Возрождение цивилизации с деревни (Новелла)
AMAKAWA Mizuumi

Как быть, когда в памяти — уют XXI века с его удобствами, а реальность вокруг — суровая эпоха распада? Эш приходит в себя в захудалой деревне Носкьюра, где люди прозябают в грязи и бедности. Здешний быт примитивнее земного Средневековья: ни плугов, ни лекарств, ни даже простейших представлений о гигиене. Но парень не собирается терпеть такую жизнь — он во что бы то ни стало хочет вернуть себе привычный комфорт.

Единственная зацепка — древние книги, в которых сохранились обрывки знаний исчезнувших развитых цивилизаций. Эш не умеет читать, поэтому просит помощи у местного священника и Майки, дочери старосты, чтобы освоить грамоту и разобрать забытые фолианты.

Перед нами — рассказ о том, как мир возрождается шаг за шагом, без даров свыше и суперспособностей. Путь Эша — это последовательное восстановление науки и быта: сначала мыло, севооборот и простые механизмы в родной деревне, а затем — перестройка целого королевства!

====================

Предыстория Эша

Книга.

Это была книга.

Всегда книги связывали волю.

На протяжении всей истории многие тираны пытались уничтожить книги. Есть даже слова под названием «vibrio coast», относящиеся к горящим книгам.

Но ни у кого не получилось.

Книги сгорели, превратились в пепел, развалились, но не исчезли.

Кто-то держал его за пазухой и спас от огня.

Кто-то закопал его в землю своего сада, избегая тем самым взгляда тирана.

Кто-то спрятал его в месте, о котором забудут, только для того, чтобы вынуть его после тушения пожара.

Книга всегда была рядом с храбрым и страстным бунтарем, сражавшимся с тираном.

Даже сегодня книги все еще борются. Он продолжает бороться с величайшими и сильнейшими тиранами, начавшими с рождения истории или книг.

Время - это имя безжалостного и трудолюбивого тирана, который постоянно следит за книгами и постоянно их уничтожает.

Да, книги все еще борются за то, чтобы их не уничтожили зверства времени.

Только вчера я решил принять участие в этой великолепной, благородной, великолепной, шумной, но безмятежной и, прежде всего, захватывающей битве.

Меня зовут Эш.

Я восьмилетний мальчик, который, кажется, помнит мою предыдущую жизнь.

"Пожалуйста, позвольте мне прочитать книгу!"

Я открыл дверь в церковь и признался в своем желании.

Нет ответа. В церкви стоят плохие стулья, и меня встречает только пыль. И снова священник Фольке, кажется, уходит в свою личную комнату сзади. Я не могу его винить. Первоначально церковь была не только религиозным местом, где проводятся праздники, но и образовательным местом для проведения занятий для жителей села. Поэтому вы можете учиться в церкви. Плохие стулья предназначены для церемоний и для того, чтобы сельские жители находили время прийти и поучиться.

Однако место, где я родился, несомненно, сельский район.

Семейного реестра нет, но я знаю, что жителей села всего сотня. Значит, есть ли в таком маленьком селе свободный человек?

Цивилизация этой деревни похожа на темные века средневековья. ДВС нет. Все делается с помощью человеческой силы. Лошадиные силы были раньше, но теперь их нет. Единственная сельскохозяйственная лошадь в деревне умерла два года назад, и она стала пищей после похорон в этой церкви.

Это была вечеринка с барбекю под названием «Похороны».

Я хочу снова поесть. Я голоден.

Вернемся к проблеме. Поскольку нет таких вещей, как тракторы, лошади или коровы, химические удобрения, есть сомнения, есть ли в этой деревне бездельники.

Разумеется. Нет бездельников. Все здесь слишком много работают.

Мне восемь лет, и я стал одним из рабочих села. Само собой разумеется, что для ребенка моего возраста нет сложной работы, но у нас все еще есть работа, такая как выщипывание сорняков и удаление камней на полях, сбор дикорастущих растений в мелководном лесу и рыбалка в реке.

В своей прошлой жизни я помню, что представления о мальчиках и девочках рождаются в богатой социальной системе и являются частью современного изобретения. Другими словами, понятие мальчиков и девочек находится между младенцами (неработающими) и взрослыми (рабочими), которые «могут работать, но предпочитают не работать». В этом селе такого понятия нет. Мальчики и девочки составляют половину рабочей силы, чем взрослые. В результате в настоящее время в деревне некому обучать священника Фольке, который был приписан к этой церкви.

В исключительных случаях дом мэра села предназначен для проведения образовательных мероприятий для детей. Это понятно. Налогами и прочими платежами будет заниматься семья мэра. Если их семья не умеет читать и писать, беда будет у всей деревни. Ну, собственно говоря, это тоже становится известным и принимаемым. Идея состоит в том, что священник должен присутствовать и давать советы при необходимости.

Через год после назначения священником Фольке он получил образование у нулевого крестьянина.

Или я должен сказать, что это было ноль?

Потому что один человек просит урок.

«Священник Фольке, Священник Фольке! Это Эш из дома Дэвида! Нет ответа, так что извините, что зашел!»

Вежливо постучав в дверь личной комнаты, где живет священник, в задней части собора, где стоят статуя и стул, я грубо толкнул дверь с жгучим желанием. В нем есть небольшая небольшая комната. В комнате на меня смотрит мужчина, лежащий на дребезжащем столе и скребущий свои длинные волосы.

"Что, это брат Дэвида".

«Да, этот мальчишка - Эш из дома Дэвида! У тебя ужасное лицо, священник Фольке! »

У человека под глазами страшный медведь, наверное, всю ночь не спал. Он очень худой и грязный на вид. Он не похож на священника. Тайно в деревне мы называем его мертвым священником. Вероятно, он появляется в каждом нормальном сне восьмилетней давности. Мертвый священник хмурится, как будто он получил урон, слушая мой полный жизненных сил голос.

"Чего ты хочешь? И говори тихо. У меня разболелась голова".

«Извините, я немного ошеломлен. Я бы хотел прочитать книгу».

"Книга?"

...

(П.п «берег вибриона» или «vibrio coast»?),

диалоги как лучше?

"Что, это брат Дэвида".

«Да, этот мальчишка - Эш из дома Дэвида! У тебя ужасное лицо, священник Фольке! »

или

-Что, это брат Дэвида.

-Да, этот мальчишка - Эш из дома Дэвида! У тебя ужасное лицо, священник Фольке!

это машинный перевод, я лишь немного подправлять буду.

----------

Дно пепла. Часть 2

Перевод подготовлен командой «Звёздный Раскол» 🌌

Приятного чтения!

Я дочитал эту тонкую рукопись лишь спустя месяц после того, как взял её. Незнакомые буквы давались тяжело, да и сам почерк сильно затруднял чтение. Но главная причина крылась в банальной нехватке времени.

Месяц назад осенний сбор урожая завершился, и полевые работы вроде бы пошли на спад, однако это вовсе не означало, что у крестьян появилась свободная минута. Не засеешь поле озимой пшеницей на весну — умрешь от голода, не подготовишься к зимовке — замерзнешь насмерть. Мгновенная смерть от малейшей оплошности... Считаю, что уровень сложности здесь безбожно завышен. Единственное утешение: зимы тут почти бесснежные, так что смертность всё же ниже, чем в северных краях. Утешение, прямо скажем, даже до прожиточного минимума не дотягивает.

— А потому — одолжите мне, пожалуйста, следующую книгу.

— Что, уже надоела?

На лице священника Фольке, как обычно осунувшемся от недосыпа, отразилась усталая досада. Я искренне не понимал, чем вызвана такая реакция.

— Я-то считаю, что провозился с ней целый месяц.

— Да это всего месяц. Учить грамоту всего один месяц — всё равно что вообще за неё не браться. Тем более когда тебя никто не учит.

— А?

Наш разговор явно свернул не туда. Похоже, он решил, будто я бросил попытки выучить буквы. Внутри неприятно кольнуло, но если забыть о моих воспоминаниях из прошлой жизни, его догадка выглядела вполне логично. Но зная характер собеседника и памятуя о долге за одолженную книгу, я решил объясниться максимально вежливо.

— Нет, я уже выучил все буквы из этой книги. Поэтому и прошу одолжить мне следующую.

— Ха! Если уж врёшь, то ври хотя бы правдоподобно.

Он рассмеялся с таким искренним, неприкрытым презрением, что весь мой запас признательности иссяк в одно мгновение.

— Вот как. Выходит, вы безо всяких на то оснований называете невинного восьмилетнего ребенка лжецом?

— Какие еще основания? Выучить грамоту за месяц — невозможно. Невозможно, и всё тут. Ты ведь наверняка только первое предложение осилил, да и то лишь потому, что я сам тебе его прочитал.

Меня совершенно не желают слушать. Что ж, если договориться по-хорошему не выходит, у цивилизованного человека остается лишь один путь. Война. И не просто война, а священная война. Настоящий, неоспоримый крестовый поход с целью наставить на путь истинный нечестивца, который, будучи служителем культа, предпочитает сомневаться, а не верить. Я выбью почву из-под ног этого человека с его печальным, не способным доверять людям естеством, и заставлю его с треском рухнуть.

— А если выяснится, что я всё-таки выучил? Что тогда?

— Да брось, быть такого не может.

— В таком случае, если выяснится, что я всё выучил, я требую право брать любые книги, находящиеся в вашем ведении.

— О, без проблем. Бери сколько влезет, — усмехнулся священник Фольке, сверкнув привычно нездоровым цветом лица. — И как же ты это докажешь?

— Дайте подумать...

Проще всего было бы прочитать отрывок из другой книги, но все тексты здесь рукописные. Если попадется писанина с жуткими каракулями, есть риск нелепой ошибки. Вполне возможно, что и у самого священника Фольке, чьи записи послужили мне первым образцом, почерк далёк от идеала.

— О, я придумал отличный способ. Одолжите мне бумагу и перо, пожалуйста.

— Что ты задумал?

