Бесчисленные истории,

некогда жившие во вселенной,

давно канули в небытие.

На просторах вечного времени

всё рано или поздно

теряет смысл.

Мироздание —

лишь миг во сне

Госпожи Безумия.

Она плетёт миры,

а затем разрывает их на части,

словно скучающая художница,

оставляя за собой хаос

и тишину.

…Иначе почему?

Древние миры содрогнулись под поступью богов, сошедшихся в последней резне Рагнарёка. Само Полотно Бытия, некогда сплетённое из Пряжи Хаоса, расползлось по швам. И в ту зияющую пустоту, где порвались нити, проскользнуло нечто чужеродное — воплощённый ужас, наречённый Нидхёггом.

Он пожирал миры, словно буря из пустоты, словно сама вселенная забыла, как должна существовать. Те, кого позднее назвали «добродетелями», осознали: в конце этой битвы не будет ни победителей, ни побеждённых — лишь вечное Ничто. Тогда они решились на невозможное. Войну остановили.

Вы думаете, это было спасение? О нет, это было хирургическое иссечение жизни. Богов заключили в ловушку и семикратно окольцевали Смертью. Их тела обратили в камень. Разрушенные миры сжались до неестественных размеров и сомкнулись в плотный, замкнутый контур — так появился Глиммерхейм.

Прошла, должно быть, целая вечность.

И всё же нечто уцелело — Невоплощённый Потенциал: то, чему не было суждено обрести форму ни в одном из миров. Он остался гнить в собственной тюрьме, среди вечного распада и бесконечного перерождения. В этом круговороте Потенциала Глиммерхейм сгущался, превращаясь в хаос.

Из этого безумия возникли Тленники. Их пристанищем стали мрачные чертоги мертвечины — тела павших богов, обратившиеся в последний оплот хрупкой стабильности.

В одном из этих исполинских тел зародилась Обитель Эн-Хазиль — место, где живые и мёртвые сливаются в единый, неумолимый ритм.

Именно здесь начинается история.

Том 1. Глава 1.

ОБИТЕЛЬ ЭН-ХАЗИЛЬ

Добро пожаловать в Обитель — место, где фраза «я живу в заднице» — это не метафора, а точный почтовый адрес.

Раннее утро настало вместе с первой вибрацией Обители. Её тонкая дрожь пробежала сквозь пол, стены и кости — сигнал того, что новый день оживает. Солнца здесь не видели никогда, но лишайники на сводах перикарда мигнули тусклым фосфором, возвещая о начале смены. Старый Висцер — начальник горизонта — почувствовал это первым. Вибрация привычно отозвалась в его коленях ещё до того, как открылись глаза.

Он тяжело вздохнул, и этот звук перешёл в сухой кашель. Старик с трудом разлепил веки и принялся грубыми, мозолистыми пальцами вытирать из уголков глаз серую едкую пыль, скопившуюся за ночь, и прислушался к тому, как гул уходит дальше, просачиваясь сквозь пористые костяные перекрытия в жилые ячейки.

[[image:/storage/reader-images/8f2cfc501c046d23cb68b943ddb00ce467b29442.png]]

Докатившись до нижнего яруса, дрожь заставила натянутые жилы кровати Эйры отозваться глухим, низким стоном, словно сам мёртвый бог ворочался во сне под её весом. Девушка распахнула глаза: вибрация ещё гудела в позвоночнике, вырывая её из небытия.

Она лениво выбралась из мягкого кокона, привычным взглядом скользнула по полкам со своими склянками и светящимся грибам, наполнявшим комнату приглушённым зелёным светом. Только после этого направилась к умывальнику.

Эйра сплюнула горький налёт и принялась за свои зубы. Жёсткая мочалка из сушёных жил мерзко скрежетала по эмали, но в некротической кухне с гнилыми зубами делать нечего — либо ты кусаешь этот мир, либо он переваривает тебя.

Она вдохнула, наслаждаясь знакомым ароматом плесени, сырости и пряного эфира лишайников — для неё это был настоящий утренний ритуал. Иногда она улавливала ноты отдалённых миров — едва заметные, но живые, словно свежие воспоминания.

Закончив утренние обряды, она облачилась в одеяние своего тёмного ремесла: поварской китель, фартук, способный выдержать брызги кипящей желчи, и костяные ботинки — единственный аргумент, который понимало сбежавшее из печи тесто.

[[image:/storage/reader-images/ec6f770e9630f1a0f902e1231224a1ebccaf9a96.png]]

Скрип костей ботинок по жилистой плитке прозвучал как начало партии в кости с самой судьбой.

Работа ждала, и Эйра чувствовала знакомое покалывание в пальцах — смесь тошнотворного азарта и ледяного спокойствия.

Вдруг по коридору прокатился трубный скрежет — голос шефа Кормилицы разнёсся на весь сектор:

— Шевелитесь, на завтрак! Если грибы в тесте начнут шептать раньше, чем вы засунете их в печь, я скормлю вашу порцию Соскребателям!

Напоследок Эйра замерла перед мутным зеркалом, гадая, что появится первым — её собственное отражение или проделки её эха. Из глубины амальгамы на неё смотрела пустая оболочка с золотыми искрами вместо глаз. Она легонько щёлкнула пальцем по стеклу, и вибрация распугала золотые блики.

На завтрак был «Божественный дар» — хлеб из грибов, проросших в складках поджелудочной железы бога. На вкус он был как старая сырость и забытые молитвы.

— Приятного аппетита, — буркнула Эйра и уселась за общий стол.

Каждый кусок этого хлеба — это крупица дара и памяти бога Эн-Хазиля. Говорят, великие Ингигу, что жрут чистую плоть, видят сны самого бога и слышат его мысли. Обывателям же доставались лишь обрывки — иногда, пережёвывая особо жёсткий нарост, они на секунду видели ослепительные вспышки света и слышали звон стали о сталь. Но потом вкус плесени возвращал их в реальность.

[[image:/storage/reader-images/0000dacd69d5be12fbc34ef8f0164d31bc1c5c35.png]]

Хватит жевать мечты. Всё, за работу!

Голос шефа прозвучал слишком близко. Он стоял прямо у стола — никто не заметил, как он вошёл. Его запах : тёплый, сладковато-гнилой, как от вскрытой полости. Несколько человек за столом рефлекторно отодвинулись. Шеф не сел. Он вообще редко касался мебели — будто не доверял тому, что ещё не успело сгнить.

Он кинул свиток перед Эйрой. Тот шлёпнулся на стол, оставив тёмное влажное пятно.

— Сегодня идёшь во Френос. К заслону.

— Что там? — пробормотала Эйра с набитым ртом.

Шеф усмехнулся уголком рта.

— Перепись.

Кто-то за столом перестал жевать.

— Кормилица сверяет живот перед праздником «Великого Упокоения». Сколько ртов. Сколько желудков. И сколько уже нет смысла.

Края свитка чуть разошлись, как будто он сделал вдох.

— Передашь свиток Ингигу - Ксаксу.

Тишина за столом стала плотнее.

Эйра всё же взяла свиток. Он был тёплый.

— И это несут к Ингигу? — тихо спросила она. — Зачем?

Шеф пожал плечами. — Голова должна знать, что у неё осталось от тела. Перед праздником особенно.

Эйра сжала губы.

— А если цифры… не понравятся?

Шеф впервые посмотрел ей прямо в глаза.

[[image:/storage/reader-images/773de15028c5dba61e0c4f1fed3bd47c7d202a97.png]]

— Этот уже не твоя забота. Тогда их исправят… Как и в прошлый раз… Как и всегда.

Он развернулся и ушёл, не скрывая, что этот разговор для него пустой.

Тленники начали расходиться почти одновременно — не переговариваясь, не глядя друг на друга. Кто-то уносил недоеденные куски. Кто-то прятал их за пазуху. Костяные столы опустели быстро, будто здесь никто и не сидел.

Остался только запах и тёплый свиток.

Эйра всё ещё сидела на краю костяного стола, пытаясь заставить себя проглотить последний кусок «Божественного дара». Хлеб сопротивлялся. Он казался слишком тяжёлым для этой реальности, словно впитал в себя всю сырость нижних ярусов. С каждым жевком в голове всплывали обрывки чужих, пыльных молитв — кто-то когда-то просил этого бога о милости, а теперь Эйра доедала остатки этой надежды.

В горле встал ком. Привкус горечи смешивался с ароматом старой поджелудочной железы.

Где-то в глубине Обители медленно прокатился спазм —

стены отозвались влажным, тянущимся скрипом.

Свиток лежал у неё на ладони — ещё тёплый…

Эйра провела пальцем по краю и чуть сжала его, прислушиваясь.

[[image:/storage/reader-images/0e0531658a1168e48334608180431547eae41de6.jpg]]

— Чья же шкура… Может, смердящего червя? Хотя нет… Бородавчатый поползень?

Мысль зацепилась — и сразу потянула за собой следующую.

— С внешних слоёв приполз… Пальцы на мгновение замерли, губы едва заметно сжались. — Неужели опять прорыв… Что-то зачастил внешний хаос покушаться на сон Эн-Хазиля.

Она развернула свиток. Кожа была ровной. Почти без повреждений.

— Ночным сменщикам повезло… Сняли сразу, пока мясо ещё держит тепло.

Пальцы чуть сильнее сжали край. — Интересно… куда распределили мясо и потроха.

Дверь кухни грохнула о стену так, что лишайники на потолке испуганно мигнули. Начальник горизонта появился в проёме, как дурное предзнаменование. Он следил не за пищей — он следил за работой в своём секторе.

Его громовой рык выбил её из меланхолии.

— Какого жёваного трупа ты ещё здесь?! Жри быстрее! — буркнул он, нервно постукивая пальцами по рукояти трости. — Кормилица на пределе! Рук не хватает, и скоро первая подача на средний ярус. Чего сидишь, булки мнёшь?

Его костяная трость раздражённо выстукивала по полу ритм, не совпадающий с пульсацией Обители, и от этого звука у Эйры заныли зубы.

Она медленно отложила хлеб, не оборачиваясь. Её плечи напряглись.

— Бог никуда не торопится, Висцер. Он мёртв уже пару вечностей, — процедила она. — Так к чему же торопиться? Я ещё завтракаю.

Висцер подошёл вплотную, его тень накрыла костяной выступ. Он наклонился, и Эйра почувствовала запах его несвежего дыхания — смесь кислого пота и застарелого страха.

— Завтрак окончен, когда я сказал, — прошипел он, ткнув пальцем в неё. — Смена началась! Печи уже воют от голода, а ты тут сидишь и пускаешь слюни над куском плесневелой губки. У нас сегодня поставка с верхних ярусов — архонты требуют чего-то «изысканного».

Эйра медленно повернула голову. В её взгляде не было страха — только безграничная, серая усталость тленника, который видел внутренности бога и не нашёл там ничего святого.

