Диана открыла глаза.

Потолок был белым. Не больничным — обычным, с трещиной в углу, которая напоминала карту неизведанной страны, и следом от старой протечки, похожим на силуэт грустного кролика. Своя комната. Своя кровать. Своё одеяло, которое она за ночь сбила в такой комок, будто боролась с невидимым врагом.

Она села.

Голова кружилась. Но не так, как когда болеешь — иначе. Тяжело, густо, будто внутри неё не кровь течёт, а кисель. Гречневый. С мясом. Она бы сейчас съела тарелку гречки с мясом.

— Что за... — она потёрла виски.

В зеркале на тумбочке отразилась девушка. Лет семнадцати-восемнадцати. Белые волосы — не крашеные, такие от природы, с лёгким серебряным отливом, который ловил даже слабый утренний свет. Глаза красные — но не воспалённые, а именно красные, как рубины, как вишнёвый сироп, как тот самый соус в суши-ресторане, куда её перестали пускать после третьей порции бесплатного васаби.

И клыки.

Диана провела языком по зубам. Клыки были на месте. Острые, длинные, немного мешающие есть яблоки.

— Опять эти клыки, — вздохнула она. — Врач сказал, что это генетическая аномалия. Что я родилась такой. Что это не опасно. Ещё он сказал, что я должна меньше есть сладкого, потому что клыки портят эмаль. Врёт, наверное. Как тот зубной, который сказал, что после трёх шоколадок в день зубы выпадут. Не выпали.

Она не знала, что врач врал про «генетическую аномалию».

Она не знала, что её клыки, красные глаза и белые волосы — это не мутация, а наследие древнего рода вампиров, который когда-то правил ночью, пока кто-то не открыл круглосуточные магазины.

Она не знала, что уже три года не пьёт кровь.

И что без неё организм медленно, но верно угасает, как старый смартфон, который разряжается даже в режиме ожидания.

Она просто чувствовала голод.

Постоянный, дикий, всепоглощающий голод. Такой, что иногда хотелось укусить подушку. Или дверную ручку. Или ту одноклассницу, которая жуёт жвачку с таким видом, будто она звезда реалити-шоу.

Но она сдерживалась.

Потому что она была хорошей девочкой.

Диана спустилась на кухню.

Мама уже ушла на работу — оставила на столе тарелку с омлетом, бутерброд и кружку чая. Омлет был золотистым, с зеленью, и пах так, что у Дианы потекли слюни.

Она села.

Съела омлет за три секунды. Не жуя. Просто — шмяк, и нет омлета.

— Хм, — сказала она.

Потом бутерброд. Тоже быстро. Даже вкус не запомнила — не успела.

Потом нашла в холодильнике вчерашнюю пасту. Холодную, слипшуюся, с прилипшим к ней сыром. Съела её стоя, прислонившись к холодильнику.

Потом йогурт. Открыла крышку, лизнула её, потом выскребла остатки ложкой. Проверила дно — там была надпись «Попробуй наш новый вкус с печеньем». Диана чуть не заплакала от несправедливости: её вкус был «никакой, потому что йогурт уже съеден».

Потом банан. Вместе с кожурой? Нет, кожуру она выбросила. Только представила, что мама увидит кожуру в мусорном ведре — и всё, повестка в психдиспансер.

Потом остатки пиццы, которую мама прятала за пакетом с гречкой, думая, что Диана не найдёт. Диана нашла. Нашла и съела. Холодную. Три куска. За раз.

— Мама обидится, — сказала она, облизывая пальцы. — Но мама не поймёт. Мама не знает, каково это — быть вечно голодной.

Она открыла холодильник снова. На всякий случай. Внутри была пустота. Даже кетчупа не осталось — она доела его вчера с макаронами.

— Я больна, — сказала она пустому холодильнику. Голос звучал эхом. Холодильник был пуст, поэтому эхо было особенно жалобным.

Холодильник не ответил. Но Диане показалось, что он сочувствует.

Она закрыла дверцу и увидела в отражении своё лицо. Бледное. Глаза красные. Клыки.

— Может, это диабет? — предположила она. — Или глисты. Или аллергия на отсутствие еды. Надо сходить к врачу. Сказать: «Доктор, я хочу есть. Всегда. Даже когда сплю. Даже когда читаю учебник по истории. Даже когда слушаю, как учительница объясняет теорему Пифагора, и особенно — когда она объясняет. Потому что от скуки хочется жевать что-то хрустящее».

Она не знала, что врач не поможет. Потому что её болезнь не лечится таблетками, диетами или внушением «ты не голодна, тебе просто скучно». Её болезнь лечится кровью. Человеческой. Или животной. Но врачу об этом говорить не стоит, если не хочешь оказаться в общей палате с теми, кто разговаривает с вентиляцией.

В школе её знали все.

Не потому, что она была популярной. А потому, что она была странной. В школе ценится либо ум, либо красота, либо деньги. У Дианы были белые волосы, красные глаза и клыки. Денег не было. Ума — хватало, но оценки портила вечная усталость (потому что кровь — это вам не шутки, организм без неё экономит на всём, включая мозг).

— Смотри, Принцесса вампирша идёт! — шептались за спиной.

Диана привыкла. Её белые волосы, красные глаза и клыки дали повод для прозвища. Она не обижалась — когда-то в начальной школе обижалась, но потом забила. Тем более, «Принцесса» звучало даже мило. Лучше, чем «Клыкастая» или «Красноглазая психопатка, которая съела мой бутерброд». Последнее было правдой — она действительно съела чужой бутерброд однажды, но тот был без спроса оставлен на её парте. В суде это называют «находка».

— Диана! — окликнула её одноклассница Юки. — Ты сегодня в столовой будешь?

— А то! — Диана оживилась так, что клыки блеснули в свете ламп. — Там сегодня мясо с кровью дают?

Юки засмеялась:

— Ну ты и странная. Кто же мясо с кровью любит?

— Я люблю, — серьёзно ответила Диана.

Она не знала, почему. Просто чувствовала, что в этом мясе есть что-то такое, чего не хватает в обычной еде. Что-то, что успокаивает голод. Хотя бы на час. Хотя бы на двадцать минут. Хотя бы на время, пока разжёвываешь очередной кусок.

— Ты когда-нибудь пробовала кровь? — спросила Мика, подходя ближе. — Настоящую? Говорят, в некоторых ресторанах подают чёрный пудинг. Это кровяная колбаса.

— Нет, — ответила Диана. — Но звучит вкусно.

Она не знала, что кровяная колбаса — это только начало. Что настоящая кровь — тёплая, свежая, с лёгким металлическим привкусом — для неё была бы идеальной едой. Она не знала, что если бы она попробовала её однажды, то уже никогда не смогла бы вернуться к пельменям из магнита.

И это было даже хорошо. Потому что, если бы она узнала правду, ей пришлось бы выбирать: стать чудовищем или умереть от голода.

А Диана не любила сложные выборы. Она любила поесть.

В столовой было шумно, пахло супом и жареной картошкой, а на раздаче стояла та самая женщина, которая всегда давала маленькую порцию, если ты не улыбнёшься. Диана улыбнулась. Широко, с клыками.

Женщина на раздаче попятилась.

— Тебе, наверное, двойную? — спросила она дрожащим голосом.

— Тройную, — ответила Диана.

Она взяла поднос и начала собирать еду. Салат (один, потому что салат — это не еда, это украшение на тарелке). Суп (две тарелки, потому что первое должно быть жидким, а второе — твёрдым, но Диана не понимала этой классификации). Гречка с котлетой (три порции). Компот (один стакан — невкусно, но полезно, как говорит мама). Пирожок. Ещё один пирожок. Третий. Четвёртый. На четвёртом её остановила Юки.

— Диана, ты правда это съешь? — спросила одноклассница Мика.

— Правда.

— И не лопнешь?

— Не лопну, — ответила Диана. — Я проверяла. Однажды съела девять порций в школьной столовой. Потом спала два часа на уроке истории. Учитель подумал, что я умерла. Позвал медсестру. Медсестра сказала, что это кома. На самом деле я просто переваривала.

Она села за столик в углу. Её подруги — Юки и Мика — сели рядом, но смотрели с лёгким ужасом, как зрители National Geographic наблюдают за анакондой, заглотившей кабана.

Диана ела. Быстро, жадно, почти не жуя. Казалось, что еда проваливалась в чёрную дыру, которая находилась у неё где-то в районе желудка. Вокруг столика собирались зеваки.

— Сегодня она превзошла себя, — прошептал кто-то.

— Я насчитал пять пирожков, — сказал другой.

— Это не пирожки, это грусть, упакованная в тесто, — ответил третий.

Диана не обращала внимания. Она ела.

— Ты не на диете, случайно? — осторожно спросила Юки.

— Нет, — ответила Диана, откусывая очередной пирожок. — Я на антидиете. Я ем всё, что вижу. Иногда даже то, что не вижу, но чую носом.

— А почему тогда так много?

— Голодная.

— Ты всегда голодная.

Диана положила вилку. Задумалась. Это был редкий момент рефлексии, который обычно заканчивался тем, что она открывала холодильник.

— Да, — сказала она. — Всегда. С самого детства. Сколько себя помню — всегда хочу есть. Когда мне было пять, я съела полторта на дне рождения. Мама плакала. Не от счастья. Когда мне было семь, я съела чужую порцию в лагере. Вожатый сказал, что я больная. Я обиделась и съела ещё и его порцию. Когда мне было десять, я попробовала есть снег. Потому что думала, что он утоляет голод. Не утоляет. Просто холодно.

Она не знала, что это не голод.

Она не знала, что это жажда крови.

Она не знала, что без неё её тело медленно, но верно выживает, перерабатывая обычную еду с ужасающей эффективностью — потому что иначе она бы уже умерла. Её организм работал как старый, но очень настойчивый двигатель: ел бензин, но хотел авиационное топливо.

После уроков её вызвала классная руководительница. Пенсионного возраста, с добрыми глазами и большим опытом разговоров с трудными подростками. Но разговор с Дианой был для неё особенным.

— Диана, садись, — сказала она.

Диана села. Стул скрипнул. Подозрительно. Как будто предчувствовал, что разговор будет долгим.

— Я вызывала твою маму, — начала учительница. — Она сказала, что ты ешь за троих. Что не можешь наесться. Что постоянно усталая и бледная.

— Я просто голодная, — пожала плечами Диана.

— Ты была у врача?

— Была. Сказали, что генетическая аномалия. Клыки, цвет глаз, волос. И что голод — это нормально.

Учительница вздохнула. Она видела много учеников: с анорексией, с булимией, с пищевыми расстройствами всех мастей. Но чтобы ученица съедала пять пирожков за один присест — такое она видела только в документальных фильмах о диких животных.

— Я хочу, чтобы ты прошла полное обследование. В городской больнице.

— Зачем?

— Потому что я волнуюсь.

Диана хотела возразить, но не стала. Она тоже волновалась. Иногда она чувствовала, что внутри неё живёт что-то, что требует не еды, а чего-то другого. Она не знала, чего именно. Но иногда по ночам, когда луна была полной, она смотрела на свою руку и видела, как бледнеют пальцы, как вены становятся темнее, как клыки чешутся.

— Ладно, — сказала она. — Схожу.

Учительница облегчённо выдохнула.

— Спасибо.

Диана встала. Направилась к двери. На пороге остановилась.

— А там кормят? — спросила она.

— Что? — не поняла учительница.

— В больнице. Кормят? Говорят, там дают кисель и запеканку.

— Диана, ты серьёзно?

— Всегда серьёзна, когда речь идёт о еде.

Учительница закрыла лицо рукой.

— Иди уже.

Дома она снова открыла холодильник.

Пусто.

На полках — только запах вчерашней колбасы и надежда. Диана принюхалась. Надежда не пахла съедобным.

Мама оставила записку, приколотую магнитом к дверце: «Диана, я задержусь. Деньги на столе, купи себе ужин. Только, пожалуйста, не покупай всё мясо в магазине. Продавщица звонила, жаловалась, что после тебя пустые витрины».

Диана взяла деньги. Пять тысяч. Этого хватило бы на десять пачек пельменей, если брать по акции. А если найти магазин с уценённым товаром — то и на двенадцать.

Она вышла на улицу.

Вечер был прохладным, начало сентября, листья ещё не пожелтели, но воздух уже пах осенью и шаурмой — из ларька у метро. Диана завернула за угол и увидела магазин. "24 часа". Её любимое место.

Она взяла корзину. Потом вторую. Продавщица, увидев её, устало вздохнула.— Опять вы? — спросила она.— Опять я, — радостно ответила Диана.

Она прошла по рядам. Пельмени — три пачки. Колбаса — батон. Хлеб — две буханки (белый и чёрный, потому что надо разнообразие). Кетчуп — большую бутылку. Зачем кетчуп к пельменям? Затем, что без кетчупа они не такие вкусные. И без майонеза. И без горчицы. И без того странного соуса, который она однажды приготовила из кетчупа, майонеза, хрена и растопленного сыра.

В очереди на кассе за ней стояла старушка.

— Девушка, — сказала она. — Вы что, на свадьбу готовитесь?

— Нет, — ответила Диана. — Это мне.

— Одна?

— Одна.

Старушка перекрестилась.

Диана расплатилась. Взвесила пакеты. Каждый тянул килограммов по пять. Она взяла их в одну руку. Вторую оставила свободной — вдруг что-то ещё купить по пути.

Она вышла на улицу.

И в этот момент почувствовала странное беспокойство. Как будто за ней кто-то следил. Не как продавщица из магазина (та следила с чувством обречённости), а как-то иначе. Профессионально. Осторожно.

Она обернулась.

Никого.

Парк у дороги. Кусты. Фонари. Тень.

Тень?

Диана присмотрелась. В кустах, у самого тротуара, что-то мелькнуло. Не животное — слишком большая фигура. И не человек — слишком быстрая.

Она ускорила шаг.

Пакеты зашуршали, кетчуп брякнул о колбасу.

Диана не знала, что за ней следят.

Она не знала, что те, кто знают её истинную природу, давно ищут её. Те, для кого она — реликвия. Или оружие. Или ужин.

Она не знала, что её «генетическая аномалия» — это проклятие, которое передаётся по крови. Или дар, который нужно принять.

Она не знала ничего.

Она просто хотела домой. Съесть пельмени. С колбасой. С кетчупом.

Она сидела на кухне.

Пельмени варились в кастрюле. Диана сидела рядом и смотрела, как они кружатся в кипящей воде, как набухают, как становятся золотистыми от масла.

— Скоро вы сваритесь, — сказала она пельменям. — И я вас съем.

Пельмени не отвечали. Они были тактичным блюдом.

Луна светила в окно. Полная, яркая, какая-то наглая. Диана почувствовала странное тепло в груди. Как будто луна звала её. Как будто в лунном свете было что-то, чего не хватало её телу.

Она не знала, что вампиры чувствуют полнолуние.

Она не знала, что энергию луны можно пить как кровь.

Она просто смотрела и думала: «Красиво».

Пельмени сварились. Диана выключила плиту. Высыпала их в тарелку. Добавила кетчуп. Колбасу. Хлеб.

Ела она молча. Сосредоточенно. Как будто совершала священный ритуал, в котором нет места разговорам.

А в тени, за окном, стояла фигура.

Человек или не человек — невозможно разобрать в темноте. Фигура была высокой. Тонкой. С длинными волосами, которые шевелились без ветра.

— Нашлась, — прошептал голос. — Принцесса вампирша. И даже не помнит себя.

Фигура стояла и смотрела. На белые волосы. На красные глаза. На клыки, которые блестели в свете лампы.

— Как же ты дошла до такого, — прошептал голос. — Тебя искали сто лет. И нашли в школе, в каком-то захолустье. Питаешься пельменями. Ешь колбасу. Как животное.

Фигура постояла ещё минуту.

— Скоро, — сказала она. — Скоро ты всё узнаешь. Или не узнаешь. Или узнаешь, но уже не сможешь изменить.

Она растворилась в ночи. Бесшумно. Быстро. Как тень, которую выключили.

Диана доела пельмени. Вытерла тарелку хлебом. Выпила компот.

— Хорошо поела, — сказала она себе.

Она выключила свет, легла на диван и закрыла глаза.

И во сне ей снилась кровь.

Не страшная. Не отталкивающая.Тёплая. Родная. Живая.Она стояла посреди леса. Луна светила. В руке у неё был кубок. Красное вино? Нет. Гуще. Теплее. Живее.

— Пей, — сказал голос. — Пей, принцесса.

Она поднесла кубок к губам.

И проснулась.

В холодном поту. Дрожащая. Голодная. Не пельменей — чего-то другого. Чего-то, чего нельзя купить в магазине.

— Что это было? — спросила она у потолка.

Потолок, как и холодильник утром, не ответил.

Но Диане показалось, что в углу комнаты, там, где тень от шкафа встречалась с лунным светом, кто-то стоял. И молчал.

— Здесь никого нет, — сказала она себе.

Она была права. Фигура исчезла.

Но чувство, что за ней следят, осталось.

За окном светало.

Четвёртый день её новой жизни, о которой она не знала.

Диана не выспалась.

После того сна про кубок и лес она ворочалась до трёх часов — кусала подушку, грызла край одеяла, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри неё что-то шевелится. Не голод. Голод она знала. Это было другое. Будто в груди кто-то спал три года и теперь начал просыпаться — потягиваться, царапать рёбра изнутри.

В шесть утра она вскочила от резкого толчка в солнечное сплетение. Будто нож, которым точили о её кости, наконец прошёл насквозь.

— Завтрак, — хрипло сказала она пустой комнате.

Потолок с грустным кроликом молчал. Но Диане показалось, что тень от шкафа стала чуть гуще, чем обычно. Она не стала проверять. Боялась, что там кто-то есть. И ещё больше боялась, что там никого нет — потому что тогда её паранойя стала реальной проблемой.

На кухне мама снова ушла на работу. Записка на столе дрожала от сквозняка:

«Диана, деньги на полке. Купи себе что-нибудь по пути. Тётя Зина из хлебного ларька звонила вчера вечером. Она плакала, Диана. Она сказала: "Ваша дочь съела все булочки с корицей. Все до единой. И смотрела на меня. Не на булочки — на меня. Голодными глазами. Я тридцать лет торгую выпечкой, я видела всякое, но такое — в первый раз"».

Диана дочитала записку, потом перечитала, потом съела кусочек вчерашнего хлеба прямо над раковиной. Крошки упали в дырочку слива, и ей стало почему-то жалко — не хлеб, а эти крошки, которые никто никогда не съест.

— Всё нормально, — сказала она вслух. — Я просто растущий организм.

