ногах, будто по невидимой команде оборвались и ринулись в сторону девушки. Целой волной. С криками. С красными глазами. С ножами, палками, чем попало.

Я понял, что это мой шанс.

Прыжок в трещину. Пространство приняло меня жадно, почти с облегчением. Второй прыжок — короткий, точный — и я уже оказался вплотную к Бодхи. Копьё уже было занесено над головой. Я бил прямо в висок, почти рыча сквозь маску:

— Короля не убить.

Удар пришёлся по посоху.

Золото встретило остриё с громким, резким, почти стеклянным звоном. Посох не просто выдержал — он погасил сам разрыв пространства, который обычно сопровождался ударом копья. Фиолетовая вспышка погасла, не успев родиться. Я ударил второй раз. Третий. Бодхи отступала, спотыкаясь, но каждый раз успевала подставить посох. То, из чего он был сделан на самом деле, не поддавалось.

Она злорадствовала даже раненая, даже с кровью, текущей по боку:

— Даже раненая я легко убью тебя, мальчик. Ты ничего не можешь против настоящего…

В эту секунду я увидел, как из земли прямо перед Бодхи вырвался столб пламени — яркий, яростный, гекторовский. Огонь ударил точно в неё. Без разброса. Без пощады. Руки Бодхи мгновенно обожгло. Кожа пошла пузырями. Пальцы разжались от невыносимой боли. Золотой посох выпал и с тяжёлым, звонким ударом покатился по плитам.

Я понял: Гектор всё-таки смог. Несмотря на волны гипноза, несмотря на слабость, несмотря на кольцо мечей вокруг него — он помог именно мне.

Я не стал ждать.

Замах. Полный. От плеча.

Бросок.

Копьё полетело прямо в голову Бодхи.

Громкий, влажный, мерзкий треск. Остриё вошло чуть выше переносицы и сразу же начало пожирать. Тело дёрнулось, словно его рвало изнутри невидимыми крючьями. Фиолетовый свет вспыхнул по краям раны, разъедая плоть. Одежда, волосы, кожа, кости — всё начало схлопываться внутрь, будто пространство само затягивало её в несуществующую точку. Она даже не успела закричать.

Через секунду на плитах осталась только обугленная, смятая куча ткани, золотых украшений и тонкий запах гари.

А потом все загипнотизированные люди на площади одновременно упали.

Как марионетки, у которых разом обрезали все нити. Сотни тел просто сложились на землю без единого звука.

Где-то за пределами времени и пространства существовал зал.

Он не принадлежал ни одному из известных миров. Стены уходили вверх так высоко, что взгляд терялся в медленно клубящейся тьме, где мерцали далёкие холодные огни — не звёзды, а скорее внимательные, древние глаза, наблюдающие за всем сразу. Пол был из чёрного камня, отполированного до невозможного блеска. В его глубине иногда медленно проплывали тени целых эпох: рушащиеся империи, горящие города, лица тех, кого уже никто не помнил. Воздух здесь не двигался. Он просто существовал — плотный, тяжёлый, насыщенный тихим гулом силы, которую невозможно было измерить или понять.

По центру зала тянулся огромный овальный стол из того же чёрного камня. Поверхность его покрывали тонкие серебристые линии, образующие сложные, постоянно меняющиеся узоры. Имена. Даты. Вероятности. Судьбы, которые то проявлялись светящимися нитями, то растворялись обратно в камне. Вокруг стола стояли высокие кресла с резными спинками, уходящими вверх почти на три метра. Большинство из них сейчас пустовали.

За столом, прямо напротив одной из двух гигантских дверей, сидел старик.

Тот самый, которого Алексей видел на мосту в апрельскую ночь. Только сейчас он выглядел иначе. Тёмный, идеально скроенный костюм. Белоснежная рубашка. Тонкий галстук. Волосы аккуратно зачёсаны назад. В каждом движении чувствовались века власти и привычка решать судьбы миров так же спокойно, как другие люди решают, что съесть на ужин.

Перед ним в воздухе медленно вращался туман. Не просто дымка — живой экран, сотканный из самой ткани реальности. В нём сейчас доигрывались последние секунды площади в Дели: падение Бодхи, схлопывание её тела, сотни тел, одновременно падающих на плиты.

Старик тихо цокнул языком. Звук получился сухим и слегка раздражённым.

— Опять, — пробормотал он, глядя в туман. — Эта сука сейчас снова явится и устроит скандал.

Через несколько мгновений огромные двери — каждая высотой почти в двадцать метров — сотряслись. Тяжёлый скрежет прошёл по всему залу, будто сам камень сопротивлялся открытию. Цоканье высоких каблуков эхом разнеслось под потолком, множась и усиливаясь.

В зал вошла девушка.

Описать её было невозможно в привычных словах. Красота её была абсолютной и одновременно невыносимой — такой, от которой взгляд инстинктивно хотел отвернуться, но не мог. Она шла быстро, яростно, и уже с порога её голос ударил по залу, чистый и резкий, как удар хрусталя:

— Эти гады снова убили одного из своих! Снова! Если всё будет продолжаться в том же темпе — нашему плану придёт конец раньше, чем мы успеем завершить даже первую часть!

Старик медленно поднялся из кресла. Движения его были спокойными, почти ленивыми, но в них чувствовалась сила, способная остановить время, если бы он этого захотел.

— Я согласен, — сказал он ровно, глядя на неё поверх тумана. — Все двадцать два должны дожить до «этого». Это было главным условием. Но воскресить Бодхи мы уже не можем. Правила есть правила. Даже для нас.

