Несущий свет

ЧАСТЬ I. ЦИРК. Отверженный

ЧАСТЬ I. ЦИРК

Да, и если какой-нибудь бог погубит меня в винно-темной пучине, я выдержу...

Ибо я уже много выстрадал, и немало потрудился в опасностях волн и войны.

Пусть это будет добавлено к сказанию о них.

Гомер

1. Дэрроу. Отверженный

Наше солнце плывет во тьме, окруженное спутниками, сделанными из мусора.

Давным-давно, когда планеты были переделаны человечеством, мусор, образовавшийся в результате их терраформирования, был спрессован орбитальными уплотнителями в сферы размером с Луну и вытолкнут в сторону Солнца. Захваченные гравитацией ее массы, большинство этих мусорных лун завершили свой многовековой похоронный марш в ядерных кострах Солнца, но несколько сотен отстающих всё еще находятся в круге своей окончательной гибели.

Привязанный к бесплодному ландшафту забытой мусорной луны, когда-то занесенной в каталог как Марчер-1632, потерпевший кораблекрушение корвет Архимед прячется в тени, отбрасываемой пустынным уступом высотой в километр. По кораблю ползают марсианские рабы, ставшие солдатами, а затем потерпевшими кораблекрушение. Наши сварочные горелки бьются о корпус. Наши скафандры – вонючие болота. Мы находимся в двухстах миллионах километров от дома, а я изнываю от пота, тошноты и недовольства.

Этот чертов Беллона. Это высокомерное, несравненное аурейское дерьмо.

Я сломаю ему колено, если еще раз его увижу. Это он должен быть на этом корпусе. Я бы сказал ему об этом в лицо, но он взял единственную реликвию в ангаре базы, которая еще могла летать, и удрал с Аурой, своей Розовой сообщницей, пока я спал. Он записал небольшое сообщение, велев мне позаботиться о своих ранах, и оставил после себя беспорядок – свой покалеченный корабль, чтобы мы его починили. Ублюдок.

Более десяти лет, проведенных вдали от воздушных усыпальниц Олимпии, мало что сделали для того, чтобы приглушить потрясающий талант Кассия к снисходительности. Хуже всего то, что, в типичной для Кассия манере, он чертовски не торопится. Вот уже шесть недель, как он отправился в Стархолд – эклиптический торговый пункт между орбитами Меркурия и Венеры, чтобы доставить нам гелий, необходимый для Архимеда. А я здесь: либо тоскую на старой базе Сынов Ареса, спрятанной в брюхе мусорной луны, либо прилепился к борту его корабля, как трудолюбивая ракушка, коротающая дни напролет, зная, что время на исходе.

Аид, возможно, оно уже истекло.

Отрезанный от связи с внешним миром, я не имею возможности узнать о ходе начатой мною войны. Неизвестно, удалось ли Виргинии и Виктре противостоять объединенной силе Золотых Окраины и Центра. Неизвестно, вернулась ли Сефи в Республику или Лисандр воспользовался моим поражением на Меркурии как лестницей к Трону Зари.

Неизвестно, сжег ли враг уже Марс, мою семью, мой дом.

Я думаю о Марсе, о его высокогорных болотах и шепчущих лесах...

Нет. Виргиния велела мне терпеть.

Я уже был в заточении. Я знаю, что должен прогнать мысли о доме, пока они не превратили меня в обломки. Уже не в первый раз я пытаюсь найти убежище в гневе. Я хочу драки. Мне нужна драка. Так уж я создан для вечной тщетной борьбы. Но вместо борьбы, вместо движения вперед, которое успокаивает мою беспокойную натуру, всё, что я получаю, – это монотонный гул генераторов и сгущающиеся дни, череду бесконечной рутины.

Я начал эту войну. Другие ее заканчивают. Я должен сбежать. Аталантия должна умереть. Атлас должен умереть. Лисандр должен умереть. Я представляю, как каждый из них корчится передо мной, мои уши глухи, моя рука вырывает из них жизнь, а глаза наливаются кровью.

Жестокие фантазии ничуть не облегчают моего опустошения. Гнев, который когда-то заставлял планеты трепетать, теперь беззуб. Лишенный своего мифа из-за неудач, лишенный своей армии из-за ошибок, лишенный своих друзей и семьи из-за требований, которые я предъявлял к ним, я знаю, что ненависть не вернет того, что я потерял, и не восстановит того, что я сломал.

Солнце бушует уже 4,6 миллиарда лет. Я бушевал шестнадцать. Неудивительно, что у солнца больше топлива. Даже мой гнев на Кассия кажется перформативным. Я больше не могу его поддерживать, не могу питать этот бесконечный гнев на себя и на всех. Не после того, что я сделал.

Я спасся с Меркурия, сохранив жизнь, но это стоило мне Свободных легионов и того, что осталось от моего самоуважения. Я привел детей Марса на далекую планету, обещая, что мы сможем закончить войну, но бросил их врагу, чтобы спасти собственную шкуру. Мое сердце погребено вместе с моей армией в этих песках. Но мое тело продолжает идти вперед, как и должно идти, невзирая на руины, которые оно оставляет после себя.

С тех пор как я бежал с Меркурия со своей небольшой группой выживших, всё пошло наперекосяк. Кассий вызволил из Гелиополиса едва ли две сотни из нас, но это не было чистым побегом. Преследуемые факельными кораблями Гриммусов, мы пропустили встречу с флотом Телеманусов. Мы упустили свой шанс вернуться домой. Мы едва успели заскочить на базу на Марчере, прежде чем Кассий взлетел.

Тишину нарушает болтовня других сварщиков. Один рассказывает анекдот. Этот достаточно смешной, что я перестаю себя корить. Я прислушиваюсь к другим голосам. Они напоминают мне болтовню бурильщиков в туннеле над моим сверлом-щупальцем[1] в Ликосе. Их злые шутки успокаивают меня, и я мысленно возвращаюсь к потрепанной книге, которую Аура оставила в шлеме моего скафандра, прежде чем ускользнуть с Кассием.

В записке, оставленной Аурой, говорилось, что книга стала для нее путем через тьму рабства на Окраине. Я был зол после ухода Ауры и Кассия и чуть не использовал книгу как туалетную бумагу. Но мне всегда казалось, что Розовые – самые угнетенные из всех Цветов, и их бедственное положение наделяет некоторых из них сверхъестественной внутренней силой. Эви и Теодора научили меня этому. Поэтому, скорее из уважения к ним, чем к Ауре, я прочитал первую страницу. Меня раздражала непрозрачность текста. Это было похоже на книгу по гаданию, повторяющую общепринятую мудрость в эзотерических метафорах. Тем не менее, я вспомнил несколько строк, которые показались мне подходящими.

«Путь состоит из множества камней, которые выглядят одинаково. Наступив на зло, не останавливайтесь и не смотрите вниз, потому что до добра всего один шаг. Следующий может принести гибель, следующий – радость, но эти камни – не пункт назначения, а лишь путь к концу пути».

Я размышляю над этим, пока привариваю новую панель к корпусу. Может быть, это всего лишь ступенька. Может быть, это место – не погибель. Может быть, это подарок судьбы.

По правде говоря, я должен был умереть на Меркурии. Правда в том, что всё, что было после этого ада, – подарок, даже это место. Может, это и утомительно – ремонтировать старинный пятидесятиметровый корвет, используя только ручные инструменты, но труд, как я полагаю, дает человеку цель. Каждая приваренная панель – это шаг вперед. Каждый шаг вперед приближает меня к моей семье. Как только Кассий вернется с гелием, необходимым для реактора, и как только Харнасс действительно починит реактор, мы отправимся домой.

Может быть, сегодня я прочту еще одну страницу.

Но я упрямый ублюдок, так что, может, и нет.

Мой интерком трещит:

― Сварщик-23, вы зарегистрированы?

Я убираю фонарь в кобуру и отступаю на линию безопасности.

― Сварщик-23. Игнорируйте свой экзистенциальный ужас и ответьте...

― Сварщик-23 зарегистрирован. Что случилось, Тракса? Опять сыпь?

Не найдя ни одного костюма, достаточно широкого для ее огромных бедер, Тракса застряла внутри базы. Ежедневно воинственная женщина ворчит, что предпочла бы почетное самоубийство, которое она намеревалась совершить в Гелиополисе, ежедневной монотонности управления сменой.

― Солнце взойдет через тридцать минут. Будь умницей и обуздай свой отряд, пока вы не сварились в своих костюмах.

Я оглядываюсь через плечо на восточный изгиб мусорной луны.

― Рановато, нет?

― Архимедова масса ускоряет вращение луны. Мы все знаем, что ты прогуливал физику, но поверь мне, иначе к завтрашнему дню твой член будет похож на гидру. Ты и так тяжелый.

― Мы можем закончить корпус в эту смену, – говорю я.

― Следующая смена также может закончить. Без гелия и починки реактора всё равно никуда не денешься. Заканчивай.

С ворчанием я соглашаюсь и зову свою команду заканчивать смену. Пока я считаю головы, сварщики разбегаются по своим страховочным линиям обратно на базу. Когда последняя из них оказывается на месте, я спускаюсь вниз по корпусу, продвигаюсь к базе и спускаюсь воздушному к шлюзу.

У края шлюза я останавливаюсь и делаю то, чего не делал за все свои сварочные смены. Я смотрю на скалистый горизонт. Тонкая полоска солнечного света огибает мусорную луну. Она деформирует пеструю поверхность наружу теплом, инвертируя кальдеры расширения до извержения пыли и токсичного газа. Пыль и газ скапливаются вокруг зелено-черного пластика, а затем тянутся за луной, образуя хвост из мерцающих частиц.

Я видел то, что не суждено увидеть Алому шахтеру – невыразимые ужасы, невозможную красоту. Вещи, из-за которых хвост частиц может показаться обыденностью. Но сегодня я чувствую себя немного иначе. Немного больше желания увидеть красоту здесь, на этой ступеньке. Может быть, дело в книге. Может, это радиация. Что бы это ни было, я чувствую, что сегодня у меня достаточно сил, чтобы посмотреть в другую сторону, мимо теневого плеча Архимеда на простор звезд вдалеке, где мои глаза останавливаются на тусклом, румяном свете.

Дом.

Пространство пусто и безмолвно, но моя память полна и богата звуками дома. Я закрываю глаза и слышу шепот божественных деревьев, рокот Термического моря, биение крыльев грифонов, крики Виктры на Софокла, гогот Севро над своими девочками, звон и жужжание Пакса, возящегося в гараже, голос моей жены.

На какое-то мгновение я вижу обещанный рассвет, мое возвращение на Марс, в мой дом. Но потом всё исчезает. Луна повернулась к солнцу. Свет проникает сквозь мои веки, пока не становится слишком ярким даже для моих золотистых глаз. Пришло время спускаться.

[1] Ориг. clawDrill

Книга

2. Дэрроу. Книга

Если Меркурий – это вечная лобовая атака на нервы, то Марчер-1632 – это медленная осада разума.

Старая база Сынов Ареса – клаустрофобное, спартанское сооружение. Построенная внутри Марчера, чтобы дать ранним рейдерам Сынов скрытую гавань для преследования венерианских работорговцев, база была заброшена одиннадцать лет назад, когда ее гарнизон присоединился к моему флоту в нашем отчаянном нападении на Луну. Восемь месяцев назад мы добрались до базы и обнаружили, что в коридорах холодно и пусто. Запустив генератор на солнечных батареях, мы восстановили обитаемость базы. Мы нашли запасы воды и калорий, когда они были нам особенно нужны. Но температура и гравитация остаются низкими, а враждебная радиация за свинцовыми стенами заставляет нас чувствовать себя в осаде. Мы так и выглядим. Худые, бледные, несмотря на солнечные ожоги Меркурия на наших лицах. Почти все мы лысые, а те, кто может, носят бороды в память о Рагнаре.

Отстраненные от войны, слепые к передвижениям друзей и врагов, отрезанные от всякой связи с домом, беспокойство – наш непрекращающийся рефрен и рутина – наше единственное спасение.

Я беспокоюсь за своего сына, когда вместе с командой выхожу из корабля, сжимая в руке ключ от гравибайка, который Пакс дал мне перед отлетом с Луны, как сжимал обручальное кольцо Эо в Ликосе. Я беспокоюсь за Виргинию, пробираясь по узким, вырезанным сверлами коридорам в столовую. Я беспокоюсь за Севро – он пропал, когда Луна пала под натиском «Вокса», – пока поглощаю сублимированную аминокашу. Остальные, такие же лысые, как и я, беспокоятся о своем. О своей любви. О доме. О потерянном времени. Потерянных мирах. Вместе мы создаем море беспокойства под тусклым химическим светом. Мы пытаемся скрыть это беспокойство друг от друга, словно это что-то темное, тайное и постыдное. Как и все погибшие солдаты, мои выжившие устали и молчат, за исключением тех случаев, когда они ведут себя нелепо, легкомысленно или сквернословят. Искренность можно найти только в неловком молчании или в тихие моменты, когда лира Ауры наполняет столовую песнями Окраины, которые почему-то напоминают нам о наших собственных домах.

Уже не в первый раз я скучаю по ее песням. С тех пор, как они с Кассием уехали, всё стало по-другому.