Она съела три йогурта. На дне двух была надпись «Ты супер!», и Диана чуть не расплакалась. Не потому что поверила. А потому что ей так хотелось в это верить — что она «супер», а не «больная», «странная» или «девочка, которая ест масло, думая, что это сыр».

Масло она всё-таки съела. Оно оказалось солёным. И пахло летом. И она не пожалела.

В школе она появилась за сорок минут до первого урока.

Коридоры были пусты. Эхо шагов разлеталось под потолком, и Диане казалось, что за каждым поворотом кто-то стоит и ждёт. Она несколько раз оборачивалась. Никого.

Четвёртый день, — подумала она. Четвёртый день моей новой жизни, о которой я ничего не знаю.

Она не помнила, когда точно почувствовала, что старое закончилось. Может, вчера, когда пила томатный сок во сне. Может, утром, когда проснулась от того странного толчка. Может, прямо сейчас, когда её собственные шаги звучали как чужие.

В столовой пахло овсянкой, бутербродами и тем особым запахом столовского чая, который невозможно воспроизвести дома. Диана любила этот запах. Он был единственным постоянным в её жизни — последние три года, сколько она себя помнила после... после чего?

Она не знала, что было «после». Она знала только «до» — бесконечное, серое, скучное «до», в котором не было ничего, кроме школы, дома и вечного голода.

Сейчас она возьмёт еду. Поест. И, возможно, на час станет легче.

Она взяла поднос. Потом второй — для запаса. Потом поняла, что на втором подносе неудобно, и вернулась к одному, но самому большому.

— О, Принцесса вампирша идёт, — прошептала первоклашка за её спиной.

Диана не обернулась. Обижаться было некогда. Она набирала овсянку — три тарелки: с маслом, с сахаром и просто так, «чтобы было». Какао — две кружки, потому что одна — это не жидкость, а намёк на жидкость. Четыре бутерброда с колбасой, два с сыром, один с чем-то непонятным, но выглядело съедобно. Йогурт на десерт, «когда уже совсем ничего не останется».

Она села за угловой столик. Отсюда был виден весь зал — и, что важнее, отсюда никто не видел, как она ест. Потому что она ела некрасиво. Быстро, жадно, с лёгким рычанием, которое сама у себя не замечала. Её клыки мелькали в свете ламп, и если бы кто-то смотрел внимательно, то заметил бы: она почти не жуёт. Она глотает. Как змея. Как то, что не создано для твёрдой пищи, но вынуждено её перерабатывать, потому что настоящей еды нет.

На третьей тарелке овсянки она замедлилась.

Не потому, что наелась. Она никогда не наедалась. А потому, что заметила его.

За соседним столиком сидел парень.

Диана знала его с первого класса, но никогда не смотрела внимательно. Он был из тех людей, которые специально сделаны фоном для чужой жизни — как обои в коридоре или как та учительница, у которой никогда не спрашиваешь оценку, потому что знаешь: там «четыре», всегда «четыре», и это неважно.

Сейчас, в пустой столовой, он не мог спрятаться.

Тёмные волосы, падающие на лоб. Плечи ссутулены, локти прижаты к бокам — будто он пытался занять как можно меньше места в этом мире. Взгляд направлен строго в тарелку с гречкой, хотя гречка давно остыла и покрылась прозрачной плёнкой.

Модест.

Так его называли все. Настоящее имя было Олег, но никто не помнил — даже учителя. Однажды, на родительском собрании, классная руководительница сказала: «Мать Модеста, выйдите, пожалуйста». И мать вышла. И никто не засмеялся. Потому что все уже забыли, как его зовут на самом деле.

Скромный. Тихий. Незаметный. Учителя забывали его вызывать к доске. Одноклассники — приглашать на дни рождения. Однажды, когда в классе пересаживали парты, его имя случайно пропустили в списке, и он просидел два дня на подоконнике, потому что ему было некуда сесть. Он не жаловался. Он вообще никогда не жаловался.

Он был сама скромность.

И сейчас он пил.

Диана замерла с ложкой у рта.

Из пакета тетрапак к его губам тянулась длинная красная трубочка. Он пил медленно, маленькими глотками, словно извиняясь перед соком за то, что его пьют.

Трубочка была красной.Жидкость внутри — красной.Насыщенно, густо, аппетитно.

У Дианы пересохло во рту.

Она не понимала, что происходит. Её собственная овсянка ещё дымилась. Бутерброды ждали своей очереди. Но всё это вдруг стало пресным, неважным, пустым. Как будто до этого момента она ела бумагу, а сейчас увидела настоящую еду.

Она смотрела на то, как красное поднимается по трубочке. Как пузырёк воздуха застревает на полпути и долго не может прорваться. Как Модест сглатывает, и его кадык дёргается.

Внутри неё — там, где спало что-то древнее — дверца приоткрылась шире.

— Модест! — голос вырвался громче, чем она хотела.

Парень вздрогнул. Пакет в его руках качнулся, и красное плеснуло, почти перелилось через край трубочки. Он быстро вытер стол рукавом — не потому, что боялся испачкать, а потому что не хотел привлекать внимание к своему пятну.

— Д-да? — его голос был тихим, как шорох школьной доски под мелом. Как звук, который слышишь, только когда специально прислушиваешься.

Диана уже сидела рядом.

Она пересекла расстояние между столиками так быстро, что Модест не успел сжаться — он и так был сжат, но теперь сжался ещё сильнее, будто хотел стать невидимым, раствориться в воздухе, превратиться в ту самую пустую клетку в журнале.

— Как дела? — спросила Диана, наклоняясь.

Её красные глаза — не просто красные, а именно вампирские, с лёгким свечением, которого она сама не замечала — смотрели прямо на него.

— Х-хорошо, — выдавил Модест. Он смотрел куда угодно, только не на неё. На свою гречку. На ложку. На край стола, где когда-то кто-то выцарапал ножом «Здесь был Вася».

— Что пьёшь?

Вопрос повис в воздухе. Модест посмотрел на пакет. Потом на неё. Потом снова на пакет, как будто надеялся, что тот заговорит и ответит за него.

— Ну... — он сглотнул. — Пью я пью. А тебе что, Диана?

Эти слова — «а тебе что» — стоили ему огромных усилий. Он никогда не говорил ничего, что могло бы вызвать конфликт. Но сейчас он почему-то решился. Может быть, потому что её взгляд давил слишком сильно. Может быть, потому что он вдруг почувствовал: если он сейчас не скажет хоть что-то, она его просто съест. Не в переносном смысле.

Диана не обиделась.

Она вообще не умела обижаться — слишком много энергии уходило на переваривание еды, на вечный поиск следующего куска, на это глупое чувство голода, которое не проходило никогда, даже во сне.

— Вот мне и интересно, — сказала она и наклонилась ещё ближе.

Модест перестал дышать. Он чувствовал её запах — почему-то не цветочный, не шампунь, а металлический, чуть сладковатый, как будто она только что надкусила железную ложку.

— Что за красная жидкость течёт по трубочке к тебе? — спросила Диана.

Пауза.

Она облизала губы. Клыки блеснули — длинные, острые, нечеловеческие. На секунду Модесту показалось, что они стали длиннее, чем минуту назад. Или это просто свет упал так? Или он начинает сходить с ума?

— Выглядит аппетитно, — закончила она.

Модест побледнел. Он и так был бледным — как лист бумаги, который пережил зиму на подоконнике, засох, выцвел, но не сдался. А сейчас стал ещё бледнее.

— Э-это... — он поднял пакет дрожащими пальцами. — Томатный сок.

— Томатный? — Диана нахмурилась, будто услышала незнакомое слово. Внутри неё древняя часть, которая просыпалась, требовала другого слова — «красный», «тёплый», «живой». Но Диана этого не слышала.

— Томаты. Красные такие... помидоры.

— А-а-а, — протянула Диана. — Помидоры.

Она любила помидоры. В прошлом году съела целую банку маринованных за один присест, потом пила воду три часа и не могла уснуть, потому что сердце колотилось как бешеное. Мама думала, это аллергия. Врач сказал: «Ешьте меньше солёного». Но Диана знала: дело не в соли. Дело в красном.

— Дай попробовать, — сказала она.

И, не дожидаясь ответа, вырвала пакет из его рук.

Модест не сопротивлялся. Он вообще никогда не сопротивлялся. В четвёртом классе у него отобрали пенал — он купил новый. В шестом — дневник — попросил дубликат. В восьмом его по ошибке записали в другой класс на два месяца, и он просто ходил туда, никого не спрашивая, потому что решил: «Наверное, так надо».

Сейчас он просто смотрел, как Диана припала к его трубочке.

Как её губы обхватили пластик — там, где только что были его губы. Ему было всё равно, что это не прямой поцелуй. Он вообще об этом не думал. Он думал о том, как странно она пьёт — жадно, глубоко, с закрытыми глазами, как будто это не томатный сок, а что-то, без чего она умрёт прямо здесь, в школьной столовой, среди тарелок с овсянкой и запахом дешёвого чая.

Диана пила.

Сок оказался холодным, солоноватым, с кислинкой и тем особым привкусом тетрапака — немного бумажным, немного заводским. Но внутри неё древняя дверца распахнулась шире, и оттуда хлынул свет.

Не свет. Тепло.

Она почувствовала, как что-то — давно забытое, родное — растекается по венам. Не кровь. Но почти.

Трубочка хлюпнула. Пакет опустел.

Диана оторвалась. Её глаза — красные, как тот самый сок, как рубины, как вишнёвый сироп — сияли. Она облизала губы, и на секунду Модесту показалось, что кончик её языка был острее, чем у нормальных людей.

— Вкусный, — сказала она.

Не просто слово. Утверждение. Приговор. Диагноз.

Она посмотрела на пустой пакет. Потом на Модеста. Он сидел, вжавшись в стул, и казался одновременно испуганным и заворожённым. Как человек, который впервые увидел пожар — страшно, но не отвести взгляд.

— Значит, — Диана улыбнулась. Клыки. Длинные, белые, почти идеальные. — Приноси мне больше.

— Ч-что? — голос Модеста сорвался на писк.

— Томатный сок. Клюквенный. Гранатовый. Вишнёвый. Любой, который красный. Ты понял?

Она не спрашивала. Она приказывала. И в её голосе было что-то такое, от чего Модест вдруг почувствовал: он не может отказать. Не потому, что боится. А потому, что это правильно.

Он всю жизнь был скромным. Тихим. Фоновым. Никто никогда от него ничего не требовал. Никто никогда не смотрел на него так, будто он важен. А сейчас девушка с белыми волосами и красными глазами смотрела на него как на единственного человека в мире, который может её спасти.

— Хорошо, — выдохнул Модест.

Не подумав. Не взвесив. Просто — хорошо.

Диана встала. Её поднос с овсянкой остался нетронутым. Овсянка остыла и покрылась плёнкой, как гречка Модеста несколькими минутами ранее. Но ей было всё равно.

— Ты, — сказала она, указывая на него пальцем. — Ты мой первый поданный.

Слово вылетело само. Оно пришло не из головы — из груди, из того места, где спала древняя сущность, которая теперь проснулась окончательно.

Диана не понимала, что значит «поданный». Но её тело знало. Её кровь знала. Та самая кровь, которую она не пила три года и которая теперь требовала своё.

Модест смотрел на неё снизу вверх. Он чувствовал себя маленьким. Но не униженным. А нужным.

— Я... я не понял, — честно признался он.

— Неважно, — отрезала Диана. — Поймёшь потом. Завтра утром — здесь. Три пакета. Три разных. И длинные красные трубочки. Мне нравится красное.

Она развернулась и пошла к своему столику.

Ложка звякнула о край тарелки, когда она села доедать остывшую овсянку. Вкус был пресным. Бумажным. Ненастоящим. Но она всё равно ела, потому что организм требовал топлива, а другого не было.

Модест остался сидеть.

Он смотрел на пустой пакет из-под сока. На трубочку, которой больше никто не пользовался — влажную, с лёгким следом помады (когда Диана успела накраситься в такую рань? Или это не помада? Или это её губы всегда такие красные?).

— Поданный, — тихо повторил он.

Слово было странным. Старым. Из какого-то другого времени, когда люди служили не начальникам, а кому-то большему. Принцессам. Королям. Тварям ночи.

Модест не знал, кем была Диана на самом деле. Он знал только, что она выпила его сок, назвала его своим первым поданным и приказала принести ещё три пакета завтра утром.

И он сделает это.

Потому что скромный, тихий Модест, который никогда не поднимал руку, не спорил и не привлекал внимания — впервые в жизни почувствовал, что он кому-то нужен.

Даже если этой «кому-то» нужен был просто томатный сок.

Даже если эта «кто-то» была Принцессой вампиршей, которая ещё не знала, кем была на самом деле.

Он встал. Выбросил пустой пакет. Протёр стол от капель, которых никто, кроме него, не заметил.

И, выходя из столовой, на секунду задержался у двери.

Диана ела овсянку. Быстро, жадно, некрасиво. Её клыки мелькали. Её глаза всё ещё светились — тем самым красным светом, который Модест видел только в фильмах ужасов.

Но почему-то ему не было страшно.

Почему-то ему было спокойно.

Он вышел в коридор. Сделал несколько шагов. Остановился.

— Поданный, — сказал он в третий раз. На этот раз — твёрже.

И улыбнулся.

Тихо. Почти незаметно. Как умеют улыбаться только те, кто никогда не улыбается.

За окном школьной столовой ветер шевелил ветки.

А на крыше, напротив, стояла фигура. Высокая. Тонкая. С длинными волосами, которые шевелились без ветра.

— Поданный, — повторила фигура, передразнивая Модеста. — Нашла себе слугу. Пьёт томатный сок из чужих рук. Как низко пали древние.

Фигура помолчала.

— Но пробуждение началось. Скоро она вспомнит. Скоро ей понадобится не томатный сок. А настоящее.

Фигура шагнула с крыши. Шагнула в пустоту — и не упала. Потому что тень подхватила её и унесла в сторону спящего города.

Четвёртый день новой жизни Дианы подходил к концу.

Она всё ещё не знала, кто она.

Но её первый поданный уже знал, что завтра принесёт три пакета томатного сока.

И длинные красные трубочки.

Потому что Принцесса так сказала.

Утро третьего дня новой жизни Дианы началось с того, что она проснулась за пять минут до будильника.

Это было странно. Она никогда не просыпалась сама — только от маминого «Диана, ты опять проспала!» или от собственного голода, который поднимал её рывком, как будто кто-то дёргал за верёвку, привязанную к рёбрам.

Сегодня верёвку не дёргали.

Диана полежала, глядя в потолок. Грустный кролик из протечки никуда не делся, но теперь ей казалось, что он смотрит на неё с укором. Как будто знал что-то, чего не знала она.

— Что? — спросила Диана у кролика.

Кролик молчал. Потолки вообще неразговорчивые, если с ними не пить чай.

Она села. Прислушалась к себе. Голод был — всегда был, как фоновый шум в старой квартире. Но вчерашний томатный сок сделал что-то странное. Голод стал... тише. Не ушёл, нет. Но перестал кричать. Теперь он просто сидел внутри и ждал.

— Завтрак, — сказала Диана для порядка, хотя есть не хотелось.

Впервые в жизни не хотелось есть.

Она испугалась.

На кухне мама снова ушла на работу. Записка на этот раз была короткой: «Деньги на столе. Тётя Зина просила передать, что булочки с корицей привезут только послезавтра. Не ешь пока витрину».

Диана съела один йогурт. Просто чтобы что-то было в желудке. Крышка с надписью «Ты супер!» не вызвала слёз — только лёгкое покалывание в груди, которое она не смогла объяснить.

В школу она пришла за пятнадцать минут до первого урока. Не ради еды — ради него.

Модест сидел на том же месте.

В пустой столовой, за тем же столиком, с тем же пакетом томатного сока и длинной красной трубочкой. Он пил медленно, как всегда, словно извиняясь перед каждым глотком.

На столе перед ним стояли три пустых пакета. Четвёртый он допивал сейчас.

Диана остановилась в проходе.

Три пакета. Она же просила три. Значит, он помнил. Он пришёл. Он ждал.

Внутри неё — там, где спала древняя дверца — что-то довольно замурлыкало.

— Модест, — сказала она, подходя.

Он поднял глаза. Не вздрогнул в этот раз. Просто посмотрел — спокойно, ровно, как будто знал, что она придёт. Как будто ждал.

— Диана, — ответил он.

Она села напротив. Прямо. Без приглашения. Это было её место теперь. Рядом со своим поданным.

— Я пришла за соком.

Модест посмотрел на пакет в своей руке. Потом на три пустых на столе. Потом на неё.

— Вижу, — сказал он.

И допил четвёртый.

Диана моргнула. Он допил. Четвёртый. При ней.

— Ты... — она не нашла слов.

Модест аккурадно положил пустой пакет на стол. Вытер губы тыльной стороной ладони. И спросил — спокойно, без вызова, но и без прежней робости:

— Диана, а с чего ты решила, что я должен стать твоим поданным?

Вопрос повис в воздухе.

Диана открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

Никто никогда не задавал ей таких вопросов. Учителя говорили: «Сделай домашнее задание». Мама говорила: «Сходи в магазин». Одноклассники шептались: «Смотри, Принцесса вампирша». Но никто не спрашивал: на каком основании ты требуешь?

Она хотела рассердиться. Но почему-то не могла.

— Потому что... — начала она.

Задумалась.

— Потому что ты мой слуга.

— Слуга? — Модест приподнял бровь. Это было новое выражение на его лице — раньше она видела только испуг и смирение.

— Ну да. Ты приносишь мне сок. Ты слушаешься. Ты... — Диана запнулась. Слова не шли. Правильные слова, которые объяснили бы всё. Их не было.

Модест ждал.

— Потому что ты мой слуга томатного сока, — выпалила она наконец.

И сама поняла, как глупо это звучит.

Слуга томатного сока. Это даже звучало как название дешёвого фанфика. Диана покраснела. К счастью, её кожа была настолько бледной, что покраснеть по-настоящему она не могла — только уши становились розовыми, как у злого хомяка.

Модест смотрел на неё.

Очень долго.

Потом уголок его рта дёрнулся. Не улыбка — так, намёк на улыбку.

— Слуга томатного сока, — повторил он. — Звучит... почётно.

— Вот именно! — обрадовалась Диана. — Почётно!

— Но я не согласен.

Она замерла.

— Что?

— Я не согласен быть слугой, — сказал Модест. — Томатного сока или чего-то ещё.

В его голосе не было злости. Не было даже твёрдости. Просто спокойная, ровная констатация факта. Как если бы он сказал «сегодня вторник» или «гречка остыла».