Девушка остановилась напротив стола. Её глаза горели холодным бешенством.

— И что нам тогда делать? Смотреть, как они и дальше режут друг друга, пока план окончательно не развалится?

Старик чуть наклонил голову. В тумане перед ним ещё мгновение дрожало изображение площади, а потом медленно растворилось.

— В следующий раз пусть спустится Пётр, — ответил он спокойно. — Пусть вмешается лично и остановит убийства избранных. А сейчас… — он сделал небольшую паузу и почти улыбнулся уголками губ, — у нас есть кандидат на роль Дьявола. Тем более ей уже было дано то самое задание.

Он снова взглянул на пустое место в тумане, где только что исчезла Бодхи.

— Пусть работает. Посмотрим, на что она способна.

Глава 38. Луна

Я медленно подошёл к тому, что осталось от Бодхи.

Площадь вокруг всё ещё дышала смертью. Сотни тел лежали на плитах в нелепых позах — кто-то ничком, кто-то скорчившись, кто-то с открытыми красными глазами, в которых уже не было спиралей, только пустота. Ветер лениво шевелил красные флаги над трибуной. Где-то на окраинах площади ещё доносились редкие крики и топот ног — те, кто не попал под гипноз, наконец поняли, что можно бежать. Воздух был тяжёлым от запаха крови, гари, благовоний и человеческой мочи. Солнце светило слишком ярко для такого места.

На плитах перед собой я видел обугленную, смятую кучу ткани, золотых колец и тонких цепочек. Запах гари здесь был гуще. Копьё лежало чуть в стороне, всё ещё слегка вибрируя остаточным фиолетовым светом. Я наклонился, поднял его и несколько секунд просто смотрел на останки.

Внутри поднималось холодное, почти брезгливое удовлетворение.

— Ты была слаба и жалка, тварь, посмевшая на меня напасть, — сказал я тихо, почти спокойно. Голос прозвучал так, будто я говорил с грязью на подошве. — Думала, что можешь стоять наравне с королём? Жалкая актриса с посохом и толпой марионеток. Даже умереть толком не смогла. Просто схлопнулась. Как и должна была.

Я сплюнул на плиты рядом с кучей ткани. Слюна смешалась с пеплом. Потом пошёл в сторону Гектора, переступая через чьи-то вытянутые руки.

Он сидел на земле среди осколков и пепла, отряхивая чёрные хлопья с рук и обгоревших рукавов золотой робы. Ткань местами полностью обуглилась и крошилась. Лицо было перепачкано сажей. Маска лежала рядом, треснувшая пополам. Гектор поднялся тяжело, будто каждый сустав напоминал о недавней слабости, когда сила почти полностью ушла. Подхватил маску, швырнул её на плиты и с силой наступил ногой. Фарфор хрустнул, разлетевшись в мелкие белые осколки, которые тут же смешались с пеплом и кровью. Медленно повернулся в сторону девушки с белым глазом.

Эмма шла навстречу, вытирая нож о край чёрной футболки. Лезвие было всё в крови — тёмной, уже подсыхающей, чужой. Она даже не смотрела по сторонам. Площадь с сотнями упавших тел, запах смерти, крики где-то далеко — для неё это было просто фоном. Обычным рабочим днём. Её белый глаз отражал солнце, как мёртвая луна.

— Пришлось очень долго ждать, пока этот парень добьёт раненую суку, — сказала она по-английски, остановившись в нескольких шагах. Голос был ровным, но с лёгкой усталой издёвкой. — Я уж думала, придётся самой заканчивать. Слишком медленно вы работаете.

Гектор ответил спокойно, но в тоне уже слышалась сталь человека, который слишком долго сидел в зале суда и слишком хорошо знал, как звучат оправдания убийц:

— Тебе стоит успокоиться. Назови свою карту. И свои цели. Прямо сейчас. Если ты та самая убийца из США… я не хочу иметь ничего общего с грязной преступницей. И тем более — заключать с ней союзы.

Эмма фыркнула. Белый глаз сверкнул.

— Я — Луна. Цель была простая: либо заиметь союзницу в лице Бодхи, либо устранить соперницу. — Она провела ножом по ткани ещё раз, будто привычным жестом, от которого кровь только сильнее въелась в пальцы. — Я увидела в ней не культистку. Я увидела наркодилера. Она продавала смерть своим последователям. Пусть даже не хотела этого осознанно. Раздавала им сладкий яд под видом просветления. Все зависимые должны погибнуть. И не мешать обычным людям жить.

Она сделала шаг ближе. Голос начал дрожать, набирать силу, становиться выше, почти детским в своей ярости. Руки слегка тряслись.

— Наркоманы. Алкоголики. Это опухоль общества. Гниющая, расползающаяся опухоль. Моя цель — лишить мир этой опухоли. Заставить всех зависимых бояться употреблять снова. Знать, что существует Эмма. Что она придёт. А тех, кто только хочет попробовать… отпугнуть навсегда. Чтобы даже мысль об этом вызывала страх. — Она почти кричала теперь, глаза блестели нездоровым блеском, голос срывался. — Эти люди убивают окружающих своими действиями! Каждый день! Своей слабостью, своей грязью, своим безразличием к тем, кто рядом! Они разрушают семьи! Они оставляют детей голодными! Они превращают близких в тени! Я видела это! Я…

Гектор поднял ладонь.