Я быстро ем, убираю поднос, желаю спокойной ночи своим солдатам и борюсь с желанием снисходительно пошутить, чтобы получить улыбку. Они знают, что я оставил их друзей умирать из-за своих ошибок. И они знают, что в следующем цикле я снова заставлю их работать до полусмерти. Такова моя работа. Если не использовать машину, она ломается. Как Сыны Ареса, когда мы ввели их в состав вооруженных сил Республики, как эта база. Но если что-то используется слишком часто, оно ломается, как Орион на Меркурии. Как Севро после Венеры. Лидерство – это сложный путь, особенно когда ты проигрываешь.

Заглянув в механический цех базы, чтобы получить отчет о проделанной работе от Харнасса, я обнаруживаю Оранжевого императора, сгорбившегося над деталями реактора Архимеда в компании целой толпы механиков. Он похож на обезьяну с большими костяшками пальцев и носом пьяницы. Его борода более густая, чем моя собственная, и пронизана сединой. Гаечные ключи и автоприводы гремят на заднем плане, когда он подходит, чтобы поговорить со мной.

― Кадус.

― Дэрроу. Слышал, корпус готов к старту, – говорит он.

― Почти. Третья смена получает честь закончить. Это займет у них не больше получаса. Ты уверен, что покрытие будет устойчиво к датчикам? Мы вернемся домой только в невидимости.

― Теоретически так и будет, если только мы не слишком сильно разбавили покрытие, – говорит он. ― Мы на пути к финишу сразу за вами.

Я сияю.

― Правда? Тот пробный запуск не показался мне слишком удачным...

― Это потому, что ты не инженер. Если мы получим необходимый гелий, Архимед будет готов к полету, когда вернется Беллона. Если, конечно, Беллона не пытают в сфере скорби Гриммусов.

― Ты, наверное, единственный, кто думает, что он намерен вернуться, – говорю я, оглядывая его людей.

Он пожимает плечами.

― Нас бы сейчас не было, чтобы сомневаться в нем, если бы он не спас нас на Меркурии. Но меня беспокоит, что он послушный слепец. Нам следует быть осторожнее с этой его Розовой.

― Не то, чтобы это нас касалось, но я не думаю, что они спят вместе, – говорю я.

Он шокирован.

― Правда? Этот человек совершенно одурманен.

― Не думаю, что у него есть право голоса в этом вопросе, – отвечаю я.

Кассий рассказал мне историю о своем побеге с Окраины после того, как мы приземлились на Марчере. Вместе с Лисандром он был пленником Окраины и был вынужден участвовать в серии нечестных поединков на Ио. Впечатленный Кассием, Диомед ау Раа сфальсифицировал его смерть, чтобы защитить его после того, как он выжил в поединках. Диомед спрятал Кассия в своем поместье на соседней Европе, приняв его досрочное освобождение – обещание не бежать, пока война не будет закончена. Аура, гетера из Дома Раа, помогла Кассию бежать из поместья Диомеда на корабле Архимед. Она заявила, что симпатизирует Республике. Вместе они поспешили вернуться в Центр, чтобы предупредить Республику о планах Окраины вступить в войну. Они опоздали. С тех пор она служила Кассию в качестве члена экипажа.

― Даже если они не трахаются, если она выглядит как дриада, поет как сирена, говорит как оракул и имеет чертово алиби, это еще не значит, что она не Криптея.

― Если бы она была из разведки Окраины, мы бы уже были мертвы, – говорю я. Называть Криптею «разведкой Окраины» – это комплимент. Безусловно, разведывательная работа – часть их обязанностей. Но самая коварная обязанность Криптеи – поддерживать иерархию в Доминионе любой ценой.

― Если только она не ведет Криптею к нам прямо сейчас. Надо признать: даже для гетеры Раа она обладает разнообразными навыками. Медицина. Инженерное дело. Не совсем то, что нужно куртизанке.

Мои глаза сужаются.

― Ты ведь разговаривал с Брюзгой, не так ли?

Он гримасничает.

― В последнее время он любит поговорить. Сеет сомнения, как будто это его работа. Может, тебе стоит его проведать?

Я не знаю, могу ли я сказать что-нибудь еще, что вытащит Брюзгу из его депрессии. Мне приходит в голову мысль. Может быть, он будет более восприимчив к книге Ауры, чем я. Он ведь тоже читатель. Я хлопаю Харнасса по плечу и направляюсь к двери. Я окликаю его:

― Кадус, если ты считал Ауру Криптейей, зачем ты сделал ей лиру?

Перед тем как уйти с Кассием, Аура играла на своей лире и пела песни своих сфер войскам после ужина. Харнасс не пропускал ни одного выступления.

― Это было для войска, – лжет он, краснея.

* * *

Я говорю себе, что проверяю Брюзгу, чтобы поддержать его, но на визит меня вдохновляет собственное одиночество. Из всех моих выживших он единственный, кто делится воспоминаниями об Училище. Я просто хочу, чтобы старый член моей стаи зажег искру нашей славы.

Взяв из процессора два термоса с разбавленным кофе, я прихватываю из своей комнаты тренировочный набор и книгу Ауры и пробираюсь по верхнему лабиринту базы к отсеку связи. Я нахожу Брюзгу, купающегося в экранах компьютеров под термоодеялами рядом со своим обогревателем. Он больше похож на ожившую стопку белья, чем на легенду, которой он является. Это разбивает мне сердце.

Брюзга – человек, не пользующийся уважением публики, потому что его жертвы всегда оставались в тени. К его большому сожалению. Любитель светской жизни, он завидует славе Коллоуэя Чара или Севро. Когда я встретил его в Училище, он был уродливым, ленивым и нахлебником. Он и сейчас нахлебник и скорее отрубит себе яйца, чем заплатит за выпивку. Но после трех лет, проведенных в тылу врага, после того как Микки сваял его, а Теодора дала ему новую личность, чтобы проникнуть в легионы Праха, никто больше не мог называть его ленивым.

Поначалу он был в восторге от своей тайной миссии. Хронически неуверенный в себе, Брюзга вышел из послеоперационной палаты Микки широкоплечим, с грубоватым римским лицом и подбородком почти таким же красивым, но чуть более крупным, чем у Кассия. И я никогда не видел человека, который бы наконец чувствовал себя в своей шкуре.

― В форме, приятель. Я выгляжу чертовски подходящим для того, чтобы размазать всю балетную труппу. Беллона, что? Легионы Праха, а вот и я, – сказал он, принимая олимпийскую позу. Он был обнажен. Великолепные пропорции. Теодора даже зааплодировала.

Но что теперь? Теперь Брюзга снова уродлив, и он ненавидит это. При падении Гелиополиса с него сняли скальп, и он потерял ногу. Синюшный шрам, начинающийся чуть выше бровей, он прикрывает шерстяной шапочкой, но на складе базы нет протезов, поэтому он обходится пластиковой накладкой, набитой пенопластом, которая крепится к культе.

Мое командование погубило этого человека. Дважды. Горечь просачивается сквозь каждое его слово, но он был рядом со мной в Гелиополисе перед тем, как тот пал. Он помог мне справиться с отчаянием. Так что я могу переварить его горечь.

― Есть новости от Беллона? – спрашиваю я, передавая ему кофе.

Он не благодарит меня.

― О, сегодня мы будем называть Обезглавливателя Ареса его настоящим именем? – Он хмурится. ― Увы, нет, Подбородок и Сирена по-прежнему своенравны.

― Тебе всегда нужно об этом напоминать? – спрашиваю я.

― Да ладно. Вчерашний разговор был таким веселым. У тебя было много прилагательных для беспомощного придурка, птичьего перебежчика... Даже несколько наречий.

― Я был...

― Озлобленным и пьяным? – спрашивает он. ― Ты весь в гневе, когда злишься и напиваешься. Честно говоря, я думаю, что эта война была бы выиграна, если бы ты всё время был таким, но тогда, боюсь, мы с тобой будем властвовать над автаркией.

Он хихикает над своей рифмой, над своим жаргоном, противоположным по происхождению, которое было низким.

― Давайте будем откровенны, все всю жизнь горько переживают из-за Беллона. Разве этот гнилой Адонис не раскрыл все карты?

― И растерял их все, – добавляю я.

― Кроме этой ямочки на подбородке. О, покрытые росой долины, которые он исследовал. Я бы отдал всё свое королевство, чтобы стать волоском на этом подбородке[1]...

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не опустить взгляд на ямочку на его подбородке. В отличие от остальных, он по-прежнему чисто выбрит.

― Есть что-нибудь на датчиках? – спрашиваю я.

― Никак нет, о лысый и бородатый сеньор. – Он обхватывает термос обеими руками, чтобы согреться. Ногти на обоих пальцах обкусаны до черноты. ― Радар и лидар всё еще в шлаке. Пытался соорудить фильтры для процеживания супа – вы все это знаете. – Он грызет кофейную палочку, глотает кофе и откидывает голову назад. ― Рутина, может, и помогает тебе сохранить рассудок, но меня ты сводишь с ума.

― Ты уже три дня не выходишь из этой комнаты, – говорю я и киваю на его ведро с помоями. ― Твой декор начинает напоминать Севро.

Он оглядывается по сторонам.

― Никакого нефрита. Никаких золотых стен. Ни шелка. У меня нет ничего общего с тем логовом дезертира.

― Брюзга, ты же знаешь, что он сделал то, что считал правильным.

Брюзга сплевывает на землю.

― Я провел три года среди социопатов Аталантии, защищая интересы Республики, пока он сосал Золотую королевскую сиську. Посмотри на мою награду. – Он снимает шапку, чтобы показать свой изуродованный скальп. ― Пока мы умирали, Севро бежал домой. А я здесь жду, когда эта Розовая приведет пылеходцев прямо к нам.

― Она, конечно, что-то такое, но она не Криптея, – говорю я.

Он хмурится.

― Тогда кто же она?

Я думаю о навыках Ауры, о книге, о том, как она иногда наблюдает за мной, словно судья.

― Надеюсь, друг.

― Будем молиться, что ты прав. Потому что они где-то там, охотятся на нас. Они захотят отрубить тебе голову за то, что ты уничтожил верфи Ганимеда. Тебе и Виктре. А пылеходцы никогда не останавливаются, пока не найдут свою цель.

Я разделяю уважение Брюзги к отрядам преследователей Окраины, но не к его взволнованному тону. Было бы почти иронией судьбы, если бы они нашли нас и притащили меня обратно на Окраину, чтобы я расплатился за свои грехи. Но не из-за них и не из-за Ауры Брюзга гадит в ведро, боясь покинуть сенсорную станцию. Не из-за Аякса ау Гриммуса, который был ближе всех к тому, чтобы обнаружить нас, когда его эсминец, Пантера, пять месяцев назад пронесся в пятидесяти тысячах кликов от нас. По праву, Брюзга боится только самого Страха.

Я ему сочувствую, потому что я тоже.

― Атлас на нас не охотится, – говорю я.

Он смотрит на меня, как Пакс, когда я бужу его от плохого сна.

― Наш след простыл. По отношению к Системе мы меньше, чем зоопланктон на спине криля во всех морях всех миров вместе взятых. Даже если Атлас не считает нас мертвыми, он не станет тратить время на поиски.

― Не тогда, когда он знает, куда мы хотим попасть, ты имеешь в виду, – пробормотал Брюзга. Может быть, это был не тот вывод, к которому он пришел. ― Черт, босс. Даже если Беллона вернется с гелием... домой плыть долго, а мы – в самом низу пищевой цепочки. Если вражеские патрули нас заметят... бежать будет некуда. Корабли Окраины быстрее нас. Не то чтобы это имело значение. Большинство парней и девушек всё равно думают, что Марс уже пал.

― Мне нужно, чтобы ты перестал поощрять их пессимизм. Ты – Упырь. Люди ждут, что ты будешь задавать тон. И я тоже. Кроме меня, ты здесь единственный представитель старой стаи.

― Стая? Двое – это не стая, приятель. Двое – это мусор, кружащийся вокруг стока. – Он оглядывает меня. ― Ты всё отрицаешь, босс. Боишься взглянуть фактам в лицо. Сефи и ее Народ бросили Свободные легионы, чтобы захватить королевство на Марсе. Белого флота больше нет. Орион мертва. Свободные легионы превратились в пыль. Сенат обрек нас на смерть. Виргиния не отправила подкрепление на Меркурий. Севро бросил нас ради своей маленькой Золотой семьи. Клоун и Крошка сбежали. С нашей стаей покончено. Наша армия гниет на Бледном поле. Я не виню тебя. Я не виню себя. Я не виню войска. Я виню толпу, которая мешала, и политиков, которые потворствовали.

Вот вам и искра, которую я искал. Я оставляю книгу Ауры в сумке. Брюзге не нужны слова. Ему нужно вернуться домой.

― Всё равно... выплевывай мне, а не людям, – говорю я.

― Да-да. – Он потягивает свой кофе. ― Виноват.