Диана растерялась.

Она не умела уговаривать. Она умела брать. Вырывать. Требовать. Но уговаривать? Это требовало слов, которых у неё не было.

— Но ты же вчера согласился, — сказала она тихо.

— Вчера я испугался, — честно ответил Модест. — А сегодня подумал.

— И что надумал?

Он посмотрел на пустые пакеты. На трубочку. На её клыки, которые блеснули в утреннем свете.

— Ещё не всё, — сказал он. — Но кое-что уже.

И тут он замер.

Диана увидела, как изменилось его лицо. Глаза сузились. Ноздри слегка раздулись — она не знала, что люди так делают. Это было похоже на... принюхивание.

Модест втянул носом воздух. Один раз. Второй.

— Кровь, — сказал он.

Диана не поняла.

— Что?

— Чую кровь. Дианы. — Он говорил ровно, без эмоций, как врач, ставящий диагноз. — Она поранилась. В женском туалете.

Диана хотела засмеяться. Это было абсурдно. Как он мог учуять кровь в женском туалете из столовой? Через коридоры, лестницы, закрытые двери?

Но мурашки уже побежали по её спине.

Не от страха. От чего-то другого. От того, что он сказал правду.

Она действительно поранилась. Утром, когда собиралась в школу, зацепила ногой о дверцу тумбочки — тупую, старую, с торчащим гвоздём. Порез был маленький, на щиколотке, она даже не обработала его — просто натянула носок и забыла.

Но как Модест...

— И кабинка номер пять, слева, — продолжил он, словно читал её мысли. — Если она туда зайдёт, то увидит.

Диана встала.

— Откуда ты...

— Иди, — сказал Модест. Спокойно. — Посмотри.

Она хотела возразить. Сказать, что это чушь, что он не может знать, где она поранилась, потому что он сидел здесь всё утро и никуда не ходил.

Но мурашки уже превратились в холод. Будто кто-то провёл пальцем по её позвоночнику.

Будто её кто-то ощупывал взглядом.

Диана обернулась. В столовой никого не было, кроме них двоих и сонной женщины на раздаче, которая дремала, положив голову на лоток с хлебом.

— Я сейчас, — сказала она и почти побежала к выходу.

Женский туалет был на первом этаже, в конце коридора.

Диана влетела внутрь. Пахло хлоркой и дешёвым освежителем воздуха — тем самым, которым заливают, чтобы скрыть запах, но получается только хуже.

Кабинки. Пять штук.

Первая — открыта, пусто.Вторая — заперто, под дверью чьи-то ноги.Третья — открыта, пусто.Четвёртая — открыта, пусто.Пятая, слева.

Диана остановилась перед дверью. Сердце колотилось. Она не понимала, почему боится. Это же просто туалетная кабинка. Что там может быть?

Она толкнула дверь.

Кабинка была пуста.

Но на полу, у самого унитаза, было что-то тёмное на белой плитке.

Кровь.

Не лужа — несколько капель. Свежих. Блестящих. Они вели от унитаза к выходу — как маленькие красные следы, которые оставляет раненый зверь.

Диана опустила взгляд на свою ногу. Носок был белым. Сквозь ткань проступало красное. Она сняла носок — под ним был порез. Тот самый, утренний. Он почему-то снова открылся. Или не закрывался вовсе.

Она стояла в туалете, босиком на холодном кафеле, с окровавленным носком в руке, и смотрела на капли своей крови.

Модест знал.

Он знал, что она поранилась. Знал, где. Знал даже номер кабинки.

Диана почувствовала, как холод, бегущий по спине, превращается в страх. Не тот страх, когда боишься темноты или экзаменов. Другой. Древний. Тот, который чувствует добыча, когда на неё смотрят из темноты.

Она быстро замотала ногу бумажными полотенцами, натянула носок (с пятном крови, теперь уже заметным), и вышла в коридор.

В столовой Модест сидел на том же месте.

Он даже не смотрел на неё — пил свой сок. Пятый пакет? Шестой? Диана сбилась со счёта.

— Как ты узнал? — спросила она, подходя.

Модест поднял глаза.

— У тебя запах, — сказал он просто. — Крови. Металлический. Сладкий. Я чувствую его с того момента, как ты вошла в столовую.

— Это невозможно, — сказала Диана. — Люди так не чувствуют.

Модест не ответил.

— Люди так не чувствуют, — повторила она. На этот раз тише.

Она села напротив него. Почему-то ноги стали ватными. Не от потери крови — там было всего несколько капель. От того, что мир вдруг перестал быть понятным.

— Ты кто? — спросила она.

Модест отхлебнул сок.

— Я Модест, — сказал он. — Пока.

— Что значит «пока»?

Он не ответил. Просто смотрел на неё своими тёмными глазами — обычными, не красными, не светящимися, но в них было что-то такое, от чего Диане захотелось отвести взгляд.

Она не отвела.

— Ладно, — сказала она, беря себя в руки. — Хватит загадок. Где мой сок?

Модест указал на пустые пакеты.

— Я выпил.

— Все?

— Все четыре.

Диана почувствовала, как внутри неё что-то закипает. Не гнев. Обида. Она вчера попросила — чётко, ясно: три пакета. А он пришёл, сел, выпил всё сам и даже не оставил ей глотка.

— Ты... — начала она.

— Я подумал, — перебил её Модест. — Раз я не твой поданный, то и должен я тебе не сок. А себе — могу.

Логика была железной. От этого становилось ещё обиднее.

— Но ты же согласился вчера! — почти выкрикнула Диана.

— Вчера я не думал. А сегодня подумал и понял: я не хочу быть слугой. Ни томатного сока, ни чьим-то ещё.

Он встал. Собрал пустые пакеты. Скомкал их и бросил в урну — с первого раза, даже не прицеливаясь. Диана заметила это. Обычно Модест промахивался. Всегда промахивался. Потому что был неуклюжим, незаметным, никаким.

Сейчас он не промахнулся.

— Модест, — сказала Диана.

Он повернулся.

— Дай мне сок.

Она не вырывала. Не требовала. Не кричала.

Она просто попросила.

И это было самое трудное, что она сделала за последние три года. Потому что просить — значит признать, что ты не имеешь права брать. А она всю жизнь брала. Еду, сок, внимание, место за столом, чужой бутерброд, который «случайно» оказался на её парте.

Брала. Потому что боялась, что если попросит — ей откажут.

Сейчас она попросила.

Модест замер.

Он смотрел на неё — на её белые волосы, красные глаза, клыки, которые она не прятала. На её бледное лицо, на котором впервые не было высокомерия. Была усталость. И голод. Не тот, который требует, а тот, который умоляет.

— Дай мне сок, — повторила Диана. — Пожалуйста.

«Пожалуйста» прилипло к языку, как чужая конфета — непривычно, но сладко.

Модест молчал. Долго. Так долго, что Диана уже решила: всё, сейчас он развернётся и уйдёт, и она останется одна, без сока, без поданного, без ответов.

Потом он сел обратно.

— Хорошо, — сказал он. — Но на одном условии.

— Каком?

— Ты будешь называть меня настоящим именем. Не «Модест» — это прозвище, которое дали другие. И не «поданный» — это роль, которую ты придумала. А настоящим. Которое у меня было до того, как все забыли.

Диана открыла рот. Закрыла.

Она не помнила.

Она знала, что его зовут «Модест» — все его так звали. Кто-то когда-то сказал, и это прилипло. А настоящее имя... Она слышала его? Может быть, в первом классе, когда учительница читала список? Может быть, на родительском собрании, когда вызывали фамилии?

Нет.

Она не помнила.

— Я... — начала она. — Я не помню.

Модест кивнул. Спокойно. Как будто ожидал этого.

— Тогда нет сока, — сказал он.

— Но это нечестно! — Диана чуть не зарыдала. — Ты знаешь моё имя! Ты знаешь, где я порезалась! Ты знаешь про кабинку номер пять! А я не знаю даже, как тебя зовут на самом деле!

— Вот поэтому, — сказал Модест. — Ты хочешь, чтобы я тебе служил. Но ты даже не знаешь, кто я. Скажи моё имя — и я дам тебе сок.

Диана сжала кулаки.

Она перебирала в голове: Олег? Игорь? Сергей? Что-то простое, незаметное, как он сам. Что-то, что потерялось за годами «Модеста».

— Олег, — сказала она наугад.

Модест моргнул.

— Откуда ты...

— Сама не знаю, — честно сказала Диана. — Просто... вспомнилось.

Она не сказала, что это имя пришло из того же места, откуда приходило слово «поданный». Из древней дверцы, которая открывалась всё шире.

Модест смотрел на неё. В его глазах что-то мелькнуло. Удивление? Страх? Надежда?

— Олег, — повторила Диана. Твёрже. — Дай мне сок.

Он протянул ей свой пакет.

Наполовину пустой. Уже отпитый. С чужой трубочкой, на которой остались следы его губ.

Диана не колебалась ни секунды. Она припала к трубочке и сделала жадный глоток. Сок был тёплым — он простоял на столе полчаса. Но она пила так, будто это было самое холодное, самое свежее, самое нужное питьё в её жизни.

— Вкусный, — выдохнула она, отрываясь.

Модест смотрел на неё.

— Ты странная, — сказал он. Без злости. Скорее удивлённо.

— Знаю, — ответила Диана и улыбнулась.

Клыки блеснули. Но Модест не отшатнулся.

Он просто сидел и смотрел, как она пьёт его сок — его последний сок, который он хотел выпить сам — и почему-то не жалел.

В классе они вошли вместе.

Диана — первая, Модест — на шаг позади. Никто не обратил внимания. Потому что Модест всегда был на шаг позади. Он был тенью, которую не замечают.

Диана села за парту. Пахло школой — мелом, пластиком, чужими духами.

И вдруг она почувствовала.

Запах.

Не тот, который обычно — дешёвый чай, тетради, пот. Другой. Густой. Металлический. Сладкий.

Томатный.

Она повернула голову. Повела носом — как собака, учуявшая след.

Запах вёл к задней парте.

К Модесту.

Он сидел, положив рюкзак на колени. В рюкзаке что-то было — несколько пакетов тетрапак, которые он достал из столовой. Диана насчитала четыре. Нет, пять. Он открыл один и пил. Прямо на уроке. Не прячась. Не стесняясь.

— Вот чую запах томата в классе, — сказала она громче, чем планировала.

Несколько одноклассников обернулись. Юки подняла бровь. Мика хихикнула.

Диана не обратила внимания. Она смотрела на Модеста.

Он поднял глаза от пакета. И — не таясь, не пряча, с лёгкой, почти наглой улыбкой — хлестнул сок. Прямо при ней. Четвёртую банку за сегодня. Или пятую? Или шестую? Она сбилась.

Он пил. И смотрел на неё.

Диана почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Не злость. Ревность? К томатному соку?

Она встала. Подошла к его парте. Сверху вниз посмотрела на пакет в его руках.

— А мне? — спросила она.

Модест оторвался от трубочки. На его верхней губе осталась тонкая красная полоска. Он не вытер её. Не стеснялся.

— А тебе... — он сделал паузу. — Ой, прости, забыл. Мы ж не общались. Вот и не купил.

Диана моргнула.

Это была месть. Тихая, спокойная, идеально скромная месть от человека, который три минуты назад заставил её просить сок и называть его по имени.

Она хотела вырвать пакет. Рука уже дёрнулась — старый рефлекс, отработанный годами голода.

Но она остановила себя.

Нет. Не сегодня.

Она глубоко вдохнула. Выдохнула. Сжала кулаки, потом разжала.

— Дай, — сказала она. — Адекватно. Сока.

Ни «вырвала», ни «отобрала». Просто попросила. Во второй раз за день. Диана чувствовала, что это становится привычкой, и это пугало её больше, чем запах собственной крови в туалете.

Модест замер.

Он смотрел на неё. Долго. Внимательно. Как будто видел впервые — не «Принцессу вампиршу», не «странную девочку с клыками», а кого-то другого.

— Подумаю, — сказал он.

— Над чем?

— Стоит ли давать сок той, кто не знает моего имени.

— Я назвала, — сказала Диана. — Олег.

— Это имя, — согласился Модест. — Но не моё.

Она не поняла.

— Как это — не твоё?

— Меня так звали. Раньше. — Он вертел пакет в руках. — А теперь я сам не знаю, кто я. Модест? Олег? Кто-то третий? Ты решила, что я твой поданный. Другие решили, что я Модест. А я...

Он замолчал.

— Что ты? — тихо спросила Диана.

Модест посмотрел на неё. Его глаза — тёмные, обычные, человеческие — вдруг показались ей бездонными.

— Я думаю, — сказал он.

И протянул ей пакет.

Наполовину пустой. Отпитый. С его трубочкой.

— Держи. Ты просила адекватно. Вот адекватно.

Диана взяла пакет. Колебалась секунду — слишком быстро он согласился, слишком легко. Но голод был сильнее.

Она припала к трубочке.

Сок был тёплым. Чуть солёным — может быть, от того, что Модест пил его минуту назад. Но Диане было всё равно.

Она пила. И чувствовала, как древняя дверца внутри открывается снова. Шире. Почти нараспашку.

— Спасибо, — сказала она, отрываясь.

Модест кивнул.

— В следующий раз купи себе сама, — сказал он. — Или хотя бы попроси заранее. А не вырывай из рук.

— Ты не вырываешь, — заметила Диана. — Это новое.

Он не ответил.

Учительница вошла в класс. Начался урок. Диана вернулась на своё место, неся в руке наполовину пустой пакет томатного сока.

Юки наклонилась к ней:

— Ты чего с ним разговаривала?

— С кем? — не поняла Диана.

— С Модестом. Вы о чём говорили?

Диана посмотрела на пакет. Потом на заднюю парту, где сидел Олег. Модест. Тот, кто учуял её кровь через три коридора и знал номер кабинки, в которой она не была.

— О соке, — сказала она.

Юки не поняла, но решила не спрашивать.

А Диана смотрела на пакет в своей руке и думала.

Он знает. Он чувствует. Он не боится моих клыков. Кто он?

Вопрос повис в воздухе, такой же плотный, как запах томатного сока, который теперь пропитал весь класс.

На крыше, напротив школы, фигура стояла и смотрела.

Она видела, как Диана вошла в туалет. Как вышла оттуда с окровавленным носком. Как пила сок из чужого пакета.

Но её взгляд был прикован к нему.

— Олег, — прошептала фигура. — Модест. Слуга томатного сока.

Она покачала головой.

— Ты решил поиграть? Или ты забыл, кто ты на самом деле?

Фигура растворилась в воздухе — быстрее, чем в прошлый раз. Потому что сегодня она поняла то, чего не знала вчера.

Она поняла, что сок был не главным.

Главным было то, как Модест смотрел на Диану. Как она просила. Как он дал.

Как двое потерянных существ находили друг друга в школьной столовой, среди пустых пакетов и красных трубочек.

— Четвёртый день, — сказала фигура уже из темноты. — Только четвёртый день. А они уже связаны.

В её голосе было уважение.

И страх.

Сон пришёл без спроса.

Диана стояла в парке. Не в том, который рядом со школой — в другом. Старом. С деревьями, которые помнили что-то, чего не помнила она.

Рядом шёл Модест.

Но не тот Модест, которого она знала. Этот был другим.

— Ты опять упала с велика? — спросил он. Голос громче, увереннее. Даже насмешливо.

— Не упала, — ответила во сне Диана. — Толкнули.

— Кто?

— Не помню.

— Вечно ты не помнишь, — фыркнул Модест. — Ладно, пойдём, мороженое куплю. Но только не клубничное. От него у тебя потом зубы синие.

— А давай шоколадное?

— Давай. Но будешь платить сама, потому что в прошлый раз ты съела моё.

Диана во сне засмеялась. Он огрызался. Он спорил. Он был разговорчивым. Совсем не тем тихим фоном, который сидел в столовой и извинялся перед каждым глотком сока.

— А помнишь, как ты врезалась в фонарный столб, потому что смотрела на небо? — спросил Модест.

— Не помню.

— Конечно, не помнишь. Ты вообще ничего не помнишь. — Он остановился и посмотрел на неё. В его глазах было что-то тёплое. Почти нежное. — Но я помню.

Диана хотела спросить — что именно? О чём он?

Не успела.

Модест взял её за руку. Пальцы были холодными. Такими же холодными, как у неё самой.

— Ты главное не забывай, — сказал он. — Кто ты. И кто я.

— А кто ты?

Он улыбнулся. Печально.

— Вот и я забыл.

Диана проснулась.

Потолок. Грустный кролик из протечки. Тишина.

Сердце колотилось так, будто она бежала марафон. Ладони были влажными.

— Странные сны пошли, — сказала она вслух. — После того как я стала с Модестом говорить.

Она села на кровати. Подумала.

Первый сон был про кубок и кровь. Второй — про лес. Третий — про Модеста в парке. И в каждом он был другим. Не тем, кого она знала. Или тем, кого она забыла?

Она потрогала свои клыки. Всё на месте.

— Что ты со мной делаешь, Модест? — спросила она у пустой комнаты.

Потолок не ответил. Кролик молчал.

В школе она искала его глазами.

Не в столовой — там он появится позже, с пакетами сока, как обещал. Она искала его в коридоре, на лестнице, у кабинета физики.

Нашла у окна на втором этаже. Он стоял один и смотрел на улицу. В руках — ничего. Ни сока, ни трубочки. Просто стоял.

— Модест, — сказала Диана, подходя.

Он обернулся. Спокойно. Без прежней робости.

— Диана.

Она встала рядом. Не знала, с чего начать. Сны? Кровь? Вчерашний сок?

— Как дела? — спросила она. Просто чтобы что-то сказать.

— Нормально, — ответил Модест.

Пауза.

Диана смотрела в окно. Он смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд — не тяжёлый, не давящий. Просто... внимательный.

— Есть ли у тебя девушка? — спросила она. Вопрос вырвался сам. Она не планировала его задавать.

Модест не удивился. Не покраснел. Не отвёл взгляд.

— Нет, — сказал он.

Диана выдохнула. Почему-то ей стало легче.

— И есть, — добавил он.

Она не поняла.

— Как это — нет и есть?

— Так, — сказал Модест. — Одной нет. А другая есть, но я пока не знаю, кто она.

Он говорил загадками. Это начинало раздражать. Но Диана не стала докапываться. Потому что внутри неё — в груди, в животе, в кончиках пальцев — усиливалось непонятное чувство.

Она хотела быть рядом с ним.Она хотела, чтобы он смотрел только на неё.Она хотела...