В отличие от моей прошлой жизни, бумага и перья здесь стоили весьма недешево. По крайней мере, настолько, чтобы их не оказалось ни в одном крестьянском доме. Именно поэтому тренироваться в письме мне приходилось, выводя буквы палкой на земле или водой на деревянной доске.

— Давайте составим договор. Тот самый, о котором я только что говорил: в наказание за то, что вы назвали меня лжецом, вы будете одалживать мне книги. Убьем двух зайцев одним выстрелом, верно?

Образцом для изучения грамоты мне послужил почерк самого Фольке. Вероятность того, что мы не сможем прочитать записи друг друга, стремилась к нулю. Если я напишу с ошибками, документ изначально лишится силы. Если же всё будет верно — мне останется лишь получить его подпись. Когда я озвучил свой замысел, священник заметно напрягся. Несмотря на уверенность в своей правоте, само упоминание договора — акта, имеющего принудительную силу, — заставило его на миг засомневаться.

— Ну так что же? Можем обойтись и без этого, но тогда я жду от вас извинений. Вы назвали чистосердечного ребенка лжецом, и это нанесло мне глубокую душевную травму. Я просто не в силах сдержать горькие слёзы.

Я скорбно закрыл лицо руками, изображая плач настолько неестественно, насколько это вообще было возможно. Обыкновенная провокация. Мне было куда выгоднее, чтобы он из чистого упрямства отказался извиняться перед таким наглым сопляком. К моей радости, священник заглотил наживку.

— Да ты ни на волос не пострадал, что ты несешь... Ну хорошо! Сейчас я сдеру с тебя эту бесстыдную шкуру, толстую, как у чудовища, мелкий паршивец!

Священник Фольке сердито расправил плечи и отправился за пером и бумагой. Отлично. Победа за мной.

Кстати, я уже не раз слышал от местных взрослых упоминания о неких «чудовищах». Они ведь в этом мире действительно существуют? Или это просто сказки, чтобы дети не совались куда не следует? Впрочем, раз уж я на собственном опыте столкнулся с таким паранормальным явлением, как память о прошлой жизни, уже не получается легкомысленно отмахиваться от прочей чертовщины.

— А ну-ка, напиши, если сможешь, мелкий паршивец!

— Да-да.

Вы, конечно, скрестили руки на груди и хорохоритесь, священник Фольке, но в уголках ваших глаз так и читается тревога. Я обмакнул перо в чернила и принялся медленно выводить буквы на шершавой бумаге. Отсутствие практики не позволяло писать бегло. К тому же с пером я обращаться не привык, что лишь усложняло задачу.

— Пожалуй, это даже сложнее, чем царапать по земле, — заметил я. — Почерк, конечно, оставляет желать лучшего, но прочитать ведь можно?

Закончив, я вытер со лба несуществующий пот. Одного взгляда на лицо священника хватило, чтобы убедиться: написанное вполне читаемо.

— А теперь, священник Фольке, будьте любезны, зачитайте вслух.

— Да не может быть... Ты и впрямь... выучил грамоту за один месяц.

Он был настолько поражен, что так и не смог прочесть текст вслух, но сама бумага гласила следующее:

«В наказание за безосновательное обвинение во лжи священник Фольке обязуется впредь предоставлять Ашу в неограниченное пользование все книги, находящиеся в его ведении».

Какое счастье, что местная письменность оказалась фонетической. Будь это идеографическое письмо, я бы ни за что не управился за месяц — символы там сложнее, да и самих их намного больше. Фонетическая же азбука невероятно удобна: достаточно сопоставить произносимые звуки с нужными буквами, и можно без труда переносить на бумагу обычную разговорную речь.

— Т-ты... нет, Аш! Как ты смог выучить буквы?! Ты ведь совсем ничего не понимал!

Он мертвой хваткой вцепился мне в плечи. Стало не по себе. Когда над тобой нависает физиономия, из-за которой его и прозвали Священником-Мертвецом, кажется, будто тебе сейчас просто откусят голову.

— Всё очень просто. Я запомнил буквы из первого предложения, которое вы мне прочитали, затем подставил их в другие строки, а неизвестные символы вычислил по смыслу.

Своего рода расшифровка. Некоторые фразы я уже слышал за свои восемь лет жизни, поэтому, опираясь на них, смог восполнить большинство пробелов в алфавите. Разумеется, в текстах наверняка прятались еще не изученные мной знаки, да и смысл многих слов оставался загадкой, даже если я мог их прочесть. Так что я пока не столько читаю книги, сколько продолжаю учиться.

Священник Фольке был настолько потрясен, что едва не рухнул на стул. На мой взгляд, причин для столь бурной реакции не было. Хотя, если вспомнить, что мы находимся в глухой деревне с почти нулевой грамотностью, выходка восьмилетнего мальчишки действительно могла лишить дара речи. Впрочем, всё это лирика. Договор заключен. Осталось получить подпись на бумаге и забрать следующую книгу.

— Желательно, чтобы это была какая-нибудь религиозная история, написанная простым языком, где часто повторяются одни и те же слова.

Жития святых или поучительные притчи подошли бы идеально. Как правило, в них используется базовый словарный запас, да и читать их действительно интересно. Пока всё еще пребывающий в прострации священник Фольке подбирал мне подходящий том, я просиял лучезарной улыбкой.

Над главой работал:

— malstach

P.S. Привет всем новым читателям! Меня зовут malstach, решил взять этот тайтл на перевод по просьбе одного из читателей. Очень надеюсь, что качество вам понравится — я правда старался)Небольшое пояснение: изначально я перевёл и 1-ю главу, чтобы сделать всё качественно с самого начала. Но из-за правил сайта и отсутствия второй ветки выкладываю сразу со 2-й главы (1-ю главу можете прочитать от прошлого переводчика, так что контекст вы не потеряете).Качество текста для меня всегда в приоритете перед скоростью. Сейчас я как раз составляю график релизов по этому и другим своим проектам. Перевод планирую довести до самого конца: основной сюжет вебки завершён на 178-й главе + эпилог (там есть ещё 100+ экстр, но к ним вернёмся позже, если будет желание).Всегда открыт к любому фидбеку! Если есть вопросы, замечания или советы — пишите в комментарии, всё читаю и на всё отвечу. И подписывайтесь на ТГ нашей команды, ссылка в комментариях — там выкладываю анонсы глав и всякую закулису работы над переводом.

----------

Дно пепла. Часть 3

Перевод подготовлен командой «Звёздный Раскол» 🌌

Приятного чтения!

Зима окончательно вступила в свои права, и, хотя с календарями в нашей деревне было туго, я уже мог с уверенностью говорить, что мне исполнилось девять лет. Мое обучение продвигалось куда успешнее, чем я предполагал. Рукописные книги, конечно, доставляли немало хлопот: чужой скверный почерк и обилие описок порой сбивали с толку, но, стоило немного привыкнуть, я перестал обращать на них внимание. Правда, когда в книге не хватало целой страницы, сохранять невозмутимость становилось куда труднее.

С тех пор, как мне удалось убедить священника Фольке, прошло уже три месяца. Дни постепенно становились длиннее, и к этой поре я успел прочесть все простые истории и сказания. Значение некоторых редких терминов по-прежнему ускользало от меня, но на обычных словах я больше не спотыкался. Можно было смело утверждать, что пора учебы ради чтения осталась позади — началось настоящее, полноценное погружение в книги.

Жизнь шла гладко, но кое-что меня все же тревожило: приближалась весна, а с ней и пора, когда времени на чтение совсем не останется. С началом полевых работ у всех прибавится забот, но дело было не только в этом. Всякий раз, стоило мне собраться за очередной книгой, мой отец демонстративно и с досадой цокал языком.

— Да сдались тебе эти книжки! — ворчал он. — Сколько ни читай, ни единого зернышка пшеницы от них не прибавится. Вот придет весна, я тебе быстро втолкую, что от книжек твоих нет никакого проку!

Приходилось признать: отец абсолютно не понимал ценности образования. В нашей деревенской общине с ее поголовной неграмотностью одно лишь умение читать и писать уже считалось признаком солидной учености.

Какая дремучесть! Что за дикие речи! Стоит кому-то начать учиться, пробовать, мыслить и созидать, как жизнь может стать куда сытнее и богаче — и как можно не понимать столь очевидных вещей?!

Впрочем, похожим образом мыслила вся округа, поэтому на любые насмешки я лишь с беспомощной улыбкой спускал все на тормозах. Вставать в позу и спорить без толку — от меня просто отмахнутся. Пока не настал час, когда мы сможем понять друг друга, ни в коем случае нельзя опрокидывать стол переговоров. Приходится терпеть. Но когда придет время, я им всё растолкую, даже если для этого придется дать по носу. Укрепившись в этой решимости, я отправился в церковь, где меня уже поджидал священник Фольке.

— Что-то случилось, священник Фольке?

— Да. Нужно кое-что обсудить.

В последнее время он выглядел гораздо лучше. Темные круги под глазами полностью сошли, а осунувшиеся щеки заметно округлились. Оказалось, он весьма интересный и статный мужчина, так что по деревне даже поползли шепотки, будто «священник-мертвец» наконец-то воскрес.

— Обсудить? Кажется, вы впервые сами обращаетесь ко мне с каким-то делом.

— Да уж, пожалуй, впервые. До сих пор ты приходил только затем, чтобы одолжить очередную книгу.

Он провел меня в свои покои и предложил сесть. Такое тоже случилось впервые. Слегка озадаченный, я удобно устроился на стуле. Ростом я пока не вышел, поэтому ноги повисли в воздухе, не доставая до пола, отчего мне сделалось даже немного грустно.

— Значит, ты, Эш, уже без труда читаешь любые здешние книги?

— Да, исключительно благодаря вашей доброте, священник Фольке. Я бесконечно вам благодарен.

Я вежливо склонил голову, а посвежевший священник лишь криво усмехнулся:

— Моей доброте, говоришь?

— Несомненно.