* * *

Оставив Брюзгу не лучшем состоянии, но и, надеюсь, не худшем, чем когда я его нашел, я отправляюсь в спарринг-камеру Архимеда через пуповину, соединяющую корабль с базой. Белая обивка камеры пропиталась многолетним потом. Большая часть подобных пятен принадлежит Кассию и Лисандру, но в их отсутствие я сделал свои собственные отметки. С тех пор как Лисандр сломал мой клинок, мне пришлось пользоваться тренировочными лезвиями из комнаты – теми самыми, на которых тренировался Лисандр. Взяв одно из них со стены, я чувствую себя глупо. Слова Брюзги грызут меня больше, чем хотелось бы.

Что толку в тренировках? Клинок в моей руке не может исправить то, что сломано.

Как бы мне ни было неприятно это признавать, обида на Севро гложет меня так же, как и Брюзгу. Севро бросил меня, когда я больше всего в нем нуждался. Я могу простить ему это. Сложнее простить его предательство армии. Он был первым братом Свободных легионов: когда он ушел, сомнения закрались в рядовой состав. И во мне. Хуже того, выбор Севро стал причиной моего собственного выбора. Больше всего на свете я хотел вернуться к Паксу, когда его похитили. Чтобы спасти его. Доказать в конце концов, что я был рядом с ним. Я предпочел долг императора долгу отца. Теперь я один, играю с клинками.

Тишина душит меня.

Я почти повернул назад. Никто не заметит, если я возьму выходной на день. Никто не посмеет сказать, что я недостаточно усердно работал. Я снова зеваю. Может, просто порастягиваться сегодня? Телу не помешает. Лучше встретить завтрашний день отдохнувшим.

Я почти сдаюсь. Но я уже знаю, что голос разума – это враг. Внутри меня живет трус, который боится дискомфорта. Этот трус найдет утешение в виде оправданий. Но именно трус готовит человека к поражениям. Трус заставляет его смириться с ними, потому что он привык находить веские причины, чтобы бросить дело. Труса внутри можно убить только одним способом. Я сбрасываю рюкзак и надеваю тренировочный комплект.

― Приветствую, учитель, – говорю я компьютеру сферы.

― Добро пожаловать, Мастер меча-3.

Голос у компьютера женственный и соблазнительный, как раз такой, какой выбрал бы Кассий. Десять лет назад я бы изумился, разговаривая с компьютером, но технологический бум Республики сделал некогда запрещенную технологию до жути обычной. По сравнению с некоторыми системами Квиксильвера этот компьютер – троглодит.

― Опять марсианский гравитационный профиль?

― Нет.

― Профиль боя с астероидами?

― Нет. Случайные интервалы с минимумом в две десятых и максимумом в четыре целых пять десятых «G[2]». Запустим систему сегодня. Закончим на Марсе.

Я потираю левое предплечье, надеясь, что оно выдержит более четырех «G».

― Подтверждаю. Продолжительность?

― На выбор дилера.

― Подтверждаю, Мастер меча-3. Подготовка к сеансу 168.

Я сдерживаю очередной зевок, пока комната прогревается. Я разминаю плечи. Они затекли от сварки и бесчисленных вывихов за годы работы. Когда я делаю глубокий вдох, левое легкое сжимается в качестве напоминания о том, как Лисандр вогнал мне в грудь лезвие в Гелиополисе. Я разжимаю левую руку, раздробленную при столкновении моего лезвия-хлыста[3] с клинком, который Лисандр забрал у трупа Александра. Аура, подозрительно сведущая в медицине, скрепила кости моей левой руки и ввела катализатор кальция, но мне понадобится работа ваятеля, чтобы восстановить полную функциональность.

Рука болит. Хорошее напоминание о незаконченном деле.

Пока гравиколодцы в комнате нагреваются, мне приходит в голову одна мысль. Когда я тренировался с Лорном, он говорил со мной, пока я выполнял упражнения Пути Ивы. Мне не хватает метрономической компании его голоса, и я устал от тишины.

― Компьютер, соединись с моим датападом.

Я достаю из сумки свой датапад и книгу Ауры и сканирую первые два десятка страниц. Я даю компьютеру команду озвучить текст, а затем встаю в «зимнюю стойку» Пути Ивы, держа клинок над головой обеими руками. Делаю паузу.

― Компьютер. Образец голоса из голофайла один три один: «Речь правительницы».

Мгновение спустя голос Виргинии заполняет комнату.

― Благодарность тем, кто писал, чтобы мы могли читать, тем, кто падал, чтобы мы могли ходить, тем, кто пришел раньше, чтобы мы могли прийти после.

Сфера начинает свою программу. Сначала гравитационные сдвиги происходят медленно, меняя ориентацию по мере того, как я прохожу через первую ветвь «зимней стойки» и наношу нисходящие порезы лезвием по диагонали. Я ворчу от боли, пока мое тело разогревается и скованность растворяется. Вскоре единственными звуками становятся шепот тренировочного лезвия, шарканье ног, дыхание и голос Виргинии.

― Первое понимание: Путь в Долину непостижим, вечен и совершенен. Его нельзя ни увидеть глазами, ни почувствовать под ногами. Он вьется, как ему вздумается. Он заканчивается там, где должен. Он поднимается, когда нужно. Оно падает, когда должно.

Я вливаюсь в «осенние удары», отклоняясь назад и нападая.

― Она тянется вглубь скал, которые мы копаем, и обратно в наши сердца. Она вьется перед нами и после нас, во всех направлениях и ни в одном. Хотя мы можем идти по ней, мы никогда не сможем овладеть ею. Хоть мы и видим путь, но никогда не сможем познать истину. Путь в Долину непостижим, вечен и совершенен. Ему нужно следовать любой ценой.

Еще шесть пониманий следуют за первым, пока я прохожу через сезоны Пути Ивы к колебаниям гравитации. В течение часа повествование зацикливается дюжину раз, продолжая звучать, когда я лежу, тяжело дыша, на спине.

― Четвертое понимание: Высшее благо – это ветер глубинных шахт. Он течет сквозь камень, вокруг людей и над всеми землями. Ветер не замечает препятствий, хотя они определяют его путь. Когда вы почувствуете запах ржавчины на его дуновении или услышите эхо инструментов в темноте, улыбнитесь и порадуйтесь. Путь лежит перед вами, и вы идете по нему. Всё, что вам нужно делать, – это идти.

У меня болит левая рука. Легкие сжаты и горят, но мой разум благословенно пуст, пока я лежу и слушаю голос Виргинии. Слова книги, как мне сначала показалось, непрозрачны. Я их пока не понимаю и тем более не принимаю, но они напоминают мне о том, что я читал давным-давно, когда тренировался с Маттео. Не Дюма, не греки, а что-то, что попало между строк. Книга знакомая, успокаивающая, как эхо колыбельной из моего детства.

Я возвращаюсь в свою каюту в трансовом состоянии. Из-за нехватки воды я с помощью тупого ножа счищаю пот и омертвевшую кожу, а затем продолжаю свои ночные ритуалы. Я записываю сообщение жене, как будто мы только что разговаривали, и сохраняю его вместе с остальными без просмотра. Затем я записываю сообщение для сына – еще одну главу в свидетельстве отсутствующего отца.

Несколько месяцев назад я начал рассказывать ему историю своей жизни – историю, которую должен был рассказать ему лично. Даже если я не смогу вернуться к нему, возможно, моя история сможет. Сегодня я начну с того дня, когда встретил Виргинию в Училище, а закончу тем, как Кассий, Севро и я выли, как волки, когда мчались по залитым лунным светом равнинам со штандартом Минервы.

Закончив, я сажусь на кровать, чувствуя пустоту и удовлетворение. В книге говорилось о том, что пустота – это то, чем мы пользуемся. Коробки, чашки. Они бесполезны для нас, когда полны, потому что мы используем их пустоту, наполняя их. Я снова листаю книгу, чтобы найти эту фразу. Но не успеваю опомниться, как на базе срабатывает сигнализация.

Они нашли нас.

Я вскакиваю с кровати, испытывая чувство вины и в то же время радость. Наконец-то бой, возможность сделать то, что я умею. Одеваюсь с мрачным ликованием, готовый убивать.

Голос Брюзги заполняет мою комнату.

― Боевые посты. Боевые станции. Предупреждение о близости. Приближается факельный корабль Вотумов.

[1] Ориг. “Except that dimpled chin. Oh, the dew-dappled valleys it’s explored. My kingdom to be a hair on that mentum…”

[2] т.е. гравитация

[3] Ориг. slingBlade

Ревенанты

3. Дэрроу. Ревенанты[1]

По всей базе раздаются сигналы тревоги. Я бегу по коридору и ловлю рельсовую винтовку, брошенную Траксой, когда она бросается бежать рядом со мной. Ее рот раскрыт в безумно-злой ухмылке. У нее единственное лезвие-хлыст на Марчере, и, похоже, ей совсем не хочется им делиться.

― Сколько кораблей? – спрашиваю я.

Ее глаза сверкают.

― Всего один, – говорит она. ― Все равно достаточно большой, чтобы засыпать нас стеклом. Я предлагаю притвориться мертвыми. Пусть приходят с абордажными командами. Убить их всех, взять их шаттл, долететь на нем до их корабля, захватить его и...

Улететь домой.

У меня темнеет в глазах.

― Мы можем потерять половину людей.

― Больше, – говорит она.

Нас двое, но у нас один разум. Наши войска окружают нас в зале. Они такие маленькие. Они смотрят на нас, своих генералов, в поисках уверенности. Тракса обнимает меня, говорит низким голосом:

― Если есть возможность, мы делаем то, что должны делать.

― Факельный корабль приближается! Он знает, что мы здесь! – зовет Брюзга.

― Вот тебе и игра в опоссума, – говорю я и смотрю на клинок Траксы, Плохую девочку[2]. Она заслоняет его от меня своим телом, и мы бежим дальше.

В спешке, стремясь попасть на горку главного зала, мы едва не сталкиваемся с инженерами, выходящими из своих казарм. На большинстве из них надеты только полевые нагрудные доспехи, все еще покрытые потертостями и вмятинами после перехода через Ладон. Я беру у одного из них нагрудную пластину и надеваю две дюжины на себя. Я посылаю Траксу командовать двумя батареями рельсотронов, а сам отправляюсь защищать ангар.

― Клинок должен быть у меня, – говорю я, когда мы расстаемся.

Она разражается хохотом.

― У тебя был свой!

Так и есть. Мне не хватает подарка жены. Без него я чувствую себя голым. Винтовки – это хорошо, но я ненавижу зависеть от качества брони противника. Лучше быть поближе, чтобы наверняка убить.

― Они нас заметили? – спрашиваю я в свой интерком. ― Брюзга?

Брюзга не отвечает. В ангарах я обнаруживаю Харнасса и нескольких Оранжевых, которые выстраиваются на огневой рубеж за баррикадой. Харнасс старается, скрыть страх в его голосе.

― Первыми в двери войдут берсеркеры Черных, – говорит он, когда я присоединяюсь к нему.

― Черт. Мне нужен отчет, – говорю я в свой интерком. ― Они уже в пределах досягаемости рельсовых орудий базы? Брюзга?

― Они передают сообщение.

Пауза. Сердце колотится. Рельсотроны на линии огня. Затем Брюзга разражается хохотом.

― Будь я проклят!

Неужели он наконец-то сорвался? Как Орион? Как Севро?

― Босс, скажите Траксе, чтобы она убрала батареи. Отставить! Факельный корабль – дружественный. Это Своенравный Подбородок, и он привел с собой друзей.

* * *

Факельный корабль протягивает пуповину, чтобы соединиться с нашей базой. Мои солдаты стекаются к отверстию, когда Коллоуэй Чар выскальзывает наружу. Харнасс, Тракса и я ждем Чара. Брюзга не потрудился прийти.

Вместо того чтобы пригнуть свои стройные плечи и направиться ко мне, лучший пилот Республики медлит. Коллоуэй Чар тощий как рельс, темная кожа его лица натянута так, что видны все контуры черепа. Когда он смотрит на людей, то не с обычной для него усталой терпимостью, а с непоколебимой властностью. Чар никогда не любил ответственность. Я надеялся, что однажды он станет лидером. Он начал эту трансформацию в Гелиополисе после смерти Орион, но завершил ее в мое отсутствие.

― Вы с флотом Телеманусов? – окликает его Алый инженер.

― Марс пал? – кричит Бурый стрелок с проржавевшим оружием и вымытыми солнцем глазами.

Коллоуэй оглядывается на Бурого.

― Марс пал? Марс пал?! – он усмехается. ― Где твоя вера, марсианин? Марс стоит. И так будет всегда.

Солдаты вскрикивают от облегчения, настолько глубокого, что это похоже на плач. Чар пробирается сквозь них и пытается отдать честь, прежде чем я заключаю его в объятия. Его макушка не достает даже до моего подбородка. Я думал, что стал худым, но сквозь комбинезон я чувствую его лопатки. Позади него несколько дюжин Синих и Серых высаживаются и ищут друзей среди моей группы. Я отстраняюсь от Чара. Как только он поприветствовал Траксу и Харнасса, я выпаливаю:

― Виргиния. Она жива? А Пакс?

Он поворачивается ко мне с видом изможденного касталийца, который видел слишком много, чтобы думать о людях, которых мы когда-то знали дома, как о чем-то другом, кроме смутных представлений. Через мгновение он кивает.