Диана поймала себя на мысли: она думала о детях. С ним.

Не о поцелуях. Не о романтике. О детях. О том, как они будут выглядеть. Белые волосы? Тёмные? Красные глаза или карие?

Она испугалась.

— Ты в порядке? — спросил Модест. Он заметил, как побледнело её лицо (хотя куда бледнее).

— Да, — сказала Диана. — Нет. Не знаю.

Она хотела уйти. Или остаться. Или взять его за руку, как в том сне. Или убежать в туалет и не выходить до конца уроков.

И в этот момент — флэшбэк.

Картинка ударила в голову, как молния.

Та же комната. Не её — чужая. Странная. Свечи. Книги. Запах старой бумаги и чего-то металлического.

Он стоял напротив. Модест. Но не в школьной форме — в чём-то тёмном, длинном. И глаза его не были карими. Они были красными. Такими же, как у неё.

— Я знаю, кто ты, — сказала во флэшбэке Диана. — Ты тот, кто…

И всё.

Словно кто-то выключил телевизор. Изображение пропало. Звук оборвался.

Диана стояла в школьном коридоре, у окна, и не понимала, сколько прошло времени. Секунда? Минута? Час?

— …тот, кто что? — спросил Модест.

Он смотрел на неё. В его глазах не было удивления. Только ожидание.

— Я… — Диана сжала виски. — Я забыла. Я что-то вспомнила, и в тот же миг забыла. Словно мой флэшбэк только выключился, как только я вспомнила подсознание.

Она пыталась ухватиться за обрывки. Красные глаза. Свечи. Тёмная одежда.

— Ты был в чёрном, — сказала она. — И глаза у тебя были красные. Как у меня.

Модест молчал.

— Ты что-то знаешь? — спросила Диана. — Ты знаешь, кто я? Кто ты?

Он открыл рот.

И в этот момент из класса физики выбежал кто-то из одноклассников. Радостный, взбудораженный.

— Вы слышали? Табаяши сделал предложение Фионе!

Диана обернулась. Табаяши? С кем? Она не знала этих людей. Или знала, но не помнила. Как много она вообще забыла?

— Прямо на уроке, — продолжал одноклассник. — Встал на одно колено и достал кольцо. Фиона плакала. Учительница тоже. Все аплодировали.

Диана смотрела на него и не понимала ни слова. Табаяши. Фиона. Предложение. Какое-то чужое счастье, которое не имело к ней никакого отношения.

Она повернулась к Модесту. Он смотрел не на говорившего одноклассника. Он смотрел на неё.

— Горько, горько, — кто-то произнёс за их спиной. Кто-то из старшеклассников, который шёл мимо и услышал про предложение. Крикнул машинально, по традиции.

«Горько» эхом разнеслось по коридору.

Диана почувствовала, как это слово врезается в неё. Горько. Горько от того, что она не помнит. Горько от того, что она начинает чувствовать к Модесту то, что не должна чувствовать.

Горько от того, что кто-то — Табаяши и Фиона — могут быть счастливы, а она даже не знает, кто она такая.

— Модест, — сказала она. — Что со мной происходит?

Он посмотрел на неё. Долго. Внимательно. Так же, как в том сне.

— Ты вспоминаешь, — сказал он. — И забываешь. Потому что кто-то не хочет, чтобы ты помнила.

— Кто?

— Я бы сказал, — Модест отвернулся к окну. — Если бы сам помнил.

В коридор высыпали ученики. Перемена. Шум. Гам. Кто-то обсуждал предложение Табаяши. Кто-то спорил о домашнем задании. Кто-то просто бегал.

Диана и Модест стояли у окна — двое потерянных существ среди всех этих обычных людей.

— Ты сегодня принесёшь сок? — спросила Диана. Она не знала, зачем спросила. Просто нужно было сказать что-то обычное, чтобы не думать о красных глазах и забытых словах.

— Принесу, — сказал Модест. — Три пакета. Как ты просила.

— И трубочки?

— И трубочки. Красные.

Диана кивнула.

Она всё ещё не знала, кто она. Она всё ещё не знала, кто он. Но чувство, которое усиливалось внутри — жажда. Не еды. Не сока. Его — становилось всё сильнее.

Она думала о детях с ним. И боялась этой мысли.

— Модест, — сказала она.

— Что?

— Тот флэшбэк. Там ты был с красными глазами.

— И?

— Может быть… может быть, это не я вампир. А ты?

Модест посмотрел на неё. Его глаза — карие, обычные, человеческие — ничего не выражали.

— Может быть, — сказал он. — А может быть, мы оба.

И улыбнулся.

Печально. Как во сне.

За окном, на крыше школы, фигура стояла и смотрела.

— Горько, горько, — повторила она. — Какая ирония. Табаяши сделал предложение Фионе. А наша принцесса даже не помнит, что её собственное сердце уже отдано.

Фигура покачала головой.

— Она вспоминает. И забывает. А он не помнит, кто он. Они вращаются по кругу, как две планеты, которые потеряли солнце.

Фигура растворилась в воздухе.

— Скоро, — прошептал её голос. — Скоро кто-то должен вспомнить первым. Иначе они так и будут пить томатный сок и думать о детях, не зная, что их дети родятся монстрами.

Или спасением.

Диана сидела в столовой.

Перед ней стоял поднос. Пустой. Абсолютно. Даже крошек не осталось.

Рядом — второй поднос. Тоже пустой.

Третий. Четвёртый.

Она смотрела на них и не понимала, когда успела всё съесть.

— Она так думала о детях, — прошептала Юки с соседнего столика, — что не заметила, как съела всю столовую.

— Тише, — сказала Мика. — Она нас услышит. У неё слух, как у летучей мыши.

— У летучих мышей плохое зрение, а не слух, — машинально поправила Диана. И только потом поняла, что ответила.

Она подняла глаза.

Вокруг неё — пустые тарелки, гора мисок из-под овсянки, шесть (или семь?) стаканов из-под компота. Повариха на раздаче смотрела на неё с ужасом и уважением одновременно. Как на стихийное бедствие, которое только что прошло и, возможно, вернётся.

— Я… — Диана посмотрела на свои руки. — Я не помню, как ела.

— Ты ела, — сказал Модест.

Он сидел напротив. Его пакет с соком был нетронут. Он не пил. Просто смотрел на неё.

— Ты ела, и смотрела в одну точку, и улыбалась. Как ненормальная.

— Я не улыбалась, — обиделась Диана.

— Улыбалась. С клыками. Это было страшно.

Диана хотела возразить, но поймала себя на мысли, что действительно улыбалась. Она думала о детях. С ним. О том, как они будут выглядеть. О том, как он будет держать их на руках.

Она покраснела. Уши стали розовыми, как у злого хомяка.

— Я пойду, — сказал Модест. Встал. Закинул рюкзак на плечо. — Ладно, пока я домой.

— Подожди! — Диана вскочила. — А сок?

— Завтра, — сказал Модест. — Сегодня ты и так съела всё, что можно. И то, что нельзя, тоже.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Диана смотрела ему вслед. Его спина — сутулая, незаметная, скромная. Но ей почему-то казалось, что эта спина — щит. За которым она могла бы спрятаться.

Она тряхнула головой. О чем она думает?

— Диана, ты в порядке? — спросила Юки.

— Нет, — честно ответила Диана. — Кажется, я схожу с ума.

— Это из-за Модеста?

Диана не ответила. Она взяла свой рюкзак и вышла из столовой.

Домой она шла медленно. Не потому, что не хотела домой. А потому, что не знала, что делать с мыслями, которые роились в голове.

Она прошла мимо хлебного ларька. Тётя Зина, увидев её, перекрестилась и закрыла окошко.

— Я сегодня сытая! — крикнула Диана. — Не съем ваши булочки!

Тётя Зина не ответила. Из-за закрытого окошка доносилось тихое: «Спаси, Господи, и сохрани».

Диана пошла дальше. Рынок. Палатки с овощами.

И тут она остановилась.

Капуста.

Огромный зелёный качан. Свежий, хрустящий, с капельками воды на листьях. Он лежал на прилавке и, казалось, светился в лучах заходящего солнца.

Диана почувствовала, как у неё потекли слюни.

Продавщица — пожилая женщина с добрым лицом — улыбнулась ей:

— Берёшь, милая?

Диана не ответила. Она протянула руку, взяла качан. Поднесла к лицу. Вдохнула запах. Свежий, земляной, чуть горьковатый.

И откусила.

Прямо так. Не отрезая. Не моя. Не соли.

Хруст разнёсся по рынку.

— Девушка, ты чего? — ахнула продавщица.

Диана не слышала. Она ела. Жадно, быстро, почти не жуя. Листья хрустели, сок капал на пальцы, на подбородок, на куртку.

Она ела целый качан капусты. Словно год не ела.

Люди оборачивались. Кто-то смеялся. Кто-то крестился — как тётя Зина. Кто-то доставал телефон и снимал.

Диана не обращала внимания. Она ела.

Капуста была вкусной. Сочной. Землистой. Она утоляла голод — не тот, обычный, а тот, другой. Тот, который просыпался, когда она думала о Модесте.

Она доела качан за две минуты. Осталась только кочерыжка. Диана посмотрела на неё, подумала секунду — и съела тоже.

— Сколько? — спросила она у продавщицы, вытирая рот рукавом.

Та смотрела на неё с открытым ртом.

— Бесплатно, — прошептала она. — Только уйди, пожалуйста.

Диана кивнула. Положила на прилавок сто рублей — больше, чем стоила капуста — и пошла дальше.

Она шла и думала.

О Модесте.

Она думала о нём.

О том, как он смотрел на неё в столовой. Как сказал «нет и есть». Как улыбнулся — печально, как во сне.

И чем больше она думала, тем больше вспоминала.

Картинки всплывали в голове:

Он смеётся. Он покупает ей мороженое. Он дразнит её — «вечно ты не помнишь». Он держит её за руку. Его глаза — красные, как у неё.

— Я помню, — прошептала Диана. — Я помню тебя. Ты был другим. Ты был…

И в тот же миг — всё исчезло.

Как если бы кто-то стёр изображение влажной тряпкой. Картинки растаяли. Остались только смазанные пятна, чувство тепла — и пустота.

— Я только что что-то вспомнила, — сказала Диана вслух. — И снова забыла. Что это было? Что?

Она остановилась посреди улицы. Люди обходили её стороной — девушка с белыми волосами, красными глазами, капустными листьями в волосах и клыками, которые блестели на солнце.

— Модест, — сказала она. — Что ты со мной делаешь?

И в этот момент — в её голове, без спроса, без предупреждения — возник символ.

Не картинка. Не слово. Что-то среднее. Знак. Как тавро. Как клеймо. Как рисунок, который она видела тысячу раз, но не могла вспомнить где.

Круг. Внутри круга — треугольник. Внутри треугольника — глаз.

Символ горел. Не физически — внутри. В том месте, откуда приходили сны. Из древней дверцы, которая открывалась всё шире.

— Что это? — прошептала Диана.

Символ не ответил. Но она почувствовала: он — ключ. Или замок. Или напоминание.

В её голове не было запрета. Но символ возникал всякий раз, когда она пыталась вспомнить Модеста.

Не запрет. Блокировка. Что-то встроенное в её память, что не давало ей удержать воспоминания.

— Кто ты? — спросила Диана у пустоты. — Кто ты на самом деле?

Она не получила ответа. Но внутри неё — в груди, в животе, в кончиках пальцев — разлилось тепло.

Она знала: Модест — это не просто парень из школы.

Она не помнила, кто он. Но её тело помнило. Её кровь помнила. Та самая кровь, которую она не пила три года.

Диана пришла домой. Мамы не было — записка на столе: «Я задержусь. Еда в холодильнике. Не ешь всё сразу».

Диана открыла холодильник. Сыр. Колбаса. Пельмени.

— Не хочу, — сказала она.

Она закрыла холодильник. Села на кухне. Достала телефон. Зависла в контактах.

Модест.

Она не знала, зачем добавила его номер. Сама добавила — вчера, после уроков. Не спросила, просто взяла телефон и написала себе его номер.

Она смотрела на экран. Палец завис над кнопкой «написать».

Что написать? «Ты мне снишься»? «У меня внутри какой-то символ»? «Я съела капусту как животное»?

Она не написала.

Положила телефон. Легла на диван. Закрыла глаза.

И сразу увидела его.

Сон. Парк. Он идёт рядом. Держит её за руку.

— Ты вспомнишь, — говорит он. — Обязательно вспомнишь. Но не сейчас.

— А когда? — спрашивает во сне Диана.

— Когда я вспомню сам.

Он отпускает её руку. Делает шаг назад. Его глаза — карие, обычные — начинают краснеть.

— Ты боишься? — спрашивает Диана.

— Нет. Я боюсь не за себя. Я боюсь, что когда ты вспомнишь — ты меня возненавидишь.

— За что?

Он не отвечает. Просто смотрит на неё. Печально. Как в прошлый раз.

— Модест, — говорит Диана. — Это ты парень? Мой?

Он улыбается. Не отвечает. Растворяется в воздухе.

Диана просыпается.

В холодном поту. Дрожа.

— Модест, — шепчет она. — Ты парень моей? Моей? Мой?

Она не знала. Не помнила. Но тело помнило. Тепло в груди. Желание быть рядом. Мысли о детях.

В её голове снова возник символ. Круг. Треугольник. Глаз.

Он горел. Пульсировал. Как сердце.

— Я узнаю тебя, — сказала Диана символу. — Я видела тебя раньше. Ты был на… на чём-то. На книге? На кольце? На нём?

Символ не ответил.

Но Диана почувствовала: ответ близко. Она почти вспомнила. Почти.

И снова забыла.

За окном, на дереве напротив, стояла фигура.

Она смотрела на Диану, которая лежала на диване с закрытыми глазами. На символ, который пульсировал в её сознании.

— Круг, треугольник, глаз, — прошептала фигура. — Печать рода. Он поставил её на ней. Или она на нём?

Фигура покачала головой.

— Они не помнят. Но тело помнит. Кровь помнит. Скоро — очень скоро — один из них вспомнит. И тогда…

Фигура не договорила. Она растворилась в сумерках, оставив после себя только тихий шёпот:

— Модест — парень Дианы. Был. Есть. Будет. Даже если они оба забыли.

Диана открыла глаза.

На кухне было темно. Мама ещё не пришла.

Она села. Посмотрела на свои руки. На клыки. На белые волосы.

— Я тебя вспомню, — сказала она вслух. — Я обещаю. Даже если ты этого не хочешь.

Она встала. Подошла к холодильнику. Открыла. Достала капусту — второй качан, который мама купила на щи.

И съела его. Не варя. Не солёную. Просто так.

Потому что капуста помогала думать.

А думать о Модесте хотелось больше всего на свете.

Воздух в столовой пах овсянкой, дешёвым чаем и той особой тоской, которая бывает только в школьных помещениях до первого звонка. Диана сидела за своим обычным столиком — в углу, откуда видно вход, но не видно раздачу. И ела.

Она ела уже пятнадцать минут. Возможно, двадцать. Она не следила за временем, когда ела. Время исчезало, как еда с её подноса.

Первый поднос опустел. Второй — наполовину. Овсянка, бутерброды, йогурт, две груши, которые оказались мягкими, но она съела их вместе с кожурой, потому что не было времени чистить. Времени вообще не было. Была только еда. И пустота.

Пустота там, где обычно сидел он.

Диана подняла голову. Посмотрела на соседний столик.

Пусто.

Она моргнула. Почему она смотрит туда? Кто там должен сидеть? Она не помнила. Но её взгляд приклеивался к этому месту каждый раз, когда она поднимала глаза от тарелки.

— Ты чего залипла? — спросила Юки, жуя свой бутерброд.

— Не знаю, — ответила Диана. — Кажется, там кто-то сидел.

— Кто?

Диана посмотрела на пустой стул. На стол. На пятно от пролитого сока, которое никто не вытер.

— Не помню, — сказала она. И снова опустила глаза в тарелку.

Она ела гречку. Гречка была пресной. Вчера она казалась вкуснее. Или не вчера? Она не помнила. Она вообще ничего не помнила о том, что было до этого утра.

Было такое чувство, будто она проснулась сегодня совсем новым человеком. Без воспоминаний о вчера. Без того странного комка в груди, который мешал дышать. Без… без чего-то ещё. Она не знала, без чего. Но пустота была. Она зияла внутри неё, как комната, из которой вынесли всю мебель.

— Диана, ты в порядке? — спросила Мика.

— Да, — ответила Диана. — Просто голодная.

Она доела гречку. Взяла бутерброд. Откусила. Прожевала. Проглотила.

И не почувствовала вкуса.

Она вдруг осознала, что ест уже полчаса, но не помнит, что именно съела. И не помнит, зачем пришла в столовую. И не помнит, почему сидит в углу, а не у окна, как обычно.

Она вообще не помнила, где обычно сидит.

Диана отложила бутерброд. Посмотрела на свои руки. На клыки, которые чуть царапали нижнюю губу. На белые волосы, упавшие на лицо.

— Что со мной? — прошептала она.

Ответа не было.

Юки и Мика переглянулись. Но ничего не сказали. Потому что Диана уже встала. Быстро. Резко. Стул отлетел назад и ударился о стену.

Она выбежала из столовой.

Коридор был длинным и пустым. Лампы под потолком мигали, как будто устали светить. Диана бежала, не разбирая дороги. Её шаги гулко отдавались от стен, от пола, от потолка. Она не знала, куда бежит. Но ноги несли её сами.

К третьему этажу. К крылу, где кабинеты старших классов. К двери, на которой висела табличка «10-А».

Она влетела в класс. Дверь ударилась о стену с таким грохотом, что задребезжали стёкла в шкафу. Учительница, которая писала на доске, вздрогнула и уронила мел. Одноклассники обернулись.

Диана стояла на пороге. Растрёпанная. Бледная. С клыками, которые блестели в свете утренних ламп. Её глаза — красные, как рубины — шарили по классу. По партам. По лицам.

— Модест! — крикнула она. — Где томатный сок?

Тишина.

Такая густая, что её можно было резать ножом. Слышно было, как где-то в коридоре капает вода из крана. Как за окном чирикает воробей. Как кто-то из учеников сглатывает.

— Модест, я знаю, ты здесь! — снова крикнула Диана. — Не прячься! Ты обещал сок! Три пакета! И трубочки! Красные!

Никто не ответил.

Диана сделала шаг в класс. Второй. Её глаза всё так же шарили по лицам — по испуганным, удивлённым, равнодушным. По тем, кто смотрел на неё как на сумасшедшую. По тем, кто отводил взгляд.