— «Изысканного»? — она усмехнулась. — Передай архонтам, что лучшая приправа к их жизни — осознание того, что они едят труп. А я пока займусь делом, которое мне поручил Шеф.

Она резко встала с костяного табурета, забрала кусок своего хлеба, нарочно задев плечом начальника. На ходу съела остатки «Божественного дара», почти не жуя. Хлеб неприятно лип к нёбу. Она вытерла пальцы о фартук, накинула мантию и вышла из столовой в соединительный проток сектора. Плоть вокруг была сероватой, тугой, почти неподвижной, но мягко вибрировала под каждым шагом. Под ногами подсвечивали путь грибы, тусклым фосфором показывая направление через извилистые складки тканей.

— Поручение шефа. Великий Ингигу. Френос. Казалось бы, всё просто…

Она чуть сильнее сжала челюсть. Подниматься наверх совсем не хотелось, но свиток под одеждой напоминал о важности поручения, а мысль о том, что она встретится с Ингигу, слегка напрягала: если её резонанс решит проявиться — мало не покажется.

[[image:/storage/reader-images/1c5795b5c55c4b06fee6d1d606f642985bc20c81.png]]

В этих местах ритм уже отличался от нижних уровней — и с каждым шагом становился всё более явным, всё плотнее ощущаемым: не такой глухой, а держащий тонкую вибрационную нить между прошлым и будущим. С каждой складкой путь становился уже, стенки — мягче, а грибы меняли цвет и силу свечения, будто сигнализируя: «Следуй сюда». Где-то впереди всё отчётливее проступал иной, более глубокий ритм.

Здесь воздух становился всё более тяжёлым и влажным, с примесью старой кислоты и пряных испарений грибов. Запахи смещались, переплетались и образовывали невнятный, почти музыкальный фон, который Эйра научилась понимать интуитивно.

Вдоль стен протока перед входом на торговую площадь «Утробный Базар» мелькали остатки чужих шагов: отпечатки, вдавленные в цветной мох, влажные, блестящие в свете местных огней.

Пройдя очередной изгиб, она вышла на широкую перепонку — границу с Френосом — Желудком, который на нижних уровнях прозван Утробным Базаром. Вибрация здесь усилилась, становясь осязаемой, как собственный пульс, и воздух наполнился металлической ноткой. Местные лампы, внутри которых сидели искрящие паразиты, подсвечивали перед ней широкую «улицу» сектора, по которой уже шли торговцы и жители. Но здешние испарения заметали тропы в тумане.

Желудок встретил её сразу.

Ритмом и давлением.

Каждая вибрация под ногами была чужда Эйре, словно город пытался говорить с ней на непонятном языке. И всё же она шла дальше, ловко лавируя между торговцами, ощущая, что её Эхо не находит резонанса с ритмом Обители.

[[image:/storage/reader-images/d813a7a8b911287ce65f68b0a9e07f89dbc6777e.jpg]]

На площади было тесно. Все суетились, Соскребатели тащили корзины с «урожаем», соскобленным с титанических костей. Иногда Эйра останавливалась, чтобы глубоко вдохнуть, ища редкие запахи: пыль из хаотической пустыни, серый дым горелого органа, сладковатые испарения давно умерших существ или что-то совершенно новое для неё — всё это она собирала, а затем бережно упаковывала в склянки у себя дома. Каждая колба хранила мгновение, которое никогда не повторится.

Отпустив очередной вдох, Эйра свернула к лавке водовоза.

— Свежей воды. Из слёзных протоков, а не эту фильтрованную жижу из мочевого пузыря, что ты поставляешь нам в Кормилицу, — бросила она торговцу.

Тот мазнул по ней мутным взглядом.

— Три осколка, — пробормотал он.

— Было же два!

— Три осколка, — повторил он, повысив тон. — И давай поживее, а то твоё присутствие осквернит качество моей воды!

Эйра почувствовала, как внутри закипает что-то горячее.

Она не знала, почему её имя на языке Ингигу значило «Эхо скверны», но в моменты злости она чувствовала это самое эхо костями.

В глазах на мгновение вспыхнули золотистые искры, принесшие ей резкую боль.

Торговец отпрянул — по его лицу на миг прокатилась едва заметная волна испуга.

— Вчера бог был стабильнее, а сегодня Хаос давит на стенки. Три осколка, или пей собственные слюни.

Эйра потёрла глаза от боли.

— Иди отсюда, а то боюсь, что ты испортишь и меня, и мой товар.

— Старый дурак! На себя посмотри, жертва регенерации — у самого душа смердит по всем слоям плоти!

Торговец лишь презрительно на неё посмотрел.

Эйра швырнула осколки на прилавок и выхватила пузырёк с водой.

Не задерживаясь, она развернулась и растворилась в потоке площади.

Осторожно лавируя между тёмными складками сероватой плоти, она покинула утробный базар, поднимаясь выше. Каждый шаг отдавался лёгким тремором в позвоночнике.

Подъём в Френос ощущался не как перемещение, а как смена состояния — будто тело на мгновение забывало, где у него верх и низ.

Френос — пограничный город на уровне диафрагмы. Перепонка, отделяющая чистый ритм сердца от зловонного пищеварительного тракта. Здесь всё находилось в постоянном движении, будто сам организм не мог определиться с собственным состоянием.

Свет вокруг был странно живым. Лишайники на стенах и сводах подсвечивали путь тусклым фосфором, изредка мерцали неоновые паразиты.

В узких проходах тени ложились ровно, почти дисциплинированно. Здесь проще было ориентироваться, если не смотреть слишком долго вглубь — и всё же не покидало ощущение чужого внимания.

Она глубоко вдохнула, уловив тёплый запах сероватой плоти и сырого воздуха. Это помогало удерживать концентрацию и не терять направление.

Путь до Френоса занял полдня. Ритм среды менялся дважды, и каждый раз это ощущалось как лёгкий сдвиг под ногами.

Здесь, на уровне диафрагмы, Обитель Эн-Хазиль постоянно гудела. Это не был звук — скорее давление, которое пробивалось под кожу, заставляя мысли путаться.

Эйра вспомнила, что её родители обожают это место; они верят, что именно здесь божественный гул звучит чище всего, не приглушённый плотью органов.

Путь к контрольному посту «Заслон» был знаком, но каждый раз ощущался иначе. В конце извилистого прохода показалась высокая конструкция с прозрачными стенами, за которыми находился Ксакс.

Ингигу спускались в сектор диафрагмы очень редко и никогда ниже, но сейчас, в подготовке к празднику Упокоения, высшие послали сюда своего акколита.

Встреча с Высшим требовала точности — один неверный резонанс, и её редкая мутация могла вызвать проблемы, которых она хотела избежать.

На мгновение она задержала дыхание, выравнивая внутренний резонанс. Затем достала свиток из сумки и вошла в зал.

— Очередная порция отходов из кухни? — Ксакс не смотрел на неё, изучая пространство перед собой. Затем резко повернул голову — зрачки расширились, заполняя радужку.

[[image:/storage/reader-images/ade22095bd8d466331938a5a28988beed7c9aa53.png]]

— Эйра замерла. Внутри неё, прямо под рёбрами, что-то коротко и зло огрызнулось искрой.

— Это просто имя, господин. Эхо скверны хаоса, как его нашептали Ингигу, — она протянула свиток со списком тленников на торжество. — Поварской приказ передаёт почтение.

Ксакс выхватил свиток, его пальцы на мгновение коснулись её кожи. Эйру прошило током, а он отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Слишком много шума для червя, живущего в кишках, — прошипел он, сужая глаза. — Иди. И на Празднике держись подальше от алтарей. Если твоё «имя» сдетонирует в резонансе с богом, от тебя не останется даже пепла.

Эйра развернулась и пошла прочь, чувствуя на затылке его липкий, насквозь пронизывающий взгляд. «Червь в кишках», надо же. Сами жрут бога живьём, а гонору — как у демиургов.

Выйдя из поста «Заслон», она остановилась, чтобы прийти в себя. В груди тянулось напряжение — отзвук встречи с Ингигу ещё отдавался по телу, переходя в боль при каждом движении.

Тусклый свет лишайников на стенах и неоновых паразитов подсвечивал путь. Вибрация Френоса мягко качала мысли, напоминая, что она уже идёт домой. И это постепенно успокаивало.

Отголоски памяти.

На обратном пути, в обход главных артерий Френоса, она нырнула в переулок к торговцу, которого все звали Старый Хекс. Его лавка была пристроена прямо к хрящевому выступу стены. Здесь она ощущала себя в безопасности.

— Здравствуй, маленькая птичка, — проскрипел Хекс, выуживая из-под груды тряпок кулон. Его лицо в свете паразитических фонарей казалось маской из дублёной кожи. — Видел я твою тревогу перед встречей с младшим Ингигу. Скоро они тебя заметят по-настоящему. Хочешь совет? Возьми то, что поможет тебе спрятать свой хаос.

— У меня осталось всего три осколка, Хекс. Не морочь голову.

— Для тебя — особая цена.

Это был грубый, тяжёлый кусок свинца на простой кожаной нити. Он выглядел так, будто его долго катали в руках, пытаясь стереть то, что на нём выбито.

Эйра вдохнула через нос — металл, свинец, скрытый запах древних сил. Эти ароматы перекликались с коллекцией склянок у неё дома — маленьких порталов в забытые миры и чем-то сокрытым в ней самой.

— Что это? — Эйра подошла ближе, притягиваемая странным чувством узнавания, которое она не могла объяснить.

[[image:/storage/reader-images/ec60c3838ea25329a02bc6c29e9de487783bb867.png]]

— Я сидел в местной таверне, ел пульсирующий пирог. В какой-то момент я ощутил вкус маринованной памяти. Я увидел… или нет, я ощутил — рыжий огонь, смех, от которого рушатся миры, и нестерпимое желание перемен. У меня началась творческая лихорадка.

[[image:/storage/reader-images/4e4789636ddb92eee6fab94d0b26234aa3030267.png]]

Руки начали дрожать, я побежал в мастерскую через весь город, схватил первый попавшийся кусок свинца и начал резать. Я не знал, что делаю. Просто пытался выплеснуть этот зуд из пальцев, чтобы моя собственная башка не лопнула от «дыма», как у Ингигу.

Хекс оскалился.

— Но он тяжёлый. Он даст тебе вес, чтобы тебя не унесло ветрами Хаоса. Бери. Даром не отдам, но за твои осколки — забирай.

Эйра дрожащими пальцами взяла кулон. Как только свинец коснулся её ладони, вибрация сектора в её голове на мгновение затихла. На смену ей пришло странное ощущение — будто кто-то невидимый и очень далёкий легонько щёлкнул её по носу. Она надела кулон на шею. Свинец был холодным. В тот же миг Обитель слегка изменилась — словно мир заметил её.