― Виргиния, – бормочет он. ― Она управляет из Эгеи. Не знаю, насчет твоего сына.

Я хватаю за его плечи, чтобы не упасть. Тракса похлопывает меня по спине.

― Три дня назад я видел, как Виргиния выступала с обращением, Дэрроу. Виктра была рядом с ней. И Кавакс, и Ниоба, и твой брат Киран. Он теперь лорд-губернатор.

Меня переполняют столь сильные эмоции, что это похоже на горе. Я не могу говорить.

― Киран? Что случилось с Ролло? – спрашивает Харнасс.

― На Ролло было совершено покушение несколько месяцев назад, – говорит Чар.

Я так привык к смерти, что и глазом не моргнул.

Лорд-губернатор Киран. Странно. Не могу представить, чтобы мой сдержанный, вежливый брат занимал пост, который когда-то занимал Нерон ау Августус.

― Расскажи нам больше. Мы уже несколько месяцев в неведении. Что еще? – требую я, уже опьянев и жаждущий большего.

― Ничего особенного. Система – темный суп. Какое-то новое оружие Золотых, или, может быть, одно из наших. Окраины? Квиксильвера? Кто знает. Оно вносит хаос в сенсоры и трансляции отсюда до Пояса. Повсюду ложные сигнатуры. Солнечные вспышки. Лазерная война на телескопах. Дроны с атомикой. А если добавить к этому кружащиеся повсюду разбитые корпуса, то получится полный бардак. Мы, конечно, сопротивляемся, но можно с уверенностью сказать, что мы не выигрываем войну. Окраина выступила в полном составе.

― Кто командует? – спрашивает Харнасс.

― У Гелиоса – армада Пыли, а у Дидоны – Дракон, – отвечает Чар.

Мы с Траксой переглядываемся. Окраина привела две из трех своих главных армад. Гелиос – тоже не лучшая новость. Он – их лучший астральный командир. Стойкий ветеран, вдвое старше меня и более опытнее.

― А Квиксильвер? Он вернулся на Марс? – спрашиваю я.

Чар хмурится.

― Сплетничают, что он ушел с войны.

Я пристально смотрю на Чара.

― Ушел с войны? Он начал ее вместе с Фичнером.

Кажется, он возмущен тем, как мало я знаю.

― Сефи тоже мертва. «Кровавым орлом» отца Рагнара.

Я смотрю на него. Он вообще говорит на общем языке?

― Он правит Черными и украл лучшую часть флота Народа, прежде чем бежать с Марса.

Мы с Траксой обмениваемся взглядами. Она вся в татуировках Черных.

― Отец Рагнара был бы дряхлым стариком. Если он вообще жив.

― Самозванец, – усмехается Тракса. ― Они бежали с Марса? Нестриженный тоже?

Чар выглядит ошеломленным нашими расспросами.

― Не бери в голову, – огрызаюсь я. ― А что насчет Севро?

Тракса издает звук презрения, ее гораздо больше интересуют Черные.

― Где он?

Чар не отвечает. Между нами дистанция. Вина.

― Я думал, ты мертв. Они сказали, что ты мертв – контрабандисты, которые вытащили нас с Меркурия. Все думают, что ты мертв, – говорит он. ― Ты выглядишь на полпути к этому.

Я чувствую укол печали. Как будто я остался позади. Устарел, забыт.

― Я не был уверен, что кто-то еще выбрался с Меркурия, – бормочу я.

Я ищу у него за спиной.

― Я не вижу с тобой Ронны.

― Не видишь.

У меня в горле образуется комок. В последний раз, когда я видел племянницу, Лисандр разбил ей лицо, выстрелив в голову Александру. Я опускаю взгляд. Как я скажу Кирану, что оставил его дочь? Лорду-губернатору Кирану.

― Ее шаттл не успел добраться до Утренней звезды до того, как сработал ЭМИ, – говорит Чар. ― Она упала в городе. Мы спаслись только потому, что некоторые штурмовые шаттлы на Звезде были защищены от ЭМИ корпусом. Мы не смогли добраться до орбиты, поэтому прятались в горах, пока не наняли железных контрабандистов, чтобы те вывезли нас с планеты. Мы украли факельный корабль у контрабандистов, которые украли его у флота Вотумов. Он более потрепан, чем кажется. Половина оружия отсутствует. Броня пробита. Но у нее есть вотумский ретранслятор, и она летает, как летучая мышь из ада. Этого должно быть достаточно, чтобы доставить нас домой.

― Сколько вас? – спрашивает Харнасс.

― Две тысячи одиннадцать. Все, кого я смог вытащить из Гелиополиса. На факельном корабле есть место для большего количества. Но мы очень тесно упакованы. Надеюсь, у вас есть еда.

― Старые MRE, – говорю я. ― Много.

Его глаза осматривают туннельные коридоры в задней части ангара.

― Это все ваши люди?

Когда я киваю, он не выглядит разочарованным. Он выглядит рассерженным. Я чувствую тяжесть его обвинения.

― Вы были на Меркурии несколько недель... – начинаю я. ― Остальные легионы. Те, кто не смог выбраться. Что с ними случилось?

Он изучает мое лицо.

― Тебе не всё равно?

Было бы не так больно, если бы он ударил меня ножом.

Тракса тычет пальцем ему в грудь.

― Твой лорд-император задал тебе вопрос, Чар.

Мы теперь два разных племени. Я прищуриваюсь. Насколько сильно ему нужна наша еда?

― Мясорубка. – Чар отводит взгляд, и эта обычная печаль отражается в моих сузившихся глазах. ― Тех, кто не умер от голода в Утренней звезде или не был съеден гончими Аталантии, Атлас заколол. От Гелиополиса до Тихе. Остальных они отправили на железные рудники Вотумов. Я видел это с воздуха. Дорогу, которую они проложили.

От Гелиополиса до Тихе. Я должен был убить Атласа, когда он был у меня в руках. Так же, как я должен был убить Лисандра. Разве милосердие не остается безнаказанным?

― Никаких аплодисментов герою часа или гелию, который он украл? – раздается аристократический голос из пуповины.

Тракса бормочет отборное ругательство. Сверкая золотыми кудрями в мрачном свете ангара, входит проклятый Беллона и позирует, как галантный мастер лезвия, вступающий на Кровавую Арену под дружные вопли фанатичных эльфов. Когда его встречает тишина, он разочарованно вздыхает и направляется ко мне с четырьмя канистрами переработанного гелия военного класса на плечах. На них красуется орел Дома Беллона.

Несмотря на то, что Кассий оскорбительно красив – более семи футов ростом, сложен как высоко гравитационный боксер и великолепен в своем сером плаще путешественника, – все взгляды устремлены на сумрачную женщину, стоящую за ним. Хотя она одета в грязный комбинезон и носит пистолет, Аура так же неуместна среди нас, грубых солдат, как орхидея в боевом поясе, и не только потому, что у нее и Кассия всё еще есть волосы.

Аура – редкая Розовая. Не дешевая красотка с ангельскими крыльями, рожками или шелковистым хвостом, ожидающее клиента в клубе «Жемчужина». И не Елена Троянская – не тот тип породистых красавиц, которых можно увидеть в руках Аталантии или Аполлония. Аура – гетера Раа. Красавица, сотканная из теней и пыли, с осенней трагедией, написанной в ее чертах. У нее вытянутое лицо. Ее кожа на тон темнее оливкового оттенка. Ее густые волосы волнистые и иссиня-черные, и кажется, что они никогда не бывают одного цвета или заплетены в одну косу дважды. Невозможно угадать ее возраст. Кто-то считает, что ей сорок, кто-то тридцать, кто-то двадцать. Последнее невозможно из-за ее глаз. Они широко расставлены, темно-розовые и древние.

Мои солдаты могут сплетничать и злословить, но, когда они видят стройные руки Ауры, напрягшиеся под тяжестью одной канистры с гелием-3, дюжина мужчин и вдвое меньше женщин бросаются ей на помощь. Тракса отталкивает их и забирает канистру. Харнасс пытается сделать вид, что не завидует мягкой улыбке Ауры, которой она одаривает Траксу.

Привыкший к такой реакции, Кассий закатывает глаза и ловко ставит четыре канистры. Он ставит ногу на одну из них и опирается на колено. Мой взгляд падает на гелий, и я представляю, как обнимаю Виргинию в тот момент, когда схожу с корабля Архимед в Эгее.

― Друзья мои, лучший марсианский гелий-3, любезно предоставленный моей матерью для контрабандных операций на Стархолде. Мне всегда нравилось брать деньги из ее сумочки. Созерцайте. Ваш дом с зефирным ветром. – Его глаза сужаются. ― При условии, что вы не испортили мой корабль до неузнаваемости.

Он бросает взгляд на Коллоуэя, который наблюдает за ним с опасливым недовольством.

― Ты сказал ему, Чар? Нет, конечно, нет, это всё на мне. Предсказуемо.

― Что рассказать? – спрашиваю я.

Кассий вздыхает.

― Про Севро. Он не умер. На самом деле, даже хуже. Грязное дело. Его продали на аукционе высшего общества Синдиката.

― Продан, – повторяю я. ― Кому?

Кассий морщится.

― Эта часть тебе точно не понравится.

[1] Ориг. Revenants (ревенанты, призраки).

Ревенант – в фольклоре дух или оживший труп, который, как полагают, воскрес из мертвых, чтобы преследовать живых.

[2] Ориг. Bad Lass

Грязное дело

4. Дэрроу. Грязное дело

Голограмма заполняет большую половину моей каюты.

В воздухе аукционного дома Синдиката висит человек. Он голый, тощий, испещренный татуировками и шрамами. Его голову закрывает огромный шлем в виде волчьей головы. Когда бледноглазый аукционист Синдиката взмахивает рукой, шлем отделяется и взлетает в воздух, обнажая уродливое, зловещее лицо, которое значит для меня больше, чем моя собственная плоть.

Севро.

Любовь редко причиняла мне такую физическую боль.

В красных глазах Севро на мгновение мелькает замешательство. Те самые глаза, которые Ваятель Микки забрал у меня и обменял на мои золотые. Затем – агония, когда он осознает, где находится. Он стыдливо опускает голову, потом качает ею взад-вперед. Даже с его сломанным носом, более кривым, чем молния, дикими волосами, обгрызенными ушами и разбитыми губами, даже с десятью годами войны и тем, что случилось с ним на Луне, я вижу только маленького странного волчонка, который спас нас с Кассием от замерзания насмерть в озере. Подростка, который смотрел на меня из-под вонючей шкуры, наполовину готовый убежать, наполовину жаждущий объятий, отчаянно пытающийся доказать, что он чего-то стоит.

Мальчик внутри человека, получившего военное звание, задыхается от страха. У меня разрывается сердце, когда я вижу, как его глаза обшаривают зал аукциона, как враги делают на него ставки. Они анонимны, участники торгов. Голографические проекторы скрывают их личности, транслируя в аукционный зал абсурдные аватары зверей и богов со своих звездолетов или внутренних помещений аукционного дома. Севро не желает даже смотреть в глаза своим мучителям.

Я никогда не видел его таким избитым.

Изображение обрывается на середине аукциона, сменяясь величественной военной архитектурой. Звезды и далекие военные корабли сверкают в устье ангара, над которым возвышаются кариатиды семьи Картиев. Робот-перевозчик, сопровождаемый стаей шипов Синдиката и арбитром гильдии Офион, топает к задней части пышущего паром блокадного бегуна. Робот ставит на торец грузовой ящик. Четыре легионера в серых доспехах и белых плащах с пурпурным быком открывают его гигантский замок. Грузовой контейнер раздвигается по центру. Давление с шипением вырывается наружу.

Внутри висит Севро, заключенный в рабскую клетку. Многомесячная борода покрывает его выступающий подбородок. Его длинные волосы отливают белизной. Из его истощенного нутра вниз в пластиковые мешки выходят сточные трубы с моторами давления. Он был доставлен с намордником и в сознании, с едва достаточным количеством калорий для поддержания жизнедеятельности. Его глаза открыты, налиты кровью и смотрят на кого-то за пределами голограммы со знакомой, усталой ненавистью.

Мужской голос промурлыкал.

― Они шепчут, что ты мертв. Вот как ты покинул меня: мертвым. Но я завоевал новые владения.

Ангар исчезает, сменяясь ангельски-злым обликом.

― Ты мертв, Дэрроу? – Аполлоний ау Валий-Рат ждет ответа, словно это не запись, которую он сделал для того, чтобы я увидел. ― Если ты мертв, значит, эта темная эпоха закончилась со стоном.

Он выглядит подавленным и устремляет свой свирепый взгляд в небо.

― Нет. Ты не мертв, – говорит он сам себе, а затем опускает взгляд и позволяет улыбке расползтись. ― Ты не можешь быть мертв. Я знаю это всем своим нутром, изъеденным войной. Но ты не на Марсе, не на Земле, не со своей несокрушимой женщиной, защищающей свою сферу, и не сражаешься с силами Гелиоса и Аталантии во главе своей неподражаемой Стражи Эклиптики. Значит, ты, должно быть, прячешься, раненый и слабый. Прячешься в тени, как мышь в темноте. Юный Аякс, сын Айи, обиженный и бесстрашный, жаждет твоей крови. Так же, как и Окраина, и их бесчисленные охотники, главный из которых: Диомед, Буря. Они поймают тебя, если ты отправишься на Марс, мышонок. Они затаились в ожидании. Умные, терпеливые, голодные. Они никогда не позволят тебе возглавить еще одну армию. Лучше прийти сюда. Лучше провести время со мной.