Она не находила того, кого искала.

— Где он? — спросила Диана уже тише. Она повернулась к первой парте. К мальчишке с кривым пробором, который сжимал ручку так, будто она могла защитить его от вампирской принцессы. — Где Модест?

Мальчишка открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— А кто это? — спросил он.

Диана замерла.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Что? — переспросила она.

— Модест, — сказал мальчишка. — Это кто?

Он смотрел на неё честными глазами. В них не было насмешки. Не было страха. Был только вопрос. Чистый, как школьная доска после того, как её вымыли.

Диана повернулась к соседней парте. К девочке с бантиком.

— Ты знаешь Модеста?

Девочка покачала головой.

— Нет. А кто это?

К следующему. К тому, кто сидел у окна.

— Модест. Ну, парень такой. Тихий. Скромный. Всегда с томатным соком.

— Не знаю такого.

К следующему. К отличнице с толстыми очками.

— Модест. Олег. Ну, помнишь? Он сидел... — Диана запнулась. Она не помнила, где он сидел. Не помнила номер парты. Не помнила ряд.

— У нас в классе нет Модеста, — сказала отличница. — И Олега тоже нет.

Диана отступила на шаг. Потом на второй. Спиной она наткнулась на дверной косяк и замерла.

В классе было тихо. Учительница так и стояла с мелом в руке, забыв, что хотела написать. Одноклассники смотрели на Диану. Кто с жалостью. Кто с любопытством. Кто со страхом.

— Его нет, — прошептала Диана.

Она посмотрела на пустую парту в третьем ряду. На стул, на котором никто не сидел. На столешницу, на которой не было ни пакета с соком, ни красной трубочки.

— Его нет, — повторила она громче.

И вдруг она почувствовала, что не помнит его лица.

Она знала, что он есть. Она знала, что он должен быть здесь. Но лицо расплывалось, как рисунок на мокром асфальте. Тёмные волосы. Карие глаза. Тихая улыбка.

Исчезло.

Всё исчезло.

Диана выбежала из класса.

Она бежала по коридору не оглядываясь. Мимо раздевалок, мимо актового зала, мимо стенда с объявлениями. Мимо людей, которые оборачивались ей вслед. Мимо учителей, которые кричали «Стой!».

Она не останавливалась.

Она влетела в женский туалет. Захлопнула за собой дверь. Прислонилась к стене. Съехала по ней на пол.

Холодный кафель. Запах хлорки. Жужжание лампы под потолком.

Диана обхватила колени руками и закрыла глаза.

— Модест, — прошептала она. — Я тебя не помню. Почему я тебя не помню?

Ответа не было.

Только капли воды падали из крана. Кап. Кап. Кап.

Счётчик накручивал секунды.

Диана сидела на полу и пыталась вспомнить хоть что-то. Хоть цвет его глаз. Хоть звук его голоса. Хоть одно слово, которое он сказал.

Пустота.

Как будто кто-то взял ластик и стёр всё. И не просто стёр — вырвал страницы из её памяти. Оставил только пустую обложку и смутное чувство, что что-то было.

Что-то важное.

Кто-то важный.

— Кто ты? — прошептала Диана.

И в этот момент — в её голове, без спроса, без предупреждения — возник символ.

Круг. Треугольник. Глаз.

Он горел. Не физически — внутри. В том месте, откуда приходили сны. Из древней дверцы, которая открывалась всё шире.

Символ пульсировал. Как сердце. Как напоминание.

— Я знаю тебя, — сказала Диана символу. — Ты был на нём. На его руке? На его шее? На его... я не помню.

Символ не ответил. Но Диана почувствовала: он — ключ. Или замок. Или цепь, которая держит её память.

Она открыла глаза. Посмотрела на свои руки. На бледные пальцы, на которых не было никаких символов.

— Я тебя найду, — сказала она. — Кто бы ты ни был. Я тебя найду. И вспомню. Даже если ты этого не хочешь.

Она встала. Подошла к раковине. Открыла кран. Холодная вода полилась на пальцы. Она умылась. Посмотрела в зеркало.

На неё смотрела девушка с белыми волосами, красными глазами и клыками. Бледная. Уставшая. Но живая.

— Ты справишься, — сказала она себе.

И вышла из туалета.

На крыше, напротив школьного двора, стояла фигура. Она смотрела на окна третьего этажа. На то, как Диана выбежала из класса. На то, как она забилась в туалет. На то, как вышла оттуда с красными глазами — краснее обычного.

— Стирается, — прошептала фигура. — Память стирается. Печать работает. Скоро она забудет всё. И его. И себя. И даже символ.

Фигура покачала головой.

— Но он не забудет. Он помнит. Он всегда помнил. Даже когда притворялся, что забыл. Вопрос только: вспомнит ли она достаточно быстро? Или печать съест её раньше, чем он успеет её найти?

Фигура растворилась в воздухе. Оставила после себя только тихий шёпот:

— Шестой день. Шестой день новой жизни, о которой она не знала. И возможно, последний день, когда она ещё помнит, что кто-то был.

Диана шла по коридору. Не оглядывалась. В класс она не вернулась — пошла в столовую. Села за свой столик. Взяла поднос.

И начала есть.

Овсянку. Бутерброды. Йогурт.

Она ела и не чувствовала вкуса. Ела и не помнила, зачем. Ела и чувствовала только пустоту. Большую, холодную пустоту там, где раньше был кто-то.

Она не помнила, кто.

Но пустота помнила.

— Приятного аппетита, — сказала повариха, проходя мимо.

Диана подняла глаза.

— Спасибо, — сказала она. — А вы не знаете… у нас в школе был парень. Тихий. Скромный. Всегда с соком.

Повариха нахмурилась.

— С томатным?

— Да, — выдохнула Диана. Сердце забилось быстрее. — С томатным. Красная трубочка. Вы его помните?

Повариха подумала. Покачала головой.

— Нет, милая. Не было такого.

Она ушла.

Диана осталась одна.

Среди пустых столов, пустых стульев, пустой тишины.

И только старое пятно на соседнем столике — тёмное, въевшееся — напоминало о том, что когда-то здесь кто-то сидел. Кто-то, кто пил сок. Из красной трубочки.

Диана смотрела на пятно и не понимала, почему у неё текут слёзы.

Она не помнила, кого оплакивает.

Но сердце помнило.

Утро было серым. Не тем серым, когда собирается дождь, а тем, когда само небо устало и не хочет ни синеть, ни темнеть. Оно просто висело над городом, как старая простыня, которую забыли снять с верёвки.

Диана шла в школу.

Она шла медленно, потому что спешить было некуда. И незачем. Вчера она съела две тарелки овсянки, три бутерброда, йогурт и почему-то сырую морковь, которую нашла в холодильнике. Сегодня утром она не хотела есть. Вообще. Впервые за долгое время.

Она не знала, радоваться этому или пугаться.

Вчера она плакала в туалете. Плакала о ком-то, кого не могла вспомнить. Сегодня слёз не было. Была только пустота. Такая же серая, как небо.

Она повернула за угол. Школа показалась из-за деревьев — серая, скучная, знакомая до каждой трещины на асфальте. Диана уже хотела опустить голову и просто дойти, не глядя по сторонам.

И тут она увидела его.

Тёмные волосы. Сутулые плечи. Рюкзак, висящий на одном ремне. Он стоял у входа в школу, спиной к ней, и разговаривал с кем-то.

Сердце Дианы пропустило удар. Потом забилось где-то в горле.

— Модест! — крикнула она. Голос вырвался сам, громкий, почти истеричный. — Привет!

Человек обернулся.

Это была девушка.

Высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, которые падали на плечи как занавес. Глаза — серые, почти прозрачные, как утренний лёд. На ней была школьная форма, но пиджак она перекинула через руку, а рубашка была расстёгнута на две пуговицы, открывая ключицу.

Девушка смотрела на Диану. В её глазах не было удивления. Было что-то другое — усталость? знание? жалость?

— Диана, — сказала она. — Ты чего кричишь?

Диана замерла.

— Ты что, забыла меня совсем? — девушка сделала шаг вперёд. Её голос был спокойным, низким, чуть хрипловатым. — Мы же с тобой вчера в столовой сидели. Я твоя подруга. Мнемота.

Диана уставилась на неё.

Она не помнила эту девушку. Вообще. Ни лица, ни голоса, ни имени. Но почему-то, когда она услышала «Мнемота», внутри неё что-то щёлкнуло. Не воспоминание — скорее, узнавание. Как будто она знала это имя всегда, просто прятала в самом дальнем углу сознания.

— Мнемота? — переспросила Диана.

— Ну да. — Девушка улыбнулась. Уголки губ приподнялись, но глаза остались серьёзными. — Мы же с тобой не первый год знакомы. Неужели ты меня правда забыла?

Диана хотела сказать, что да, забыла. Что она вообще многое забыла. Что она не помнит, кто она, не помнит, что было вчера, не помнит какого-то парня с томатным соком, который снится ей по ночам.

Но она не сказала.

— Нет, — соврала Диана. — Помню, конечно. Просто… ты волосы поменяла? Или я не так тебя увидела со спины.

Мнемота посмотрела на неё долгим взглядом. Слишком долгим для обычной подруги.

— Волосы не меняла, — сказала она. — Но ты права, свет был плохой.

Она взяла Диану под руку. Её пальцы были холодными. Такими же холодными, как у самой Дианы.

— Пойдём, — сказала Мнемота. — Переодеваться перед первым уроком. А то я вся взмокла, пока бежала.

Они вошли в школу.

Раздевалка была на первом этаже, в конце длинного коридора. Маленькая комнатка, пахнущая старыми полотенцами и дешёвым стиральным порошком. У стен стояли шкафчики с номерами. Диана открыла свой — тот, который помнила по привычке, хотя не была уверена, что он её. Внутри лежала форма для физкультуры. И чей-то носок. Не её.

Мнемота стояла у соседнего шкафчика и стягивала через голову футболку. Под ней оказался топик. Тонкий, чёрный, с бретельками, которые врезались в плечи.

Диана отвернулась. Не потому, что стеснялась — она привыкла к раздевалкам. А потому, что почувствовала странное беспокойство. Как будто что-то должно было случиться.

И оно случилось.

Дверь в раздевалку распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и отскочила обратно.

В комнату влетел парень.

Высокий. Светлые волосы, растрёпанные, как после драки. Глаза — ярко-голубые, почти электрические. На нём были джинсы и футболка с принтом черепа. Он запыхался, как будто бежал всю дорогу.

— Мнемота! — крикнул он. — Ты взяла мои наушники? Я их вчера здесь оставил, а сегодня...

Он замолчал.

Потому что только что заметил, что в комнате не только его сестра.

Диана стояла в нижнем белье.

Она не успела надеть форму — стояла в лифчике и трусах, сжимая в руках футболку, которую собиралась натянуть. Её белые волосы рассыпались по плечам. Клыки чуть торчали из-под верхней губы. Красные глаза смотрели на парня с удивлением и — на секунду — с надеждой.

Она вдохнула. Сердце пропустило удар.

Может быть...

Она посмотрела на его лицо. Светлые волосы. Голубые глаза. Не тёмные. Не карие.

Не он.

Надежда рассыпалась быстрее, чем появилась.

— Ах ты! — заорала Мнемота.

Она не стала закрываться. Не стала кричать «выйди вон». Вместо этого она двинулась.

Трещина. Звонкая, как удар хлыста. Её ладонь встретилась с затылком парня с такой силой, что голова его мотнулась вперёд, и он чуть не упал.

— Ты! — снова крикнула Мнемота. — В моей раздевалке! Пока я переодеваюсь! Ты! Асмодей!

Парень — Асмодей — открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

Мнемота схватила его за пояс джинсов. Рывок. Ткань треснула по шву. Ещё рывок — и джинсы оказались у неё в руках, а Асмодей остался в одних боксёрах. С ярко-зелёными уточками. Почему-то это было самым унизительным в происходящем.

— А теперь, — сказала Мнемота, отбрасывая джинсы в угол. — Теперь мы квиты.

Асмодей стоял посреди раздевалки. В трусах с уточками. Растрёпанный. С красным пятном на затылке, куда пришёлся удар сестры.

Он переводил взгляд с Дианы на Мнемоту, с Мнемоты на Диану.

— Ты... — начал он. — Вы... — Он наконец понял, в каком виде находится. И покраснел. Сразу весь — от шеи до корней светлых волос. — Я не специально! Я наушники искал!

— В следующий раз стучи, — холодно сказала Мнемота.

Она повернулась к Диане, которая так и стояла с футболкой в руках.

— Не обращай внимания, — сказала Мнемота. — Это мой брат. Идиот. Но не опасный.

Диана кивнула. Молча.

Она смотрела на Асмодея. На его светлые волосы. На голубые глаза. На то, как он смущённо отводит взгляд.

Не он.

Совсем не он.

— Ты чего такая бледная? — спросила Мнемота. — Ты его знаешь?

— Нет, — ответила Диана. — Я думала... показалось.

Она натянула футболку. Потом шорты. Потом носки.

Асмодей, наконец, опомнился, подхватил свои джинсы с пола и вылетел из раздевалки быстрее, чем влетел.

Дверь за ним закрылась.

Повисла тишина.

Диана посмотрела на Мнемоту. Та стояла уже полностью одетая — лёгкая, быстрая, как будто ничего не случилось.

— Мнемота, — сказала Диана. — Странное имя.

Мнемота улыбнулась. На этот раз глаза тоже улыбнулись — в первый раз за всё утро.

— У нас в семье все такие, — сказала она. — Отец любит древние имена. Я — Мнемота. Брат — Асмодей. А мать у нас... ну, это долгая история.

Диана хотела спросить, что значит её имя. Но что-то остановило её. Какое-то внутреннее чувство, подсказывающее, что она уже знает ответ. Или должна знать.

— Пойдём, — сказала Мнемота, беря её за руку. — Опоздаем на литературу. А наша учительница, сама знаешь, не любит, когда опаздывают.

Они вышли в коридор.

Диана шла рядом с новой-старой подругой, которую не помнила, и чувствовала только одно: пустота внутри стала чуть меньше. Не потому, что она вспомнила Мнемоту. А потому, что кто-то был рядом. Кто-то, кто знал её. Хотя бы делал вид.

Асмодей стоял у окна в конце коридора. Джинсы были застёгнуты, но походка оставалась виноватой. Он посмотрел на Диану, хотел что-то сказать, но Мнемота бросила на него такой взгляд, что он передумал и отвернулся.

— Не обращай внимания, — повторила Мнемота. — Он вообще-то нормальный. Просто иногда забывает, что вокруг люди.

Диана кивнула.

Она шла и думала о том, кто ворвался в раздевалку на секунду раньше. О том, кого она надеялась увидеть. О том, чьё лицо она не могла вспомнить.

Где ты? — спросила она про себя. Ты вообще существуешь? Или я тебя выдумала?

Ответа не было.

Только шаги эхом разносились по пустому коридору.

Только Мнемота держала её за руку.

Только пустота внутри медленно, но верно росла.

Над школой, на крыше, стояла фигура.

Она смотрела на окна первого этажа. На две девушки, которые шли по коридору. На парня у окна, который провожал их взглядом.

— Мнемота, — прошептала фигура. — Дочь Мнемота. Демона памяти. Она здесь. Она рядом с ней. Это не случайность.

Фигура покачала головой.

— Кто же тебя привёл, девочка? И зачем? Чтобы помочь вспомнить? Или чтобы навсегда забыть?

Фигура растворилась в утреннем свете.

Седьмой день новой жизни Дианы только начинался.

Мнемот — в древнегреческой мифологии, демон памяти, отец муз. Согласно некоторым источникам, именно Мнемот даровал людям способность помнить, но мог и отнимать её по своему желанию. В более поздних традициях упоминается как хранитель границы между забытым и помнимым.

Диана проснулась от того, что кто-то смотрел на неё.

Не мама. Не тень на потолке. Кто-то живой. Она открыла глаза — и увидела Мнемоту. Та сидела на краю её кровати, скрестив ноги, и держала в руках пакет томатного сока.

— Ты как сюда вошла? — хрипло спросила Диана.

— Дверь была открыта, — ответила Мнемота. — Я принесла тебе сок. Ты вчера сказала, что любишь томатный.

Диана села. Голова кружилась. Она не помнила, чтобы говорила Мнемоте про сок. Но пакет был настоящий. И холодный.

— Спасибо, — сказала она, принимая его.

Она отпила глоток. Вкус был знакомым, тёплым, почти родным. Как будто она пила его сотни раз. Но она не могла вспомнить, когда и с кем.

— Ты странно смотришь на пакет, — заметила Мнемота.

— Мне кажется… я уже пила такой сок. С кем-то. Но не помню с кем.

Мнемота прищурилась:

— Слушай, а ты случайно не встречала парня по имени Модест?

Диана чуть не поперхнулась.

— Ты его знаешь? — выдохнула она.

— Нет. — Мнемота покачала головой. — Но вчера, когда ты кричала на меня в коридоре, ты назвала меня этим именем. Я запомнила.

Диана уставилась на неё. Она не помнила, чтобы кричала «Модест» на Мнемоту. Она вообще не помнила вчерашний день — только вспышки: раздевалка, Асмодей, уточки на трусах.

— Я не помню, — честно сказала Диана.

Мнемота вздохнула:

— Знаешь, я думаю, тебе нужно перестать пытаться вспомнить. Память — странная штука. Иногда она возвращается сама, когда ты меньше всего ждёшь. А иногда — нет. И это нормально.

— Нормально? — Диана почувствовала, как внутри закипает злость. — Я забыла себя. Я забыла его. Я забыла даже то, что я вампир. Это не нормально!

— Ты вампир? — Мнемота подняла бровь. — И давно?

Диана замерла. Она сказала это вслух. Впервые. Слово «вампир» сорвалось с её губ само — как будто оно всегда было там, просто ждало своего часа.

— Я… не знаю, — тихо сказала она. — Мне кажется, да. У меня клыки, красные глаза, я вечно голодна… Но я не помню, чтобы я кого-то кусала. Или пила кровь. Я вообще не помню ничего.

Мнемота смотрела на неё долгим взглядом. В её серых глазах было что-то — жалость? страх? знание? — но она ничего не сказала.

— Пойдём, — сказала она наконец. — Я покажу тебе кое-что.

Они вышли из дома. Утро было пасмурным, небо затянуто серыми облаками. Мнемота вела Диану через дворы, мимо гаражей, к старому заброшенному зданию на краю квартала.

— Это школа? — спросила Диана.

— Раньше была, — ответила Мнемота. — Закрыли десять лет назад. Теперь здесь никто не учится.