Металл медленно согревал грудь, и внутри что-то пронзило её лёгкой, странной болью. Это ощущение одновременно тревожило и концентрировало.

[[image:/storage/reader-images/f10293111638e07366274afbfb8025aaba0ef1d8.jpg]]

Добро пожаловать в «Кормилицу» — центральный пищеблок «12-перстного Узла». Если Город Сердца — это мотор, то мы — его грязный топливный фильтр. Огромные своды кишки Эн-Хазиля за века покрылись копотью, слоями жира и костным нагаром. Кухня здесь — скорее полевой госпиталь, где пытаются реанимировать то, что сдохло ещё очень давно.

Эйра распахнула крыло мембранной двери. Раннее утро, а внутри уже вовсю кипела работа. Повара суетились, готовясь к первой подаче еды для работников верхних ярусов. Пахло прогорклым мхом, костяным крахмалом и сладковатым жаром варёной плоти.

[[image:/storage/reader-images/98868a888e8d90d806a105278791d03d0aebc778.png]]

— Осторожнее! — рявкнула Эйра, едва успев отшатнуться от носильщика с плодовой корзью фильтрованной жижи. — Вы что, решили утопить нас в этой бурде ещё до обеда? Куда столько тащите?

Носильщик только буркнул что-то себе под нос и тяжело двинулся дальше, расплёскивая по жилистому полу слегка вязкую полупрозрачную массу — основу для похлёбок.

Он двигался через Кормилицу между варочными полипами — огромными мясистыми наростами, вросшими прямо в пол пищеблока. Полипы медленно пульсировали жаром, а внутри их раскалённых полостей булькала зеленоватая вязкая жижа.

Пар поднимался к сводам плотными белёсыми слоями.

Тяжёлые тесаки мерно били о разделочные столы.

Повара работали молча и быстро, будто были частью единого механизма Обители.

Ошибок здесь не любили. Промедлений — тоже.

Поэтому Эйра не мешкала и сразу направилась к своему рабочему месту. Свинцовый кулон непривычно холодным грузом прилегал к груди, слегка приглушая шум пищеблока.

На костяной поверхности разделочного стола её уже ждали привычные ингредиенты некротической кухни: пожёванные желваки, бледные несветящиеся грибы-многоножки, носы трупожуев и останки судороги, всё ещё подрагивающие остаточными спазмами.

Сегодня работы хватало.

Кормилица готовила пайки для нисхождения Соскребателей в Тленные Пустоты — нижние дали Терминуса, где добыча встречалась редко, а Хаос звучал слишком близко. Путь туда занимал почти четыре цикла Обители.

Но в канун Великого Упокоения даже самые скудные трофеи Нижней Обители считались необходимыми.

Скрип чёрного входа вырвал Эйру из привычного рабочего ритма.

Звук прокатился по Кормилице неприятной царапиной, нарушив её пульсацию. Ещё несколько поваров одновременно подняли головы — их тоже зацепило этим скрежетом.

Из темноты зловонного прохода появились Соскребатели.

Их дыхательные спороузлы тихо шипели за спинами, прогоняя воздух через влажный мох и колонии фильтрующих насекомых.

С широких подошв, напоминающих утиные лапы, стекала густая серая жижа нижних уровней.

[[image:/storage/reader-images/01872912ccd204743e44eaa4a93e95eb0ef8f9ca.png]]

— О, легки на помине, — буркнула Эйра, даже не оборачиваясь. По запаху поняла.

Соскребатели вернулись с полночной смены. Выглядели они так, будто их только что выкопали, забыли отряхнуть и заставили ходить. Одежда до нитки пропиталась пылью мёртвых костей, а изъеденные нижними испарениями тощие тела казались прозрачными. Они тащили высушенные плодовые оболочки, доверху набитые серым лишайником и костяными наростами.

— И это всё? — Эйра брезгливо ткнула пальцем в одну из оболочек, отчего та жалобно хрустнула. — Этот лишайник сухой, как совесть нашего торговца. Чем мы, по-вашему, должны кормить смены? Этим гербарием?

Соскребатели понуро молчали. Спорить с поваром — себе дороже. Они прекрасно знали: если повар затаит обиду или будет недоволен работой, шлака и песка в их порциях окажется больше, чем еды. А грызть камни на завтрак никто не любил.

— Мы старались, — хрипло выдавил один из них, несмело переминаясь с ноги на ногу. — Сегодня на рёбрах почти ничего не наросло. В последнее время они даже плесенью приличной обзавестись не могут.

Со стороны раздался издевательский смешок Сисидора. Шеф с вечно кислым лицом мог испортить аппетит одним своим видом:

— Ну, пойдите и скажите это тем, кто останется голодным... Хотя погодите. Это ведь будете вы. Какая ирония, правда?

Соскребатели заметно напряглись, но Эйра тихо шикнула на них:

— Лучше молчите. Еда будет. Сегодня приволокли много водяной жижи. Так что пустой бульон с ароматом надежды достанется всем.

Работяги заметно расслабились. Один из них едва заметно кивнул Эйре, безмолвно благодаря за то, что сегодня их желудки не будут петь траурные марши.

Когда бедолаги ушли, Шеф скривился так, будто только что лизнул покойника:

— И почему эту гадость вообще пускают на мою кухню? Противно. От одного их вида моё кулинарное вдохновение скукоживается, как питательная культура в мёртвом сосуде...

— Успокойся, — отрезала Эйра, не поднимая взгляда.

Нож с сухим хрустом врезался в пласт пересушенного лишайника. Она продолжила шинковать его короткими, жёсткими движениями, и тонкие серые хлопья посыпались на стол.

— В Обители долго не смотрят, кто ты сегодня. Достаточно одной ошибки — и уже завтра будешь вместе с ними ползать по рёбрам. Окажись ты на их месте, Сид, я бы всё так же налила тебе полный черпак.

— А я бы тебе не налил, — процедил тот.

Тесак сорвался из его руки с коротким металлическим визгом и врубился в жилистый пол у самых сапог Эйры. Жилистые плиты дрогнули, будто Обитель недовольно повела мышцей.

— Ты так поёшь только потому, что сама от этих теней недалеко ушла. Одно твоё имя — скверна, Эйра. От тебя за версту несёт изнанкой. А за контроль твоей скверны отвечать мне!

— Слышь, ты, обрубок хряща! — вмешалась Лоранн. Повариха с силой грохнула тяжёлым костяным половником по разделочному столу, отчего вязкая жижа в варочных полипах испуганно дрогнула. — Хватит к девчонке цепляться! Иначе будешь у меня вместо костяного крахмала в супе булькать. Огрею так, что даже бог в глубине перикарда зашевелится!

Сисидор обомлел от злости. Он хотел было огрызнуться и поставить свою работницу на место, но воздух в кухне внезапно стал густым и липким. Спор оборвался на полуслове.

[[image:/storage/reader-images/42fcc0a6bcb2d77ac84fffb0e6d834e1d176c73b.jpg]]

В проёме главного входа застыли Архонты Предела. Их появление не сопровождалось суетой — это было движение самой Обители, размеренное и неотвратимое, как трупное окоченение. В тусклом фосфоре грибов они выглядели не живыми воинами, а монументами вечного Порядка.

Это были танатопрактики Эн-Хазиля — хранители Предела между жизнью и смертью. Те, кто зашивал разрывы в плоти бога, вырезал паразитов и следил, чтобы Предвечный Сосуд не сорвался ни в окончательное разложение, ни в пробуждение.

Белизна их доспехов, вживлённых в саму плоть, казалась кощунством на фоне копотных стен «Кормилицы». Никакой суеты, ни одного лишнего жеста. Лица, скрытые за масками, были обращены строго вперёд — им не нужно было смотреть, чтобы видеть этот мир. Они несли в себе Порядок, за занавесом которого всегда скрывается топор палача.

Вдвоём они бережно, почти ритуально, опустили на плиты жилистого пола тушу Костяной Вши. Крупный паразит ещё содрогался, его хитиновые лапы чертили на полу неровные круги, но в этом движении уже не было жизни — только угасающий пульс.

[[image:/storage/reader-images/83632798b280bc5f0425eaa3856b161609f7457c.jpg]]

Архонт сделал шаг вперёд. Его голос лился плавно, резонируя с пространством вокруг, словно церковный хорал, исполняемый в пустом склепе. В этом звуке было слишком много мёртвой гармонии, от которой зубы сводило сильнее, чем от любого крика.

— Предвечный Сосуд очищен от скверны увядания, — произнёс он, и каждое слово ложилось на уши поваров тяжёлой плитой. — Праздник Великого Упокоения требует безупречности. Извлеките благословенную Ламину этого паразита, дабы укрепить дух тех, кто держит каркас мира. Остатки же... — маска медленно повернулась в сторону притихшего Сисидора, — отдайте тем, чьё существование оправдано лишь служением нижним ярусам.

[[image:/storage/reader-images/b01329961d9f8ad460073f16301220d39f6238a8.jpg]]

— Всё будет исполнено согласно воле Предела, — произнёс Сисидор вслед Архонтам.

Они развернулись одновременно, как единый механизм, и исчезли за мембранной дверью, оставив пищеблок тонуть в тяжёлом запахе абсолютного, безупречного высокомерия.

Несколько секунд кухня молчала — только полипы лениво булькали густой жижей да потрескивал жир в костяных жаровнях.

Потом Сисидор повернулся.

— Этим займёшься ты.

Палец жёстко ткнул Эйру в плечо.

Она раздражённо повела лопаткой, сбрасывая его руку.

— Только не говорите, что эта тварь ещё держит переход, — сказала Лоранн, косясь на тушу Костяной Вши.

— Держит, — отозвался Сисидор.

В его голосе мелькнуло что-то мерзкое, почти довольное.

— А значит, наша любимица снова полезет руками между жизнью и смертью.

Несколько поваров сразу отступили от разделочного стола.

Кто-то торопливо начертил у груди защитный знак Предела.

Эйра тихо выругалась сквозь зубы.

Работа с Ламиной всегда портила ей вибрацию. После неё Обитель ещё долго звучала в костях неправильно, будто её собственный ритм на время выпадал из общего пульса.

— Раз Архонт приказал...

Она тяжело выдохнула.

— Значит, надо делать.

Эйра подошла к туше.

Костяная Вша всё ещё слабо подёргивалась. Хитин влажно поблёскивал в свете грибного фосфора, а между пластинами панциря медленно сочилась густая зелёная слизь.

Она осторожно провела ладонью по холодному хитину.

И почти сразу замерла.

Там, где её пальцы касались плоти, проступал болезненно живой оттенок — словно плоть на мгновение вспоминала, каково это: дышать, чувствовать, быть.

Эйра резко отдёрнула руку. Внутри тела болезненно дёрнулось её эхо.

На миг ей показалось, будто по ту сторону её скверной вибрации что-то ответило на прикосновение.