— Прекрати.

Он произнёс это тихо, но достаточно жёстко, чтобы она замолчала на полуслове. На лице Гектора было откровенное недовольство. Брови сведены, уголки губ опущены. Он смотрел на неё так, будто уже жалел, что вообще завёл этот разговор. Бывший прокурор и действующая маньячка стояли друг напротив друга среди трупов, и воздух между ними был плотным от взаимного отвращения.

Внутри, я знал, у него сейчас крутились совсем другие мысли. Рациональные. Холодные. Она, по крайней мере, лучше Бодхи. Не хочет убивать невинных. Пока. Но что будет потом — неизвестно. Границы у таких людей всегда плывут. Сегодня «зависимый». Завтра — «тот, кто может стать зависимым». Послезавтра — любой, кто просто слабый.

— Я понял твою «позицию», — сказал Гектор с заметным сарказмом. Слово «позицию» он произнёс так, будто держал его щипцами. — Но я не хочу быть ни союзником, ни врагом с той, в ком не могу быть уверен. Если ты уже убивала «виновных»… ты сделаешь это снова. И границы тех, кто виновен, будут размываться с каждым днём. Сегодня алкоголик. Завтра курильщик. Послезавтра — тот, кто просто выпил бокал вина на день рождения. А потом — любой, кто тебе просто не понравится. Кто напомнит о чём-то личном.

Эмма дёрнулась, будто её ударили по лицу.

— Это не так! — голос сорвался на почти детский крик. — Я не сумасшедшая! Я вижу разницу! Я знаю, кого надо! Я…

Пока они говорили, я стоял на коленях рядом с Лизой.

Плиты под нами были холодными и липкими. Она всё ещё была без сознания. Лицо в синяках, губа рассечена, на шее тонкая красная линия от ножа Бодхи — почти аккуратная, будто проведённая линейкой. Я осторожно, почти бережно перевязал самые глубокие ссадины обрывками своей робы, которые ещё оставались целыми. Пальцы дрожали чуть сильнее, чем должны были. Кровь на её виске уже подсохла. Потом снял с себя тяжёлую золотую ткань — ту самую, в которой я только что играл святого перед толпой — и накинул на неё. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Голова безвольно упала мне на руку.

В голове крутилось одно и то же, тяжёлое и липкое.

Моя подчинённая пострадала из-за меня. Из-за этой твари Бодхи. Из-за того, что я привёл её сюда. Из-за того, что позволил ей остаться рядом, когда должен был отправить прочь ещё вчера. Лиза не избранная. У неё нет силы. Нет карты. Нет ничего, кроме глупой, упрямой привязанности ко мне. Ей не место среди нас. Здесь её будут использовать, бить, держать ножом у горла снова и снова. Будут делать из неё приманку, щит, инструмент давления. Будет безопаснее, если она будет где-то далеко. Где-то, где до неё не дотянутся ни Апостолы, ни другие карты, ни я сам. Где она сможет просто жить, не зная, что такое трещины и красные глаза.

Я затянул узел на импровизированной повязке чуть сильнее, чем нужно, и тихо выдохнул.

Эмма тем временем ответила Гектору уже тише, но с отчаянием, которое пробивалось сквозь каждое слово, будто она тонула и хваталась за воздух:

— Я готова поклясться. Только зависимые от алкоголя и наркотиков. Больше никого. Никогда. Мне нужны союзники. Я не… я не могу одна. Мир слишком большой. Их слишком много. Я убиваю по одному, по два за ночь, а их тысячи. Десятки тысяч. Я не успеваю. Мне нужна помощь. Хоть какая-то.

Гектор покачал головой. Медленно. Тяжело. Как человек, который уже тысячу раз слышал похожие клятвы в зале суда.

— Твои действия опрометчивы. И явно не единственный вариант противодействия этому явлению. Можно действовать по закону. Через системы. Через суды. Через полицию. Через…

— Ты не понимаешь! — Эмма снова повысила голос. Он дрожал, почти плакал, срывался на высокие ноты. — Ты не понимаешь, на что способны наркоманы и алкоголики! Что они делают с семьями! С детьми! С собой! Я видела! Я видела, как они превращают живых людей в трупы заживо! Я…

Гектор перебил её резко, почти зло. Голос бывшего прокурора резал воздух, как лезвие:

— Мне прекрасно известно, что делают такие преступники. Я видел достаточно тел. Достаточно разрушенных жизней. Достаточно отчётов с фотографиями, от которых тошнит даже следователей. И мне также известно, что «наркоманы» — очень широкий круг людей. К ним можно отнести даже курильщиков. Даже тех, кто пьёт по праздникам. Даже тех, кто просто слабый. Где ты проведёшь черту, Луна? Где именно? И кто дал тебе право её проводить? Ты сама. Только ты. И это уже делает тебя опасной.

Эмма стиснула зубы так сильно, что желваки ходили под кожей. Белый глаз казался ещё ярче на фоне покрасневшего лица. Она выглядела одновременно опасной и до смешного юной — обиженной девочкой, которая решила, что мир должен соответствовать её боли, и готова резать всех, кто этому мешает. В отчаянии каждом её слове было что-то почти искреннее. И именно поэтому — страшное.

— Вовсе не так. И я не передумаю. Никогда. — Голос сорвался на шёпот, полный упрямой, слепой ярости. — Никогда. Я буду делать это до конца. Даже если вы откажетесь. Даже если все откажут.