Она подошла к двери, достала из кармана ключ и открыла замок.

Диана вошла внутрь.

Пахло пылью, старыми досками и чем-то металлическим. В коридорах было темно, только редкие лучи света пробивались через запылённые окна. На стенах ещё висели старые плакаты — «Добро пожаловать в школу № 42», «Береги своё здоровье», «Учитесь хорошо».

— Зачем мы здесь? — спросила Диана.

Мнемота не ответила. Она прошла в конец коридора и остановилась перед дверью с табличкой «Архив». Открыла её.

Внутри были шкафы. Сотни папок, коробок, документов. Мнемота прошла к дальнему стеллажу, провела пальцем по корешкам папок, нашла нужную, вытащила.

— Это альбом выпускников десятилетней давности, — сказала она. — Посмотри.

Диана взяла альбом. Открыла.

На первой странице были фотографии. Лица, лица, лица. Всё чужие. Она перелистывала страницу за страницей, не узнавая никого.

И вдруг — на предпоследней странице — она увидела его.

Тёмные волосы. Тихая улыбка. Глаза — карие, немного грустные. Подпись под фотографией: Модестов Олег, 11 «А» класс.

Диана вгляделась в лицо. Сердце забилось где-то в горле.

— Это он, — прошептала она. — Модест. Он учился здесь. За десять лет до нас.

— Да, — сказала Мнемота тихо. — Я нашла этот альбом случайно, когда мы переехали в этот район. И когда я увидела тебя и услышала, что ты кричишь его имя…

Она замолчала.

— Что? — спросила Диана.

— Я вспомнила, что мы были знакомы раньше. Я, ты и он. Мы учились в одной школе.

Диана уставилась на неё.

— Но тебе же… я думала, ты моя ровесница!

— Я выгляжу молодо, — улыбнулась Мнемота. — Это всё демоническая кровь. Я родилась очень давно, но школа… школа — это особое место. Я была здесь. Ты была здесь. Он был здесь.

— Я не помню! — выкрикнула Диана. — Я ничего не помню!

Она сжала альбом так сильно, что бумага треснула.

— Успокойся, — сказала Мнемота. — Ты не должна помнить всё сразу. Память возвращается по кусочкам. Ты вспомнила его лицо. Теперь ты знаешь его фамилию. Модестов Олег. Это твой Модест.

Диана посмотрела на фото. На его улыбку. На то, как он смотрел в камеру — не на неё, но почему-то казалось, что он смотрел именно на неё. Через время. Через десять лет. Через смерть.

— Он мёртв, да? — спросила она. — Ты знаешь.

Мнемота опустила взгляд.

— Это я хотела тебе сказать. — Её голос дрогнул. — Модест погиб десять лет назад. Авария. На перекрёстке. Он не выжил.

Диана почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Она прислонилась к стене, чтобы не упасть.

— Я видела его, — сказала она. — Я говорила с ним. Он был здесь. В школе. Он пил томатный сок…

— Ты видела его призрак, — перебила Мнемота. — Или воспоминание. Или плод своего воображения. Но живого Модеста нет. Его нет уже десять лет.

Диана закрыла глаза. Слёзы текли по её лицу, но она не чувствовала их. Она чувствовала только пустоту. Бездну, которая разверзлась внутри неё.

— Зачем ты мне это сказала? — прошептала она.

— Потому что ты имеешь право знать, — сказала Мнемота. — И потому что я помню всё. Я помню, что вы были вместе. Я помню, как вы смеялись. Я помню, как вы ссорились. Я помню его. Ты не помнишь — но я могу тебе рассказать.

Диана открыла глаза.

— Расскажи, — сказала она.

И Мнемота начала рассказывать.

Она рассказывала о том, как Диана и Модест сидели за одной партой. Как он приносил ей томатный сок, а она смеялась. Как он мечтал стать архитектором, а она хотела рисовать. Как они спорили о глупостях и мирились через пять минут. Как он впервые поцеловал её под дождём.

Диана слушала и видела.

Картинки всплывали в её памяти — не все, но некоторые. Парк. Дождь. Тёплые руки. Смех.

Она вспоминала.

Она вспомнила его голос. Его запах. Его улыбку.

И она вспомнила, как он сказал ей в тот день: «Я ухожу. Но я вернусь. Обещаю».

Она вспомнила, как он ушёл.

И больше не вернулся.

Когда Диана вышла из старой школы, небо наконец прояснилось. Солнце пробилось сквозь облака, и от этого стало ещё больнее.

— Я вспомнила его, — сказала она. — Немножко. Он обещал вернуться.

Мнемота кивнула:

— Он ушёл. И не вернулся. А память — она стёрлась, потому что правда слишком тяжела. Кто-то хотел, чтобы ты не мучилась.

— Кто?

— Может быть, ты сама. Может быть, кто-то другой. Я не знаю.

Диана стояла у дверей заброшенной школы и смотрела на фотографию в альбоме.

Модестов Олег.

Он существовал. Он был. Он любил. И его не стало.

Но в её памяти он всё ещё был жив. И она не хотела его отпускать.

— Я вспомню всё, — сказала она тихо. — Я верну его.

— Мёртвого не вернуть, — ответила Мнемота.

— Тогда я верну его память.

Диана закрыла альбом. Спрятала его под куртку. Посмотрела на Мнемоту — дочь демона, которая пришла, чтобы вернуть ей правду.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что сказала. За то, что показала.

Мнемота улыбнулась — грустно, как умеют улыбаться только те, кто слишком долго носит в себе тайны.

— Мы ещё поговорим, — сказала она. — У нас много времени. Память не уходит навсегда. Она просто ждёт.

На крыше школы, через дорогу, стояла фигура.

Она смотрела на двух девушек — на Диану, которая сжимала старый альбом, и на Мнемоту, которая уводила её от заброшенного здания.

— Она вспомнила, — прошептала фигура. — Не всё. Но достаточно. И теперь она не остановится.

Фигура покачала головой:

— Кто же тебя привёл, Мнемота? Отец? Ты сама? Или… он?

Тишина. Только ветер шелестел в ветках.

Фигура исчезла.

Оставив после себя только вопрос, на который никто не мог ответить.

Диана проснулась.

Те же ощущения, что и всегда. Мокрая подушка. Стук сердца. Мелькание образов, которые исчезают прежде, чем она успевает их поймать. Во рту металлический привкус.

В её руке было что-то.

Она разжала пальцы — и увидела мятый угол альбома. Того самого. Старого. С пожелтевшими страницами.

Диана села. Посмотрела на альбом. Открыла.

На первой странице — всё те же лица. Всё те же чужие глаза. Она перелистнула к предпоследней странице.

И там, где вчера была фотография «Модестова Олега», 11 «А» класс…

Была пустота.

Вмятина от того, что фотографию вырвали. Остался только клей. И подпись, которая тоже была вырвана — остался только край бумаги, порванный неровно, будто кто-то торопился.

Диана вгляделась. Надпись, написанная от руки, была вырвана вместе с фотографией. Но осталась часть — несколько букв:

«…ЕСТОВ …»

И больше ничего.

Она провела пальцем по рваному краю. Он был старым. Выцвевшим. Словно фотографию вырвали не вчера, не сегодня — а годы назад.

— Что за… — прошептала Диана.

Она перевернула альбом. Проверила обложку. Всё то же — «Выпускники школы № 42». Но вчера, когда она листала его, всё было по-другому. Или нет? Она не помнила. Она ничего не помнила о вчерашнем дне, кроме вспышек: Мнемота, архив, альбом. Улица. Её слова: «Модестов Олег. Он мёртв».

А теперь альбом был другим.

Диана закрыла глаза. Пыталась вспомнить. Модестов Олег. Она видела его лицо. Тёмные волосы. Тихая улыбка. Она видела его. Она знала, что видела. Но фотографии не было.

— Это был сон? — спросила она вслух. — Я всё это… приснила?

Ответа не было.

Она взяла телефон. Нашла номер Мнемоты — тот, который она вчера добавила? Или не добавляла? Она открыла контакты. Имя было. «Мнемота». Она набрала.

— Алло? — голос сонный.

— Мнемота, это Диана. Мы вчера были в старой школе. В архиве. Ты показывала мне альбом.

Тишина. Потом:

— Вчера я была дома. Мне мама запретила выходить из-за дождя. Никуда я не ходила.

Диана замерла.

— Ты шутишь?

— Нет. Ты чего, Диана? Ты вообще звонишь в такую рань. Ты в порядке?

— Я… — Диана не знала, что сказать. — Я видела альбом. С фотографиями выпускников. Там был Модест. Его звали Модестов Олег. Он учился в школе № 42 десять лет назад. И он погиб.

Мнемота молчала несколько секунд. Потом:

— Какой Модест? Ты про того парня, с которым мы в столовой сидели? Я его не знаю. Я вообще не знаю никакого Олега Модестова.

— Ты не знаешь? — Диана не верила своим ушам. — Ты сама мне сказала! Ты сказала, что мы все трое учились вместе!

— Я не могла этого сказать, — ответила Мнемота. — Мне было три года, когда я была в той школе. Я не помню никого. Я вообще не училась там.

Диана опустила телефон.

Вчерашний день — весь — был сном? Или она сошла с ума? Или Мнемота врёт?

Она снова посмотрела на альбом. На рваную страницу. На полуслово «…ЕСТОВ …». У него была фамилия. Но какая? Модестов? Или что-то другое?

В её голове зазвенело.

Символ. Круг. Треугольник. Глаз.

Он горел внутри неё, пульсировал, напоминая о чём-то, что она должна была помнить. И забыла.

— Нет, — сказала она себе. — Всё было. Я помню.

И тут — как вспышка — её накрыло.

Воспоминание. Настоящее. Не сон. Не флэшбэк.

Она сидит в столовой. Напротив неё — Мнемота. Живая, настоящая, улыбается.

— Ты совсем меня забыла, — говорит Мнемота. — Мы же с тобой вчера сидели. Я твоя подруга. Мнемота.

И вдруг — картинка меняется.

На месте Мнемоты сидит Модест. Он пьёт томатный сок. Смотрит на неё. Грустно.

— Ты помнишь меня? — спрашивает он.

И Диана отвечает:

— Да. Я помню.

А потом — снова Мнемота.

— С тобой всё нормально? Ты побледнела.

Диана открыла глаза.

Она всё ещё сидела на кровати. Альбом лежал рядом. Телефон был зажат в руке. Мнемота на том конце трубки что-то говорила — Диана не слышала.

— Мнемота, — сказала она. — А ты знаешь, кто такой Асмодей?

— Мой брат, — ответила та. — Идиот. Вечно теряет наушники. А что?

— А где он был вчера?

— Дома, наверное. Безвылазно сидит. Играет в приставку. Я его еле выгнала на улицу сегодня. Он ходит теперь с трусами с уточками. Говорит, ему кто-то штаны порвал в раздевалке. Я не знаю, кто. Может, ты?

Диана почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Вчера была раздевалка. Она была там. Стояла в белье. Асмодей влетел. Она думала, это Модест. Потом разочарование. Потом Мнемота сорвала с него штаны.

Всё было.

Но Мнемота говорит, что не было. Что она была дома. Что Асмодей был дома. Что вчера был дождь.

Но Диана не помнила дождя. Она помнила солнце.

— Мнемота, — сказала она. — Какая сейчас погода?

— Солнце, — ответила та. — А что?

Диана посмотрела в окно. Солнце светило. Но когда она проснулась, она думала, что было пасмурно. Как в том «сне».

Она не знала, что реально.

И вдруг — символ в голове сжался. Дверца, которая открывалась, захлопнулась. Боль. Острая, режущая, как удар ножом.

Диана закричала.

Телефон выпал из руки. Альбом слетел с кровати. Она схватилась за голову, зарылась пальцами в белые волосы, пытаясь унять боль, которая разрывала её изнутри.

И когда боль прошла — в её голове остались только обрывки.

Мнемота. Асмодей. Школа. Альбом.

И пустота там, где раньше был кто-то.

— Где ты? — прошептала Диана. — Ты был… ты есть… но где?

Она подняла альбом. Открыла на рваной странице.

И вдруг — почувствовала.

Запах.

Томатный сок.

Свежий. Холодный. Родной.

Она повернулась. В дверях стоял он. Тот, кого она не помнила, но помнила всем телом.

Модест.

Он был бледным. Смотрел на неё пустыми глазами. В руке — пакет томатного сока. Но он не пил. Просто стоял.

— Ты пришёл, — сказала Диана. — Я знала, что ты придёшь.

— Я всегда здесь, — сказал он тихо. — Я был здесь всё это время. Ты просто не видела меня.

— Почему?

— Потому что я не хотел, чтобы ты видела, — ответил он. — Но ты помнишь. И я не могу больше прятаться.

Он сделал шаг вперёд. Протянул ей пакет с соком.

— Выпей, — сказал он. — И забудь меня снова.

Диана посмотрела на пакет. На его руки. Бледные, почти прозрачные.

— Ты призрак? — спросила она.

— Я — то, что осталось, — сказал Модест. — От меня. От нас. От того, что было.

Она взяла пакет. Руки дрожали.

— Я не хочу забывать тебя, — сказала она.

— Если не забудешь, ты сойдёшь с ума, — ответил он. — Правда слишком тяжела. Я не хочу тебя терять… но я уже потерян. Я потерян давно. Ты должна отпустить меня.

Диана смотрела на него. На его глаза. Тёмные, как в прошлом сне. Карие. Грустные. Она хотела запомнить их навсегда.

Она открыла пакет. Вдохнула запах томатного сока.

Но не выпила.

Она вылила сок в раковину. И разбила пустой пакет об стену.

— Нет, — сказала она. — Я не забуду тебя. Я не хочу забывать.

Модест улыбнулся. Печально. Как во сне.

— Тогда мы встретимся снова, — сказал он. — Когда ты будешь готова.

Он начал исчезать. Медленно. Часть за частью — как та фотография, которую вырвали из альбома.

— Я буду ждать, — сказала Диана. — Я всегда буду ждать.

Он исчез. Остался только запах томатного сока.

Диана села на пол. Взяла альбом. Открыла.

На странице, где должна была быть его фотография, теперь было другое фото.

Тёмные волосы. Тихая улыбка. Глаза — карие, немного грустные.

Подпись под фотографией, которую она не видела раньше, потому что её не было:

«Модестов Олег, 11 «А» класс».

Она улыбнулась. И заплакала. И засмеялась.

— Я тебя не отпущу, — сказала она.

На крыше, через дорогу, стояла фигура.

Она смотрела в окно Дианы.

— Она выбрала память, — прошептала фигура. — Она не выпила сок. Она разрушила печать. Теперь она вспомнит всё. И когда она вспомнит…

Фигура замолчала.

— …она возненавидит меня.

Фигура исчезла. Оставив только тихий вздох:

— Прости, Диана. Я хотел как лучше.

Диана проснулась от того, что её тело болело.

Не так, как обычно — когда съешь слишком много или когда долго спишь в неудобной позе. А по-другому. Глубоко. Как будто её избили. Или как будто она пробежала марафон. Или как будто она была кем-то другим.

Она открыла глаза.

Потолок был знакомым. Её комната. Её кровать. Её одеяло, сбитое в комок, как всегда.

Но что-то было не так.

Она подняла руку, чтобы потереть глаза — и замерла.

Рука была не её. Более тёмная кожа. Широкие пальцы. Мужская кисть. С коротко стриженными ногтями. И на запястье — татуировка. Маленькая. Похожая на символ.

Но не её символ. Другой.

Диана села на кровати. Посмотрела на свои ноги. Длинные. В джинсах, которых у неё никогда не было. Тёмные волосы упали на лицо — не белые, не серебряные. Каштановые. Чуть вьющиеся.

Она подошла к зеркалу.

На неё смотрел Модест.

Она открыла рот, чтобы закричать — и услышала его голос. Низкий. Чуть хриплый.

— Что за… — прошептала она его голосом.

И тут дверь в комнату распахнулась.

В дверях стояла она. Диана. Её тело. Белые волосы, красные глаза, клыки. Но в глазах был не её страх. Был другой страх.

Страх Модеста.

— Диана? — спросил он её голосом, её ртом.

— Модест? — спросила она его голосом.

Они уставились друг на друга.

Тишина. Долгая, тягучая, как патока.

Потом Диана (в теле Модеста) подошла к себе (в теле Дианы). Они стояли и смотрели друг на друга, как в кривое зеркало.

— Это не сон, — сказал Модест (в теле Дианы). — Я щипал себя три раза. Это реальность.

— Я тоже, — сказала Диана (в теле Модеста). — Я даже укусила себя за руку. Твою руку. Она не кровоточит. Странно.

— Я вообще не чувствую боли, — сказал Модест (в теле Дианы). — Это нормально для вампиров?

— Не знаю, — ответила Диана (в теле Модеста). — Я никогда не была вампиром в твоём теле.

Они замолчали.

Потом одновременно сказали:

— Как это произошло?

И снова замолчали.

Диана (в теле Модеста) подошла к окну. Выглянула. Улица была обычной. Никаких знаков. Никаких демонов. Никакой магии.

— Я не помню, — сказала она. — Я просто проснулась. И всё.

— Я тоже, — сказал Модест (в теле Дианы). — Я даже не понял сначала, что я не я. Я думал, мне снится странный сон. А потом увидел клыки в зеркале. И понял.

Он провёл языком по зубам (её зубам). Клыки были на месте. Острые. Немного мешали.

— Как ты это носишь? — спросил он. — Они же царапают язык!

— Привыкаешь, — ответила она его голосом. — А ты как носишь это тело? Оно же такое… большое. И руки. И ноги. Я всё время спотыкаюсь.

— У тебя не получается ходить в моём теле? — удивился Модест (в теле Дианы).

— Получается, но я как слон в посудной лавке, — призналась Диана (в теле Модеста). — Я локтем ударилась о дверной косяк, когда выходила из ванной. И чуть не упала с лестницы.

— А я… — Модест (в теле Дианы) задумался. — Я попытался улыбнуться и чуть не порезал губу о твои клыки. А ещё я не могу привыкнуть к тому, что всё вокруг кажется таким маленьким. Твоё тело… оно меньше моего.

— Это потому, что ты высокий, — сказала Диана (в теле Модеста). — А я маленькая. И вообще я девушка. Непривычно быть высоким и широкоплечим. Я чувствую себя… сильной.

Она сжала кулак. Посмотрела на мышцы, которые вздулись на руке Модеста.

— Это круто, — призналась она. — Но странно.

— А я чувствую себя лёгкой, — сказал Модест (в теле Дианы). — Как будто могу летать. Но боюсь попробовать.