Свинцовый кулон под одеждой внезапно нагрелся, почти обжигая кожу.

Тяжесть металла будто придавила рвущуюся внутри дрожь, не давая ей расползтись по телу.

Эйра замерла на несколько секунд, выравнивая дыхание.

Медленный вдох.

Выдох.

Она заставила собственный ритм снова совпасть с пульсом Обители.

Извлечение Ламины считалось одной из самых неприятных некротических практик.

Сама природа перехода считалась нестабильной. Она рождалась в тот миг, когда плоть переставала быть живой материей и ещё не успевала стать окончательно мёртвой. Это было резкое изменение состояния. Будто вода, внезапно обращённая в пар.

Удержать такую энергию в обычном помещении было сложно.

Если ритуал проводился рядом с активными потоками энергии, Ламина начинала рассеиваться, ускользая в общий резонанс. Энергия перехода смешивалась с вибрациями сектора, впитывала в себя окружающий шум, запахи, дыхание, даже эмоциональный след присутствующих. Такая некротика считалась «грязной» — нестабильной и почти бесполезной для тонкой работы.

Именно поэтому тушу Костяной Вши перенесли в Ибу — специальное помещение внутри Кормилицы, предназначенное для ритуалов извлечения.

Комната была небольшой и почти герметичной. Стены покрывал толстый слой пыли и липкого серого налёта. Здесь воздух казался плотнее, будто само пространство устало удерживать внутри слишком много смертей.

После каждого ритуала помещение менялось: воздух густел, звуки становились тише, а тени — глубже.

С каждой улавливаемой частицей Ламины тяжёлый запах жира и старой серы начинал расслаиваться. Воздух становился невозможным: в один вдох Эйра ощущала могильный холод, от которого немело нёбо, а в следующий — приторную сладость живого тела.

Энергия перехода не жгла кожу. Она проникала глубже.

Низ живота внезапно свело душной, древней судорогой. Там, где обычно теплилось ощущение жизни, словно открылась воронка, готовая вытянуть из неё всё живое без остатка.

Это был не страх боли. Это был страх исчезновения. Инстинкт выживания сжимался внутри тугим узлом.

По углам помещения тлели чаши с густыми эссенциями масел и высушенных грибов. Их терпкий густой аромат заполнял комнату тяжёлым дымом, приглушая лишние запахи и успокаивая нестабильные потоки, а также нервную систему проводника.

Без этого проводить ритуал было неправильно, так как энергия перехода слишком чутко реагировала на окружающую среду.

Ламина отделялась вместе с душой существа. И потому её нельзя было просто вырвать или схватить силой. Грубое вмешательство разрушало структуру, превращая энергию в бесполезный хаотический выброс.

Именно поэтому ритуал требовал мягкости.

Эйра замерла, медленно погружаясь в транс, ощущая, как по телу разливается странный покой разложения — не пугающий, а почти манящий. Мысли блекли одна за другой. Обиды, тревоги, воспоминания — всё становилось далёким и ненужным. Будто сама Обитель тянулась к ней снизу, предлагая лечь, раствориться и перестать сопротивляться.

На мгновение Эйре показалось: если она сейчас сделает слишком глубокий выдох, её сознание просто вытечет наружу, оставив после себя пустую оболочку.

Ритуал всегда начинался одинаково.

Во время извлечения Эйра становилась не человеком, а самой формой смерти — спокойной, принимающей и бесконечно терпеливой.

Она не убивала.

Она уводила.

Ладонь медленно скользнула по хитину Костяной Вши. Под пальцами ощущались остаточные судороги жизни — слабые, почти детские импульсы тела, которое ещё не понимало, что уже всё кончено.

Эйра медленно двинулась вокруг туши, начиная ритуальный напев.

Не молитву.

Не заклинание.

Колыбельную для угасающего сознания.

Голос звучал тихо, почти шёпотом, но вибрации Ибу подхватывали его, растягивая слова по всей комнате.

— Спиии... Пред тобой раскрывается тьма.

Бездна так глубока — явь уже далека.

Да иссякнет жизни река...

Ламина не просто сопротивлялась — она въедалась под кожу, тянулась к сознанию.

Каждый раз, когда пальцы Эйры касались хитина костяного паразита, внутри неё что-то испуганно сжималось. Энергия перехода была липкой, мягкой, почти ласковой. Она чаровала так, что на мгновение забываешь дышать.

Ловля этой энергии требовала чудовищной концентрации. Напряжение проходило сквозь мышцы прямо в кости.

Эйра чувствовала, как предплечья начинает ломить изнутри, будто кости медленно скручиваются и трутся друг о друга, пытаясь удержать равновесие между остаточным теплом жизни и наступающим холодом распада.

С каждым словом Ламина становилась мягче.

Эйра чувствовала, как память тела Вши начинает угасать. Судорожные остатки боли растворялись. Лишнее тепло медленно покидало плоть.

Она словно укутывала сознание существа плотным покровом покоя, не позволяя страху разорвать переход.

Следующий этап происходил резко.

Будто сама реальность внезапно теряла сцепление с телом.

Костяной паразит дёрнулся всем телом в последнем биологическом выбросе. Каждая клетка туши будто одновременно пыталась удержать жизнь и отпустить её.

Именно в этот миг Ламина начинала постепенно покидать пределы тела.

Эйра удержала поток между ладонями, чувствуя, как энергия смерти становится почти физической — вязкой, тёплой и хаотично пульсирующей.

Но голос её не дрогнул.

— Тонкими нитями, призрачно зыбкими

Тянется к сердцу безжалостный страх.

Твой свет тлеет во мгле...

Так позволь забрать мне

И увести за собой

В мир, где есть только покой...

[[image:/storage/reader-images/a48d1dcc76250c0b439158a2a403401a5d10df3f.jpg]]

Следующий этап назывался Освобождением структуры.

Здесь энергия окончательно покидала тело.

Сила, удерживавшая форму существа, его остаточная жизнеспособность, память плоти и сама субъективность создания — всё начинало распадаться, переходя в чистый поток нефильтрованной Ламины.

Эйра держала её между ладоней, словно что-то живое.

Ламина дрожала, суетилась, пыталась вернуться обратно в тело, которое уже не могло её удержать.

И Эйра вновь запела мягко, почти шёпотом:

— Память развеют века…

Сосуд опустел для тебя.

Ступай за пределы глубокого сна,

Где вечность хранит имена…

В этот момент энергия становилась особенно буйной.

Теперь Ламина больше не принадлежала телу. Она превращалась в чистый потенциал, стремящийся соединиться со всем вокруг сразу.

Именно здесь требовалось отсечь душу. Если использовать Ламину вместе с душой существа, результат получался слишком живым.

В эти мгновения ощущения Эйры выходили далеко за пределы Обители. Пространство казалось больше, чем мир, который она знала. Будто за тканями мёртвого бога существовало что-то ещё — огромное и бесконечно живое.

Воздух больше не дышал вместе с ней.

Теперь он давил. Заставлял энергию перехода буквально впрессовываться в руны удержания на кожаном мешочке.

Мешочек бился в её пальцах, как пойманная птица.

[[image:/storage/reader-images/5062a02f4867094a0d1726516597e082320669c6.png]]

Когда ты отсекаешь душу от Ламины, она беззащитна. Но по правилам нельзя давать ей погибнуть, поэтому приходится пропускать её по своим потокам. В эти короткие моменты перенаправления души в Обитель Духов связь умершего существа с проводником завязывается достаточно крепко. Из-за этого, когда ритуал заканчивался, возникали очень неприятные побочные эффекты.

Эйра тяжело опёрлась о стол. Руки ходуном ходили от пережитого транса, низ живота неприятно ныл остаточным эхом смерти. В груди тянуло рваной слабостью, словно там проходили не сосуды, а оборванные нити.

Поэтому никто не любил этот ритуал. Он каждый раз погружал в проживание собственной смерти и боль разрыва связи.

— Вот сквернота, — хрипло выдохнула она. — Как гадко...

Всё закончилось, но Эйра ещё несколько мгновений продолжала сидеть неподвижно, сжимая тёплый мешочек Ламины между ладонями.

В Ибу снова стало тихо.

Только теперь эта тишина ощущалась иначе — не как покой, а как отсутствие чего-то, что ещё мгновение назад было рядом.

Она медленно опустила мешочек на алтарь и привалилась спиной к стене.

Внутри было пусто. Будто из её рёбер осторожно вытянули чужое присутствие, а тело всё ещё не могло смириться с тем, что осталось одндёрнуо.

Эйра прикрыла глаза.

После извлечения всегда наступал этот момент.

Она медленно провела ладонью по лицу и заставила себя вдохнуть глубже.

Сейчас ей хотелось только сидеть и не чувствовать вообще ничего. Однако Кормилица продолжала жить своим ритмом. За стенами кипела работа. Мир не собирался останавливаться ради её опустошения.

— Скверный ритуал... — едва слышно выдохнула Эйра. Голос прозвучал чужим.

Она ещё немного посидела на полу, глядя в серую пустоту между плитами, прежде чем заставила себя подняться.

Свинцовый кулон тяжело качнулся у груди. Его вес действительно помогал собраться. Напоминал, где заканчивается она и начинается всё остальное.

Эйра машинально коснулась его пальцами и замерла на несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию.

Холод металла приводил в себя. Не давал провалиться глубже в липкое послевкусие ритуала. В чужую смерть. В пустоту, которая остаётся после.

Эйра устало провела ладонью по лицу.

— Хватит... Пора бы привыкнуть.

Она и раньше проводила извлечение. И будет проводить снова.

— Лучше занять руки работой, чем продолжать сидеть здесь и слушать собственные мысли.

Жизнь пищеблока уже втягивала её обратно в привычный ритм.

Эйра медленно выдохнула, поправила ремни на поясе и подошла к туше Костяной Вши. Отсекла одну из задних лап. Хруст хитина коротко щёлкнул в тишине.

После чего она направилась обратно к своему рабочему месту.

Повара хаотично двигались между котлами, швыряли в кипящую жижу нарезанные грибы и костяную муку. Шеф опять отчитывал поваров за нерасторопность, ругань перекрикивала шипение жира и гул пищеблока.

Эйра молча взялась за работу.

Разделочный тесак привычно лёг в ладонь. Пальцы ещё неприятно подрагивали после ритуала, но привычные движения постепенно возвращали ощущение устойчивости. Нарезать. Бросить в варево. Размешать. Проверить густоту жижи. Снова нарезать.

Работа всегда помогала заглушить лишние мысли. Кажется, для этого она и создана.

Эйра уже почти втянулась обратно в ритм Кормилицы, когда внутри вдруг что-то дрогнуло. Слабо. Почти незаметно. Будто под рёбрами на мгновение шевельнулось чужое эхо.