Я ведь не стал размахивать перед ним договором, требуя своего, так что это и впрямь была исключительно его добрая воля.

— Ну, мои чувства — дело десятое, — отмахнулся Фольке. — Теперь, даже заяви ты, что больше не хочешь читать, я бы заставил тебя силой.

— Читать я не брошу, но «заставил бы силой» звучит довольно зловеще.

У него явно была какая-то веская причина. Конечно, для храма, исполняющего роль школы, мое присутствие в качестве единственного ученика могло казаться важным. Но даже если бы сюда никто не ходил, вряд ли кто-то стал бы возмущаться. Достаточно было взглянуть на церковь до моего появления, чтобы это понять. Фольке посмотрел на меня горящим, полным неистового пыла взглядом, какого я у него никогда не замечал, и перешел к сути:

— Я рассчитываю на твой не по годам острый ум и хочу попросить тебя прочесть одну книгу.

— Вот как?

Сам себя я гением вовсе не считал, но со стороны, без знания о прошлой жизни, наверняка выглядел вундеркиндом. И что же за книгу он так отчаянно хочет мне доверить? В глухой деревне, лишенной любых развлечений, подобная загадка вызывала неподдельный интерес.

— Что это за книга?

— М-да… Как бы сказать… Тут требуются долгие объяснения, но для начала просто взгляни.

Священник Фольке достал из особого ларца книгу и бережно положил ее на стол. По одному только переплету было ясно, насколько она отличалась от стоявших на полках рукописей. В нее вложили немало денег, а искусная выделка свидетельствовала о том, что том создавался в расчете на века.

— Ого… Вещь и правда редкая.

— Да, особый экземпляр. Взгляни-ка, попробуй разобрать.

— С вашего позволения.

Я открыл кожаную обложку без единой надписи и на первом же развороте обнаружил знаки, похожие на заглавие. С первого взгляда стало ясно: эти символы не имели ничего общего со всем, с чем я сталкивался последние три месяца. Незнакомый, рукописный текст. Но рукописный совершенно по-особому: каждый знак выводили с предельной тщательностью, не жалея времени — настолько безупречно они стояли в строках. Форма символов, выверенные интервалы между ними — все выглядело чересчур идеальным.

Совсем как печатный оттиск. И я не мог разобрать ни слова.

Я перевернул страницу — там тянулись такие же ровные, безукоризненные ряды. Лишь редкие, едва заметные погрешности напоминали о том, что передо мной искусная ручная работа, а не типографский станок. Сколько же времени и душевных сил ушло на создание одного этого тома? Роскошный переплет был более чем оправдан. Но прочесть текст я не мог. Даже с поправкой на поразительную аккуратность почерка я не находил ни малейшего сходства с известными мне знаками. Стоило мне уцепиться взглядом за знакомую черту, как соседние символы тут же разрушали догадку, не позволяя уловить смысл.

— Ну как, Эш? Понимаешь хоть что-нибудь? — с робкой, затаенной надеждой спросил Фольке.

В его голосе так явственно звучала мольба услышать добрую весть, что мне стало даже совестно. Я покачал головой:

— Увы, ни строчки…

— Вот как.

Фольке тяжело, протяжно выдохнул.

— Местами попадаются знаки, отдаленно похожие на знакомые мне буквы, но неизвестных символов слишком много, чтобы сложился связный смысл, — пояснил я. — Что это вообще такое?

— Да, без объяснений тут не обойтись.

Фольке поник, и его лицо вновь приобрело знакомое сходство с маской живого мертвеца.

— Это манускрипт. Точный список с книги, относящейся к Ранней древней цивилизации.

— М? Древняя цивилизация?

Что за слова, от которых так и веет романтикой тайн!

— Что за бурная реакция? — хмыкнул священник. — В тех сказках, что ты успел прочесть, наверняка упоминались древние цивилизации.

— Да, конечно, упоминались… но ведь…

В прочитанных сказках и правда встречались истории о нищих, нашедших в руинах клад и заживших счастливо, или о тиранах, которых эти же сокровища привели к гибели. Но одно дело сказки, и совсем другое…

— Список книги… древней цивилизации? — вырвалось у меня.

Плотные, ровные ряды символов, неотличимые от типографского набора. И это — точная копия текста эпохи Ранней цивилизации. Но если так, не означает ли это, что в той цивилизации наборная печать получила широкое распространение? Нет, нет, не стоит торопиться с выводами. Сам по себе принцип наборной печати прост. Но между самим фактом её изобретения и повсеместным внедрением лежит колоссальная пропасть. В легендах древним приписывали невероятные технологии, превосходящие науку Нового времени, но наивно полагать, будто так оно и было в действительности.

В прошлой жизни тоже хватало околонаучных мифов о древних цивилизациях, якобы создавших компьютеры и расщепивших атом. Однако ни в одном подлинном раскопе столь продвинутых технологий так и не обнаружили. Не стоит предаваться иллюзиям — сам же потом горько разочаруюсь. Так, спокойно. Видимо, от деревенского однообразия мое воображение чересчур разгулялось.

— Прошу прощения, — я взял себя в руки. — Значит, перед нами список с книги древней эпохи?

— Именно. Принято считать, что Ранняя древняя цивилизация существовала около двух тысяч лет назад.

По меркам истории моего прежнего мира, две тысячи лет — срок не такой уж и далекий.

— На смену ей пришла так называемая Поздняя древняя цивилизация. Ее расцвет пришелся примерно на тысячелетие назад.

Целых две древних цивилизации? Впрочем, для реальной истории это обычное дело.

— Письменность, которой мы пользуемся по сей день, досталась нам в наследство именно от Поздней цивилизации, — продолжал Фольке. — С тех пор минула тысяча лет, но язык изменился мало, и эти тексты до сих пор можно прочесть без особого труда.

— Поразительно. Я бы очень хотел взглянуть на них.

— Списки можно почитать в храме любого крупного города. До оригиналов, конечно, никого не допустят — от времени они едва не рассыпаются в прах.

— Я бы и сам побоялся притронуться к такой древности. Если текст читаем, копии хватит за глаза.

И все же сама возможность понимать язык тысячелетней давности восхищала. В моем прошлом мире тоже существовали памятники литературы тысячелетней выдержки, но из-за колоссальной разницы в начертании знаков читать их без подготовки было сущим мучением. В те времена царила рукописная вольница без строгих правил, тогда как современная эпоха опиралась на печатный стандарт и жесткие каноны.

— Так вот, считается, что письмена Поздней цивилизации берут свое начало как раз в Ранней эпохе, — подытожил священник.

— Хм. Выходит, книги тысячелетней давности прочесть еще можно, а вот то, что написано две тысячи лет назад — уже никак?

— В том-то и дело.

Вполне закономерно. Чтение текстов двухтысячелетней давности — само по себе труд неподъемный. Наличие промежуточного звена могло как помочь исследователям, так и окончательно сбить их с толку. Для меня этот тупик выглядел вполне естественным. Но в дрогнувшем голосе Фольке зазвучало категорическое нежелание мириться с этим:

— Я ведь долгие годы вел изыскания в столице лишь ради того, чтобы расшифровать этот манускрипт. Я бесконечно спорил с другими учеными, перерыл все труды предшественников... Но так и не смог прочесть. Ни единой строчки!

Он не срывался на крик и не сжимал лежащую на переплете руку. И все же я кожей чувствовал, какая безумная, мучительная страсть сжигает его изнутри. Он не мог с этим смириться. Не мог отступиться.

— В столичном храме меня держали на жалованье как ученого-исследователя. Но я не дал результатов — и меня сослали сюда, на самую окраину мира.

И даже оказавшись в глуши, он не сдался. Спустил целое состояние, чтобы выкупить и увезти с собой этот единственный список. День и ночь, до незаживающих темных кругов под глазами, он вглядывался в эти строки. В этой короткой исповеди мне открылась истинная тайна «священника-мертвеца».

— Но почему именно книги древней цивилизации? Что вас так манит?

— Да уж... — Фольке вдруг тепло, почти смущенно улыбнулся. — Я и сам не знаю. Ни тогда, ни сейчас я не мог понять, почему эта тайна так крепко держит меня.

Его лицо озарилось неподдельной радостью, и он посмотрел мне прямо в глаза:

— Но сдается мне, Эш, причина у меня ровно та же, по которой ты так жадно тянешься к чтению.

— Ого.

Я невольно улыбнулся в ответ. Та же причина, что и у меня? Стало быть, просто потому, что это невероятно увлекательно?

— В таком случае ничего не поделаешь, — развел я руками.

— Да, ничего не поделаешь, — эхом отозвался он.

— От этого ведь невозможно отказаться.

— Просто невозможно.

Мы оба негромко рассмеялись, подрагивая плечами от разделенного веселья.

— Раз вы доверили эту книгу мне, значит, хотите, чтобы я помог вам с расшифровкой?

— Разумеется. Когда я дал тебе первую книгу, ты блестяще восстановил весь текст по горстке разрозненных зацепок. Задним умом такой метод кажется очевидным каждому, но провернуть подобное на деле далеко не так просто.

— Польщен столь высокой оценкой, — улыбнулся я.

Для меня возможность прикоснуться к редчайшему манускрипту двухтысячелетней давности тоже была подарком судьбы. О лучшем нельзя было и мечтать.

— Не расскажете для начала, что вам удалось выяснить за время ваших прежних изысканий?

— О, положись на меня! То, что ты сразу разглядел знакомые черты в буквах — потрясающая наблюдательность. В этом наши исследователи были единодушны...

Оказавшись на задворках мира, Фольке страдал не столько от сложности перевода, сколько от жестокого книжного голода — ему попросту не с кем было разделить любимое дело. До самого заката, забыв обо всем на свете, он увлеченно делился со мной своими находками. К концу этой беседы я почувствовал себя совершенно вымотанным, но, видя его открытую, по-детски счастливую улыбку, искренне подумал, что оно того стоило.

Над главой работал:

— malstach

----------

Дно пепла. Часть 4

Перевод подготовлен командой «Звёздный Раскол» 🌌

Приятного чтения!