Они снова замолчали. Потом Модест сказал (её голосом):

— Нам нужно в школу.

— Зачем? — удивилась Диана.

— Чтобы понять, что произошло, — ответил он. — Может быть, там кто-то знает. Или что-то произошло. Кто-то или что-то поменяло нас местами.

— Ты думаешь, это… магия? — спросила Диана.

— Не знаю. Но мы должны узнать.

Они посмотрели друг на друга. Он — в её теле. Она — в его. И оба поняли, что выхода нет.

— Ладно, — сказала Диана (в теле Модеста). — Но мы должны играть роли.

— То есть, ты будешь мной, — сказал Модест (в теле Дианы). — А я буду тобой.

— Да. — Она почесала затылок его рукой. — Но я не знаю, как быть тобой. Ты всегда такой тихий. И скромный. А я громкая и беру всё, что хочу.

— А я не знаю, как быть тобой, — признался Модест (в теле Дианы). — Ты всегда требуешь сок и улыбаешься с клыками. Я вообще не умею улыбаться с клыками.

— Попробуй, — сказала Диана (в теле Модеста).

Модест (в теле Дианы) попытался улыбнуться. Получилось криво. Клыки блеснули, но не как у хищника — как у испуганного кролика.

— Жутко, — сказал он. — Я не хочу так делать.

— А ты не делай, — сказала Диана (в теле Модеста). — Просто будь… мной. Требуй сок. Злись. Говори всё, что думаешь.

— Я не умею злиться, — сказал он.

— Учись.

Они переоделись в школьную форму. Процесс был мучительным.

Модест (в теле Дианы) пытался надеть её юбку и чуть не порвал её, потому что не понимал, как застёгиваются пуговицы сзади. Диана (в теле Модеста) пыталась надеть его брюки и сбила со стола все книги.

— Ты специально? — спросил Модест (в теле Дианы), когда она с грохотом уронила стул.

— Нет! — обиделась Диана (в теле Модеста). — Твоя нога длиннее моей привычной! Я спотыкаюсь!

В итоге они вышли из дома. Соседи смотрели на них с удивлением. Диана (в теле Модеста) шла впереди, Модест (в теле Дианы) — позади, стараясь не спотыкаться о свои собственные ноги.

В школе их встретили странно.

Одноклассники смотрели на них и перешёптывались.

— Смотри, Принцесса вампирша идёт, — сказал кто-то. — Но сегодня она какая-то… тихая.

— А Модест сегодня странный, — ответил другой. — Он же всегда такой скромный, а сейчас прямо как… как будто он танцует на ходу.

Диана (в теле Модеста) поймала себя на том, что рука сама тянется помахать одноклассникам, и замерла на полпути, когда поняла, что Модест так не делает.

— Я похож на танцора? — прошептала она Модесту (в теле Дианы).

— Ты похож на меня, если бы я сошёл с ума, — ответил он.

Модест (в теле Дианы) попытался пройти мимо, не глядя по сторонам, как обычно делал он — но в теле Дианы это выглядело странно. Он постоянно запинался, потому что его привычная походка не подходила к её ногам.

— Ты идёшь как солдат на параде, — прошептала Диана (в теле Модеста). — Это странно!

— Я пытаюсь быть тобой! — прошипел Модест (в теле Дианы). — Но твоё тело не слушается!

Юки и Мика подошли к ним.

— Диана, ты чего такая бледная? — спросила Юки.

Модест (в теле Дианы) открыл рот, чтобы ответить, и снова чуть не порезался о клыки.

— Я… — начал он. — Я чувствую себя странно. Голодной. Спать хочу.

— Это на тебя похоже, — улыбнулась Мика. — Ты всегда голодна. Пойдём в столовую?

Модест (в теле Дианы) посмотрел на Диану (в теле Модеста) паническим взглядом. Та пожала плечами — Модест никогда не ходил в столовую просто так. Он всегда шёл только за соком.

— Я не хочу, — сказала Диана (в теле Модеста). Голос вышел тихим, почти робким. — Я… я лучше подожду.

Юки и Мика переглянулись.

— Ты чего такой тихий сегодня? — спросила Мика у Дианы (в теле Модеста). — Ты же всегда огрызаешься.

Диана (в теле Модеста) сглотнула. Она не знала, как огрызаться в теле Модеста. Она всегда огрызалась в своём теле. А тут — она чувствовала себя неуклюжей, неловкой, чужой.

— Я не хочу огрызаться, — сказала она. — Я хочу… сока.

И она, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла в столовую. Ноги Модеста несли её быстро, но она чуть не врезалась в дверной косяк на повороте.

Модест (в теле Дианы) рванул за ней, споткнулся о собственные ноги и чуть не упал.

— Что с ними? — удивилась Юки.

— Не знаю, — ответила Мика. — Кажется, они играют друг друга.

— Это странно.

— Это Диана. Она всегда странная.

В столовой они сели за столик в углу. Модест (в теле Дианы) — напротив Дианы (в теле Модеста). Оба молчали. Оба не знали, что делать.

— Что мы делаем? — прошептал Модест (в теле Дианы).

— Я не знаю, — ответила Диана (в теле Модеста). — Мне кажется, все поняли, что мы странные.

— Ты ударилась головой о дверной косяк, — сказал Модест (в теле Дианы). — Три раза.

— Это потому что твоё тело не умеет ходить! — возмутилась она.

— Моё тело умеет ходить! — ответил он. — Это ты не умеешь им пользоваться!

Они замолчали. Посмотрели друг на друга. В его глазах (её глазах) она увидела растерянность. В её глазах (его глазах) он увидел страх.

— Прости, — сказала Диана (в теле Модеста). — Я не хотела кричать.

— Я тоже, — ответил Модест (в теле Дианы). — Наверное, это сложно — быть в чужом теле.

— Очень сложно.

Они взялись за руки. Чужие руки. Его рука в её руке. Её рука в его.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Модест (в теле Дианы). — Мы вернёмся. Обязательно.

— Ты думаешь? — спросила Диана (в теле Модеста).

— Я знаю. — Он улыбнулся. Криво. Клыки блеснули, как у испуганного кролика. — Даже если я не умею быть тобой — я знаю, что ты сильная. Ты справишься. Мы справимся.

Она улыбнулась в ответ. Его лицо, его губы — но улыбка была её. Дерзкая. Наглая. Вкусная.

— Ты прав, — сказала она. — Мы справимся. А теперь — дай мне томатный сок. Я знаю, что ты всегда носишь его с собой.

Модест (в теле Дианы) порылся в кармане — и достал пакет. Протянул ей.

Диана (в теле Модеста) взяла пакет, вставила красную трубочку и отпила. Сок был холодным. Вкусным. Почти родным.

— Спасибо, — сказала она.

— Всегда пожалуйста, — ответил он.

И они сидели так, в столовой, среди чужих лиц, в чужих телах, и пытались быть друг другом. И у них почти получалось.

Почти.

На крыше, напротив школы, стояла фигура.

Она смотрела на столовую, где два человека в чужих телах пили томатный сок и пытались понять, что происходит.

— Это я, — прошептала фигура. — Я сделала это. Я хотела, чтобы они поняли друг друга. Чтобы они почувствовали, каково это — быть кем-то другим. Чтобы они наконец увидели правду.

Фигура покачала головой.

— Но они слишком долго играют. Слишком неуклюже. Они не понимают, что это не игра. Это реальность. И она становится опасной.

В небе, над городом, мелькнула красная звезда. Яркая. Пульсирующая. Как глаз дьявола.

Фигура посмотрела на неё.

— Звезда Дьявола, — прошептала она. — Богиня ада наблюдает. Она не просто поменяла их тела — она связала их. Теперь они не смогут вернуться обратно, пока не поймут, что они — одно целое.

Фигура исчезла.

Оставив только тихий шепот:

— Или пока не разорвут эту связь. И тогда один из них умрёт.

Они сидели на крыше старой школы.

Время было позднее — солнце уже село, и город внизу зажигал огни. Диана (всё ещё в теле Модеста) сидела, свесив ноги с края, и смотрела на звёзды, которые только начинали проступать на тёмном небе. Модест (в теле Дианы) сидел рядом, обхватив колени руками — она так делала, когда думала, а он даже не заметил, что перенял эту привычку.

Они поменялись телами уже второй день, но всё ещё не привыкли друг к другу. Он случайно порезал язык о её клыки, она чуть не упала с лестницы, потому что его ноги были слишком длинными.

Но сейчас было тихо. Мирно. Почти по-настоящему.

— Модест, — сказала Диана (в его теле). — Как ты стал вампиром?

Модест (в теле Дианы) вздрогнул. Он не ожидал этого вопроса. Он вообще не хотел говорить о прошлом.

— Я не вампир, — сказал он тихо.

— Тогда почему ты чуешь кровь через стены? Почему ты знаешь, что я поранилась в кабинке номер пять? Почему ты не боишься меня? — Она повернулась к нему. В его глазах (её глазах) был страх. Она видела это. — Ты — не человек.

Модест молчал. Долго. Так долго, что Диана уже думала, он не ответит.

— Я человек, — сказал он наконец. — Был. Я был человеком. Но я защищал одного человека. Девушку. С алыми волосами.

Диана замерла.

— Она была вампиршей, — продолжал Модест. — Выглядела точь-в-точь как ты. Белые волосы, красные глаза, клыки. Она не помнила себя — как ты сейчас. Она ничего не помнила о своём прошлом. Но она была чистой. Доброй. Светлой.

Он замолчал. В его голосе (её голосе) было столько боли, что Диана почувствовала, как у неё сжимается сердце.

— Я защищал её, — сказал он. — От других вампиров. От тех, кто хотел использовать её. От тех, кто хотел её убить. И я стал сильнее. Я научился чувствовать кровь, чтобы защищать её.

— И что случилось с ней? — спросила Диана.

Модест не ответил.

— Модест, что случилось?

Он поднял глаза. В них (в её глазах) стояли слёзы.

— Она умерла, — сказал он. — Я не смог защитить её. Она умерла у меня на руках. И я поклялся, что больше никогда не допущу этого. Что я буду защищать того, кто потерял память. Того, кто не помнит себя. Того, кто похож на неё.

Он посмотрел на Диану. Прямо в глаза (её глаза в его лице).

— Поэтому я стал защищать тебя.

Диана сглотнула.

— Ты думаешь, что я — та девушка? Та, с алыми волосами?

— Я не знаю, — честно ответил Модест. — Ты выглядишь как она. Ты потеряла память — как она. Ты не помнишь себя — как она. Но я не знаю, ты ли это. Или просто… похожа на неё.

— А как ты стал с клыками? — спросила Диана. — Ты же сказал, что ты человек.

Модест усмехнулся. Криво. В его улыбке (её улыбке) было столько горечи, что Диана почувствовала, как у неё по спине пробежали мурашки.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не помню ничего до прошлого года. Только помню, что был парень. С тёмными волосами. Он научил меня чувствовать кровь. Он научил меня защищать. Он был сильным. И он… он исчез.

Он замолчал. Потом добавил тихо:

— Я даже не помню его лица.

Диана смотрела на него. На его лицо — её лицо — на котором было написано столько боли, что она не могла поверить, что это её черты.

— Я тоже, — сказала она. — Я не помню ничего до прошлого года. Только помню, что был парень. Он тоже был сильным. Он тоже защищал меня. И я… — Она запнулась. — Я помню, что была виновата в его мучениях.

Она посмотрела на свои руки. Руки Модеста. Сильные руки, которые могли защитить.

— Он мучился из-за меня, — сказала она. — Я не помню, как и почему. Но я помню чувство вины. Я помню, что хотела сказать ему «прости». Но не сказала. И больше не смогу.

Она подняла глаза на Модеста.

— Я не знаю, кто был этот парень. Я не помню его лица. Я не помню его имени. Но я помню его боль. Я помню его страдания. И я знаю, что я была причиной этих страданий.

Модест смотрел на неё. Долго. Внимательно. Как будто видел её в первый раз.

— Ты виновата в его страданиях? — спросил он тихо.

— Я не знаю, — ответила Диана. — Но я чувствую это. Внутри. Там, где живёт мой голод. Там, где живёт моя память. Я знаю, что я сделала ему больно. И я не могу простить себя.

Они замолчали. Тишина повисла между ними — тягучая, как патока. Каждый думал о своём. Он — о девушке с алыми волосами. Она — о парне, которому причинила боль.

Потом Модест сказал:

— Может быть, это был один и тот же человек.

Диана повернулась к нему.

— Что?

— Парень, который научил меня. Тот, кто исчез. И парень, который мучился из-за тебя. — Он посмотрел на неё. — Может быть, это один и тот же человек.

— Но ты сказал, что у тебя был парень, — удивилась Диана. — А у меня — был парень. Мы говорим о разных людях.

— Или об одном, — сказал Модест. — Я не помню его лица. Ты не помнишь его лица. Может быть, это один и тот же человек. И он каким-то образом связал нас. Нас всех троих. Девушку с алыми волосами, тебя и меня.

Диана покачала головой.

— Это слишком сложно, — сказала она. — Я не знаю, что думать.

— Я тоже, — ответил Модест.

Они снова замолчали. Смотрели на город, который внизу мерцал огнями. На небо, которое темнело. На звёзды, которые загорались одна за другой.

— Модест, — сказала Диана. — Я хочу тебя спросить.

— Спрашивай.

— Ты защищал девушку с алыми волосами. Ты защищаешь меня. Ты думаешь, что мы — одна и та же? Или мы — разные?

Модест долго смотрел на неё. Потом сказал:

— Я не знаю. Но мне кажется, что мы все — части одного целого. Ты, я, девушка с алыми волосами, тот парень, который научил меня. Мы все связаны. И когда я смотрю на тебя, я чувствую, что я должен защищать тебя — даже если ты не она.

— Почему?

— Потому что ты потеряла память, как она. Ты страдаешь, как она. Ты ищешь правду, как она. И ты боишься, что ты — чудовище. Как она.

Диана сглотнула.

— И что, если я — чудовище?

— Тогда я защищу тебя от себя, — ответил Модест. — Как я защищал её.

Он взял её за руку. Чужую руку. Его руку в её руке. Она почувствовала, как тепло разливается по телу.

— Мы справимся, — сказал он. — Вместе.

— Ты правда так думаешь? — спросила она.

— Я знаю, — ответил он. — Потому что я помню, что когда я был с ней — с той, с алыми волосами — я был сильным. Я мог всё. И с тобой я чувствую то же самое.

Диана улыбнулась. В его лице, его губами — но улыбка была её.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что сказал мне правду.

— А ты? — спросил Модест. — Ты сказала мне правду. Про парня, которому причинила боль.

— Я сказала, — кивнула Диана. — Но я всё равно не знаю, кто он. Я не помню его лица. Я не помню, как я его мучила. Но я помню чувство вины. И я хочу искупить её.

— Как?

— Я не знаю, — ответила она. — Но я найду способ.

Они сидели на крыше, держась за руки, и смотрели на звёзды. Два человека в чужих телах, которые только что открыли друг другу часть своих секретов.

На крыше, через дорогу, стояла фигура.

Она смотрела на них. На двух потерянных людей, которые держались за руки и делились своей болью.

— Она рассказала ему о парне, — прошептала фигура. — Он рассказал ей о девушке с алыми волосами. Они не знают, что это один и тот же человек. Они не знают, что это — они сами. И они не знают, что их тайны переплетены с тайной Звезды Дьявола.

Фигура покачала головой.

— Они приближаются к правде. Но они не готовы к ней. Ещё нет. Ещё рано.

Она исчезла в темноте, оставив только тихий шёпот:

— Но скоро они узнают. И тогда всё изменится.

Утро второго дня в чужом теле началось с того, что Диана (в теле Модеста) ударилась головой о дверной косяк.

В третий раз.

— Чёрт, — прошипела она, потирая лоб. — Твоё тело не умеет ходить.

— Моё тело умеет ходить, — ответил Модест (в теле Дианы) из ванной. — Это ты не умеешь им пользоваться.

— Я не умею им пользоваться, потому что оно слишком длинное! — крикнула она.

— Оно не длинное, оно нормальное. Это ты маленькая.

Диана хотела огрызнуться, но не нашла слов. Потому что он был прав. Она была маленькой. А он — высоким. И теперь она жила в его теле, а он — в её. И это было странно, больно, неловко и почему-то правильно.

Она подошла к зеркалу.

На неё смотрел Модест. Его лицо. Его тёмные волосы. Его глаза. Карие, немного грустные. Она провела пальцами по его щеке — и почувствовала лёгкую щетину. Он не брился два дня. Или три. Она не знала. Она вообще не знала, сколько прошло времени с того момента, как они поменялись телами.

— Ты смотришься в зеркало? — спросил Модест из ванной.

— Да.

— Странно?

— Очень, — честно ответила она. — Я вижу тебя. Но я знаю, что это — я. И это… — она замолчала, подбирая слово. — Это страшно.

— Почему?

— Потому что я не знаю, кто я теперь.

В ванной стало тихо. Потом дверь открылась. Модест (в теле Дианы) вышел. Он вытирал волосы полотенцем — её белые волосы, которые сейчас казались чужими.

Он посмотрел на неё. Его глаза (её глаза) внимательно изучали её лицо.

— Я тоже не знаю, кто я, — сказал он. — Но я знаю, что ты — это ты. Даже если ты выглядишь как я. Ты всё равно ты.

Диана почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю, — ответил он.

Она подошла к нему. Встала на носочки (его носочки) и обняла его. Он обнял её в ответ. Его руки (её руки) обхватили её спину.

Они стояли так — в чужой квартире, в чужих телах, но держались за жизнь.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Сначала — школа, — ответил Модест. — Потом — узнаем, что случилось. И вернёмся.

— Ты правда думаешь, что мы вернёмся?

Он посмотрел на неё. В его глазах (её глазах) была та же боль, что и у неё.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Но я попытаюсь.

В школе их ждала тишина. Не та, которая бывает перед уроком. А та, которая бывает, когда все чего-то ждут, но не знают чего.

Диана (в теле Модеста) шла по коридору и чувствовала, как на неё смотрят. Не как на «Модеста» — её никто не замечал раньше. А как на «странного парня, который ведёт себя как Диана».

Она помахала рукой однокласснице, которая проходила мимо. Та удивлённо посмотрела на неё и отвернулась.

— Ты не должен был так делать, — прошептал Модест (в теле Дианы), идя рядом. — Я так не делаю.

— А как ты делаешь?

— Я просто прохожу мимо. Никто не замечает.

— Это грустно, — сказала она.

— Это удобно, — ответил он.