[[image:/storage/reader-images/d9c70dd9e6560bf248396a338f9175ea7a29145b.png]]

С кончиков её пальцев в кипящее варево сорвались три золотистые искры.

Крошечные частицы её собственной скверны.

Жижа в котле тихо вздрогнула.

А затем вся Кормилица сбилась с дыхания.

Вибрация пищеблока резко изменилась. Тяжёлый запах серы, тины и жира словно вырвали из воздуха. И на его место пришло невозможное.

По кухне медленно разлился неуместный здесь аромат озона с едва уловимыми нотами дождя.

Запах был настолько чуждым этому месту, что у Эйры мгновенно свело внутренности. Она ощутила свою чужеродность даже на кухне.

Кормилица никогда так не пахла. Не могла пахнуть.

Лязг половников стих один за другим. Повара замерли у котлов. Кто-то медленно обернулся. Даже варочные полипы будто начали пульсировать иначе.

— Эйра... — голос Сисидора прозвучал слишком громко. — Что. Ты. Сделала.

Он уже шёл к её котлу, а остальные повара расступались молча и настороженно, словно жар теперь исходил не от варева, а от неё самой.

Эйра судорожно сжала пальцы.

— Что ты туда добавила?! Зачем испортила хлеб?!

— Я... ничего! Всё по рецепту! Может, вошь дурная попалась...

Пока повара злились на неожиданный аромат, Эйра мысленно перебирала запахи в своей коллекции склянок. Каждая колба хранила момент из другого мира, и теперь она ловила новые ноты прямо из варева. Это был не просто аромат, а память, которую ей захотелось сохранить.

[[image:/storage/reader-images/5456d70eb897f45536285cb90195e593db6170d6.jpg]]

Сисидор окунул пальцы своей костяной руки в хлебную жижу.

Это было важное правило его алхимической кухни: повара не пробуют еду на вкус. Они проверяют её на сопротивляемость реальности. Если после погружения руки в чан жидкость не обжигает её и не откусывает пальцы, значит, блюдо удалось. Искусство заключалось в том, чтобы заставить мёртвое служить ещё более мёртвому.

— Вошь нормальная, а ты в последнее время зачастила портить продукты, — Сисидор смотрел на неё с заметной взволнованностью. — Эйра, повара не просто готовят еду. Мы извлекаем пользу из тлена. Используем метафоры трансформации. Работаем с балансом. А у тебя переход опять выворачивается не туда! Твой хлеб жжётся. Не хватало ещё, чтобы он кому-нибудь язык откусил. Скажи мне, что опять пошло не так?

— Шеф, я... я просто потеряла контроль над своим Эхом. Ритуал ослабил мою бдительность.

Главный повар бросил в котёл горсть праха заражённых, и варево вспыхнуло фиолетовым, выбрасывая в воздух запахи, незнакомые этому миру: старой библиотеки, солёного моря и выцветшей бумаги, которой никогда не существовало в Обители. Он продолжал вываривать прах, пока смесь не перестала выть.

— Вот теперь смотри. Так правильно. Так это делается! Это уже не еда. Это причастие! Каждый черпак этого — украденная секунда чьей-то жизни, превращённая в топливо для нас. Вот так всё должно выглядеть. А от тебя одни проблемы. Я больше не могу терпеть твоих ошибок. Ты подвергаешь опасности весь пищеблок. Иди отсюда. Ты свободна.

Шум мгновенно стих.

В дверях застыл начальник горизонта Висцер. Он как всегда смотрел на поваров усталым, понурым взглядом.

— Я пришёл напомнить о регламенте перед Великим Упокоением. Рацион — строго по списку. Никаких излишеств для низших. Архонты требуют чистоты. Также не забываем о пайках для Соскребателей. Сегодня они уже должны быть готовы.

Эйра выпрямилась, сжимая половник как боевой топор.

— Висцер, — произнёс шеф с утончённой иронией, — чистота — это отлично. Может, тогда прикажете Соскребателям мыться чаще? А то от их зловонности у меня суп сворачивается. Чувствуете странный запах? Это они атмосферу нам портят.

Он втянул воздух.

Различать запахи ему было всё труднее. Годы среди тлена, гнили и алхимических испарений давно превратили большинство ароматов в неразличимый фон.

Но этот запах он почувствовал.

Едва уловимый.

Озон.

Совершенно неуместный среди вони пищеблока.

Висцер нахмурился.

— Да, действительно. Странный запах...

На мгновение его взгляд скользнул по кухне и остановился на Эйре.

Сердце девушки болезненно ухнуло вниз.

В этот миг она ощутила на себе взгляд.

Не Висцера.

Что-то другое.

По спине пробежал ледяной озноб.

Ей показалось, будто сама Обитель заметила её.

Будто стены перестали быть просто стенами.

Будто жилистый пол под ногами прислушивался.

Будто за бесчисленными слоями плоти, костей и тлена что-то медленно повернулось в её сторону.

Что-то, чему не следовало знать о её существовании.

Но никто, похоже, не заметил ничего необычнее запаха.

А Висцер лишь едва заметно кивнул шефу и направился к выходу.

Напряжение в кухне постепенно ослабло.

— Смотри-ка, тебе повезло, что именно он пришёл сейчас, а не Архонты. И повезло, что он поверил мне, — прошипел Сисидор, когда шаги Висцера стихли. — А теперь поди прочь с моей кухни.

Эйра, побледневшая сильнее обычного, медленно побрела прочь.

Она чувствовала, что теперь избежать последствий уже не получится.

Она опустилась где-то посреди площади распределения ресурсов, глядя в пустоту.

В голове билась только одна мысль:

Жизнь в Обители пахнет гнилью.

И если ты пахнешь жизнью — ты уже труп.

[[image:/storage/reader-images/227b24581bc25ed30ce8d0b8c43146fbf65757e8.png]]

[[image:/storage/reader-images/d3628a7e5ec5d33949446c405a495410399b6663.png]]

Вечерний ритм Обители всегда был медленнее утреннего.

Будто Эн-Хазиль уставал поддерживать собственный сон.

Эйра сидела на одной из перепонок между жилыми ячейками и смотрела вниз.

Весь сектор лежал перед ней как на ладони.

Светящиеся грибы мягко подсвечивали влажные стены. Между сводами мерцали огни, а где-то внизу, на самом дне жилого колодца, тянулись, казалось бы, нескончаемые вереницы тленников.

Сектор живота никогда не знал покоя. День за днём по его жилам текли тысячи работников, занятых бесконечным трудом. Будто смерть бога была лишь очередной трудностью, а не концом всего сущего. Сама Обитель словно отказывалась принимать неизбежное, цепляясь за жизнь с упорством, достойным её умирающего божества, удерживая своего создателя на зыбкой грани между жизнью и смертью.

Где-то глубоко в недрах Предвечного прокатилась знакомая вибрация.

Стены едва заметно дрогнули. Этот ритм прошёл сквозь тела тленников, возвещая о смене Пульса.

Для Обители это значило почти то же самое, что закат для миров под настоящим небом. Время конца одного из бесчисленных дней в нутре этого божественного сосуда. Момент погружения в ещё более глубокую фазу божественного сна.

Только внутри Эйры всё было совсем не так, как всегда.

Она поднесла пальцы к носу.

Запах её странного варева всё ещё оставался.

Слабый. Почти исчезнувший.

Но всё ещё живой.

Свежий запах.

Эйра резко опустила руку.

Нельзя.

Такие запахи не должны существовать. Не в этом мире...

Она сняла с пояса маленькую склянку с любимым ароматом — сырой мох, костная смола и табак черевоплодника.

Осторожно поднесла её к лицу и медленно вдохнула.

Смола отдавала сухим теплом, влажный мох приносил прохладную свежесть соляных гротов, а терпкий табак мягко оседал в груди, вытесняя тяжёлый запах Обители.

На одно короткое мгновение мир снова стал привычным.

Правильным.

Это было её личное успокоительное. Смесь, к которой она возвращалась всякий раз, когда пространство начинало давить слишком сильно.

Но в этот раз аромат не смог заглушить беспокойное сердце.

Её всё ещё не покидало ощущение чужого взгляда.

Казалось, что на неё смотрят стены.

Будто после истории в Кормилице на её эхо отреагировал сам бог — как на то, чему здесь не полагалось существовать.

Как на ошибку собственной природы.

Она попыталась отмахнуться от этой мысли, но безуспешно. Страх и вина всё сильнее сжимали её грудь.

— Эйра!

Голос Сисидора раздался из одного из дальних проходов, выдёргивая Эйру из вязкого плена собственных мыслей.

— Шевели костями! Лоран уже накрывает на стол!

Она поморщилась, приходя в себя.

— Это угроза или приглашение?

На несколько секунд повисла тишина.

— Да чтоб тебя Хаос сожрал! — рявкнул Сисидор. — Иди жрать, тебя ждёт серьёзный разговор.

Эйра тяжело вздохнула. Ещё какое-то время она сидела неподвижно, собираясь с силами. Затем поднялась с перепонки. Спина тут же отозвалась глухой болью, но оставаться на месте было ещё невыносимее. Похоже, спокойно переварить сегодняшний день ей всё-таки не дадут.

Тяжёлый, землистый запах мхового бульона встретил её ещё на подходе к столовой, въедаясь в поры одежды. Кухня, вырубленная прямо в толще окаменевшей плоти Древнего, сочащейся солями, сегодня казалась удушающим склепом.

Лоран уже расставляла миски по иссечённому костяному столу. Её движения были непривычно резкими, нервными — донышко посуды слишком хлёстко ударялось о костяную столешницу, неприятным эхом отдаваясь в ушах.

Сисидор уже сидел за столом. Он не кричал, не ругался, а просто замер, мрачно уставившись в чашку с остывающим, подёрнутым сизой плёнкой настоем.

[[image:/storage/reader-images/e06bc85ea566cfce3b8ae622aef5a868bf047a30.jpg]]

Плохой знак. Очень плохой.

Обычно, когда он молчал, это означало, что у кого-то из его кухонных рабов погибла очередная партия питательной жилы или кто-то её безнадёжно испортил. Но сейчас... Сейчас от его молчания веяло могильным холодом. Сисидор до белизны сжимал пальцами края чаши, и Эйра знала, что виновата. Знала, из-за чего шеф выглядел так, будто его самого пустили на фарш.

Она осторожно, стараясь не привлекать лишнего внимания, опустилась на своё место. Сглотнула вязкую слюну и попыталась прощупать почву, пока тишина окончательно её не раздавила.

— Ну что? — как можно тише выдавила она, силясь сохранить спокойное лицо. — Насколько всё плохо, Сид?

Сисидор медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой тяжести, поднял взгляд. Его глаза, обычно живые и суетливые, теперь казались двумя сухими колодцами, полными чистой, незамутнённой тревоги.

Эйра почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом.