Гектор помолчал несколько долгих секунд. Смотрел на неё так, будто взвешивал не слова, а саму возможность того, что перед ним стоит человек, а не просто ходячая рана с ножом и белым глазом. Бывший прокурор и маньячка. Два человека, которые при других обстоятельствах должны были бы стоять по разные стороны решётки.

Потом сказал ровно, без эмоций, но с железом в каждом слове:

— Тогда я согласен на союз только в одном случае. Каждый убитый должен быть согласован с нами обоими. С Алексеем и со мной. Только после этого ты можешь убивать. Никаких самостоятельных решений. Никаких «я сама знаю». Если нарушишь… мы убьём тебя. Без разговоров. Без второго шанса. Без сожалений.

Эмма замолчала.

Она стояла неподвижно среди трупов и пепла, глядя то на Гектора, то на площадь с телами, то на меня. Пальцы слегка сжимали рукоять ножа. Дыхание сбилось. В белом глазу не было ни страха, ни раскаяния — только упрямое, почти детское отчаяние человека, которому снова и снова говорят «нет», и который всё равно не может остановиться. Она выглядела так, будто вот-вот либо согласится, либо достанет нож и пойдёт дальше в одиночку.

В это время я поднял Лизу на руки. Она тихо застонала, но не открыла глаз. Голова безвольно упала мне на плечо. Золотая роба, накинутая на неё, казалась слишком большой, почти гротескной — как костюм, снятый с мёртвого актёра. Я подошёл ближе, остановившись рядом с Гектором. Плиты под ногами всё ещё были липкими.

— Я Алексей, — сказал я по-английски, глядя Эмме прямо в белый глаз. Голос был спокойным, чуть надменным, с той самой королевской усталостью, которую я давно отточил. — Карта Мага. Как тебя зовут?

Эмма перевела взгляд на Лизу. Несколько секунд просто смотрела на её избитое лицо, на повязки, на кровь в волосах, на то, как я её держу. Будто пыталась понять, что это вообще такое — человек, которого кто-то защищает не ради силы, не ради выгоды, а просто так. Будто видела что-то, чего у неё самой никогда не было.

Потом чуть кивнула — коротко, почти неохотно, будто сдавалась под тяжестью собственного отчаяния.

— Эмма, — ответила она хрипло. Голос всё ещё дрожал. — Луна.

Она убрала нож за пояс и выпрямилась. Плечи всё ещё мелко тряслись.

— Я согласна на союз.

Гектор кивнул один раз. Коротко. Без улыбки. Без тепла. Просто зафиксировал факт.

Я посмотрел на Лизу в своих руках — на синяки, на тонкую линию на шее, на то, как беспомощно она выглядела — и снова подумал, уже твёрже:

Ей здесь не место.

И чем быстрее я это пойму окончательно и сделаю что-то с этим — тем лучше для неё.

Глава 39. Пустые глаза

Я нёс Лизу на руках.

Она всё ещё не приходила в себя. Голова безвольно лежала у меня на плече, дыхание было поверхностным, едва уловимым. Золотая роба, накинутая на неё, волочилась по пыльной земле и собирала грязь, пепел и чужую кровь. Мы шли по улицам Дели, и с каждым шагом картина становилась всё тяжелее, всё более нереальной.

Повсюду валялись люди.

Сотни. Тысячи. Они лежали на тротуарах, на проезжей части, в дверных проёмах магазинов, на ступенях храмов, прямо посреди перекрёстков. Глаза у всех были красными — тусклыми, без спиралей, без малейшего намёка на сознание. Кто-то ещё слабо шевелил губами, будто пытался вдохнуть воздух, который больше не доходил до мозга. Большинство просто лежало неподвижно, как куклы, у которых вынули пружины. Машины стояли брошенными с открытыми дверями и работающими моторами. Где-то вдалеке выли сирены, но звук доносился приглушённо, будто сам город уже начал задыхаться.

Эмма остановилась возле одного из лежащих — молодого парня в когда-то белой рубашке, теперь испачканной пылью и слюной. Наклонилась, приоткрыла ему веко пальцем. Красный белок смотрел в никуда. Она резко выпрямилась, будто обожглась.

— Это ужас, — сказала она тихо, почти шёпотом.

Гектор, шедший чуть впереди с сумками через плечо, обернулся. Лицо его было каменным.

— Что именно удивляет убийцу?

Эмма потёрла белый глаз тыльной стороной ладони, будто хотела стереть увиденное. Голос дрогнул.

— Эти люди… овощи. Их разум навсегда их покинул. Они не могут нормально даже сами дышать. Смотри. — Она ткнула носком кроссовка в грудь парня. Тот даже не дёрнулся. Грудь едва заметно поднималась. — Лёгкие работают на самом примитивном автомате. Мозг мёртв. Полностью.

Я резко остановился. Лиза в руках показалась вдруг невыносимо хрупкой.

— Что ты имеешь в виду?

Эмма посмотрела на меня. В белом глазу не было ни насмешки, ни злости — только усталое, почти больное отвращение.

— Похоже, все, кто был под её гипнозом, больше не люди. И не живые. Бодхи уничтожила почти несколько миллионов. Своим культом. Все, кто попал под её влияние надолго… видимо, уже мертвы. Просто тела ещё не поняли этого. Они будут лежать так часами. Днями. Пока не умрут окончательно от жажды или остановки сердца.

Я стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть. В голове мелькнули цифры. Миллионы. Миллионы пустых глаз. Миллионы семей, которые сегодня не дождутся своих.