Он смотрит на меня, как дракон, услышавший о далеком сокровище, – жадно, интригующе, зачарованно. Он проводит языком по зубам.

― Чтобы соблазнить тебя, я приобрел твою дворнягу за немалую сумму. На Луне с ним плохо обращались. Я предоставлю ему девяносто дней отсрочки и сохраню достоинства в своих владениях, но на девяносто первый день он будет отпущен в Висячий Колизей на верфях Венеры, как и прежние пленники Картиев. И, подобно прежним Картиям, я вместе со своими гостями буду охотиться на него верхом на конских крыльях, насажу его голову на копье и сожгу его органы на погребальном костре. – Он закрывает глаза, словно представляя, как ветер развевает его волосы, когда он скачет на картийском пегасе, и как пахнет горящая плоть, когда он смеется со своими друзьями у жертвенного костра. Когда он открывает глаза, они сияют безумием. ― Если только ты не придешь ко мне. Пока ты не придешь, и мы не решим наконец, кто охотник, а кто добыча. До тех пор, мой благородный враг, через тернии к звездам.

Свет голограммы меркнет, затем голограмма начинает повторяться, бесконечный цикл. Брюзга приостанавливает изображение. Харнасс, Тракса и Коллоуэй сгрудились во мраке вокруг моего маленького столика для завтрака. Брюзга чешет свою культю. Кассий прислонился к двери, скрестив руки, наблюдая за мной. У его ног сидит Аура, ее глаза закрыты.

― Где ты взял эту мерзость? – требует Брюзга у Кассия и тычет пальцем в Ауру. ― Это твоя Сирена наколдовала?

Даже Харнасс считает это нелепым. Аура не удосуживается открыть глаза, чтобы ответить на обвинение.

― Почему она вообще находится в этой комнате?

― Я могу уйти, – отвечает она.

― Брось, – говорит Кассий. ― После того, через что мы прошли, чтобы украсть гелий, вы все должны целовать нам ноги. – Он делает паузу. ― Неважно, вам бы это, наверное, понравилось, придурки. Но отвечу на вопрос: я не получал сообщения Аполлония. Этот безумный ублюдок передавал его с верфей Венеры в течение двух месяцев. Из-за помех я засек его только за три дня до того, как мои контакты в Стархолде связали меня с Коллоуэем.

― Значит, ты просто случайно на него наткнулся, – усмехается Брюзга.

Кассий остается невозмутимым.

― После того как меня порезали на кусочки пылеходцы Раа, я нарушил слово, данное Диомеду ау Раа, промчался через половину системы, чтобы прорваться сквозь армаду Праха в зону боевых действий, чтобы спасти Дэрроу, а затем снова прорвался сквозь армаду Праха – под пушками Аннигило, затем я вступаю в союз с Минотавром, грандиозным грубияном, компенсирующим свое низкое происхождение, которого я не видел с тех пор, как он цитировал Милтона, обдолбанного лексамином и ядом рыбы-дурнушки, в марсианском борделе четырнадцать лет назад? – Он бьет воздух, как кот. ― Пожалуйста. Если уж тебе так хочется оскорбить меня, то хотя бы окажи мне честь быть внятным.

― Достоинство, – Брюзга откидывает голову назад и смеется. ― Это та добродетель, которую ты привил своему протеже, наследнику Силениуса? Достоинство? Ха!

При упоминании Лисандра улыбка Кассия исчезает.

― Атлас заколол ваших солдат, а не Лисандр. Это не его стиль.

― О, мы знаем его стиль, – говорит Тракса. ― Ронна. Племянница Дэрроу. Не Атлас бил ей морду. Это сделал твой парень, после того как прострелил Александру голову. Не в бою. Когда они выпивали.

Кассий хмурится.

― Александр ау...

― Аркос, – холодно произносит Коллоуэй. Впервые с тех пор, как он прибыл, я вижу, что он смотрит на меня с какой-то долей сочувствия. ― Он был главным копейщиком Дэрроу, Беллона. Он был высокомерным говнюком, но лучшим солдатом, с которым я когда-либо служил. И все здесь. Он предложил Лисандру клинки. Лисандр отказался. Он снес ему голову в упор. Своему кузену.

Лицо Кассия опускается. Арх-копейщики императора часто так же близки ему, как дети. Я не сказал ему об этом из-за чувства вины на его лице. Это не его вина, и мне не нужно было его сочувствие.

Я скучаю по Александру. Мы все скучаем. Именно поэтому нам всем так плохо, когда мы смотрим на аукцион Севро.

Харнасс осторожно подходит ко мне.

― Дэрроу, я знаю, что никто не хочет быть тем, кто скажет это, поэтому скажу я. Здесь нечего делать. Мы в миллионах кликов от врага. Благодаря Беллона у нас есть гелий, а ремонт реактора на Архимеде завершается. Мы должны стремиться к Марсу, пока еще можем.

Я смотрю на изображение Севро. Верфи Венеры не так уж и далеко.

Он близко. Ближе, чем я думал.

Любовь к Севро или ненависть к рогатому? Что влечет меня, как притяжение?

― Почему мы выжили на Меркурии? – спрашиваю я.

Никто не отвечает. Я оглядываю комнату.

― Почему мы выжили в этой тюрьме?

― Дэрроу, мы еще не выжили. Пока не вернемся домой, – говорит Харнасс. ― Каждый день ты поддерживал нас, говорил, что скоро мы вернемся домой. Теперь это так. Теперь у тебя есть шанс вернуться к нашим силам. К Виргинии... к твоему сыну.

Я сопротивляюсь этому течению и чувствую притяжение нового.

― Мы выжили, чтобы внести свой вклад в эту войну, – отвечаю я за них. ― Бой на Марсе начинается над Венерой. Корабли армады Праха приходят из одного и только из одного места – с верфей Венеры. Аталантия предала нам Аполлония. Этот человек патологически обидчив. Поэтому единственная причина, по которой она позволила ему сохранить верфи, – это то, что она верит в его способность и желание уничтожить их. Я оставил Аполлонию лишь горстку людей. А это значит, что есть всего несколько способов, которыми он может представлять столь серьезную угрозу. Бомбы, не так ли? Это дает нам возможность.

Харнасс бледнеет.

― Дэрроу... ты не можешь.

― Почему нет? – спрашиваю я.

― Посмотри на нас. Посмотри на себя. Мы держимся на волоске.

― Но мы держимся, – говорю я. Я бросаю взгляд на Чара.

― Только наполовину.

С Чаром покончено.

― Мои дары принадлежат Республике. Я не растрачу их на еще одну твою самоубийственную миссию, Дэрроу.

Он встает, зажигает сигарету и выходит.

Я смотрю ему в спину. По крайней мере, он получил свою еду.

Траксе, возможно, не нравится отсутствие такта у Чара, но она соглашается.

― Дэрроу, как бы нам ни везло, мы потратили это на то, чтобы выбраться с Меркурия. После гибели Орион флот должен возглавить ты. Наша первоочередная задача – вернуть тебя домой.

Только Брюзга молчит. Его злоба на Севро сменилась выражением глубокой печали. Какими бы ни были его претензии, он любит своего друга. И все же он качает головой, умоляя меня не думать об этом.

Я смотрю на остальных. Я достаточно насмотрелся на голодовки в шахтах, чтобы знать, как их прерывают. Судья Поджинус притворился бы, что согласен с условиями. Он спустился бы с едой. Жареные цыплята, свежий хлеб, куски бифштекса, сверкающие жиром. Потом он нашел бы какую-нибудь формальность. Он хмыкал. Он хмурился. Вздыхал. И отказывался от сделки. Пройдет день или два, и первые забастовщики переступят черту. Люди могут вынести всё, кроме ложных вершин. Ложные вершины – это место, где они ломаются. Мои друзья сломались в ту секунду, когда Кассий вальсировал с гелием.

Мое сердце часто бывает железным, но оно плавится для сломленных.

Они попытаются поднять мирный мятеж. Я чувствую это в воздухе. Они любят меня, но будут сдерживать. Я не могу оставить всё как есть, как это было с Вульфгаром. Поэтому я притворяюсь, что сдаюсь.

― Я устал. Дайте мне ночь, чтобы всё обдумать. Это справедливо? – спрашиваю я.

― Конечно, – с облегчением отвечает Харнасс. ― Ты же знаешь, как много Севро значит для всех нас.

Брюзга кивает и вытирает глаза. Тракса сжимает мое плечо своей металлической рукой.

Я снова смотрю на Севро, когда мои друзья уходят. На его лице застыло выражение того самого момента, когда он понял, что его продают на аукционе. Тот самый момент, когда он понял, что стал куском мяса.

Я массирую больную левую руку, ненавидя свою хрупкость.

― Ты в порядке? – спрашивает Кассий.

Я поворачиваюсь. Я был так сосредоточен, что не заметил, как они с Аурой остались позади. Он прислонился к стене рядом с дверью, наблюдая за мной из тени. Глаза Ауры по-прежнему закрыты, ее лицо отрешенно и задумчиво. Я не отвечаю и снова поворачиваюсь к Севро, размышляя.

― От этого есть лекарство, – говорит он и достает из сумки бутылку. Он наливает себе щедрую порцию, опрокидывает ее и наливает еще. ― Почему ты не рассказал мне об Александре и Ронне?

― Не счел нужным, – отвечаю я. ― Ты что-то хотел?

Через мгновение он прочищает горло.

― До всего этого, когда Олимпия была маяком, а звезда моего отца восходила, у него было время, чтобы уделить его мне. И он решил взять меня на мою первую охоту...

― Кассий, я рад, что ты здесь. Правда. Но сейчас меня не интересуют уроки.

― Кажется, я помню, как преподал тебе один из твоих самых первых уроков, – отвечает он.

Я оборачиваюсь.

― Прошу прощения?

― Оставил тебя лежать в грязи с дырой в кишках...

Он наливает немного ликера в другой стакан и пододвигает его ко мне через стол. Я выпиваю ликер до дна.

― Потому что я дуэлянт, а ты никогда им не был. Не совсем.

― Как рука? Ну, знаешь. Та, которую я отрубил на церемонии, – говорю я.

Он улыбается.

― Видишь ли, на своей первой охоте я возлагал много надежд. В наше поместье забрел тридцати шестикилограммовый олень цвета слоновой кости.

Я вздыхаю и позволяю ему продолжить.

― Я представлял, как он попадет ко мне. Я смотрел на оленя, а он смотрел на меня, и я чувствовал нечто необыкновенное, взаимное согласие на великую погоню. Олень будет бежать, быстро и хитро. Я бы преследовал его. Я бы выпустил стрелу на бегу. Она настигла бы оленя на середине прыжка, точно в сердце. И я бы ликовал, потому что встретил оленя на равных и дал ему великолепную, благородную смерть, которую он заслуживал. А олень, со своей стороны, почувствовал бы хоть какое-то удовлетворение от того, что его сразил хищник, равный ему по величию.

― Вместо этого я устроил засаду на водопое. Я ошибся с ветром, и выстрел оказался неудачным. Мой олень бросился в лес, покалеченный, но еще не умерший. Мы выследили его и нашли через восемь часов, волочащимся по вулканическим камням. Он прошел по ним три километра. На месте содранной кожи виднелись кости ребер. Я никогда не забуду лицо своего отца.

Ауре не понравился рассказ, и она открыла глаза. Кассий этого не замечает. Ее взгляд переходит на меня и пронзает насквозь, изучая.

― Дело в том, что ты считаешь, что Минотавр тебя уважает. Ты считаешь, что это уважение дает тебе право на определенные привилегии. Я уважал того оленя. Но я всё равно перерезал ему горло и прибил его голову к своей стене. Аполлоний может мечтать о великой дуэли, но твоя голова – это его билет обратно к Золотым. Он возьмет ее, как только сможет.

― Шесть лет в Дипгрейве меняют человека, – отвечаю я. ― Для Аполлония важен опыт, а не результат. Я – желанный партнер. Тот олень не был тебе ровней. В любом случае, это не имеет значения. Я предназначен для Марса.

Он покровительственно кивает.

― Я предназначен для Марса, Кассий.

― Ты должен был бы, но не можешь, – говорит он.

― Тебя не было десять лет. Ты не знаешь меня так, как думаешь.

Он смотрит на Севро.

― Некоторые вещи никогда не меняются. Ты попытаешься улизнуть, когда все будут спать. После Меркурия ты не захочешь больше тратить жизни. Дэрроу, я знаю чувство вины лучше, чем большинство людей. Я знаю, что ты боишься вернуться домой. Но я не позволю тебе пойти на верную смерть, даже ради Севро.

― Позволишь мне? – спрашиваю я.

Он улыбается. В комнате становится прохладно.

― Кавакс велел мне привезти тебя домой. Виргиния ждет своего императора... и своего мужа.

Я вздрагиваю от этого.