Похоже, большинство исследователей сходится во мнении, что письменность Ранней древней цивилизации имеет общие корни с той, которой пользуются в наши дни. В этом нет ничего удивительного: Поздняя древняя цивилизация, напрямую связанная с современной, унаследовала знания своей предшественницы.

Однако с ходом веков — от Ранней эпохи к Поздней, а от Поздней к современности — часть знаков оказалась утрачена. И в этом тоже не было никакой аномалии.

В случае с фонетическим письмом, по мере того как разговорная речь обрастает местными акцентами, звуки, которые прежде четко различались, могут слиться воедино, а обозначавшие их буквы — попросту исчезнуть. Отличный тому пример — троица символов «э» (え), «вэ» (ゑ) и «хэ» (へ, читающийся как «э» в роли частицы), различия в произношении которых со временем стерлись. Разумеется, случается и обратный процесс, когда в языке зарождаются новые знаки.

Вот только истинная проблема заключалась в том, что объем символов, исчезнувших со времен Ранней эпохи, казался попросту колоссальным.

Неужели за прошедшие века настолько сильно изменилось само анатомическое строение человеческого речевого аппарата? Быть может, древние люди походили на ящериц или осьминогов и свободно владели специфическими звуками, которые современный человек физически не способен извлечь из своей гортани? Ведь алфавит Ранней цивилизации настолько разительно превосходил нынешний по числу знаков.

Впрочем, в подобную теорию верилось с трудом...

С глухим хрустом вырывая сорняки, я продолжал ломать голову над этой загадкой.

— Смотри, Эш. Разве книги на такое способны?

Рядом, методично выпалывая сорную траву, отец Давид докучливо… точнее, с пылким энтузиазмом читал мне нотации:

— Хоть зачитайся до дыр, а озимой пшеницы по весне от этого в амбаре не прибавится. Если уж выдалась свободная минута, потрать ее на заботу о поле. Вот что значит быть настоящим мужчиной. В нашем роду так испокон веков заведено!

Поистине твердолобый… то есть исключительно прямодушный у меня родитель.

К слову об «испокон веков»: помнится, отец сам с немалой гордостью хвастался, будто какой-то там двоюродный дед в свое время подался в город и выбился в военные. Это наглядно доказывало, что наша семья горбатится на земле вовсе не из верности фамильным традициям. Скорее всего, ни к какому другому делу у предков попросту не нашлось способностей.

Впрочем, я отнюдь не считаю, что крестьяне чем-то хуже военных. Это фундаментальная основа любого цивилизованного общества. Будучи человеком глубоких познаний и широких взглядов, я отдавал себе в этом полный отчет.

— Вы правы, от чтения книг урожай сам по себе не вырастет.

— Вот и я о том же! Пустая трата времени эти книжки! Рассадник для лени!

Просто отец наотрез отказывался признавать пользу книг.

Когда-нибудь я обязательно заставлю его пожалеть… точнее, непременно смогу переубедить.

Дежурно поддакивая и ловко подыгрывая родителю, я продолжил возиться в земле.

Между тем было весьма любопытно наблюдать, насколько научно выверенным оказалось здешнее земледелие. Учитывая общий уровень развития, о котором можно было судить по скудным разговорам односельчан и их убогому быту, этот факт казался поразительным.

Я сам не был великим знатоком агрономии, но даже мне бросалось в глаза, что в деревне вовсю применяют севооборот. Причем не примитивный, а весьма прогрессивную плодосменную систему.

Суть ее сводилась к следующему: пашню делили на несколько секторов под разные культуры. На одном участке поздней осенью сеяли озимые, собирая урожай весной. На другом высаживали репу или картофель с уборкой в начале лета. Третий отводили под бобовые и яровые злаки. А на следующий год культуры на участках циклично меняли местами.

Если мне не изменяла память, подобный подход стал общепринятым стандартом лишь в относительно недавнюю эпоху.

Конечно, в отдельных регионах к такому методу крестьяне могли прийти опытным путем за долгие столетия практики, так что в использовании плодосмена глухой окраинной деревней не было ничего абсолютно невозможного.

Однако, глядя на непробиваемую косность мышления моего отца, я склонялся к куда более убедительной гипотезе. Что, если этот метод ведения хозяйства остался нам в наследство от древней цивилизации?

Как именно сгинули обе цивилизации, оставалось тайной — хотя одну вроде как истребили монстры, но чтобы великая эпоха пала из-за каких-то зверушек, это что за бред вообще? — и всё же, раз их наследие дошло до наших дней, значит, части людей всё же удалось уцелеть. И пускай безжалостный тиран по имени Время отнял у выживших очень многое, ремесло, дающее пропитание, они сумели сберечь.

Если взглянуть на вещи под таким углом, то во многих деталях, подмеченных мной за девять лет здешней жизни, проглядывали на диво передовые концепции. Это касалось и санитарии, и зачатков медицины: при катастрофической нехватке сырья и технологий местный уклад, по крайней мере, избежал откровенно дремучих предрассудков.

Надежды на наследие древней цивилизации вспыхнули с новой силой.

Забрезжил призрачный шанс вернуть хоть частицу, хоть малую крупицу тех комфортных и сытых дней из воспоминаний прошлой жизни, которые прежде казались навсегда утраченными.

— Значит, мне во что бы то ни стало нужно взяться за расшифровку древнего языка…

Совсем недавно я строил из себя зрелого мудреца, рассуждая о том, что предаваться пустым иллюзиям вредно. Но сейчас я всего лишь девятилетний ребенок. Так почему бы не помечтать с размахом?

Да и потом, окружающая действительность была настолько беспросветной, что даже если мои грандиозные замыслы обернутся крахом, хуже всё равно не станет. Это как осушить кубок со смертельным ядом, а следом услышать: «Тебе еще плеснуть?». Итог от этого не изменится. Пускай сравнение странное, но настроение оно передавало идеально.

С такими социальными условиями в этой глухой деревне рассчитывать на долголетие не приходилось. Моему отцу едва перевалило за двадцать пять, а выглядел он на добрый десяток лет старше. Те, кому стукало сорок, считались глубокими стариками, а шестидесятилетние воспринимались чуть ли не диковинными монстрами.

Нынешняя жизнь коротка. Так что имело смысл мечтать без оглядки, мчаться за целью на пределе сил и сдохнуть на бегу, падая только вперед.

Отлично, вот я и дошел до конструктивного отчаяния.

А трепет в груди — это всего лишь пламя разгоревшейся страсти. И давайте сразу условимся: слезы на глаза наворачиваются вовсе не от подступившей тоски.

— Ну всё, Эш! Сделаем перерыв!

Наконец-то передышка. Для неокрепшего детского тела такой объем работы был непомерно тяжел. В прошлой жизни я и помыслить не мог о ребенке, у которого в девять лет спина хрустит и трещит от работы.

Разминая затекшую спину, я взял ветку, служившую мне подспорьем в работе, и сделал на земле у ног отметку. Этот знак обозначал край прополотой полосы. Отец поступал точно так же, да и все остальные крестьяне в деревне оставляли подобные метки.

Но вместо простой прямой линии на земле выводили нечто похожее на символ. По словам отца, на дух не переносившего книги, это был старинный заговор на добрый урожай, передававшийся из поколения в поколение.

Заговор... Наличие подобных нерациональных поверий куда точнее отражало подлинный культурный уровень деревни.

Впрочем, этот ритуал не вызывал у меня отторжения. В столь суровых условиях людям жизненно необходимо хоть что-то, дарующее чувство уверенности, пускай даже лишенное всякой логики. И то, что предрассудок вылился в столь безобидную форму, искренне радовало. Будь это варварский обряд с кровавыми жертвоприношениями, я не был бы уверен, что дожил бы до сегодняшнего дня.

Поэтому местный оберег мне даже нравился.

— Хм?

Разглядывая этот знак с добрым чувством, я вдруг кое о чем подумал.

А что, если это некая разновидность письменности?

— Ого... — пробормотал я, искренне поражаясь собственной внезапной догадке.

Передовая агрономия, дошедшая до нас сквозь века от древней цивилизации... И крестьяне, веками чертящие на краю поля таинственный заговор, который тоже вполне мог оказаться осколком наследия той же эпохи. Конечно, предпосылки были крайне шаткими, но за неимением других зацепок почему бы не развить эту мысль ради забавы?

Если это действительно буква, то что она призвана обозначать? Раз ее считают заговором на плодородие, логично предположить значения вроде «изобилие», «благословение» или «защита от неурожая». А может, всё куда прозаичнее, и раз черту ставят на границе завершенной работы, знак означает банальное «конец».

Неужели столь короткий и незамысловатый росчерк способен вместить в себя столько смысла?

Может быть, это сокращение длинного слова? Или за долгие годы от оригинального знака остался лишь один усеченный элемент? Люди часто используют инициалы вместо длинных официальных названий. Не исключено также, что изначально здесь сплеталось несколько букв, со временем слившихся в единый короткий символ. Подобным образом строились корпоративные логотипы: начальные буквы названия компании объединяли, используя их как один знак.

И хотя логотип формально состоял из элементов фонетического алфавита, сам по себе он обозначал длинное название компании, что делало его ближе к рисункам и фигурам — хотелось классифицировать его как идеограмму.

При таком количестве вариантов прийти к единому выводу было невозможно.

Разгадать эту тайну прямо сейчас мне было не по зубам.

Однако в процессе рассуждений я пришел к еще одному выводу.

Я вновь вспомнил ту книгу Ранней древней цивилизации, которую показывал мне жрец Фольке, и ненормально огромное разнообразие символов на ее страницах в сравнении с современным языком.

Что, если язык предков представлял собой сплав идеографического и фонетического письма?

Прямо как хирагана (ひらがな) и кандзи (漢字).

Над главой работал:

— malstach

P.S. Спасибо за поддержку и комментарии под главами!

----------

Дно пепла. Часть 5

Перевод подготовлен командой «Звёздный Раскол» 🌌

Приятного чтения!