Они вошли в класс. Учительница уже стояла у доски. Она подняла глаза, когда они вошли — и нахмурилась.

— Диана, Модест, — сказала она. — Вы опоздали.

Модест (в теле Дианы) открыл рот, чтобы ответить — и понял, что не знает, что сказать. Он никогда не опаздывал. Он всегда приходил вовремя. И сейчас — в её теле — он чувствовал себя потерянным.

— Простите, — сказал он тихо. — Мы… задержались.

Учительница нахмурилась ещё сильнее. «Диана» никогда не извинялась. «Диана» всегда огрызалась или молчала.

Но Модест (в теле Дианы) не знал, как быть ей. Он не умел огрызаться. Он умел только извиняться.

Диана (в теле Модеста) смотрела на него и чувствовала странную гордость. Он пытался. Он старался. Он был похож на неё — хотя и не умел быть ей.

Они сели за парты. Модест (в теле Дианы) сел на её место. Диана (в теле Модеста) села на его — в конце класса, у окна, где его никто не замечал.

И они начали урок.

Урок был скучным. История. Какая-то война. Какая-то дата. Диана не слушала. Она смотрела на себя — на своё тело, в котором сидел Модест. Он сидел прямо, сложив руки на парте, и слушал учительницу. Он был таким… правильным. Непохожим на неё.

Она вдруг поняла, что видит себя со стороны. Впервые за долгое время. Она видела свои белые волосы, свои красные глаза, свою бледную кожу. И в этом теле — сидел он. Спокойный. Тихий. Её.

И она почувствовала странную нежность. К себе? К нему? К ним обоим?

Она не знала.

После урока к ним подошла Юки.

— Диана, ты чего такая странная? — спросила она, глядя на Модеста (в теле Дианы). — Ты как будто… не ты.

Модест (в теле Дианы) сглотнул.

— Я просто устала, — сказал он. — Немного.

— А ты чего такой весёлый? — спросила Мика, глядя на Диану (в теле Модеста). — Ты обычно тихий, а сегодня улыбаешься.

Диана (в теле Модеста) открыла рот — и поняла, что не знает, что ответить. Она улыбалась, потому что была в его теле. Она чувствовала себя странно — но почему-то хорошо. Почему-то правильно.

— Настроение хорошее, — сказала она. — Бывает.

Юки и Мика переглянулись.

— Вы сегодня странные, — сказала Юки. — Оба.

— Мы просто устали, — сказал Модест (в теле Дианы).

И они ушли.

После школы они пошли домой. К нему. Потому что она жила в его квартире, а он — в её. И никто из них не знал, как это исправить.

Квартира Модеста была маленькой. Одна комната, кухня, ванная. Чисто, но бедно. Диана (в теле Модеста) прошла по комнате и остановилась у стола. На столе лежала фотография.

Она взяла её в руки.

На фото был Модест. И девушка с алыми волосами. Та самая, о которой он говорил. Она стояла рядом с ним, улыбалась. Он держал её за руку.

Диана вгляделась в её лицо. В её глаза. Её улыбку.

И вдруг — почувствовала.

Знакомое чувство. Тёплое. Почти родное.

Она знала эту девушку. Не лицом — душой. Она чувствовала, что это — она. Или не она. Но что-то между ними было.

— Это она, — сказал Модест, подходя.

Он стоял рядом, смотрел на фотографию.

— Та, кого я защищал. Та, которая умерла. — Он замолчал. — Я думаю, что это была ты.

Диана подняла глаза на него.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я чувствую то же самое, когда смотрю на тебя, — ответил он. — Я чувствую, что я должен тебя защищать. Что я не могу потерять тебя снова.

Она посмотрела на фотографию. На себя. На него.

— Я не знаю, была ли я ею, — сказала она. — Но я знаю, что я хочу быть с тобой.

— Даже если я — тот, из-за кого ты страдала?

— Даже если так, — сказала она. — Потому что я чувствую, что это правильно.

Он подошёл к ней ближе. Взял её за руку. Чужую руку. Его руку в её руке.

— Тогда мы будем искать вместе, — сказал он. — Мы узнаем правду. Вместе.

Диана посмотрела на него. На себя. На его — её глаза, которые смотрели на неё с такой любовью, что у неё сжалось сердце.

— Мы — странная пара, — сказала она.

— Самая странная, — согласился он.

— Мы не знаем, кто мы. Мы в телах друг друга. Мы не помним нашего прошлого.

— Но мы знаем, что мы вместе, — ответил он. — И это — единственное, что имеет значение.

Они сидели на полу, держась за руки, и смотрели на фотографию.

За окном темнело.

Где-то далеко, на крыше старой школы, стояла фигура. Она смотрела на их окна — тёплый жёлтый свет, два силуэта, которые держались за руки.

— Они не знают, — прошептала фигура. — Они не знают, что они — одно целое. Что они всегда были одним целым. Что их обмен телами — это не проклятие, а возвращение.

Фигура замолчала.

— Когда они поймут, — сказала она, — они станут сильнее. И тогда они смогут встретиться с Звездой Дьявола. И она скажет им правду.

Фигура исчезла в темноте.

Диана и Модест сидели на полу и молчали.

— Модест, — сказала она.

— Что?

— Я хочу знать правду. Я хочу знать, кто я. Кто ты. Что между нами.

— Мы узнаем, — ответил он. — Я обещаю.

Она взяла его за руку и сжала.

— Ты правда думаешь, что это возможно?

Он посмотрел на неё. Его глаза (её глаза) смотрели на неё с той же решимостью, с которой она смотрела на него.

— Я знаю, — сказал он. — Потому что я знаю, что я не отпущу тебя. Никогда.

Диана улыбнулась. Впервые за долгое время — настоящей улыбкой.

— Я тоже, — сказала она. — Я тоже никогда не отпущу тебя.

Ночь была тёплой, но Диана (в теле Модеста) дрожала. Не от холода — от того, что она чувствовала.

Она сидела на кровати Модеста, сжимая в руках фотографию. Ту самую. С девушкой с алыми волосами. С ним. С ними.

Она смотрела на неё уже час. Может быть, два. Она потеряла счёт времени.

— Ты ещё не спишь? — спросил Модест (в теле Дианы), входя в комнату.

— Не могу, — ответила она. — Я смотрю на это фото и чувствую… что-то.

Он сел рядом. Их плечи (его плечи, её плечи) соприкоснулись.

— Что ты чувствуешь? — спросил он тихо.

— Я не знаю, — ответила она. — Это похоже на… ностальгию. Но я не помню этого. Я не помню этого места, этого дня, этих волос. Но я чувствую, что это — моё.

Она протянула ему фотографию.

— Ты помнишь, что было в тот день?

Модест взял фото. Провёл пальцем по её лицу. По своему лицу. По их рукам, которые были сцеплены.

— Нет, — сказал он. — Я не помню. Я помню только чувства. Я помню, что я был счастлив. Что я был спокоен. Что я боялся её потерять.

— И ты потерял?

— Я не знаю. Я не помню, что случилось. Я только помню, что потом была боль. И темнота. И пустота. А потом — я проснулся в школе. В той, где мы встретились.

Диана повернулась к нему.

— Ты ничего не помнишь о том, что было до школы?

— Ничего, — ответил он. — Только сны. Иногда. Сны о ней. О нас. О парке, о мороженом, о смехе. А потом — темнота.

Она взяла его за руку. Его руку (её руку) сжала.

— Я тоже вижу сны, — сказала она. — О тебе. О парке. О том, как ты держишь меня за руку. Я тоже не помню ничего до школы. Но я помню чувства. Я помню, что я была счастлива. Что я боялась потерять тебя.

Они посмотрели друг на друга. В его глазах (её глазах) она увидела ту же боль, что была в её.

— Может быть, мы не помним, потому что кто-то стёр нашу память, — сказал он.

— Печать, — сказала она. — Символ. Круг, треугольник, глаз.

— Она блокирует что-то. Что-то важное.

— Может быть, — сказала Диана. — Она блокирует правду. Правду о том, что произошло. О том, почему мы потеряли память. О том, почему мы в телах друг друга.

Они замолчали. Тишина повисла между ними — тягучая, как патока.

— Модест, — сказала она. — Я хочу попробовать.

— Что?

— Вспомнить. По-настоящему. Не через сны, не через чувства. А через… что-то другое. Может быть, если я коснусь тебя — по-настоящему, не через тела — я смогу что-то почувствовать.

Он посмотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Ты знаешь, что это может быть больно? — спросил он. — Если память вернётся — она может принести боль, которую мы заблокировали.

— Я знаю, — сказала она. — Но я хочу знать правду. Я устала от незнания.

Он кивнул. Протянул ей свои руки (её руки). Она взяла их.

— Закрой глаза, — сказал он. — Просто почувствуй. Не думай. Просто… позволь себе вспомнить.

Она закрыла глаза.

И почувствовала.

Тепло его рук. Его дыхание. Его сердцебиение. Она чувствовала его — не через тело, а через душу. Через ту связь, которая была между ними всегда. Даже когда они не помнили.

— Я чувствую тебя, — прошептала она. — Я чувствую, что ты… ты был рядом. Всегда.

— Я был рядом, — ответил он. — Я всегда был рядом.

И вдруг — воспоминание.

Она стояла в поле. Ночь. Трава под ногами. Луна светила так ярко, что было видно каждую травинку.

Рядом с ней стоял Модест. Настоящий Модест. В своём теле. Он держал её за руку. В его глазах был страх.

— Это не сработает, — сказала она. — Я не могу оставить тебя.

— Ты должна, — ответил он. — Если мы не расстанемся, они найдут нас. Они убьют тебя. А я не могу этого допустить.

— Но я не хочу тебя терять!

— Ты не потеряешь, — сказал он. — Я всегда буду рядом. Даже если ты не будешь помнить меня. Даже если ты не будешь знать, кто я. Я буду рядом.

Она заплакала. Он обнял её. В его глазах тоже были слёзы.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И я всегда буду любить тебя. Даже если ты забудешь меня. Даже если ты будешь ненавидеть меня. Я буду любить тебя.

— Я не забуду тебя, — сказала она. — Клянусь. Я не забуду.

Он улыбнулся. Печально.

— Ты забудешь, — сказал он. — И это — правильно. Потому что так ты будешь жить.

Он поцеловал её. В последний раз. А потом — он ушёл. И она осталась одна. В поле. Ночью. С разбитым сердцем.

И тогда — она закричала.

Диана открыла глаза.

Она плакала. Слёзы текли по её лицу (его лицу), капали на руки (его руки), на фотографию.

— Я помню, — прошептала она. — Я помню ту ночь. Я помню, как ты ушёл. Я помню, как ты сказал, что я забуду.

Она посмотрела на Модеста. Он сидел, глядя на неё с ужасом.

— Ты была там, — сказал он. — Ты — та девушка с алыми волосами. Ты — та, кого я защищал. Ты — та, которую я потерял.

— Я — она, — ответила Диана. — Я — та, кого ты любил. Я — та, кого ты не хотел терять.

Они смотрели друг на друга. И в этот момент — они оба знали. Правда была между ними. Она была в их руках. В их слезах. В их боли.

— Что случилось потом? — спросил он. — Что случилось после того, как я ушёл?

— Я не помню, — ответила она. — Я помню только ночь. Поле. Луну. Твой поцелуй. А потом — пустота.

— Может быть, печать стёрла всё, что было после, — сказал он. — Может быть, память вернётся, когда мы будем готовы.

— Когда мы будем готовы, — повторила она. — Мы уже готовы.

Она взяла его за руку. Сжала.

— Мы узнаем правду. Вместе.

— Вместе, — ответил он.

На крыше старой школы стояла фигура.

Она смотрела на окна квартиры Модеста. На два силуэта, которые сидели в комнате, держась за руки. На свет, который горел в их глазах.

— Она вспомнила, — прошептала фигура. — Она вспомнила ту ночь. Она вспомнила поле. Она вспомнила его поцелуй. Она вспомнила его слова.

Фигура замолчала.

— Теперь она готова узнать правду. Всю правду. Только тогда она сможет освободиться.

Фигура исчезла в темноте. Оставив только тихий шепот:

— Иди к Звезде Дьявола. Она ждёт тебя.

Диана не спала всю ночь.

Она сидела на полу, прижав фотографию к груди, и смотрела в одну точку. Воспоминание о поле, о луне, о прощании — оно всё ещё пульсировало в ней, как открытая рана. Но теперь к нему добавилось что-то ещё. Не боль. Не страх. Притяжение.

Она чувствовала, что кто-то зовёт её. Не голосом, не словами — пространством. Как будто сама тишина шептала: «Иди. Иди к ней».

На рассвете, когда Модест ещё спал, она выскользнула из его квартиры.

Улицы были пустыми. Свет фонарей смешивался с серым утренним туманом. Диана (в теле Модеста) шла медленно — не потому, что не знала, куда идти. А потому что знала. Её ноги сами вели её.

Она прошла через пустынный парк, мимо старого фонтана, через арку, которую никогда не замечала раньше. И оказалась перед заброшенным зданием.

Не школой. Другим. Маленьким, с облупившейся краской и заколоченными окнами. Над дверью — едва заметный символ. Круг, треугольник, глаз.

Печать.

Диана подошла к двери. Она не была заперта. Она открылась сама, как только она коснулась ручки.

— Я ждала тебя, — раздался голос изнутри.

Голос был знакомым. Тёплым. Почти родным. Диана вошла.

Внутри было темно, но не страшно. Свет лился откуда-то сверху — мягкий, золотистый, как закат. Посреди комнаты стояла фигура.

Та самая фигура. Та, что следила за ними все эти дни. Но теперь она была не тенью. Она была человеком.

Женщина. С длинными тёмными волосами, в которых мерцали серебряные нити. С глазами, которые смотрели на Диану с такой глубиной, что у той перехватило дыхание.

— Ты… — начала Диана.

— Я — Звезда Дьявола, — ответила женщина. — Богиня ада. Но не та, которую ты боишься. Та, которую ты ищешь.

Диана сделала шаг вперёд.

— Ты поменяла нас местами.

— Да.

— Зачем?

Звезда Дьявола подошла ближе. Её шаги были бесшумными. Её голос — спокойным.

— Чтобы ты увидела мир его глазами. Чтобы он увидел мир твоими. Чтобы вы наконец поняли, что вы — одно целое.

— Мы — одно целое? — переспросила Диана.

— Вы были всегда, — ответила Звезда. — Вы — две половины одной души. Вы разделились, когда произошла трагедия. Когда ты попыталась спасти его, а он — тебя. Ваша память была стёрта, чтобы вы могли выжить. Но связь осталась.

Диана почувствовала, как ноги подкашиваются. Она прислонилась к стене, чтобы не упасть.

— Я помню поле, — сказала она. — Я помню, как он ушёл. Я помню, что я закричала.

— Это только начало, — сказала Звезда. — Ты вспомнишь больше. Но ты должна быть готова.

— Я готова, — сказала Диана.

Звезда Дьявола посмотрела на неё долгим взглядом. Потом протянула руку.

— Возьми меня за руку, — сказала она. — И я покажу тебе, что было на самом деле.

Диана взяла её за руку.

И мир исчез.

Они стояли в поле. Той самой ночью. Диана видела себя — девушку с алыми волосами. Видела Модеста. Видела прощание.

Но теперь — она видела дальше. За его спиной, в темноте, стояли фигуры. Не люди. Тени. С красными глазами.

— Они пришли за тобой, — сказала Звезда Дьявола. — Не за ним. За тобой. Ты была единственной, кто мог остановить их. Ты была той, кого они боялись. Но ты не знала своей силы.

Диана смотрела, как её прошлая версия — девушка с алыми волосами — обернулась. Как она выставила руки вперёд. Как из её ладоней вырвался свет. Как Модест закрыл её собой.

— Он пожертвовал собой, — сказала Звезда Дьявола. — Чтобы спасти тебя. Он знал, что если они убьют тебя — всё пропадёт. Что ты — последняя надежда. Он отдал свою жизнь, чтобы ты жила.

Диана закричала.

Она видела, как свет вырвался из её тела. Как он обжёг тени. Как Модест упал на землю. Как она упала рядом с ним. Как они лежали в поле, держась за руки, и смотрели друг на друга.

— Мы умрём вместе, — прошептала она.

— Нет, — ответил он. — Мы не умрём. Мы просто… забудем.

Он улыбнулся. Последний раз. И закрыл глаза.

Диана почувствовала, как мир рушится. Как поле исчезает. Как воспоминание сжимается в точку и уходит в темноту.

И она проснулась.

Она сидела на полу, в заброшенном здании. Слёзы текли по её лицу. Звезда Дьявола стояла рядом и молчала.

— Он умер за меня, — сказала Диана. — Он отдал свою жизнь, чтобы я жила. Чтобы я смогла остановить их.

— Да, — ответила Звезда. — Но он не умер окончательно. Его душа осталась в твоей памяти. Когда вы поменялись телами — вы поменялись душами. Он — в тебе. Ты — в нём. Вы — одно целое.

Диана подняла глаза.

— Верни нас, — сказала она. — Верни наши тела.

Звезда Дьявола покачала головой.

— Я не могу вернуть их, — сказала она. — Только вы можете. Когда вы примете правду. Когда вы поймёте, что вы — одно целое. Когда вы простите себя и друг друга.

Диана закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

— Я прощаю, — сказала она. — Я прощаю себя. Я прощаю его.

— Он тоже должен простить себя, — сказала Звезда.

Диана встала.

— Я скажу ему. Я расскажу ему всё. И он простит. Я знаю.

Звезда Дьявола улыбнулась. Впервые за всё время — тепло, почти по-человечески.

— Ты стала сильнее, — сказала она. — Ты прошла через боль. Ты выбрала помнить. Ты выбрала прощать. Ты готова.

Диана кивнула.

— Я пойду к нему.

Она развернулась и пошла к выходу.

— Диана, — сказала Звезда Дьявола.

Она обернулась.

— Когда вы вернётесь в свои тела, — сказала богиня, — вы будете не такими, как раньше. Вы будете сильнее. Вы будете едины. Но вы также будете помнить всё. Всю боль. Всю любовь. Всё, что было. Вы готовы к этому?

Диана посмотрела на неё. В её глазах не было страха.

— Я готова, — сказала она. — Мы готовы.

Она вышла из здания. Солнце уже поднялось, разгоняя туман. На крыше старой школы, через дорогу, стояла фигура. Но теперь Диана не боялась её. Она знала, что это — её проводник. Её защитник.

Она улыбнулась и пошла домой. К нему. К Модесту. К своей второй половине.

P/s В связи с уходом в армию в октябре-ноябре данное произведение приостанавливается