Сисидор резко выпрямился. Чаша с глухим стуком ударилась о кость, расплескав жидкость. Схватив засаленную ветошь, он принялся с яростью тереть стол, будто пытался отскрести от него саму память о её глупости. Тряпка жалобно хрустела в его руке.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! — его голос сорвался на сиплый, клокочущий шёпот, от которого у Эйры окончательно пересохло в горле. — Если Ингигу узнают, что на нашей кухне продукты начали, мать их, воскресать, нас всех пустят на удобрения для Нижних садов! И это в лучшем, слышишь меня, в самом милосердном случае!

— Сид, прекрати... — попыталась вставить Лоран, но её голос потонул в лавине панического гнева.

— В худшем — нас заставят жрать твой проклятый солнечный суп, пока мы не лопнем от грёбаной святости!

— Да я ничего не оживляла! — Эйра резко подалась вперёд, упираясь ладонями в обшарпанный край стола.

— Ну да, конечно! — Сисидор картинно всплеснул руками, едва не задев подвешенные к потолку связки сушёных кореньев. — Госпожа Жизнь лично соизволила овеять мне весь пищеблок своими «благовониями» просто потому, что у неё случилось игривое настроение! А ты тут вообще ни при чём!

Эйра демонстративно закатила глаза, хотя внутри у неё уже зашевелился холодный червь панической атаки.

— Очень смешно, Сид. Истерика тебе не идёт.

— Мне тоже было смешно! — Сисидор резко оборвал свой шутовской тон, наклоняясь к ней так близко, что Эйра почувствовала горький запах пережжённого некроза. — Было очень, очень смешно. Особенно когда на пороге появились Архонты...

Слова упали как тяжёлые капли густого воска.

Улыбка мгновенно сползла с лица Эйры.

В горле пересохло.

— Архонты?..

— Да! Архонты! — Сисидор ткнул в неё жёлтым от специй пальцем. — Устроили мне такую дотошную проверку, что мне до сих пор не по себе. Расспрашивали про каждого работника, про каждую щепотку приправ и, клянусь Бездной, про каждую дохлую грибницу за последние два цикла! Они заглянули даже в те щели, о существовании которых я сам забыл!

Лоран, до этого тихо стоявшая в стороне, бесшумно подошла и поставила перед Эйрой миску с мутным бульоном.

Пар, поднимавшийся от него, вдруг показался ей удушливым.

[[image:/storage/reader-images/89dec176a36cced11d21177d79050d77061912a8.png]]

— Сид, остынь... Ей и так не по себе.

— Нет, Лоран, дай мне закончить! — Он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, и снова впился взглядом в Эйру. — Ты даже близко не представляешь, в какую беду нас втянула.

Эйра почувствовала, как желудок скрутило тугим, болезненным узлом. Бульон перед ней внезапно стал выглядеть тошнотворно.

— Кто донёс? — тихо спросила Эйра.

Значит... мне не показалось.

Стены действительно наблюдали за мной.

— Понятия не имею, кто донёс, — Сисидор тяжело, со стоном, опустился на колченогий стул, будто из него разом выпустили весь воздух. — Может, Висцер не такой дурак, каким хочет казаться, и сам им всё разболтал, чтобы выслужиться... — Он на секунду задумался, качая головой. — Хотя вряд ли. Ему бы за такое соседство тоже прилетело по первое число.

На кухню опустилась тяжёлая, ватная тишина. Было слышно только, как в углу монотонно капает известковая жижа.

— Теперь уже не имеет значения, кто их привёл, — глухо произнёс Сисидор, глядя куда-то в пол. — Но они пришли. И это факт, от которого не отмахнёшься.

Лоран отвела взгляд, нервно перебирая край своего фартука. Сисидор тяжело вздохнул, и этот звук прозвучал как смертный приговор.

— Завтра с первыми ритмами ты идёшь в Вертебральную канцелярию.

Эйра замерла, забыв, как дышать. Воздух в лёгких словно превратился в стекло.

— Что?.. К самому Сердцу?!

— Главная Кость Перераспределения, — Сисидор поднял на неё усталые, лишённые прежней злости глаза. — Тебя вызвали на личную проверку, девочка.

— П-проверку чего?

— Если бы я знал.

Сисидор устало потёр лицо.

— Но если ты не убедишь их, что остаёшься обычным тленником и способна варить положенную по регламенту бурду, последствия будут неприятными.

— Ты кандидат на отправку в Терминус.

Она смотрела на Сисидора, но смысл его слов доходил до неё медленно, словно пробиваясь сквозь толщу воды.

Терминус — последний рубеж Обители. Самые дальние уровни. Место, где заканчивался Эн-Хазиль и начиналось нечто другое.

Там работали Соскребатели.

Там дежурили Струнники.

Там стены мира становились тоньше.

Одно лишь это слово заставило сердце Эйры болезненно сжаться.

— Не накручивай себя раньше времени. С твоим Эхо ничего нового не произошло, — мягко произнесла Лоран.

— Да неужели? — с горькой усмешкой буркнул Сид.

— Правда. — Лоран улыбнулась чуть теплее. — Сид... будь к дочери мягче. Это не её вина. У твоей матери тоже было Эхо. Она была Струнником, перенёсшим хаотическую хворь, и половину жизни провела возле Хаоса. Ты же помнишь.

Сисидор замер.

Ярость, только что клокотавшая в нём, вдруг схлынула, оставив лишь серую, измождённую усталость. Он медленно опустил голову, разглядывая пальцы, испачканные бульоном.

— Я помню, — глухо отозвался он, и в его голосе впервые прозвучала не злость, а измученный отцовский страх. — Но тогда всё было иначе.

— Именно поэтому ты должен понимать, что некоторые вещи передаются по наследству. — Лоран мягко повернулась к Эйре, и её глаза, подсвеченные свечением грибов, казались бездонными. — Не всё необычное означает катастрофу. Но это означает, что теперь ей придётся быть втрое осторожнее.

Эйра сидела бледная, словно выточенная из кости.

Главная Кость... Терминус...

Названия ворочались в голове тяжёлыми могильными плитами.

Страх сковал грудь, мешая дышать. Рука сама, повинуясь слепому инстинкту, скользнула к склянкам на поясе.

Один короткий вдох.

Успокаивающий запах мха, смолы и табака.

Её личный якорь в этом мире тлена.

— Эйра, спрячь! — Сисидор среагировал мгновенно, перехватив её запястье.

Его хватка была железной.

— Убери сейчас же, дура! И больше не пользуйся этим! Если Архонты это увидят, они не станут разбираться. Они учуют, что ты хранишь чужие смыслы. И объявят тебя Сломленной ещё на пороге.

[[image:/storage/reader-images/8fb2a196e40636c8ed1cf999d40b54b58a35a08b.png]]

— Но я повар! — Эйра попыталась вырвать руку. В её голосе уже дрожали слёзы. — У меня острый нюх, Сид! Мне тошно. Мне нечем дышать, когда вокруг только серость, соль и этот проклятый мёртвый бог! Почему я должна задыхаться?

— Потому что это эфирный разврат, девочка. — Лоран аккуратно забрала склянку из её ослабевших пальцев и спрятала в складках своего фартука. Голос женщины звучал как приговор, в котором сквозила горькая жалость. — Мы понимаем тебя. Но для Них любой живой запах, любое странное поведение — преступление.

— Запахи рождают воспоминания. Воспоминания рождают фантазии. Фантазии становятся мыслями Эн-Хазиля! Это шаг к пробуждению того, в чьём трупе мы гниём.

Эйра медленно опустила руки. Стены кухни словно придвинулись ближе, сжимая пространство вокруг неё в один душный, тесный гроб.

— ...Ладно, — едва слышно выдохнула она. — Я понимаю.

Аппетит исчез окончательно. Оставаться здесь, в ожидании завтрашнего приговора, стало невыносимо. Воздух, пропитанный страхом, душил сильнее копоти грибных фитилей.

Так и не доев свою порцию, Эйра коротко попрощалась с предками и выскользнула через чёрный ход столовой.

Прохладный воздух ударил ей в лицо. Здесь, на нижнем уровне, атмосфера была заметно разряжённой, и дышать становилось легче.

Здесь, в глухой, сочащейся влагой площади, обычно толпились рабочие низших каст. Они часами ждали «благотворительных» остатков пайка — того, что повара постеснялись бы предложить даже червям-трупоедам.

В тени неподалёку, словно прячась от общей суеты, кто-то сидел.

Когда глаза привыкли к полумраку, Эйра узнала его.

Рорк. Соскребатель.

[[image:/storage/reader-images/36414fae4aebd2ffdf376a59e4fc6b10be6b2236.png]]

В его лице словно высохла сама жизнь. Оно казалось усталым, выветренным долгими годами, будто из него медленно вытянули всё живое. Пальцы, державшие самокрутку, походили на сухие, потрескавшиеся ветви, въевшиеся в некротический налёт. Он сидел на перевёрнутом мешке и курил мох, пуская кольца едкого, горького дыма в непроглядную темноту.

— Говорят, с кухни сегодня доносился странный запах? — Рорк не повернул головы, когда Эйра присела рядом на холодный жилковатый пол. — На нижних ярусах только об этом и шепчутся. Будто кто-то приоткрыл форточку в мир, где небо сделано не из кости, а из чего-то синего...

— Это была кулинарная ошибка, Рорк, — Эйра устало прислонилась затылком к стене бога. Стена была холодной. Где-то глубоко под плотью лениво прокатывалась редкая пульсация, словно его тело всё ещё не до конца забыло, что когда-то было живым. — Меня хотят сослать к вам. В Терминус. Расскажи... там правда так паршиво, или вы просто набиваете себе цену перед верхними ярусами?

Рорк глубоко затянулся. Огонёк самокрутки на мгновение вспыхнул, выхватив из темноты его лицо — иссечённое морщинами, усталое, с налипшей на надбровные дуги известняковой крошкой.

— Обитель — это вертикаль, девочка, — тихо произнёс он, выпуская дым через ноздри. — Пищевая цепочка в самом буквальном смысле. На самом верху, в Энцефалоне, сидит высшая каста — Ингигу. Там кости отполированы до зеркального блеска, сверкают огни нейронов, а мысли бога льются прямо в их черепушки, словно чистый нектар. В Сердце живёт элита, Архонты, Тюнеры и подобные. Там глянец, роскошь. Там до сих пор что-то по-настоящему пульсирует горячим...

Он сплюнул под ноги густой серой слюной.

— А мы... мы живём в трубах. Соскребатели, ассенизаторы, мозольщики, тленопашцы. Чем ниже по кишечнику ты спускаешься, тем меньше в тебе остаётся человеческого и тем больше ты становишься просто запчастью. Терминус — это финал. Прямая кишка Бога. Там нет света. Только вечное, бешеное эхо Хаоса за внешними стенами, от которого зубы крошатся в муку. Мы соскребаем стазисную накипь с трупа бога день и ночь, выращиваем новую и чистим шлюзы, просто чтобы Обитель не захлебнулась в собственном некрозе. Нас изгоняют сюда против нашей воли, как отбросы. Так что нет, девочка... цену мы себе не набиваем.