Едва закончились дневные труды в поле, я, словно отбивая спиной несущуюся вслед отцовскую брань, во весь дух помчался к священнику Фольке.

— Священник Фольке! Мне тут кое-что пришло в голову!

Он явно опешил, когда я на одном дыхании ворвался к нему в комнату, но это сущие пустяки. Я сохранял абсолютное хладнокровие. Просто набрал излишний разгон.

— Есть такая штука — вроде заговора или оберега, — к которой прибегают во время полевых работ!

— Постой-постой, ты о чем вообще ни с того ни с сего заговорил?! Да успокойся ты!

Все в порядке. Я совершенно спокоен. Это вам, священник Фольке, стоит помолчать и послушать. Не двигаться. А ну гоните перо. Чего застыли, живее!

— Вот знак, который наносят для этого оберега! И не кажется ли вам, что для простого узора он чересчур замысловат и куда больше похож на письмена?!

— Э-э, ну да. Пожалуй, так оно и выглядит, но...

— Но мы ведь такими письменами не пользуемся, вот я и подумал, уж не древний ли это язык, а если древний, то какой смысл кроется в одном-единственном знаке, ломал над этим голову, ничего не выходило, и тут меня осенило, хотя это, конечно, чистой воды догадка!..

Фу-у-ух! Выпалил все на едином выдохе — думал, легкие разорвутся.

Однако пока я изливал эту пламенную речь, священник Фольке успел взять себя в руки. Он притих и сосредоточенно молчал. С трудом выровняв дыхание, я перешел к самому главному:

— Знаки древнего языка, которые мы совершенно не способны разобрать... Что, если это вовсе не буквы, а рисунки?

— Хм? Погоди, что ты несешь? Не буквы, говоришь?..

На изрядно поздоровевшем, привлекательном лице священника Фольке отразилась задумчивость: он принялся переваривать смысл моих слов.

— Не буквы, а рисунки... Что ты имеешь в виду? Рисунки обычно так не выглядят, да и между букв их не вставляют. Разве не так?

— Вы правы, все именно так. «Рисунки» — это, скажем так, сравнение. Скорее, это письмена, подобные рисункам.

— Хм, м-да... Письмена, подобные рисункам... Прости, не могу себе такого представить.

По логике вещей ничего мудреного здесь не было, но без самого понятия об идеографическом письме трудно было не состроить такую же озадаченную мину, какая застыла сейчас на лице Фольке.

— Не усложняйте, тогда все станет куда понятнее. Что ж, давайте попробуем пообщаться при помощи таких знаков-рисунков.

Сказав «начинаем», я первым делом указал пальцем на священника Фольке.

— Хм? Я?

— «то».

— «то»?..

Следом я указал на себя.

— Эш?

— «ва».

— «ва»?..

Зрелище выходило донельзя нелепым, но, твердо решив довести дело до конца, я принялся беззвучно разевать рот, изображая оживленную болтовню.

— Открываешь и закрываешь рот... А, нет, говорить? Разговаривать, да?

— Именно!

Я энергично кивнул и, соединив звенья нашего немого диалога, зачитал:

— Только что у нас сложилось предложение: «Со священником Фольке я говорю». А если записать его на бумаге, выйдет вот так.

На бумаге, которую я только что одолжил у священника — движением, со стороны больше похожим на грабеж, — я записал получившуюся фразу. Только вот вместо слов «священник Фольке», «я (Эш)» и «разговаривать» набросал упрощенные человеческие фигурки. А так называемые грамматические частицы приписал между ними привычными нам буквами, скрепив рисунки воедино.

— Ну как, понятно?

— О-о, я улавливаю. Нет, пожалуй, в данном случае вернее сказать: «это можно прочесть». Вот оно как... Слыхал я о подобных забавах.

Осознав смысл этой дурашливой пантомимы, священник Фольке с неподдельным восхищением уставился на листок.

— Кажется, начинаю понимать. Под «знаками, подобными рисункам», ты имел в виду вот эти схематичные фигурки людей?

— Именно, именно так! Один этот рисунок сам по себе несет значение «священник Фольке». Для букв, к которым мы привыкли, подобная смысловая емкость немыслима.

— Хм-м... А ведь это... как бы сказать, на редкость занятная мысль. И ты полагаешь, нечто подобное использовалось в Ранней древности?

Я кивнул, и священник принялся мысленно взвешивать убедительность гипотезы. Судя по тому, как часто и размашисто он кивал, доводов в ее пользу нашлось предостаточно.

— Любопытно. Поистине блестящая догадка. Мы ведь и раньше толковали с тобой о том, что разновидностей знаков в древних текстах чересчур много.

— Да. Если предположить, будто каждый знак передает лишь отдельный звук, их количество выглядит противоестественным. Создавалось впечатление, будто древние люди умели издавать и различать на слух совершенно невообразимое число звуков, недоступное нам сегодняшним.

— И эту нестыковку... знаки в виде рисунков... так, что ли, правильнее сказать? Если условно назвать их «пиктограммами» и предположить, что они компенсируют эту противоестественную разницу, тогда концы сходятся с концами. Ты это хочешь сказать?

— Именно так.

Ну как? Лично меня все сильнее охватывало волнение от мысли, что догадка попала в яблочко. Священник Фольке, напротив, сохранял предельно серьезную мину.

— Это просто безумие...

— Безумие?

— Полнейшее безумие!

— Прямо настолько?

В подтверждение своих слов священник лишь молча и истово закивал.

— Пусть это лишь наитие... — негромко пробормотал он, и на этом его напускная серьезность окончательно лопнула. — Чистая интуиция, но... черт меня дери, если мы не сорвали куш!

Широчайшая, сияющая улыбка озарила лицо Фольке, и он испустил победный вопль:

— Невероятно! Ну и работенка нам теперь предстоит, слышишь! Как же нам это доказать?! Проклятье, хочу немедленно все проверить и доказать!

— Стой!.. То есть постойте, успокойтесь хоть немного, священник Фольке! Не трясите вы так хрупкое детское тело!

— Ха-ха-ха! Ты великолепен, Эш, просто великолепен!

А вот для меня настоящим «безумием» стала вовсе не найденная зацепка к расшифровке, а то, как безудержно ребячился Фольке. Впрочем, главное, что он обрадовался. Будем упорно трудиться над расшифровкой.

Книга начинает жить по-настоящему лишь тогда, когда ее прочтут.

[Примечание: «То» и «ва» выступают здесь в роли связующих грамматических частиц. Эш демонстрирует священнику принцип письма, в котором смысловая основа передается знаками-рисунками (идеографически), а грамматические связи — буквами фонетического алфавита.]

Над главой работал:

— malstach

P.S. Спасибо за поддержку и комментарии под главами!

----------

Дно пепла. Часть 6

Перевод подготовлен командой «Звёздный Раскол» 🌌

Приятного чтения!

С тех самых пор священник Фольке с неистовым рвением погрузился в изучение древнего языка. Стоило оставить его без присмотра, как он намертво прирастал к столу, забывая о еде и сне. Я вовремя предостерег его, дабы он вновь не уподобился ожившему мертвецу: втолковывал, что от недосыпа мысли путаются и работа не спорится, а на голодный желудок голова и вовсе отказывается соображать. Угрозы о сокращении жизни действовали слабо. Впрочем, в мире, где средний век короток (надо полагать), а смертность от болезней зашкаливает, подобное отношение вполне объяснимо. Если смерть может настигнуть уже завтра, совершенно естественно выкладываться без остатка сегодня. Я и сам отдавал себе отчет в том, что по сравнению с прошлой жизнью невольно проникся этим настроем. Поэтому сейчас, когда с приходом весны работы в поле прибавилось, а редкие свободные минуты стали на вес золота...

— Эй, Эш! Если есть время прохлаждаться с книжками, иди помоги! Будешь торчать над страницами — вырастешь бездельником! А лентяю ни одна девка женой не станет!

Когда отец Давид вот так бесцеремонно встревал в мое чтение, у меня, пусть даже с риском для собственной жизни, вспыхивало желание при... приголубить его чем потяжелее. Ну да, по-сыновьи приголубить. Разумеется, ничего подобного я делать не собирался. Пока что я еще держал себя в руках...

— Да, отец. Чем помочь? — кротко отозвался я и изобразил на лице почтительную улыбку.

— Куид заявился. Потащим озимую пшеницу.

— О, Куид-сан? Уже пора?

Господин Куид был разъездным торговцем и частенько наведывался в наши края. Поговаривали, что в полудне неспешной езды на телеге отсюда раскинулся большой город. Сам я его в глаза не видел и никогда там не бывал, но он наверняка существовал. Казалось бы, расстояние невелико, и крестьяне могли бы сами отвозить урожай на городские утренние базары и шумно распродавать его там, однако по какой-то причине этого никто не делал. Вместо них посредниками выступали такие люди, как господин Куид: скупали зерно в селении и сбывали в городе, а взамен привозили товары городских ремесленников. В городе торговали за звонкую монету, у нас же всё сводилось практически к натуральному обмену. Из-за перекупщика урожай уходил заметно дешевле городской цены, но без этой разницы торговец остался бы без наживы и протянул ноги с голоду, так что роптать не приходилось. Но почему же крестьяне упорно держались за скупщика, даже теряя в деньгах?

— Здорово, Куид. Погляжу, чудовища тебя и на этот раз не сожрали.

— Ха-ха, на свои ноги я пока не жалуюсь.

Проясняет ли этот короткий разговор хоть что-то? Лично мне понятнее не стало. Я уже давно ломал голову: слово «чудовища» — это местное иносказание для диких зверей и разбойников? Или же на большаках и впрямь водится нечто куда более жуткое? Я пробовал расспрашивать взрослых, но те вечно говорили так, что невозможно было разобрать, где кончается воспитательная страшилка для непослушных детей и начинается предостережение о реальной угрозе. Мне очень хотелось, чтобы на серьезные вопросы перестали отвечать детскими байками. С другой стороны, для них я и был несмышленым ребенком...