— Это ужасная новость, — сказал я хрипло. Голос прозвучал чужим. — В таком случае все избранные теперь будут восприниматься людьми не как герои. А как дьяволы, которые играют ими. Которые могут одним щелчком превратить целый город в кладбище. Хотя… так и есть. Мы именно это и делаем.

Гектор резко обернулся. В его глазах мелькнуло то же понимание, которое я чувствовал сам.

— Нам срочно нужно сматываться из Индии. Собрать вещи и улететь куда-то подальше. Пока власти не решили, что проще просто нас убить. Пока они ещё не поняли масштаб.

Мы добрались до отеля быстрее, чем ожидал. В холле тоже валялись люди с красными глазами — двое портье за стойкой, женщина с чемоданом у лифта, мужчина в деловом костюме прямо посреди мраморного пола. Лифт не работал. Мы поднялись по лестнице, переступая через тела. Ступени были липкими.

В номере всё было так, как мы оставили. Разбросанные вещи, остатки фруктов, которые уже начали портиться, запах благовоний, намертво въевшийся в стены и постель. Я осторожно положил Лизу на кровать, поправил робу под её подбородком и начал собирать сумки одной рукой, не отходя далеко. Каждый раз, когда она тихо стонала, я замирал.

— Эмма, — сказал я, не глядя на неё, продолжая складывать одежду. — Почему ты решила умереть? И как вообще произошла твоя встреча с Апостолом?

Она стояла у окна, глядя на улицу, где всё ещё лежали тела. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая красные глаза в ещё более жуткий оттенок. Несколько секунд она молчала. Потом голос стал тише, почти детским, надломленным.

— Моих родителей не стало в аварии. Пьяный водитель. Он выехал на встречку. Два человека. Просто… цифры в отчёте полиции. Он даже толком не получил срока. Условно. Штраф. — Она сглотнула, и я услышал, как она шмыгнула носом. — В тот день я поссорилась с мамой. Наговорила ей глупостей. Она всю школьную жизнь запрещала мне идти пить с друзьями. Говорила, что я ещё ребёнок. Что алкоголь — это дорога вниз. Я кричала, что она меня душит. Что я не маленькая. Что она ничего не понимает. А потом… их не стало. И я осталась одна. В пустой квартире. С её голосом в голове.

Эмма резко вытерла глаза рукавом, но слёзы всё равно потекли, оставляя мокрые дорожки на пыльном лице.

— После их смерти мир стал… ужасным. Я видела, сколько таких же пьяных, таких же зависимых ходят свободно. Улыбаются. Живут. Сколько они ещё успеют убить. Сколько семей разрушить. Я чувствовала себя настолько одинокой, что однажды ночью просто пошла на мост. Встала на перила. И встретила Апостола. Он не стал меня отговаривать. Он просто предложил силу. И цель. Которую я уже сама себе выбрала.

Гектор молча кивнул, продолжая складывать вещи. Никто не стал комментировать. В комнате стало ещё тише.

Мы почти закончили собираться, когда телевизор в углу комнаты сам включился — видимо, кто-то из персонала оставил его на таймере или сработало аварийное оповещение. Экран вспыхнул холодным синим светом. Новости. Диктор говорил быстро, почти срываясь.

«…группировка из трёх человек объявлена в федеральный розыск. По предварительным данным, они причастны к массовой гибели людей в центре Дели и возможным террористическим действиям. Полиция публикует фотографии и видеозаписи с камер наблюдения…»

На экране появились наши лица.

Чёткие. Сделанные с камер на площади. Я в золотой робе и весёлой маске. Гектор с огнём над головой. Эмма с белым глазом, вытирающая нож. Даже Лиза мелькнула на одном из кадров — без сознания, в моих руках, с кровью на виске.

Гектор тихо фыркнул, выключая звук.

— Опоздали. Похоже, придётся пробиваться с боем.

Эмма подошла ближе к экрану, потом отвернулась.

— С помощью своей силы я помогу пройти в аэропорт и долететь до нужного места. Если понадобится — займу кого-нибудь из охраны. Или пилота.

Я посмотрел на неё поверх сумки.

— И что же за сила у тебя, Луна? Подробнее.

Она пожала плечами, будто это было чем-то обыденным, но в голосе прозвучала осторожность.

— Раз мы союзники… так и быть. Я способна вселяться в чужие тела и контролировать их. Полностью. Пока хочу. Могу говорить их голосом. Могу заставить сделать что угодно. Даже убить себя. Даже убить других. Главное — чтобы тело было живым в момент вселения.

Гектор коротко кивнул, застёгивая последнюю сумку. Лицо его было непроницаемым.

— Теперь понятно, как ты убивала, не раскрывая себя. И почему полиция до сих пор не могла тебя поймать.

Мы нашли брошенную машину в двух кварталах от отеля — серебристый седан, ключи всё ещё были в замке зажигания. Хозяин лежал рядом на асфальте с красными глазами и приоткрытым ртом. Гектор сел за руль. Эмма — на переднее сиденье. Я устроился сзади, держа Лизу так, чтобы её голова не моталась на поворотах. Она снова тихо застонала, когда машина тронулась.

Улицы Дели были полупустыми. Только тела. И редкие машины, которые пытались объехать их, не снижая скорости, будто водители уже поняли, что останавливаться опасно. Где-то вдалеке поднимался чёрный дым — возможно, кто-то поджёг машину или магазин в панике.