— Ты не кажешься дурным для парня, который чистит канализацию демиурга, — Эйра внимательно посмотрела на его профиль. — Прямо-таки философ. Да и ты не особо похож на типичного соскребателя. За какие грехи тебя сослали превращаться в пыль?

[[image:/storage/reader-images/f1aa3081d6d6df8372274e1048412a43d905c46c.png]]

— Уже не помню... — Рорк криво, безрадостно усмехнулся. — Может, слишком громко думал. В нашем мире это дорого обходится.

— Значит, там нет даже надежды? — прошептала Эйра так тихо, словно боялась, что её услышат стены.

— Надежда — это то, что ты сегодня сварила. — Рорк наконец повернулся к ней. Его глаза, казавшиеся до этого пустыми глазницами, вдруг отразили зелёные искры, слабо фосфоресцирующие в её собственных зрачках. — В Терминусе тебя не сожрут, нет. Тебя просто забудут. Ты станешь частью текстуры, серой слизью на стене.

— Но если ты завтра попадёшь на проверку... сделай всё, чтобы тебя не отправили к Ингигу. По сравнению с ними Терминус покажется милостью. Эти создания — пожиратели жизни! Они чуют её избытки за версту.

— Откуда такие познания? — Эйра подозрительно прищурилась, инстинктивно поджимая ноги. — Ингигу едят скверну Хаоса, а не жизнь. Нас так учили.

— Ты готовишь много блюд для нашей касты, — Рорк понизил голос до едва различимого шёпота, наклоняясь ближе. От него пахнуло могильным холодом. — И иногда в котлы попадают странные вещи. Помнишь свой суп из мокрых грибов, который ты варила два цикла назад?

— Ну да. Редкая гадость. Парни говорили, на вкус как сырая печень. Но зато белка много, жить можно, так что не жалуйся мне тут на вкус.

— У него был вкус не только печени, — Рорк подался ещё ближе, и его сухие пальцы крепко сжали ткань её рукава. — У него был вкус забытых слов. Когда я ел это варево, Эйра... я слышал слова. И они доносились не из Хаоса снаружи. Они звучали из самого Бога. Он говорил твоим супом.

— Да брось, Рорк. — Эйра нервно покачала головой, силясь перевести всё в шутку. — Мы все иногда слышим обрывки чужих миров. Это просто помехи в эфире. Обычный шум доносящегося Хаоса.

— Нет.

Он ответил слишком быстро.

Слишком серьёзно.

Он сказал это так, как вспоминают приговор.

Рорк затянулся, и огонёк самокрутки на миг высветил его лицо — серое, стёртое, почти чужое.

— Может, и помехи, — тихо продолжил Рорк, не отрывая взгляда от темноты тоннеля. — Но я живу в Терминусе достаточно долго, чтобы отличать эфирный мусор от чужих воспоминаний.

Эйра натянуто фыркнула.

— И чьи же это были воспоминания, по-твоему?

Рорк задумался. По-настоящему задумался, затянувшись в последний раз так, что лист самокрутки захрустел.

— Не знаю, — глухо обронил он.

И от того, как он это сказал, ей внезапно стало не по себе. Куда страшнее было бы, назови он конкретное имя бога или демона. Но это слепое, осязаемое «не знаю» дышало ей прямо в лицо.

Он посмотрел вниз, туда, где уже собирались тленники для похода в Тленные Пустоты.

— Но твой суп я слышал ясно. Он говорил не вкусом. Он говорил памятью.

Эйра замолчала.

— Сама подумай. Глиммерхейм — это застывшая смерть. Мы храним её стагнацию в вечности. Жизнь для этого камня и есть паразит — Эхо. Когда я ел твой суп... — Рорк нахмурился, мучительно подбирая слова, будто пытался вытолкнуть наружу застрявшую в горле кость. — Мне показалось... будто что-то очень старое пыталось вспомнить само себя. Сквозь меня. Будто сам камень пытался вспомнить, что когда-то дышал.

Снизу, со стороны транспортных колодцев, донёсся протяжный, утробный костяной гул. Стены Обители глухо отозвались на этот звук, завибрировав под их ногами. Смена Пульса неумолимо подходила к затуханию.

Там, в сырой темноте гигантских транспортных шахт, на площади начали скапливаться тленники. Из глубины переходного тоннеля выползала Скитающаяся Многоножка — транспорт в Тленные Пустоты. Её сегменты лениво поднимались один за другим, будто сама дорога просыпалась и жалела об этом.

Он отряхнул серую пыль с колен.

— Что ж, мне пора.

Соскребатель остановился и обернулся. Его кривая, едва заметная усмешка вышла какой-то отрешённой, будто он уже наполовину принадлежал мёртвым нижним уровням.

Потом глянул на Эйру — почти насмешливо, но печально.

— Увидимся.

— Если, конечно, тебя не переработают... Да и если я сам вернусь.

Эйра мо лча смотрела ему вслед.

Скитающаяся Многоножка лениво втянулась в чёрную пасть тоннеля.

Очень скоро она растворилась во мраке.

Будто Терминус никогда никого не возвращал.

[[image:/storage/reader-images/cd795aaa6b201d6233a0ded0462fb5a0e74942a0.png]]

Каждый свиток начинается с чьей-то шкуры. Каждое блюдо — с чьей-то смерти. В Обители редко вспоминают тех, кто заплатил за это.

Когда Эйра ещё не знала, что совсем скоро понесёт Ингигу свиток с переписью жителей Живота, мясо Бородавчатого поползня уже разделывали для столов Архонтов, а его шкура ожидала своего предназначения. Никто не задумывался, какой след оставило появление этого существа. Сколько тленников осталось лежать после такой встречи — вопрос, который считался дурным тоном. А когда гибнут Соскребатели, даже память предпочитает отвернуться.

Но сам Глиммерхейм редко принимал что-либо бесследно. За истончёнными стенами глубоких кишок Эн-Хазиля внешний Хаос всё ещё перешёптывается сам с собой, навевая тем, кто оказывается рядом, смутные образы того, что некогда коснулось этих мест.

Само пространство Термиуса было пропитано этим шёпотом. Здесь прошлое не исчезало — оно оседало на стенах тяжёлым липким налётом... А на задворках Обители, которую Архонты стыдливо вырезают из своих стерильных грез, пульсация Великого Сердца превращается в едва уловимую предсмертную аритмию. Потом и вовсе замолкает, уступая место утробному рыку самой Бездны.

Здесь песнь Бога захлёбывалась чужим шёпотом, а божественный замысел начинал смердеть. Тут и начинается работа соскребателей.

Варк сплюнул густую серую слюну на рифлёный пол коллектора.

— Слышишь? — прошептал напарник, юнец, чьи глаза ещё не успели выцвести до цвета застиранной ветоши. Парень всё ещё верил, что у него есть «я», которое стоит спасать.

— Слышу, что твой страх воняет громче, чем весь этот сектор, — отрезал Варк.

— Подожди… Подожди, Варк. Мне страшно идти дальше. Правда страшно. Я… я не могу.

Варк лишь усмехнулся.

— Не можешь? А куда же делась твоя храбрость? Та самая, с которой ты однажды решил, что правила Системы — всего лишь рекомендации.

Он сделал шаг ближе.

— Ну вот. Наслаждайся своей свободой, которую страстно желал.

Он медленно развёл руками, словно представлял величайшее творение.

— Добро пожаловать в это зловонное царство! Система, в своей бесконечной «любви» к тем, кто бросает ей вызов, ответила тебе взаимностью, перемолов твою жизнь, выплюнув сюда...

Варк обвёл взглядом окружающий мрак.

— Как и всех нас.

Ненадолго повисла тишина. Он грустно посмотрел в глаза юнца, потом привычно сорвал спороузел с поясного крепления и прижал к лицу. Живой фильтр вздрогнул, расправляя влажные перепонки. Тонкие корневые нити скользнули под ворот, находя руны на горловине. За спиной лениво сократилась сфера, прогоняя первый вдох через мох и мошкару.

Варк коротко махнул рукой и шагнул в темноту.

Юнец ещё несколько мгновений мялся на месте, но затем поспешно прижал к лицу спороузел и шагнул вслед за Варком во тьму.

Под ногами всё чаще хлюпала вязкая слизь, а рифлёный пол коллектора постепенно исчезал под тонким слоем тёплой жижи.

Спороузел, приросший к лицу, изменил дыхание. Грибные волокна внутри дыхательной сферы, напитавшись эфиром, медленно раскрылись, прорастая сквозь руны на горловине. Мир вокруг едва заметно дрогнул.

Темнота постепенно исчезала.

Вернее... приходило понимание, что её здесь никогда и не было.

Пространство всегда дышало.

Только теперь они наконец смогли увидеть это.

Полупрозрачные потоки эфира проступали перед глазами бесчисленными нитями, медленно перетекая между живыми стенами. Волны расходились от каждого шага Варка, от сокращений кишок Эн-Хазиля, от далёкой пульсации Великого Сердца. Всё живое оставляло после себя едва уловимый след, превращая окружающий мрак в непрерывно меняющуюся карту дыхания.

Но юнец не всматривался в это. Всё его внимание цеплялось за спину Варка. Ему казалось: стоит потерять её среди дрожащих эфирных потоков — и сама Обитель без остатка проглотит его.

Потеряться здесь было легко.

Тому, кто однажды оставался один, Термиус начинал прокладывать собственный путь.

Обратно он уже не отпускал.

Жижа постепенно поднималась выше щиколоток.

С каждым шагом она становилась гуще, теплее и будто живее. Перепонки на сапогах раскрывались сами собой, позволяя не проваливаться в вязкую массу. Пластины Мора на голенях едва заметно сокращались, улавливая колебания, которые обычная плоть давно перестала бы чувствовать.

В какой-то момент идти стало невозможно.

Они поплыли.

Медленно, почти бесшумно рассекая вязкую жижу, будто она не мешала движению, а сама несла их вперёд.

С каждым десятком метров пульсация Великого Сердца ощущалась всё слабее.

Сначала исчез привычный гул.

Потом растворились едва уловимые сокращения живых стен.

Оставалась лишь глубокая дрожь, проходившая сквозь кости.

Впереди эфирные потоки становились всё плотнее.

Они сплетались в единое мерцающее марево, настолько насыщенное, что спороузел с трудом успевал отделять один импульс от другого.

Варк первым выбрался на твёрдый выступ у самой Кромки и сорвал с лица дыхательный аппарат. Живой фильтр неохотно отцепился от кожи, втягивая обратно тонкие корневые нити. За спиной тихо сократилась дыхательная сфера.

Юнец послушно следовал за ним.