Пожалуй, пора браться не только за занимательные сказки, но и за книги, способные растолковать устройство здешнего мира. Белых пятен вокруг становилось слишком много. Да и наследие древних цивилизаций сбрасывать со счетов не стоило: вдруг там найдутся крупицы знаний, способные облегчить повседневный быт?

Я опустил мешок с озимой пшеницей перед господином Куидом, чтобы тот оценил объем сделки.

— Добротное зерно, полновесное. За такое количество дам четыре медные монеты, по рукам?

Взвешивать он ничего не стал, впрочем, как и всегда. Меры веса в этом мире точно имелись, однако таскать за собой громоздкие весы никто не утруждался. Сделки держались на взаимном доверии: если кто-то вздумает смухлевать, в следующий раз с ним просто откажутся иметь дело. Отец тут же принялся выбирать товары ровно на четыре медные монеты.

— Почем нынче соль?

— Двенадцать железных за горшок. Зимой-то она всегда подскакивает в цене.

В таких случаях отмеренную горшком соль пересыпали в посуду, принесенную покупателем. Дорога туда была тяжела от мешка с пшеницей, а обратный путь — от накупленного добра. К слову, одна медная монета равнялась двадцати железным. Раз курс монет оставался устойчивым, можно было предположить, что фальшивки по рукам не гуляли. Хотя само по себе наличие развитой денежной экономики при столь примитивном укладе жизни искренне меня удивляло.

— Никуда не денешься, давай. А что с обычным сбором трав? И брусок точильный захвати.

— Набор приправ пойдет за пятнадцать монет, оселок — за восемь. Снадобий хватает?

— Да как сказать... за зиму жаропонижающего поубавилось.

— Восемь железных за пузырек.

Отец озабоченно крякнул и с неприкрытой жадностью уставился на глиняный кувшин.

— Этот хмельной мед стоит двадцать железных.

Для мимолетной услады на один вечер цена кусалась. Но оно и понятно: наш домашний эль и близко не стоял рядом с этим напитком. По правде говоря, домашнее пойло не годилось ни на что, кроме замены питьевой воды. Пить сырую воду в деревне небезопасно, так что бесплатной ее назвать трудно — выйдет себе дороже. Однако домашний эль даже задаром обладал весьма сомнительным вкусом. То ли дело напиток господина Куида: настоящий мед, созданный ради чистого удовольствия. В захолустье, лишенном малейших развлечений, добрый хмель обладал сокрушительной властью над людскими умами. Впрочем, так было во все времена.

— Слышь, а уступить чуток нельзя? Самую малость.

— Да брось, тебе же всё еще хватает монет.

— Оно-то так, но...

Глядя на виноватую мину отца, я вмешался и указал на один из разложенных товаров:

— Если мы не возьмем ткань вместо выпивки, мама задаст нам трепку.

— М? А-а, вот оно что. Ха-ха, а малыш Эш у нас смышленый!

Тканью это добро можно было назвать лишь с большой натяжкой — обычные обрезки и лоскуты, которые оптом сбывали городские портные. И всё же в хозяйстве они шли в ход без остатка: залатать расползающуюся рубаху, сшить тряпку для лавок или законопатить щель в стене.

— А пару иголок в придачу не накинете? Нам как раз двух штук не хватает.

— Смилуйся, малец! Связка лоскутов — десять железных, две иглы — еще шесть.

На этом список насущных покупок исчерпывался. Оставшиеся монеты полагалось сберечь наличными на черный день. Но мой родитель всякий раз норовил пустить излишки на хмельное, нередко так и поступал, за что дома огребал от матушки по первое число. В этих спорах я неизменно держал ее сторону. Отец, в глубине души человек довольно безалаберный, продолжал с тоской коситься на кувшин.

— Совсем никак?

— Я и так сбросил сколько мог. Скину еще — самому жрать нечего будет.

Господин Куид упрямо поджал губы и покачал головой. Плечи Давида уныло поникли. Купец исподтишка понаблюдал за его страданиями и произнес:

— Ну да ладно... Если не продать этот мед прямо сейчас, он попросту скиснет. Охотников до него всё равно больше нет, товар пропадает... Так и быть, уступлю.

— Правда?!

— Только ради тебя, Давид-сан. И смотри, никому ни слова! Если растрезвонишь, что я сбавил цену, меня со свету сживут, я же не могу благодетельствовать каждому встречному.

— Нем как рыба! Век не забуду, Куид-сан!

Отец с сияющей физиономией подчистую спустил весь остаток выручки, который следовало приберечь на черный день.

— Отец, ты уверен, что так будет правильно?

— Цыц, не твоего ума дело! Мужику силы нужны, чтоб спину в поле гнуть!

Потрясающая житейская философия. Оставалось лишь развести руками. Я прекрасно понимал его нужду в отдушине, но расплачиваться за нее криками разъяренной супруги предстояло именно ему.

— А вы, Куид-сан, уверены?

— Ха-ха! Если покупатель твердо решил забрать товар, купец не станет спорить.

— Я говорю не о товаре, Куид-сан, а о цене.

— М? Ну, если начистоту, в городе мне за него всё равно гроша ломаного не выручить, а к следующей поездке он испортится. Так что считай это скидкой.

— Вот как.

Только вот на этом всё не закончится, бродячий торговец господин Куид. Я слишком долго ждал этого удобного случая. Предвкушая вкус угодившей в капкан добычи, я почувствовал, как губы сами собой кривятся в хищной усмешке. Неслышно обогнув выложенный товар, я подошел к господину Куиду вплотную и прошептал ему на самое ухо:

— Вы ведь ошиблись в цене, господин Куид.

В то мгновение на лице господина Куида не дрогнул ни единый мускул, но дыхание у него определенно перехватило.

— О... о чем это ты?

— Это на вас совсем не похоже — вы ведь так быстро считаете. Без учета выпивки все наши покупки потянули ровно на пятьдесят девять железных монет.

Соль — двенадцать, приправы — пятнадцать, оселок — восемь, снадобье — восемь, лоскуты — десять, иглы — шесть. Ровно пятьдесят девять. Против счета не попрешь. Пшеницу же он оценил в четыре медные монеты, то есть в восемьдесят железных. Даже если бы отец выложил за мед полную цену в двадцать монет, с восьмидесяти полагалась сдача. По правде сказать, с недавних пор я подозревал, что господин Куид нечист на руку и обдирает покупателей, а потому держал ухо востро.

Как-то раз, когда вокруг торговца крутилось мало народу, я краем уха услышал, как он ведет подсчет, и сразу подметил нестыковку. Тогда чужие траты меня не касались, и я списал всё на собственную невнимательность. Но заноза в памяти осталась, и с тех пор я каждый раз тайком перепроверял его вычисления. И он попался вновь. Сомнений не оставалось: этот человек намеренно обсчитывал покупателей. Он наглел только тогда, когда свидетелей было мало, а перед ним стоял не смысливший в счете простак. Впрочем, под это описание подходила почти вся деревня, так что жертвой мог стать любой.

Вот и сегодня отец Давид не блистал познаниями в арифметике, а разношерстные покупки окончательно запутали ему мозги. Торговец резонно рассудил, что пропажи хотя бы одной железной монеты никто не хватится. Просчитался он лишь в одном: мальчишка, увязавшийся следом за Давидом, умел считать безупречно. При желании я мог бы отчеканить ему хоть всю таблицу умножения, вот только вряд ли этот пройдоха понял бы, о чем речь.

— Ну так как? Пересчитаем стоимость покупок вместе? Или попробуете на ходу задрать цену на какую-нибудь мелочь, чтобы сошлись концы с концами?

В глазах господина Куида блеснул лихорадочный огонек — мошенник судорожно искал лазейку. Но уйти от ответа я ему не позволю. Добыча останется в силках.

— Кстати говоря, просто к слову пришлось: мне посчастливилось войти в доверие к священнику Фольке. Случись мне огорчиться из-за некрасивого обмана, придется идти изливать печаль на молитве в храме...

Служители Храмовой церкви обладают огромным влиянием, поскольку ведают свадьбами, похоронами и всеми ключевыми требами. Если столь уважаемый человек заронит в умы прихожан хотя бы тень подозрения в честности заезжего купца, с трудом возведенное здание доверия рассыплется в прах. В глуши, где люди не знают счета, торговля держится исключительно на честном слове. Что случится, дай это слово трещину? С ним просто перестанут иметь дело. Купцов на трактах хватает. Стоит господину Куиду оступиться, как его место тут же займет другой торговец, готовый удовлетворить нужды деревни. С новым купцом селение продолжит жить как ни в чем не бывало. До сих пор за Куида держались лишь потому, что со старым знакомцем риск казался меньшим, чем с чужаком без роду и племени.

— Но ведь причин для беспокойства нет. Господин Куид всего-навсего ошибся в счете, верно? — произнес я ласково, источая безграничное сочувствие.

Разумеется. В этот миг я стал его самым преданным защитником. Ведь о нелепой «ошибке» знал только я. Пока я держу язык за зубами, доброму имени торговца ничто не угрожает.

— Всякому человеку свойственно ошибаться. Даже многоопытные купцы оступаются раз-другой... Скажем, как в тот раз с Жойю-саном. Или чуть раньше, когда вы отпускали товар охотнику Бану-сану...

Услышав, что этот случай далеко не первый, господин Куид окончательно сменился в лице. Полноте, к чему такой испуг? Я же ваш друг, хе-хе.

Впрочем, его бледность была понятна без лишних слов. Потеря деревенских покупателей — самое мягкое наказание из возможных. О прочих карах даже думать не хотелось. Называя вещи своими именами, в глуши его ждал самосуд. Если просто забросают камнями да вышвырнут вон — это еще полбеды. Куда вероятнее, что обманутые мужики попросту пришибут его на месте. А если и оставят в живых, то недосчитается он многих нужных частей тела. В диком захолустье, где нет ни судебных палат, ни тюремных казематов, правит обычное право. И ничего необычного в этом нет: даже по воспоминаниям о моем прошлом мире телесные наказания и пытки исчезли из законов лишь в Новое время. Сейчас господин Куид наверняка во всех красках воображал себя в плотном кольце разъяренных жителей деревни.