Я смотрел на бледное лицо Лизы, на синяки, на тонкую линию на шее, и наконец сказал вслух то, что крутилось в голове уже несколько часов, тяжёлое и липкое:

— Похоже, Лизе надо покинуть нас. Отправиться обратно в Москву. Жить обычной жизнью. Мы подвергаем её опасности. Снова и снова. Каждый раз, когда рядом с нами происходит что-то вроде сегодняшнего… она платит первой.

Эмма обернулась, опираясь локтем на спинку кресла. Белый глаз смотрел на Лизу долго.

— Даже несмотря на это она до сих пор с вами. И даже жива. Чего не скажешь о тех миллионах, кого загипнотизировала Бодхи. Они даже не успели понять, что уже мертвы.

Я нахмурился.

— К чему ты ведёшь?

— К тому, что возможно ей безопаснее рядом с нами. — Эмма говорила спокойно, почти устало, но в голосе была странная твёрдость. — Так вы можете защитить её от других избранных. А отдельно от вас она может случайно попасть под гнев какого-то избранного и умереть. Как миллионы людей, убитых Бодхи. И другими. Такими же, как мы. Она уже засветилась. Её лицо есть на видео. Её будут искать. И не только власти.

Гектор не отрывая глаз от дороги, объезжая очередное тело, коротко кивнул.

— Согласен. Самое безопасное место сейчас — то, где находится больше всего наших союзников. А Лиза уже засветилась на экранах. Её явно не оставят в покое. Ни власти. Ни другие карты. Ни те, кто захочет отомстить за Бодхи.

Я посмотрел на бледное лицо Лизы, на то, как беспомощно она выглядела в чужой золотой робе, и ничего не ответил. Только крепче прижал её к себе.

Машина продолжала ехать в сторону аэропорта. За окнами проплывали пустые улицы и красные глаза.

Сон.

Старая деревушка. Низкие дома с изогнутыми, почти сломанными крышами. Стены из глины и тёмного дерева, покрытые трещинами и бурыми потёками. Земля под ногами была не просто грязной — она была тёмно-коричневой, липкой, будто пропитанной старой кровью и гнилью. Запах стоял густой, тошнотворный: дым от сырых дров, гниющий рис, испражнения, болезнь.

Везде умирали люди.

Старики сидели у стен, прижав руки к впалым животам. Их лица были серо-бурыми, глаза ввалившимися, губы потрескавшимися до крови. Кожа на руках выглядела как пергамент, испачканный красно-коричневыми пятнами. Дети лежали прямо на земле, слишком слабые, чтобы плакать. Их щёки запали, рёбра торчали сквозь тонкую, грязную одежду. У некоторых изо рта текла тёмная, почти чёрная слюна, смешанная с кровью. Всё вокруг было бурым. Стены. Земля. Одежда. Даже небо казалось грязно-рыжим, будто закат застрял навечно и пропитался кровью.

Мальчик лет семи стоял посреди этого ада и держал мать за рукав. Рукав был грубым, выцветшим, в бурых пятнах. Мать смотрела на него пустыми глазами, в которых уже почти не осталось жизни. Отец стоял чуть впереди, пытаясь что-то объяснить людям в тёмной форме. Их сапоги были покрыты той же липкой коричневой грязью, смешанной с кровью. Голоса звучали резко, чужо, как лай.

Потом руки в перчатках схватили родителей. Грубо. Без жалости. Мальчика оттащили в сторону. Он кричал. Плакал. Бился так сильно, что изо рта брызнула слюна, смешанная с кровью от прикушенной губы. Глаза его были широко раскрыты — чёрные, полные такого отчаяния, что оно казалось физическим, густым, как та бурая жижа под ногами. Он видел всё. И ничего не мог сделать.

Он успел увидеть, как людей в форме поставили родителей на колени у глиняной стены дома. Стена была вся в тёмных, почти чёрно-красных потёках. Услышал два коротких, сухих хлопка. Увидел, как тела дёрнулись и упали лицом в грязь. Из-под головы матери медленно расползалось тёмно-красное пятно, смешиваясь с бурой землёй, становясь ещё темнее, ещё гуще. Отец лежал рядом, рука вытянута в сторону сына, будто даже мёртвый пытался дотянуться.

Мальчик кричал так, будто хотел выкричать всю свою душу. Слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с кровью из губы, оставляя красно-бурые дорожки. Он пытался вырваться, но руки держали крепко. Мир вокруг был только коричневым и красным. Кровь. Грязь. Смерть.

Мир качнулся.

Цинь Юань резко сел на кровати в одном из покоев Запретного дворца. Дыхание сбилось. Лоб был мокрым от холодного пота. Сердце колотилось так сильно, что болело в груди. Он несколько секунд сидел неподвижно, глядя в полумрак комнаты, а потом тихо, хрипло спросил:

— Кто здесь?

По полу медленно струился зеленоватый туман. Тонкий, почти прозрачный, но живой. Он полз к кровати, извиваясь, будто искал хозяина. В тусклом свете ночника туман казался болезненным, чужим, и от него веяло тем же холодом, что и от бурой земли в кошмаре.

Глава 40. Зелёный туман

Покои были погружены во тьму.