― Ты сказал, что вернулся, чтобы...

― Сражаться в вашей войне. Да. Погибнуть в самоубийственной миссии? Нет.

― Кто сказал, что это самоубийственная миссия? – спрашивает Аура. Ее голос звучит так, будто доносится из пещеры оракула. Она не сводит с меня глаз с тех пор, как открыла глаза. ― Расскажи ему о своих причинах, Дэрроу.

Кассий бросает на нее вопросительный взгляд.

― Ты знаешь что-то, чего не знаю я? – спрашивает он.

― Расскажи ему о своих причинах, Дэрроу, – повторяет она. ― Если у тебя их больше, чем одна.

Я понимаю, что причина есть. Гораздо больше, чем одна. Они и составляют то течение, которое влечет меня. Часть меня испытывает желание бороться с этим течением, бороться с самодовольным взглядом Ауры и словами «Пути в Долину». Но трудно удержать в себе раздражение, когда ты угасаешь.

― У меня их пять. Первая: это Севро, и я у него в долгу. Вторая: эти верфи – сердце военной промышленности Золотых, и если я не смогу спасти Севро, то хотя бы разнесу их в щепки и выиграю время для Марса. Третья: когда я появлюсь там, я привлеку всё внимание к Венере. Это расчистит путь домой для остальных. Четвертая: Минотавр уважает меня больше, чем своих Золотых собратьев. Как бы странно это ни звучало, но я смогу обратить его. Пятая: Республике нужна искра. Я бы предпочел вернуться домой, Кассий. Поверь мне в этом. Но...

― «Путь ведет на Венеру», – пробормотала Аура. Я смотрю на нее.

― «Ветер не замечает препятствий, хотя без него этот путь был бы не таким».

Она улыбается.

― Значит, моя книга всё-таки цела?

Я снова колеблюсь, не желая отдавать должное книге, написанной незнакомыми мне людьми, подаренной мне женщиной, которой, хотя моя жизнь была в ее руках, я не очень-то доверяю.

― Она еще не туалетная бумага, нет, – бормочу я.

Кассий в замешательстве от этого разговора.

― Вы общались последние недели? Вы вдруг стали вести себя так, будто у вас есть общий тайный язык.

― Разве не так всегда бывает с теми, кто читал одни и те же книги? – с легким озорством говорит Аура. ― Мой народ верит, что только пыль знает вес Золотых сапог лучше, чем Алые и Розовые. Ты знаешь, что Арес был героем для моего народа, Кассий. Как и его сын. Вот почему я пойду с тобой, Дэрроу.

Кассий выглядит так, будто только что получил счет Упырей в баре после удачного Дождя.

― Ни за что, черт возьми, – говорит он.

Она хмуро смотрит на него.

― Я что, променяла одного хозяина на другого?

Он бледнеет.

― Конечно, нет. Просто я... думаю, ты не совсем понимаешь, куда направляется Дэрроу, или как он туда попадает и что сделает, когда окажется там. Я был по другую сторону уравнения... как бы это сказать? Это настоящая бойня.

― Без обид, Аура, но он прав, – говорю я. ― Ответ – нет. У Аполлония не так уж много мужчин, это правда. Но те, кто у него есть, едят скорпионов на обед и считают, что виски и поножовщина – это для детей. Если это превратится в мясорубку, я бы предпочел не брать с собой телятину. Без обид.

Аура поднимается со своего места. Когда она встает, то напоминает мне олененка – высокая, но при этом ужасно стройная, как большинство Розовых на Окраине. Я мог бы сломать ей ребра и проткнуть легкие, просто наткнувшись на нее в коридоре.

― Вините хрупкость. Конечно. Или мы можем сразу перейти к делу. Ты мне не доверяешь.

― Я тебя не знаю...

― Дэрроу. Я гетера Раа. Рабыня дома, который живет на расплавленной скале, где бушуют вулканы, который также разводит драконов и основал Криптею. Криптея – не просто разведывательное агентство, а культ, посвятивший себя убийству любого, кто ставит под угрозу драгоценную иерархию. Поверь мне, когда я говорю тебе, что Раа не выращивают существ без клыков. Если бы я хотела вашей смерти, вы все были бы мертвы. Либо от лепестков сердцелистника, которые я привезла с собой с Окраины, измельченных и растертых в пыль в овсяной каше, которую я подавала вам, когда вы были набиты в коридорах Архимеда. Или спали в своих койках здесь, дыша воздухом из центра радиационной фильтрации на уровне семь Б.

Мы с Кассием обмениваемся обеспокоенными взглядами.

В ее глазах сочувствие.

― Ты прочитал книгу, но всё равно сопротивляешься пути. Видимо, такова твоя природа. – Она вздыхает. ― Но я не телятина. Телятина не может летать. Благодаря Кассию я теперь хорошо знакома с управлением Архимеда. Вам двоим понадобится пилот, который останется позади, когда вы с Кассием сядете в доки.

Кассий качает головой.

― Аура...

Она с вызовом поднимает брови.

― Я помню, что ты сказал мне перед тем, как я помогла тебе сбежать с Европы. А ты?

Он сжимает челюсти. Он не привык, чтобы его бросала в огонь Розовая, тем более Розовая, в которую он так явно влюблен, и которая так явно не влюблена в него. Он делает грандиозную демонстрацию своей капитуляции.

― Похоже, мы снова в проломе.

Она сжимает его руку.

― Это и твой путь, Кассий. Тот, по которому ты хочешь идти. Помнишь? – Он кивает. ― У меня есть вещи, которые я хотела бы собрать до нашего отъезда. Я скоро вернусь к вам двоим.

Когда она уходит, Кассий проводит рукой по волосам.

― Эта женщина…

― Тебе даже не нравится Севро, – замечаю я.

― Нет, и я думаю, что он постарел так же хорошо, как меркурианское молоко летом.

― Что ты тогда сказал Ауре? До того, как она помогла тебе на Европе.

Он плюхается в кресло и прихлебывает свой напиток.

― Знаешь, я всегда был слабым человеком, чем хотел бы признать, Дэрроу. В этом мое обаяние, – он отхлебнул из бокала. ― По правде говоря, я испытываю огромную вину за то, каким я был до всего этого.

Я фыркаю.

― Не надо. Я тоже умею возводить стены.

Я даю ему выговориться.

― Я всегда хотел быть порядочным человеком, Дэрроу. Но... ну, мне не хватало воли, чтобы пойти на необходимые жертвы. Я был трусом.

― По правде говоря, мне нравилось мое богатство. Мне... нравились мои Розовые. Мне нравилось быть на вершине. Беллона. Я чувствовал всю неправильность этого, но я оправдывал это. Говорил, что так устроен мир. Притворялся, что я не давлю горло Алым или Розовым. Я заставлял себя верить, что моя честь делает меня исключением. Одним из «хороших» тиранов. Думаю, честь была создана для того, чтобы за ней прятаться. Как корона или олимпийский плащ. – Он гримасничает. ― Теперь я понимаю, что был... лишь более терпимым источником страданий. Если честно, именно поэтому я провел десять лет, путешествуя с Лисандром по астероидам и принося пользу, когда и где мог.

― Я давно хотел вернуться. Но я боялся, Дэрроу. Боялся того, как люди будут смотреть на меня. Боялся ненависти, которую я увижу в их глазах – а я ее вижу, потому что знаю, что они правы, ненавидя меня. Надев этот олимпийский плащ, я убил Ареса. Фичнера. Человека, который стоил десяти таких, как я. Я бежал от этого чувства вины, от этой ненависти.

― Поэтому я сбежал. Далеко от дома, где я никогда не был раньше, и знаешь, что я нашел? Ненависть, от которой я бежал десять лет, ждала меня в глазах первой женщины, в которую я, кажется, впервые по-настоящему влюбился. Она меня не любит. Но это не страшно. Полагаю, что она – зеркало. Она помогает мне не сбиваться с пути. Со своей стороны, Аура терпит меня, потому что я дал клятву.

― Какую клятву?

― Вернуть долг низшим за убийство их освободителя, Ареса. Я же говорил тебе. Она сочувствующая. Вот почему она помогла мне. Потому что я помог тебе убить Октавию. Я не могу вернуть Ареса, но я могу бороться за его дело, за Республику, и я помогу тебе спасти его сына. – Его глаза переходят на меня. ― Так что, пожалуйста, скажи мне, что ты не планируешь дуэли с Аполлонием.

― Ты меня знаешь. Я никогда не дерусь честно, если могу этого избежать.

― Тогда простая миссия по освобождению. Да?

― Да.

― Минимум резни. Поклянись.

― Минимум резни, – говорю я.

Его глаза сужаются.

― И у нас будет стратегия отхода?

― Да. Господин Портобелло, – говорю я.

― А?

― Брюзга назвал его так после того, как нашел его в оружейной, стоящим в темноте.

Я иду открывать кухонный шкафчик и возвращаюсь с тяжелым грузом, завернутым в полотенце. Я бросаю его Кассию. Он разворачивает полотенце и обнаруживает черный шар размером со страусиное яйцо с нарисованным на нем улыбающимся клыкастым лицом. Он вздыхает.

― Дэрроу, это тридцати мегатонная атомная боеголовка.

Я улыбаюсь.

― У него большая личность.

― Ну, тогда Аполлоний должен его полюбить.

* * *

С рюкзаками со снаряжением за плечами мы с Кассием направляемся в ангар. Аура следует позади. В коридорах подозрительно пустынно, даже для столь позднего времени суток. Когда мы входим в ангар, то понимаем, почему. Наш путь к шаттлу преграждают все мои оставшиеся люди. Тракса, Харнасс и Брюзга стоят впереди них – маршалы этого последнего восстания.

― Похоже, они тоже тебя знают, – бормочет Кассий.

― Что же это значит? – спрашивает Тракса. ― Ускользаешь глубокой ночью?

― Мне нужно выполнить небольшое задание, – говорю я. ― Не хотел, чтобы вы все беспокоились.

― Задание отменяется, – говорит она.

Харнасс выглядит усталым. Тракса выглядит сердитой. Брюзга смотрит на свои ботинки.

Я, не спеша смотрю в глаза мужчинам и женщинам, стоящим за ними. Здесь и моя команда сварщиков, и пехота, и авиаторы, и инженеры. Их кожа была выделана солнцем на Меркурии, а жир соскоблен лишениями на этой базе, так что она свисает с их костей, как будто на два размера больше. Они здесь, потому что любят меня, но я вижу гнев в их глазах. Этот гнев всегда предназначался врагам.

Обращаясь к ним, я уже чувствую себя за миллион километров от них.

― Братья и сестры. Вы верили в меня столько раз, что и не сосчитать. Я подводил вас. Но я пережил Меркурий не для того, чтобы улизнуть домой. Я выжил, чтобы продолжить борьбу. Даже если вы не видите этого, у вас есть возможность подорвать военные усилия Золотых, помочь Марсу. Я не прошу вас ждать меня. Я прошу лишь встретить меня на Львиных ступенях с кружкой пойла наготове. Боги знают, что она мне понадобится.

Тракса не понимает.

― Дэрроу, Стража Эклиптики собралась. Алые легионы собираются. Неужели ты не хочешь возглавить оборону Марса?

― Больше всего на свете, – говорю я. ― Но я верю, что это правильный путь. У меня есть подходящий корабль. У меня есть правильный план. Я пойду на верфи и найду выход.

― А если нет? – говорит она.

― Тогда я найду другой путь. Пожалуйста, дайте мне пройти.

― Ты дурак, – она достает лезвие и, к моему удивлению, сует его мне в руки. ― Возьми Плохую девочку. Если ты умрешь, то умрешь с лезвием в руках.

― Оно принадлежало твоей семье на протяжении веков, – бормочу я. Плохая девочка – это серебряный клинок, украшенный лисами и деревьями. Ее отец, Кавакс, подарил его ей, когда она окончила Училище. Он принадлежал его матери.

― Тогда, если оно окажется на стене трофеев Минотавра, я найду тебя в Долине и изобью до полусмерти. – Она заключает меня в объятия. ― Так что не умирай.

Я благодарю ее и поворачиваюсь к Харнассу.

― Что мне сказать Виргинии? – спрашивает он.

Я знал ответ еще до того, как он спросил.

― Скажи ей, что я слушал. Скажи ей, что я терпел. Когда я дам тебе сигнал с верфей, мчись на Марс. Скажешь Чару?

Он кивает.

Брюзга достал пистолет. Он дрожит в его руке. Я подхожу к нему и обхватываю его за шею.

― Я пойду с тобой, – говорит он. ― Тебе нужен кто-то, кому ты можешь доверять.

― Ты тоже нужен Марсу, – говорю я. ― Тебя не было достаточно долго. Твоя правительница знает о твоей жертве, Брюзга. Когда ты посмотришь в ее глаза, ты поймешь, что все это время тебя видели. Служи Виргинии так же, как служил мне. Защищай ее. Защищай Марс. Я вернусь.

Я целую его в лоб и отрываюсь от него.