— Господин Куид всегда был добр к нашей деревне и пользовался заслуженным доверием. Пожалуй, я сохраню эту маленькую тайну при себе.

— П-правда?..

Чтобы успокоить дрожащего от страха торгаша, я одарил его лучезарной детской улыбкой:

— А потому, господин Куид, оставайтесь и дальше хорошим торговцем, заслуживающим доверия лично с моей стороны.

Если вы оправдываете мое доверие, вам вовсе не обязательно оставаться честным со всей деревней. Надеюсь, намек понят без лишних толкований? Отодвинувшись от его уха, чтобы отец ничего не заподозрил, я вопросительно склонил голову набок. Опытному пройдохе этого оказалось более чем достаточно.

— Д-да... Да, паренек... то есть Эш-кун. Спасибо за прелюбопытную историю. Надо бы... надо бы отблагодарить тебя за науку.

Я выразительно посмотрел на купленную связку лоскутов, а затем перевел взгляд на аккуратный отрез куда более дорогой материи. Кусок был невелик, но на хороший шейный платок или головную косынку его вполне хватало.

— М-может быть, этот отрез сгодится, Эш-кун?

— Неужели вы отдадите столь чудесную вещь? Мама будет на седьмом небе от счастья. Премного благодарен, Куид-сан.

Сделка состоялась. Трясти с него скидки впредь я не планировал, так что купец мог спать спокойно: пусть просто торгует честно, этого вполне довольно. Ну а если он по собственной воле решит расщедриться — я с чистой совестью приму подношение. В конце концов, мне всего девять лет от роду. Если взрослые дяди желают меня побаловать, глупо противиться их душевным порывам.

С довольным видом увязав покупки, я повернулся к отцу, который так и стоял столбом, хлопая глазами, и с самым невинным выражением пояснил:

— Я рассказал Куид-сану одну занимательную вещь, которую вычитал в книгах. Для странствующего торговца эти сведения оказались ценным товаром, и в благодарность он подарил мне эту ткань.

— В-вот как? И про что же там было?

— Даже тебе не открою, отец. Я ведь уже продал эту историю Куид-сану. Если так любопытно, попробуй выкупить ее обратно.

Давид явно сгорал от любопытства, однако платить звонкой монетой за пустую болтовню крестьянская бережливость ему не позволила. Впрочем, даже предложи он кучу денег, Куид ни за что на свете не пересказал бы этот разговор.

— Но куда важнее другое, отец.

— Ч-чего еще?

— Земля от чтения книг сама по себе родить лучше не станет, тут ты совершенно прав.

Подготовив почву для сокрушительного удара, я одарил родителя широкой, сияющей улыбкой:

— Зато с помощью книг можно порадовать матушку. А это, смею заметить, дело первостепенной важности.

Отец воззрился на меня так, будто я сморозил несусветную глупость. До бедняги всё еще не доходила истинная ценность книжной премудрости. Но ничего, это лишь вопрос времени. Пройдет совсем немного минут, мы вернемся домой, и матушка придет в неописуемую ярость, узнав, что он спустил на хмельное целую медную монету. И вот тогда, глядя, как я протягиваю ей дорогую городскую материю и на корню гашу семейную бурю, отец будет по гроб жизни благодарен собственному сыну.

Над главой работал:

— malstach

----------

Дно пепла. Часть 7

Перевод подготовлен командой «Звёздный Раскол» 🌌

Приятного чтения!

После случая со странствующим торговцем Куидом отец перестал придираться ко мне из-за книг. Конечно, он всё ещё ворчал себе под нос что-то язвительное, однако упрёки, не высказанные прямо в лицо, можно смело считать несуществующими. Моя нынешняя жизнь стала ещё на шаг удобнее, чему я был искренне рад.

Вот почему к священнику Фольке я отправился с легкой душой и бодрым шагом.

— Священник Фольке, вы нормально питаетесь?

— Ты мне кто, женушка, что ли?

Что этот человек вообще несёт ребёнку? Я всего лишь забочусь о самочувствии глубоко уважаемого фанатика от науки. К тому же в здешнем мире однополые браки не признают.

— Что за нелепости вы говорите?

— Да потому что от твоих придирок в ушах звенит! Ишь какой выискался — взрослому человеку указывать вздумал.

— Сначала трезво оцените собственную способность позаботиться о себе, раз уж за вас приходится переживать ребенку, а потом уже кичитесь тем, какой вы взрослый.

— Ну и языкастый же ты тип...

Если сложить мой нынешний возраст с воспоминаниями о прошлой жизни, я окажусь куда старше священника Фольке, так что удивляться тут нечему.

— Ну так как успехи с расшифровкой?

— Да никак, вообще глухо. Ни единого знака разобрать не могу.

Несмотря на эти слова, лицо священника оставалось совершенно ясным. Если вспомнить, в какой черной тоске он пребывал зимой, сейчас даже исследовательские проволочки доставляли ему искреннее удовольствие.

— Впрочем, нельзя сказать, что прогресса нет вовсе. Удалось вычленить несколько слов, которые встречаются чаще всего. Похоже на чьи-то имена.

— Вот как? Значит, попробуем зайти с этой стороны?

— Ага, начнем отсюда. Как ты и говорил, этот путь выглядит самой короткой тропой.

Некоторое время назад в беседе со священником я подал мысль: не взяться ли при расшифровке древнего языка за наиболее часто встречающиеся слова, в особенности похожие на имена собственные? Мне подумалось, что написанные фонетическими знаками элементы могут оказаться грамматическими частицами — прямо как в японском языке. Стоит вычленить существительные, и появится шанс обнаружить совпадения с текстами, дошедшими со времен Поздней древней цивилизации.

К примеру, если обнаружить имя божества, почитаемого по сей день, окружающий текст вполне может совпасть с ныне существующими священными строками. В таком случае дешифровка совершит колоссальный скачок. Чрезвычайно разумный метод.

Разумеется, додумался до этого не я — лишь применил крупицы знаний, услышанные в прошлой жизни. Лично у меня ни за что не хватило бы терпения бросить вызов бескрайнему океану непостижимого древнего наречия. Терпения вам и удачи, иномировой господин Шампольон.

— Ну а ты какую книгу собираешься сегодня взять?

— Позволите мне сперва немного повыбирать?

— Само собой, уговор есть уговор.

Священник Фольке с усмешкой кивнул, и я тоже улыбнулся. Приятно вспомнить, с чего всё начиналось.

Взяв из его покоев несколько томов, я опустился на скамью в молельном зале и принялся читать. Сегодня хотелось взять не художественную литературу, а что-то для общего развития. Правда, границы этого «развития» простирались до бесконечности, поэтому следовало бегло оценить содержимое, прежде чем сделать окончательный выбор.

Путевые заметки и автобиографии знати выглядели весьма занятно: вместе с изрядной долей вымысла там можно было почерпнуть широкие познания о мире. С другой стороны, к моему удивлению, здесь нашлись и прикладные труды по земледелию, кузнечному делу и строительству. Видимо, часть наследия древних цивилизаций всё же передавалась из века в век. Хотя тех, кто способен прочесть эти книги, в деревне попросту нет, а грамотные люди подобным ремеслом не занимаются, так что вся польза от них сходит на нет.

Я как раз наткнулся на нечто вроде ботанического атласа и перелистывал страницы, когда в зале появился новый гость. Визиты в церковь вне праздничных служб были редкостью. Подняв глаза, я увидел свою сверстницу.

— О, Майка-сан. Добрый день.

Осторожно заглядывая внутрь, на пороге показалась Майка.

— Д-добрый день, Эш-кун.

Похоже, приходить в церковь одной для неё было в новинку, оттого она и выглядела такой скованной. Обычно Майка встречала всех ясной улыбкой и здоровалась звонко, пользуясь огромной популярностью среди деревенских мальчишек. Впрочем, статус дочери старосты тоже вносил свою лепту.

Глядя на её растерянное лицо, выражавшее полнейшую нерешительность, я ободряюще улыбнулся:

— Ты к священнику Фольке? Он у себя, во внутренних покоях.

— С-спасибо. Д-да, именно... э-э-э...

Не зная, как поступить дальше, Майка принялась теребить собранные в конский хвост волосы. Этот исполненный робости жест казался настолько трогательным, словно передо мной был ребенок, которого впервые отправили одного за покупками. И всё же стоять и пялиться на неё с ухмылкой было бы верхом бессердечия. Как человек благовоспитанный, я обязан был прийти на помощь.

— Если хочешь, я могу позвать его?

— А, нет!

Мой спасательный круг тут же пошел ко дну: Майка испуганно замотала головой и замахала руками. В состоянии крайнего волнения люди почему-то рефлекторно начинают именно с категорического отрицания. Знакомая картина. Майка, видимо, тут же осознала свой конфуз: на мгновение оцепенев, она густо покраснела и поправилась:

— И-извини. В смысле... если тебе не трудно, позови, пожалуйста...

— Слушаюсь, юная госпожа.

Пожалев смущенную девочку, я отозвался с легким шутовством, желая немного разрядить обстановку. Однако дурашливый тон неожиданно ударил по мне самому: от собственной наигранной манерности по спине даже пробежал холодок.

— Священник Фольке, к вам пришла Майка-сан. Кажется, у неё к вам дело.

— Майка? — из жилой комнаты, озадаченно склонив голову, вышел священник. Похоже, он и сам не понимал, зачем она пожаловала. — Здравствуй, Майка. Что тебя привело?

Голос Фольке звучал непривычно мягко. Не слишком ли разителен контраст по сравнению с тем, как он обращается ко мне? Меня-то он запросто клеймит сопляком. Значит, следом за образом священника-мертвеца примеряем амплуа священника-лоликонщика?