Густой, почти осязаемый мрак наполнял пространство между высокими красными колоннами, каждая из которых была толщиной в три обхвата и покрыта тончайшей резьбой золотых драконов, вьющихся вверх к потолку. Резные деревянные арки терялись somewhere вверху, где тьма становилась совсем чёрной, и только редкие проблески света от ночника выхватывали фрагменты древних фресок — сцены охоты, битв и поклонения императорам, чьи имена давно стёрлись из памяти живых. Пол из тёмного лакированного дерева отражал зелёный туман, стелющийся всё гуще, извиваясь между ножек тяжёлой мебели, поднимаясь тонкими струями к кровати с резным изголовьем. В этом болезненном свечении красное дерево колонн казалось цветом запёкшейся крови, а золотые узоры — холодными и мёртвыми, будто сами боги отвернулись от этого места.

Цинь Юань сидел на краю постели, всё ещё тяжело дыша после кошмара. Пот стекал по вискам, пропитывая ворот тонкой шёлковой рубахи. Сердце колотилось слишком громко для императора, который привык контролировать даже собственный пульс. Он всматривался в дальнюю часть покоев, туда, где тьма была особенно плотной, почти маслянистой.

Там стояла тень.

Высокая. Неподвижная. Изо рта — или из того места, где должен был быть рот, — медленно сочился тот самый зеленоватый туман. Он вытекал тонкими, почти изящными струями, стекая вниз по груди силуэта и смешиваясь с уже стелющимся по полу дымом. Туман двигался так, будто дышал вместе с незваным гостем.

Цинь Юань резко взмахнул рукой.

Грохот прокатился по дворцу. Тяжёлый, ритмичный топот сотен каменных ног. Терракотовые воины — его вечная стража, созданная ещё в ту эпоху, когда он впервые правил Поднебесной, — уже бежали к покоям императора, сотрясая древние коридоры. Пол под кроватью дрожал от их приближения.

Тень двинулась.

Не шагнула — исчезла и возникла. За долю секунды она оказалась вплотную к кровати. Настолько близко, что Цинь Юань почувствовал запах озона, сырой земли после грозы и чего-то металлического, похожего на кровь. Тьма всё ещё скрывала черты, оставляя лишь силуэт и этот проклятый зелёный туман, который теперь почти касался его лица холодными касаниями.

— Кто ты?! — крикнул Цинь Юань. Голос, обычно полный высокомерия, смеха и абсолютной уверенности в собственном божественном праве, сейчас звучал резко, раздражённо и… напуганно. Впервые за долгое время он почувствовал, как внутри поднимается чуждое ощущение уязвимости. — Что забыл в покоях императора?! Отвечай немедленно!

Тень подала голос. Спокойный. Чёткий. С лёгким, почти незаметным акцентом, который выдавал иностранца, слишком хорошо изучившего язык.

— Меня зовут Аянобу. Избранный из Японии. Я пришёл решить исход гражданской войны в Китае.

Цинь Юань несколько секунд молчал, переваривая слова. Потом расхохотался. Громко, почти истерично, будто пытался силой смеха вернуть себе привычную маску всесильного правителя.

— Всего лишь такой же человек, как и великий император? — Он поднялся с кровати, отступая на шаг. Шёлк шуршал. — Тогда бояться тебя мне не стоит. Люди приходят и уходят. Императоры остаются.

В ту же секунду в покои ворвались воины.

Десяток терракотовых солдат в полном древнем вооружении — доспехи, покрытые вековой пылью, копья, мечи, щиты. За ними с тяжёлым грохотом вкатили деревянную телегу, гружённую камнями разных размеров — от кулака до человеческой головы. Двое воинов быстро зажгли недавно проведённые электрические светильники, причудливо сочетавшиеся с тысячелетней архитектурой. Жёлтый свет резко разрезал тьму, отбрасывая длинные, дрожащие тени на красные колонны.

Аянобу наконец стал виден полностью.

Высокий японец, под два метра ростом. Длинные чёрные волосы, туго стянутые в высокий хвост, который падал на спину тяжёлой лентой. Лицо спокойное, почти безразличное, с тонкими чертами и глазами цвета тёмного янтаря, в которых не отражался ни страх, ни уважение. На нём было простое тёмное кимоно, поверх которого — короткий чёрный хаори. На поясе слева висела катана. Длинная, в чёрных ножнах без украшений, с простой, но идеально сбалансированной рукоятью, обмотанной тёмной кожей. Оружие выглядело так, будто его использовали часто и безжалостно. Зелёный туман всё ещё тонкой струйкой выходил изо рта Аянобу при каждом медленном выдохе, стекая вниз и растворяясь у самых ног.

Он стоял неподвижно посреди комнаты, глядя на императора поверх голов терракотовых солдат. Взгляд был тяжёлым, оценивающим.

— Такое неуважение к Японии карается смертью, — сказал он ровно, почти тихо. — Похоже, я уже решил исход гражданской войны. Для себя.

Цинь Юань снова рассмеялся. На этот раз увереннее, хотя внутри всё ещё кольнула холодная настороженность. Он отошёл ещё глубже за спины воинов и начал медленно ходить по покоям, будто осматривал собственное царство. Камни с телеги один за другим поднимались в воздух без единого жеста и начинали кружить вокруг него, образуя подвижный, постоянно меняющийся щит. Они вращались бесшумно, готовые в любой момент превратиться в смертоносный рой.

— Подожди. И подумай хорошенько, — сказал он, всё ещё улыбаясь, но в улыбке не было тепла. Только давление. Абсолютное, давящее присутствие человека, который привык, что его слова становятся законом. — Ты опоздал, Аянобу. Девяносто девять процентов Китая уже принадлежат мне. Мне осталось лишь поймать Си и заставить его перед всем народом отречься от власти. Почти все остальные чиновники уже сделали это. Добровольно. Или почти добровольно. А потом… на глазах у миллионов я их уничтожу. Красиво. Показательно. Чтобы никто больше не сомневался, кто здесь истинный Сын Неба.