Я набираю скорость, пока добираюсь до солдат. Похоже, они не собираются двигаться. Я знаю, что это выглядит так, будто я сломлен и потерял рассудок. Я не могу объяснить, что я чувствую. Всё, что я могу сделать, – это продолжать идти. Наконец, десятилетнее уважение, которое я заслужил от них, заставляет их расступиться. Я иду сквозь них, пока не дохожу до пешеходной пуповины, ведущей к Архимеду. Одинокий Алый с темной кожей и узкими глазами преграждает мне путь. Его кривая фонарная челюсть сжата в гневе, который мне слишком хорошо знаком, а руки сжаты в кулаки. Он смотрит вверх с яростью, в три раза превышающей норму.

Я обхожу его.

У пуповины я оборачиваюсь к своим людям, когда Кассий и Аура исчезают внутри. Я оглядываюсь на своих друзей, на своих солдат, с которыми я так много страдал, и поднимаю кулак.

― Да здравствует свобода!

Мне отвечает только эхо.

Игры

5. Лисандр. Игры

Пронзительные свистки доносятся из мерцающего миража, когда дикие лошади солнечной крови галопом вылетают из пустыни. Оставшиеся в живых юноши из правящей элиты Меркурия преследуют белых коней, загоняя их в паническое бегство, несущихся к штормовым воротам Гелиополиса. Лошади проносятся через триумфальную арку, воздвигнутую в честь моей победы над Восстанием, и выходят на улицы самого города.

Ужасный шрам от ожога, оставленный ботинком Дэрроу на моем лице, безумно чешется. Конечно, было бы проще избавиться от него, но шрам от Дэрроу – это почетный знак и хорошее напоминание о том, что он сделал с нашим Сообществом, всякий раз, когда я смотрю в зеркало и вижу морщинистый, блестящий ужас, от которого у меня опускаются веки. Я не решаюсь почесать его. На меня смотрят. Со своего места на вершине триумфальной арки, по обе стороны, от которой стоят Глирастес и Рон, я киваю Синему. С воем гравитационных двигателей арка поднимается. Мы следуем за лошадьми, которые продвигаются вглубь города, их копыта стучат по поверхности Виа Триумфия.

За баррикадами утренняя толпа уже напилась пряно-гвоздичного вина из Керикса и кактусового бренди из Полибоса. Несмотря на все усилия наших санитарных подразделений, радиация от атомики, использованной в битве за Ладон, всё еще заражает континент. Из-за радиации многие жители облысели. Наперекор этой напасти они носят парики эксцентричной длины и цвета. И они прекрасно помнят, что радиацию посеяла Аталантия, а не Дэрроу.

В глазах Меркурия Дэрроу и Аталантия одинаково ненавистны, а я – любим. Вкладывая деньги в планету, можно добиться этого. Они скандируют мое имя. За моей спиной мои преторианцы смотрят на них, как стая вооруженных соколов. Мой шепот, Кибер, приседает слева. Моя последняя линия личной защиты, незаметная Серая лунянка, следует за мной повсюду. Сегодня она играет Медную. Ее чуткие глаза цвета ягуара блуждают по крышам из-за хромированных очков.

― Они любят тебя, как дети любят своего отца, – говорит Глирастес.

Ветер развевает мой плащ за спиной и треплет блестящие оранжевые одеяния Глирастеса.

Рон гримасничает.

― Если бы только любовь не была такой... дорогой. И если бы все эти голоса принадлежали солдатам.

― Эти люди – сердце Сообщества, – взывает Глирастес к ветру и шуму. Он прикрывает глаза от солнца и смотрит на юг от города, на космопорт. Там, словно гора, высится Светоносец[1], окруженный стаями строительных яликов.

― Стук военных сапог и гул сварщиков – вот музыка несостоятельности!

― Лучше быть бедным и сильным, чем бедным и популярным, – отвечает Рон. Хотя в своей пурпурно-серебристой парадной форме Рон выглядит прекрасно, он не парадный солдат. Ветеран из ветеранов, он сражался на тринадцати планетах, о чем свидетельствуют фалера на его груди и шрамы на лице. Он не тупой предмет. Жестокий интеллектуал, он был любимцем среди Серых Айи, а теперь он – умный двигатель моей растущей военной машины.

― Толпы могут казаться сильными, как море, но дайте мне звездный панцирь, и я стану Моисеем.

Глирастес оттачивает ответ.

― Если вы не можете поладить, то лучше помолчите, – огрызаюсь я, раздраженный их взаимной и растущей враждой. ― Вы оба герои народа, так что помашите своими кровавыми руками и лоббируйте меня позже.

Я машу рукой людям внизу. Квартал за кварталом толпа становится всё плотнее и пьянее. Загорелые женщины в париках кричат с крыш. Дети взбираются на плечи своих отцов, чтобы помахать флагом любимой гоночной команде. Золотые и Белые команды Гермеса доминируют на главных бульварах, когда солнечные крови устремляются на юг, мимо базара, через частично восстановленные Водные сады, где толпа завершает круг, а затем постепенно поворачивает к Ипподрому, месту нашего назначения.

У величественного здания моя арка опускается над входом на площадь для приема гостей. Мы высаживаемся между двумя колоннами преторианцев. В лифте, ведущем на уровень руководителей, Глирастес отстраняет Рона, чтобы тот занял место рядом со мной. Рон так удивлен, что, когда он восстанавливает равновесие, двери лифта уже закрываются. Я поднимаю руку и даю ему знак встретить нас наверху.

Гравилифт поднимается.

― Не знаю, правильно ли применять силу в отношении Рона, – говорю я.

― Как еще я могу пробить фиолетово-черную стену, которая преследует тебя повсюду, кроме как бедрами и умом? – Глирастес смотрит на Кибер, стоящую в углу. Каким-то образом она уже была в лифте и ждала нас. ― Но кто-то всегда умудряется проскользнуть внутрь.

― Тебе есть что сказать. Давай, говори.

Глирастес, величайший архитектор своего поколения, – лысый, с ястребиным взглядом, с густыми бровями, блестящими оранжевыми глазами и сутулой, хищной осанкой, которая когда-то заставляла его казаться голодным и бесцеремонным, а также невосприимчивым к любым наркотикам и строительным катастрофам, известным человеку. Однако поза всё чаще выдает его хрупкость. Он похож на человека, балансирующего на краю пропасти. Последние месяцы были для него тяжелыми. В конце концов, художники – чувствительная порода.

― Ходят слухи, что Сауды отказали вам в кредите. Это правда? – спрашивает он.

― Знаете, чего мне больше всего не хватает в том, что меня считают мертвым? – вздыхаю я. ― Никаких сплетен.

― Рон ведет тебя к разорению, – пробурчал он.

― Глирастес, старый друг, эти игры были вашей идеей, – говорю я. ― Вы говорили, что людям нужна надежда.

― Игры – это гроши по сравнению с тем, что ты тратишь на корабли и легионы. И меня беспокоят не столько игры, сколько гости. Ты пачкаешь руки, общаясь с такими, как Рат и Картии.

Избитая фраза.

― Но я должен вымазать себя орлиным дерьмом?

― Вряд ли это справедливое сравнение. Ты просаживаешь деньги. Леди Беллона... выдающаяся. Она гораздо больше, чем просто банкир или грубиянка. Она ― посредник во власти. Может, она и не контролирует Двести, но имеет влияние на значительный блок сенаторов. Большинство из которых не испытывают любви к Аталантии.

― Да, и, возможно, если бы вы пели ей дифирамбы, она бы действительно согласилась посетить мои игры, – говорю я. ― Вместо этого она не прислала ни записки, ни эмиссара, только свою команду колесничих. С тех пор как она послала Рона помочь мне в пустыне, она только и делает, что оскорбляет меня.

― Возможно, она не поручала тебе быть игрушкой Аталантии, – говорит он.

― А разве игрушка стала бы переправлять легионы к Минотавру? – спрашиваю я. ― Теперь вы будете стонать, что я безрассуден.

― Ты жонглируешь осами, мой мальчик. Забудь о деньгах Беллоны. Если Аталантия... Аид, если Картии узнают, что у вас с Минотавром тайный договор... – Он смотрит на Кибер. ― Я не понимаю, Лисандр. Почему именно он? Минотавр – безумец. Он жаждет эфемерного. Опыта! Удовлетворения своих вожделений! Нет человека более противоположного тебе, и всё же ты тратишь богатство, которое могло бы восстановить Меркурий, чтобы послать ему армию.

― Лисандр, я боюсь. За тебя. За себя. Каждой тени, каждого бокала вина.

― Может, тогда тебе стоит бросить пить, – говорю я. И тут же извиняюсь, увидев боль на его лице. ― Глирастес, у тебя нет причин бояться. Я защищу тебя. Обещаю. Но, честно говоря, что бы ты хотел, чтобы я сделал?

― Я бы велел тебе прислушаться к людям. Тебя любят, так будь любим. Не играй в игры Аталантии. Играй в свою собственную. Откажись от погони за армией и флотом. Сосредоточь свое время и деньги здесь. Пусть процветание Меркурия станет твоей предвыборной кампанией в борьбе за Трон Зари. – Он протягивает мне правую руку. ― У меня разорвется сердце, если ты будешь участвовать в драке на золотых ножах. Ты лучше этого. Ты должен быть лучше.

― Может, и так, но без силы всё остальное – лишь благие намерения. А сейчас меня ждут гости.

Глирастес надувается, но не протестует, когда я снова включаю лифт. Пита ждет на административном уровне вместе с Роном. Гравиботы Рона мерцают от жара, вызванного его подъемом.

― Извините, я, наверное, споткнулся, – говорит он мне, бросая взгляд на Глирастеса. Глирастес не следует за мной из лифта.

― Ты иди, – говорит он. ― У меня сегодня нет настроения общаться с твоими гостями или охранниками.

Раздосадованный, я оставляю Глирастеса позади. Пита, пилот Синих, которая присматривала за мной на протяжении многих лет моего становления на Архимеде, поднимает бровь.

― Ты хочешь, чтобы я отвезла его домой?

― Ты пропустишь гонку, – говорю я.

― О, пожалуйста. Колесницы? У них даже нет двигателей.

Пита решила последовать за мной, а не за Кассием. Эта преданность и ее вера в мое видение Сообщества с лихвой обеспечили ей должность, которая сделает ее предметом зависти всех синих в Сообществе – капитана Светоносца. Это в том случае, если корабль действительно полетит. В противном случае она станет посмешищем, а вместе с ней и я. Наши судьбы переплетены. Я благодарю ее и направляюсь в помещение с Роном.

― От него несет водкой, а еще нет и полудня, – говорит Рон. ― Я думал, меркурианцы должны быть трудолюбивыми.

― Занимайся своим делом, Флавиний. Я не позволю вам переругиваться друг с другом. А теперь улыбнись моим гостям, – огрызаюсь я и погружаюсь в пульвинар[2].

Золотые, выпивающие в люксе, поднимают брови на Питу и Рона. Кибер они полностью сторонятся, считая ее Медной из-за маскировки. А вот Рон пользуется популярностью. Его послужной список, если бы не бесчисленные капли слез на лице, потребовал бы уважения даже от Аталантии. Я приветствую гостей с готовностью и воспитанной вежливостью, пока несколько минут спустя грохот не вытаскивает меня за пределы шелкового тента на солнечный свет.

На трибунах внизу по туннелям от продавцов к своим местам устремляются люди Низших Цветов, нагруженные сосисками с фенхелем, засахаренными орехами, устрицами и пузатыми тыквами с вином. Для двухсот пятидесяти тысяч человек, теснящихся на многоярусных мраморных трибунах, звук копыт на улице еще далек. Но толпа уже кричит в предвкушении. Голос Ипподрома звучит как гром младенца. И только когда на стадион вступает первый дикий конь солнечной крови, разноголосый шум сливается в единый голос.

AD…ASTRA…AD…ASTRA…AD…ASTRA.

Лошади выбегают на песок. Юноши скачут за ними галопом, подгоняя лошадей, чтобы те пробежали круг. Вокруг стадиона загорается огромное пламя, возвещающее о начале игр. Когда покрытые пылью юноши проезжают мимо пульвинара, моей ложи, они привстают в стременах, чтобы поприветствовать меня и моих гостей-нобилей. Молодые люди похожи на запыленных хищных птиц. Их лица и глаза суровы, кости еще тонки, но, хотя ни одному из них не больше пятнадцати, в них не осталось и следа юности. Я уже видел этот взгляд. Это взгляд человека, который уже выбрал свою судьбу. Мне тревожно видеть его у столь юных.

Интересно, был ли у меня такой же взгляд, когда я сидел у смертного одра Калиндоры, когда она поддалась яду на клинке Дэрроу и призналась в своем участии в убийстве моих матери и отца. Убийстве, которое спланировала и осуществила лучшая подруга моей матери и моя суженая Аталантия. Учитывая, что Дэрроу не славится ядами, нетрудно догадаться, кто на самом деле виновен в гибели Калиндоры.

― Менее трехсот выпускников. Это ничтожно мало по сравнению с Училищами Аталантии, – говорит Рон, оглядывая молодых всадников и всадниц. В то время как большинство моих гостей откидываются в тени в глубине кондиционированных помещений ложи, Рон потеет вместе со мной под утренним солнцем.

― Господин, то, что я сказал о Глирастесе...