Стены сектора здесь истончались до состояния мутной плёнки на глазу покойника. За ней что-то непрерывно двигалось. Хаос — первозданный, голодный, поющий на частотах, от которых зубы начинают крошиться прямо в дёснах.

Варк заворожённо смотрел за пределы Бога.

Он медленно вытянул руку и коснулся истончённой плоти Эн-Хазиля.

По телу юнца вновь пробежал холод, мгновенно сменившийся жаром.

Мор на предплечьях Варка едва заметно сократился, словно тоже пытался уловить дыхание по ту сторону.

— В... Варк?..

Юнец неуверенно окликнул проводника, боясь разрушить тот странный, почти священный транс, в который тот погрузился.

— Вот оно... великое абсолютное Нечто, — тихо произнёс Варк. — Вместившее нашего Бога. Рядом с ним даже мёртвый почувствует себя живым.

Там, где истончённая плоть едва сдерживала натиск Хаоса, на полу уже поблёскивали первые жилы шлака.

Перламутровые.

Неподвижные.

Будто капля чужой реальности случайно застряла в складках живой плоти.

— Сегодня шлак будет жирным, — Варк извлёк скребок, созданный из жвалы костяной вши. За годы работы инструмент отполировался до тусклого блеска, а вырезанные на нём защитные знаки почти стёрлись. Реальность умеет слизывать даже самую сильную магию.

— Скверна нервничает. Видимо, наверху кто-то слишком усердно молился о вечной стабильности. Бездна не любит, когда её просят подождать.

Он начал работу, срезая с кромок бытия питательный шлак. Коснись его голой кожей — и твои мысли перемешаются с предсмертной агонией местного паразита, сдохшего в другом эоне. Но Варк был мастером. Он разделывал слои безумия с холодным изяществом мясника, привыкшего к запаху крови.

Гул за стеной усилился. Хаос не просто шумел — он соблазнял. Он шептал, что порядок — это уютная тесная гробница, а стабильность — лишь синоним разложения. Соскребатели — единственные в этом проклятом мире, кто знает правду: Эн-Хазиль не спасает их от Хаоса. Он просто медленно его переваривает, а они собирают крошки с этого чудовищного пиршества.

— Варк...

— М?

— Неужели... совсем нет шанса?

Варк продолжал соскребать перламутровый нарост.

— На что?

— Отсюда выбраться.

— Куда?

Юнец растерялся.

— Не знаю... Просто... куда-нибудь.

— За Кромкой Хаос.

Парень замолчал.

Через несколько мгновений снова спросил:

— Тогда... можно ведь что-то изменить. Поднять народ.

Варк тихо усмехнулся.

— Чтобы нарушить Порядок? Тогда умрёт не только Термиус.

Юнец опустил взгляд на шлак.

— Тогда зачем такая жизнь?

Варк молча соскрёб ещё один перламутровый нарост и бросил его в сумку.

— Не жизнь. Работа.

— Я не понимаю... Это же чушь какая-то! Я против!

Варк резко вскинул голову.

— Тише, малой. Пойми, Система удерживает Божественную Песнь. Пока она звучит — Хаос остаётся по ту сторону. Мы лишь платим свою цену.

Юнец сжал кулаки.

— МНЕ ПЛЕВАТЬ! МИР НЕ ДОЛЖЕН СУЩЕСТВОВАТЬ ТАКИМ!

Последние слова прокатились по живым стенам.

Варк замер, а живые складки Мора на его предплечьях беспокойно сжались.

Истончённая плоть Предвечного едва заметно дрогнула.

— Ты... это зря...

В этот момент за барьером что-то шевельнулось. Грандиозная тень, сотканная из «никогда» и «нигде», прижалась к преграде. Гул превратился в рёв. Скребок в руке Варка раскалился, обжигая ладонь.

Где-то в глубине белёсого ничто возникло едва заметное искажение.

Словно само отсутствие формы на мгновение попыталось собраться во что-то.

— Еб...

Он уже не отрывал взгляда от Кромки.

— Назад.

Живо!

Ноги юнца сами подогнулись.

Он медленно опустился в тёплую жижу, не отрывая взгляда от белого Нечто. Его взгляд намертво прилип к белёсому мареву по ту сторону Бога.

Он даже не заметил, как перестал пятиться.

— НЕ СМОТРИ! — Варк швырнул тяжёлую перчатку в затылок юнца. — Если Хаос посмотрит на тебя, ты забудешь, как дышать!

Юнец растерянно посмотрел на Варка.

Тот что-то кричал.

Шевелил губами.

Тянул его за плечо.

Но смысл этих движений ускользал.

Зачем?

Зачем куда-то бежать?

Тень прижалась плотнее. Это не был монстр. Это было само Отсутствие, принявшее форму томительного ожидания. Оно не собиралось их есть — оно хотело их вспомнить, вернуть в первозданный бульон, из которого их по ошибке достали.

Мор на их телах судорожно заходил живыми складками. Живые волокна то впивались в плоть, то вновь ослабевали хватку, будто сами перестали понимать, как защищать своих носителей.

Плёнка барьера пошла трещинами — не в материале, а в самом смысле пространства. За ними не было тьмы. Там было то, чему ещё не придумали имени. И оно смеялось. Беззвучно. Так, что сама мысль о собственном существовании начинала казаться нелепой ошибкой.

Варк прикрыл глаза.

— Поздно. Жаль, что ты так юн...

Кровь тонкой струйкой стекла из уголка его рта. Он слабо усмехнулся.

— Хотя... может, это милосердие.

Варк уже не пытался спастись. Он сорвал с пояса сигнальный камертон, чтобы послать Тюнорам весть о прорыве. Провёл им по живой стене.

Раз.

Другой.

Третий.

Глухая вибрация разошлась по телу Эн-Хазиля.

Последний отчёт. Последняя выполненная работа.

На мгновение всё стихло. Даже дрожь живых стен будто замерла, прислушиваясь к собственной песне.

А затем…

Барьер лопнул. Это не было похоже на взрыв. Скорее на то, как если бы кто-то выдернул пробку из самой реальности. Звук исчез первым — не тишина, а именно отсутствие возможности звучать.

Для юнца всё закончилось гораздо раньше, чем перестал существовать мир вокруг. Первым дрогнуло его «я». Для парня это было хуже, чем боль. Он чувствовал, как его личность — все его детские обиды, мечты, страхи — начала шелушиться, как старая краска. Он пытался закричать, но осознал, что его горло — это просто полая трубка, а воздух в нём больше не принадлежит его телу.

«Я — это я!» — пульсировала последняя искра в его мозгу.

Бездна ответила ему вежливым недоумением. Она не «ела» его. Она просто показывала, что его кожа, его кости и его драгоценное «эго» — это всего лишь временный затор в потоке энтропии. Самым страшным было не исчезновение, а осознание того, насколько он был... ненужным.

Варк встретил это иначе. У него не было иллюзий, которые стоило бы защищать, и это была его последняя победа.

Когда его зубы осыпались песком, он почувствовал странное облегчение. Тяжесть лет, проведённых в соскребании шлака, вдруг перестала давить. Он ощущал, как начинает сливаться с бесконечным, вечным Хаосом. Это было похоже на долгожданный отпуск после пяти тысяч лет смены в аду.

Он смотрел на свои руки, которые превращались в дымчатые росчерки.

Его последним чувством была не паника, а саркастическое удовлетворение. Он видел, как Бездна «вспоминает» их обратно. Это было почти эротично в своей неизбежности — тотальное поглощение формой того, что формы не имеет.

Когда истончённая плоть Эн-Хазиля вновь сомкнулась, от двух Соскребателей уже ничего не осталось.

Лишь дрожащие разрывы Песни Бога.

Да следы Скверны, успевшей просочиться внутрь.

Из трещины один за другим выползали паразиты Хаоса.

Растерянные.

Словно и сами не понимали, каким образом оказались по эту сторону.

Первыми к Прорыву прибыли Архонты Предела.

Белоснежные.

Стерильные.

Будто всё произошедшее было не трагедией, а очередным нарушением санитарного протокола.

Следом появился Струнник — Никс.

Пока Архонты расправлялись с паразитами, успевшими слишком глубоко проникнуть в плоть Предвечного и намертво в неё вцепиться, Никс шагнул к самому краю Прорыва.

Струны реальности в его руках едва слышно отозвались.

Одна за другой твари замирали, словно вспоминая своё истинное место, а затем безропотно растворялись в Хаосе.

Его не пугал мир за пределами. Этот мир и был его стихией.

Хаос настойчиво напирал с той стороны. Бесформенные тени проступали за разрывом, тянулись к нему — и отступали, едва касаясь натянутых струн.

Никс лишь чуть менял положение пальцев.

Этого было достаточно.

Пока Архонты очищали края раны от Скверны, он удерживал Прорыв открытым ровно настолько, насколько требовалось им для работы, не позволяя ничему иному пересечь Кромку.

Одна за другой струны теряли напряжение, пока наконец не осталась лишь последняя — тонко дрожащая между пальцами Никса.

Он дождался, когда затихла и она.

Лишь тогда опустил руку, а Хранители Предела приступили к своему величайшему ремеслу.

Искусству сохранения формы.

Опустившись на колени перед растерзанной плотью Бога, они начали ритуал восстановления.

Движения их были медленны.

Почти благоговейны.

Они не зашивали раны.

Они возвращали Богу утраченное совершенство.

Осторожно смыкали живую плоть, вырезали малейшие следы Скверны, разглаживали повреждённую ткань так, словно Хаос никогда её не касался.

Когда Песнь вновь потекла ровно, один из Архонтов тихо прикрыл глаза.

— Да будет очищен Предвечный Сосуд.

Да смоется всякая Скверна с Плоти Его.

Да пребудет Великая Песнь непрерывной,

ибо нет начала ей и нет завершения.

Да будут сочтены жертвы

и да будут внесены в Свод,

дабы не прервалось течение Песни.

Две души угасшие.

Две особи Бородавчатого Поползня преданы забвению.

Да не удержит Совершенная Песнь памяти их.

Да рассыплются имена их прахом.

Да не останется от них ни звука, лишь тишина.

Пока Архонты завершали ритуалы, Никс медленно обходил окрестности.

В жиже неглубоко лежала сумка Соскребателей. Внутри он обнаружил горстку собранного для кухни шлака и письмо.

Никс бережно закрыл сумку.

— Господа Архонты.

Он склонил голову.

— Прошу дозволения завершить незавершённое.

Туши принадлежат вашему ремеслу.

Но это...

Он осторожно коснулся сумки.

— Сбор должен быть доставлен на кухню.

Письмо — адресату.

— Пусть не останется ни одно деяние незавершённым.

— Исполни то, что ещё хранит свою форму.

[[image:/storage/reader-images/bd92325d04625f1d131f1151ea3d3030a96594d6.jpg]]

Продолжение читайте на Author Today