— Ну... это... я тоже хотела попросить вас... научить меня грамоте... — едва слышно пролепетала Майка, заливаясь краской до самых ушей и украдкой косясь в мою сторону.

К слову, в деревне уже знали о том, что я умею читать. При столь регулярных визитах в церковь разговоры о моих занятиях неизбежно разошлись по округе. Без сомнения, эта молва дошла и до ушей Майки. Для семьи старосты, члены которой как раз обязаны владеть грамотой, успехи сына простого крестьянина наверняка стали уколом по самолюбию.

В моём присутствии ей, должно быть, невероятно неловко. Священник Фольке тоже уловил суть: покосившись на меня, он понимающе закивал.

Постойте. Нечего так двусмысленно расплываться в ухмылке! А если раните невинное девичье сердце? Это я здесь аномалия, а большинство жителей деревни отроду никакой грамоте не учились.

— Раз такое дело, я помогу тебе как священник. В конце концов, это прямая обязанность служителя церкви.

Удивительно, с какой готовностью Фольке дал согласие. Меня-то он поначалу вообще учить отказывался! Да и сейчас с головой погружен в древние письмена. Зная его потрясающую неприспособленность к жизни — пусть и совсем иного толка, чем у моего бати, — я невольно забеспокоился, действительно ли он настроен преподавать.

— Вот и славно. Священник Фольке прекрасно всё объясняет, — громко поддержал я, на всякий случай отрезая ему пути к отступлению.

Держись, юная Майка. Трудностей предстоит немало, зато книги, которые откроются тебе потом, воистину прекрасны.

Однако следующая фраза священника внезапно встала поперек всех моих расчетов.

— Вот только когда у меня будут другие дела, учить я не смогу. Но нам сказочно повезло: наш Эш тоже отлично умеет читать и писать.

Это ещё с какой стати?!

— Да, прекрасная мысль! Вы ведь ровесники, вам куда проще поладить. Идеально выходит. Эш, ты ведь тоже так думаешь?

Постойте. От такого предложения Майке же будет невыносимо неловко!

— Д-да, пожалуй... Если священник Фольке будет занят, я могла бы спросить у Эша-куна...

Вот, полюбуйтесь: слова даются бедняжке с колоссальным трудом. Я судорожно пытался подобрать спасительную фразу, но священник не оставил мне ни единого шанса, молниеносно подведя итог:

— Вот и договорились. Полагаюсь на тебя, Эш. Как-никак, ты мой первый ученик!

— О-о, какая честь быть первым учеником. Выходит, вы теперь мой учитель?

Ну и чурбан. Вот потому-то вы давно вышли из брачного возраста и до сих пор сидите бобылем, драгоценный наставник, уверенно держащий курс на смерть в полном одиночестве.

Над главой работал:

— malstach

----------

Дно пепла. Часть 8

Перевод подготовлен командой «Звёздный Раскол» 🌌

Приятного чтения!

Священник Фольке — этот «учитель», мчащийся прямым экспрессом к одинокой смерти, — поступил просто бессовестно.

На следующий же день начались занятия барышни Майки, вот только учить её с бухты-барахты поручили мне. Никаких священных служб на горизонте не маячило, так что единственной обязанностью этого человека оставалась расшифровка древних текстов. Чистейшей воды саботаж церковных обязанностей! Едва успевшая закончиться священная война грозила разгореться с новой силой. Впрочем, для партии войны нашлась весомая выгода, остудившая боевой пыл, так что священную войну удалось чудом предотвратить: из дома старосты в нашу семью передали весть о принятом решении. Тот самый отец, вечно брюзжавший и цедивший колкости всякий раз, когда заставал меня за книгой, на сей раз сам отпустил меня в церковь, велев не надрываться на хозяйстве.

Какое же облегчение! Физической работы сегодня досталось меньше обычного, голова оставалась свежей, и я наконец-то мог выкроить время для чтения, пусть даже попутно приходилось кого-то учить. Если подумать о положении барышни Майки, ситуация отдавала неловкостью, но над этим пустяком можно было лишь посмеяться.

— Ну что ж, для начала попробуем вот так?

— У-угу... Пожалуйста, помоги мне, Эш-кун.

Барышня Майка все еще заметно нервничала, поэтому я старался улыбаться и говорить как можно мягче. Первое впечатление о человеке почти целиком строится на внешнем виде, а остальное довершает голос. Суть же беседы под влиянием этого впечатления способна меняться до неузнаваемости, так что о содержании можно думать во вторую и третью очередь — по крайней мере, так подсказывали обрывки памяти, оставшиеся от прошлой жизни.

— Говорят, разным людям подходят разные методы, но давайте для начала возьмем ту же книгу, по которой занимался я.

— Ты тоже по ней учился, Эш-кун?

— Да. Это первая книга, которую я одолжил у священника Фольке... точнее, у учителя Фольке.

Правда, он лишь одолжил мне её, так ничему и не научив, — тоже мне учитель, ирония да и только.

Я протянул барышне Майке ту самую книгу праздничных молитв — драгоценный список, собственноручно составленный учителем Фольке. Девочка бережно приняла её и с благоговением уставилась на тонкую тетрадь.

— Книга, по которой учился Эш-кун...

Казалось, её взгляд искрился неподдельной решимостью. Прямо сейчас она делала первый шаг к тому, чтобы научиться читать. Это трепетное волнение перед задачей, которая прежде казалась невозможной, — я прекрасно понимал её чувства. И пусть меня втянули в эту затею против воли, а особого рвения я поначалу не испытывал, при виде подобного воодушевления энтузиазм волной поднялся и во мне.

— В этой книге записаны священные слова, которые учитель Фольке обычно читает во время празднеств. Вы их наверняка уже слышали, поэтому и запомнить будет куда легче — оттого я её и выбрал.

— В-вот как... Здорово.

— Да просто в голову пришло, ничего особенного.

Не хватало еще, чтобы она восхищалась такой ерундой. Куда важнее без лишних заминок перейти к уроку.

— Думаю, лучше всего начать со слов, которые вам ближе всего или больше знакомы на слух. Есть у вас любимые фразы?

— Эм... Ну, например, слова, которые ты сам выучил самыми первыми, Эш-кун...

— Что ж, пожалуй, вот эта.

Это была элементарнейшая молитвенная фраза. Случись что-нибудь хорошее, её выкрикивали примерно с тем же чувством, с каким кричат восторженное «Ура!». Сам я религиозным благочестием не отличался, поэтому пользовался ею крайне редко.

— Тогда пусть будет эта. Можно?

— Если вас устраивает, Майка-сан, то я только за. Давайте разбирать её знак за знаком.

Для начала решено было взять строку «Могучий Волчий Бог». Я читал вслух, ведя пальцем по строке, чтобы показать, какой знак какому звуку соответствует:

— Вот этот знак читается как «та», следующий — «ку», а дальше по порядку идут «ма», «си», «ки», «ро», «у», «си», «н».

Поймет ли она такие объяснения? Я взглянул на девочку, склонившуюся над книгой рядом со мной. На скорый прогресс рассчитывать не приходилось, и барышня Майка действительно не поспевала: она смотрела на меня совершенно потерянным, отсутствующим взглядом.

— Давайте разбирать по одному знаку за раз. Вот этот — «та»... Майка-сан?

— А, д-да. Значит, вот это — «та»?

— Именно так, все верно. Дальше идут «ку», «ма», «си», «ки»... Считается, что Волчий Бог наделен несокрушимым здоровьем и сильным телом, поэтому ему часто молятся, когда рождаются дети или предстоит тяжелый труд.

Решив, что перегружать её всем сразу не стоит, я попытался разбавить урок пояснением по теме. И тут...

— А-а... Так вот что значит «могучий»...

С неподдельным изумлением на лице она пробормотала нечто, заставившее опешить уже меня.

Вот оно как. Значит, объяснять придется с самых азов — даже значения слов?

В то же мгновение, когда эта мысль промелькнула у меня в голове, с лица барышни Майки схлынули краски. Похоже, она осознала, какую наивность сморозила вслух, и теперь сгорала от стыда. Мне потребовалось изрядное усилие воли, чтобы удержать лицо и не выдать замешательства. Мелькни сейчас у меня опешившее или разочарованное выражение перед растерянным ребёнком — я лишь глубоко раню её. Пусть даже сейчас я и сам был ребёнком одних с ней лет.

Не зная, насколько убедительно выгляжу со стороны, я продолжил беседу максимально бодрым тоном, сделав вид, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло:

— Кроме того, стойкий дух и твердое сердце тоже называют могучими.

— В-вот как... Эм-м...

— Спрашивайте обо всем, чего не знаете. А если я сам не смогу ответить, мы просто вместе пойдем и спросим у учителя Фольке.

Если она решит, будто не знать чего-то постыдно, дальнейшая учеба зайдет в тупик, так что приходилось изо всех сил сглаживать неловкость.

— А... как насчет «Мудрого Обезьяньего Бога»?..

Старания не пропали даром: барышня Майка решилась спросить сама. Девочка все еще смущалась, но если двигаться вперед шаг за шагом, со временем между нами сложатся доверительные отношения, и она перестанет стесняться вопросов.

— «Мудрый» означает умный, рассудительный. Когда берешься за такую учебу, пожалуй, стоит помолиться Обезьяньему Богу, чтобы он поделился хотя бы крупицей своего ума.

— Вот оно как... Тогда, наверное, мне тоже стоит помолиться?

Барышня Майка, пусть еще немного скованно, но уже застенчиво улыбнулась. Я ответил ей столь же тепло.

Какое счастье. Препятствий на пути предвиделось куда больше, чем казалось поначалу, но дело вроде бы шло на лад, и с сердца наконец отлегло. В таком духе я обязательно добьюсь того, чтобы и барышня Майка научилась читать. В конце концов, это стало ясно еще тогда, когда священник Фольке завел речь о расшифровке древнего языка: иметь рядом человека, способного разделить твои интересы, — истинное удовольствие.

Над главой работал:

— malstach

----------