Аянобу чуть прищурился. Впервые на его обычно непроницаемом лице мелькнуло настоящее удивление. Внутри него поднялась первая волна холода. Неделю назад, когда он только получал приказ и отправлялся в путь через хаос войны, гражданская бойня была в самом разгаре. Фракции резали друг друга. Города горели. А сейчас…

— Неделю назад война была в самом разгаре, — произнёс он медленно.

— Гражданская война возможна лишь тогда, когда люди делятся на две фракции или больше, — спокойно ответил Цинь Юань, продолжая ходить между колоннами. Камни вращались вокруг него всё быстрее, создавая низкий, едва слышный гул. Каждый его шаг отдавался в тишине покоев, как удар молота. Он давил своим присутствием. Одними словами. Одним фактом того, кем он был. — Если изначально люди боятся своего властителя из-за его силы… то появление истинного правителя, который правил этим народом тысячи лет, плюс проявление его безграничной и божественной силы — способно убедить многих. Особенно при правильных выступлениях на трибунах. Страх. Благоговение. И немного крови в нужных местах. Вот и вся формула. Простая. Эффективная.

Он остановился и посмотрел на Аянобу прямо. Взгляд императора был тяжёлым, почти физическим. Будто сама комната стала меньше.

— Ты мне не нужен. Уходи. Какой бы выбор ты ни сделал — выгоды для Японии ты уже не получишь. Я понимаю цель твоей миссии. Понять несложно. Но ты, к сожалению, её провалил. Ещё до того, как ступил в эти покои.

Пока он говорил, камни продолжали кружить, готовые в любую долю секунды превратиться в стену или оружие. Цинь Юань чувствовал, как возвращается привычная уверенность. Этот японец силён. Но он всё ещё человек. А император — нечто большее.

Аянобу стоял неподвижно. Внутри него впервые за долгие годы службы поднималось неприятное, холодное ощущение. Грань провала. Если сейчас просто уйти — миссия провалена полностью. Япония не получит ничего. Но если убить Цинь Юаня здесь и сейчас… поставить в Китае марионеточное правительство, лояльное Токио… хаос можно будет обратить в выгоду.

Он медленно сложил руки перед собой в молитвенном жесте. Ладони соприкоснулись. Пальцы выпрямились.

Воздух вокруг него дрогнул.

Зелёный туман резко сгустился, вырываясь изо рта уже не струйкой, а плотным потоком. Время начало замедляться. Сначала едва заметно — пылинки в лучах света замерли. Потом сильнее. Пламя светильников вытянулось и остановилось. Терракотовые воины застыли в полушаге. Камни вокруг Цинь Юаня продолжали двигаться, но уже вязко, будто через масло.

Цинь Юань заметил изменение. Глаза его расширились. Он почти успел среагировать — рука уже дёрнулась, камни начали сжиматься в плотный щит…

Но остановка времени Аянобу была быстрее любой человеческой или даже сверхчеловеческой реакции.

Мир замер полностью.

Секунда растянулась в вечность. Аянобу сделал один шаг. Потом второй. Движения его были плавными, почти ленивыми в этом растянутом времени. Он оказался прямо перед императором. Сверхмощная рука, усиленная замедлением реальности до предела, уже замахнулась, чтобы пробить грудь насквозь одним ударом. В голове Аянобу уже прощался с этим человеком. Ещё мгновение — и миссия будет выполнена. Император падёт. Китай останется без головы.

Удар должен был разнести рёбра и сердце.

И в самый последний миг, когда кулак уже почти коснулся ткани рубахи, Аянобу почувствовал странное, ледяное касание. Что-то скользнуло по его предплечью — не пальцы, не вторая рука императора. Нечто иное. Невидимое. Древнее. Оно слегка изменило направление удара, буквально на долю градуса.

Время вернулось.

Кровь хлынула на пол.

Тёмно-красная, горячая, она залила чёрный лакированный камень широкой, быстро расползающейся лужей. На землю тяжело упала отрубленная рука — рука Цинь Юаня, всё ещё слегка подрагивающая, пальцы судорожно сжаты. Камни, которые кружили вокруг императора, беспорядочно упали, раскатившись по полу.

Аянобу стоял на два метра позади императора.

Он медленно посмотрел на свою руку, которой так и не успел нанести задуманный удар. Потом на спину Цинь Юаня, который всё ещё стоял. Потом на кровь. На отрубленную конечность.

В голове эхом звучало собственное прощание. Он уже попрощался с этим человеком. Уже считал его мёртвым. Уже видел конец.

Но Цинь Юань был жив.

И только рука лежала на полу в луже крови.

Аянобу всё ещё чувствовал на коже то странное касание. Оно не принадлежало императору. Оно пришло откуда-то ещё. Из тьмы между колоннами. Из самого дворца. Или из чего-то, что дремало глубже.

— Как… — голос впервые дрогнул. Настоящее, глубокое изумление прорвалось сквозь привычное спокойствие. — Как ты увернулся от смертельной атаки?

В покоях стало тихо. Только кровь продолжала медленно расползаться по чёрному полу, и зелёный туман всё ещё тонкой струйкой вытекал изо рта Аянобу, будто само время ещё не до конца вернулось в свои берега.