― Не было неправильным, но я не позволю порочить Глирастеса. Никогда. – Оглядываюсь, чтобы он видел, насколько серьезно я говорю. ― Ты не информировал меня. Ты играл в политику. Теперь давайте двигаться дальше.

Он кивает и возвращается к делу.

― Наши шпионы на Венере сообщают, что Училища Картиев выпускают молодых нобилей, – говорит он. ― Сауды не слишком отстают. И всё же, если хотите знать мое мнение, вы выбрали правильный Цвет для инвестиций.

Он смотрит на густую группу Серых, которые занимают первые ряды на песке.

Я соглашаюсь и с отвращением осматриваю променад. Хотя Аталантия занята укреплением своей власти на Земле и осадой Луны, мало что ускользает от ее взгляда, тем более ее налоги. Ее Золотые союзники, а их немало, занимают почти половину помещений на променаде. Места должны были продаваться на аукционе, чтобы помочь финансировать эти дорогостоящие игры. Вместо этого Аталантия помогла мне дойти до банкротства, настояв на том, чтобы никто из ее друзей не платил.

― Прожорливые ребята, не так ли? – раздается голос.

Я поворачиваюсь и вижу стройную, глубоко загорелую женщину среднего роста. Горацию ау Вотум, младшую сестру Цицерона, нельзя назвать воином, несмотря на шрам нобиля на ее сердцевидном лице. Ее узкие глаза мерцают только при подсчете. Она чувствует себя как дома в компании Медных, а не на военном корабле или поле боя.

― Они пришли не ради игр. Они пришли посмотреть, как мы провалимся.

Она имеет в виду, что все они пришли посмотреть на запуск Светоносца, вернее, на его отсутствие. Как руководитель проекта, отвечающий за восстановление разбитого корабля Дэрроу, она принимает это близко к сердцу. Более либеральная и политически активная, чем Цицерон, Горация заняла место их отца в блоке реформаторов в Двести. Наша политика поразительно похожа, но вряд ли популярна. Молимся, чтобы мы не были наивны, полагая, что это только потому, что тираны Железного блока Аталантии обладают львиной долей военного престижа и военной мощи.

― За вино, которое вы покупаете этим Золотым, можно купить доспехи для половины легиона. Не говоря уже о еде.

― Или Розовых, – отвечаю я.

― Или Фиолетовых.

― Думаю, они не самые худшие наши гости, – говорит Рон.

― Нет? – Горация не слишком любит улыбаться, но она дарит Рону одну из улыбок. ― Тогда, кто же из почетных гостей может претендовать на это звание? Рат или Картии?

― Венерианцы. Всегда.

С кислым видом Рон смотрит на выводок Дома Картиев, которые расположились в моей ложе и потягивают моего вина. Я бы предпочел принять у себя делегацию из Окраины, особенно их восходящего героя Диомеда. Но ответ консула Дидоны на мое приглашение состоял из одной строчки: «Марс должен пасть». Так что вместо благородных рыцарей-ауреев Окраины меня окружают обыватели Картиев, настолько окультуренные, что забыли о манерах.

Горация наклоняется.

― Я провела некоторую... разведку с моими друзьями на Земле. Картии... как вы и говорили. Неофициально не связаны с нами. Они в ярости от того, что Аталантия позволила Рату присвоить их верфи.

― Так доступно.

― Я бы так не сказала.

― Доступно, – подтверждаю я.

За десятилетие войны Аталантии и ее вечного стремления занять трон правительницы она больше всего полагалась на кораблестроителей Картиев с Венеры. Но всё изменилось. После того как Аполлоний украл верфи Картиев, Аталантия отвергла своих старых союзников, подписав с Аполлонием соглашение о разрядке, чтобы гарантировать, что украденные им корабли Картиев продолжали поступать в ее армаду.

Всё это довольно грязно. Я, разумеется, был только рад выступить посредником в этой сделке.

Хотя Картии политически консервативны, противятся реформам и коварны по своей природе, они могущественны и очень богаты. Заручиться их поддержкой было бы политическим и военным переворотом, но в то же время так же безопасно, как спасть с гадюкой.

Я улыбаюсь, когда замечаю, как лучшая из присутствующих Картиев – то есть самая богатая и амбициозная из всех – разглядывает меня среди толпы своих братьев.

Валерия ау Картия, как и многим безжалостным молодым Золотым ее поколения, едва исполнилось двадцать семь, и война оказала на ее перспективы катализирующее воздействие. Она обошла многих своих более известных братьев и стала третьим претендентом в обширном и часто смертельном соперничестве братьев и сестер за право стать наследником их древнего отца. Поскольку ее отцу, Асмодею, уже далеко за сто лет, а он все еще заменяет потерянных отпрысков, как это ни забавно, ей, вероятно, нужен новый влиятельный друг.

Я киваю ей. Она наклоняет свой бокал в мою сторону. Сначала до дна. Легкий венерианский флирт.

― Где твой брат? – спрашиваю я Горацию.

― Цицерон? – Она хмурится. ― Даже я не могу отследить эту переменную. Я спрошу у конюхов.

― Он обещал, что не будет участвовать в скачках.

― Я поинтересуюсь у конюхов.

Валерия ау Картия направляется к нам, прежде чем Горация успевает уйти.

― Лисандр, я только что просмотрела программу и должна сказать, что с твоей стороны было ужасно по-аврелиански не включить гладиаторские поединки. – Она откусывает мякоть от устрицы и бросает раковину на пол для слуг. ― Или это ты виновата, Горация?

― Боюсь, это коллективное заявление, – говорит Горация. ― Извините.

― Реформаторы. Уф. Такие ханжи. – Валерия морщит нос. ― Гонки на колесницах и поединки пегасов – это всё хорошо и прекрасно. Но в самом деле, что за ставки, если никто не умирает?

― Думаю, жители Гелиополиса видели достаточно смертей, – отвечаю я.

По моему кивку Рон проскальзывает обратно под тент, чтобы наблюдать за мной из тени напротив Кибер. Валерия смотрит ему вслед.

― Не стоит позволять своим собакам сидеть за столом, Лисандр. Они съедят еду с твоей тарелки.

― Преторианцев трудно назвать собаками. Возможно, соколы.

Она хихикает.

― Я слышала, Горация ответственна за эту манию величия на юге?

― Да, – отвечаю я. ― Это была ее идея – использовать обломки Белого флота для ремонта Светоносца.

― Вотумы строят корабли. Если бы я думала, что такое возможно, я бы обиделась. Он выглядит как монстр, слишком массивный в передней части. Даже не покрашен.

― Горация говорит, что краска – это роскошь, которую наш бюджет не может себе позволить.

― Забавная женщина. Такая серьезная, – говорит Валерия. ― Ты с ней трахаешься? Или тебе нравится ее брат? Оба?

― Как я уже сказал, мы сегодня не на Венере, – отвечаю я.

― Ммм... – Ее взгляд скользит по Рону, затем по преторианцам на трибунах. ― Я слышала, что ты был учеником наших древних предков. Добродетельный пастырь народа. – Она занята тем, что откусывает и заглатывает устрицы. ― И всё же. Мы все гадаем, когда же ты устанешь от этой вакханалии справедливости и присоединишься к настоящему цирку.

― Я бы ничего так не хотел, кроме как вступить в войну. Но без военного назначения от диктатора или Двухсот, я должен выполнять свои обязанности здесь, на Меркурии. И последнее, что я хочу делать, – это вмешиваться в политику.

― Какой ты законопослушный молодой гражданин. – Она улыбается. ― Представь себе облегчение моего отца, когда он узнает, что ты не считаешь лоббирование интересов Аталантии по использованию наших украденных верфей, вмешательством в политику, – говорит она.

― Битва за Меркурий дорого нам обошлась, а Юлия и Августус ведут... довольно впечатляющую борьбу, – говорю я. ― Война требует военных кораблей, чтобы заменить наши недавние потери, не так ли? То, что ваша семья потеряла свои верфи из-за безумца и горстки солдат, вряд ли моя вина. На самом деле это скорее обвинение в том, как ваш отец обращается со своими рабочими и гражданами. Я слышал, твои люди поддержали Аполлония и помогли ему захватить станцию. Я лишь помог Аталантии и Аполлонию сосредоточиться на главном интересе нашего народа – победе в войне.

Она закатывает глаза.

― Лисандр Светоносный[3]. Лисандр Миротворец. Миротворец не стал бы сохранять этот шрам. Отвратительно. Аталантии это нравится?

― Нет. Она его ненавидит.

― Мне он нравится. Дико. От ботинка самого Дэрроу, не так ли? – Она смотрит на ожог на моем лице и отсасывает еще одну устрицу. ― Я простая женщина. Мне нравятся корабли. Летать на них, строить их, отбирать у врага и рисовать на них своего кентавра. Глаза я рисую сама, когда закуриваю сигару. А что любишь ты? И не говори «мир».

― Силу, – отвечаю я и поднимаю глаза вверх, когда сверху раздаются раскаты грома. На фоне голубого неба огромные Черные, выкрашенные в белый цвет, бьют в свои барабаны на каждой из четырнадцати башен Ипподрома. Главные ворота открываются, и колесницы гран-при, состоящие из четырех лошадей, одна за другой выезжают на арену. Диктор объявляет каждого всадника и его команду, доводя болельщиков каждой команды до конвульсий.

― В конце концов, что еще способствует миру?

― Это не сила. Это театр, – отвечает она. ― Дорогой театр. Любовь народа не купит тебе Трон Зари, Луна.

― Но она дает мне возможность спросить, что могло бы помочь.

Она усмехается.

― Ты знаешь, чего я хочу, Миротворец. То, что украл Минотавр. То, что Аталантия была готова обменять. То, что мой отец утаивает, а братья и сестры жаждут. Мое наследство.

― Правда? Я и понятия не имел

― Прекрати. Наша политика... противоположна, – говорит она. ― Реформаторы... отрицают низменность человечества. Но у нас с тобой много общего. Аталантия и ее отец сожрали все эти лунные корабли, крепости и людей, а потом нацепили на них череп Гриммусов. Вернула ли она то, что принадлежит тебе?

Я улыбаюсь. Все знают, что нет, хотя по закону она должна это сделать.

― Похоже, у нас обоих узурпатор украл наследство. Если бы только существовал способ помочь друг другу...

Она переводит взгляд на ложу справа от нашей, где брат Аполлония, Тарсус ау Рат, веселится во всем своем великолепии в день скачек в окружении новых подхалимов – изгнанных марсианских Золотых, стройных куртизанок, нарядных поэтов. Раты не существовали во времена Завоевания, поэтому, независимо от величины их богатства, глубины их позора или качества их вина, к их вечной досаде, они никогда не считались лучшим родом.

― Боюсь, твое наследство уже занято, как и мое, – говорю я. ― Пока что.

Она улыбается.

― Пока?

Тарсус словно светится, когда чувствует на себе наши взгляды. Я поклялся ему держать публичную дистанцию, чтобы другие не заподозрили, что я в союзе с его братом. Я должен сохранять видимость нейтралитета.

Он подходит к краю ложи. В нескольких шагах от меня он кричит:

― Либо ты хочешь со мной прелюбодействовать, либо убить меня. Не знаю, что именно, Валерия. Первое было бы прекрасно, но второе маловероятно, если вообще возможно. – Он безразлично смотрит на проходящую мимо Розовую. ― Я неуязвим для взглядов, ножей и всего остального, потому что у моего брата есть атомика, нацеленная на ваше наследство, и он...

Он жестом указывает на одного из своих более пьяных подхалимов.

― Бешеный, как бык! – кричит друг и делает рога пальцами. Остальные издают звуки быка и танцуют вокруг, а затем разражаются хохотом и осыпают Картиев поцелуями.

Горация возвращается с новостями о Цицероне.

― Нет, – говорю я, прочитав выражение ее лица. ― Скажи мне, что это не так.

― Да. Он участвует, – извиняется она.

Я вздрагиваю, а толпа ревет, когда диктор объявляет о выходе действующего чемпиона индивидуального зачета. Как всегда, выступая за команду Гермеса, Цицерон ау Вотум выезжает на пески на своей колеснице, а его четверку лошадей ведет неукротимый Кровь Империи.

На Цицероне белая туника с кожаными ремнями, плотно стянутыми для защиты груди, мощные руки и ноги загорелые и смазанные маслом. Как и все возницы в классической гонке, он крайне слабо защищен. У меня кровь закипает при виде того, как он с улыбкой едет навстречу смертельной опасности.

― Он обещал, что не будет участвовать в гонках, – бормочу я.

― Всё-таки ставки, – восхищенно говорит Валерия.

Я вздыхаю.

― Прошу прощения. Театр зовет.

― Пока? – спрашивает она.

― Пока, – отвечаю я. ― Но не навсегда.

Она поднимает тост за это.

Я подаю сигнал Флавинию и перепрыгиваю через стену пульвинара, чтобы приземлиться внизу, где уже ждет Кибер. Со своим датападом и стройными конечностями она действительно похожа на Медного актария[4]. Если у нее и есть оружие, то я его не вижу. Потрясенная моим спуском на общие трибуны, толпа ликует, когда я пробираюсь среди Средних Цветов, но не для того, чтобы сесть со своими людьми, а чтобы отдать честь легионам Вотумов. Серые Цицерона принимают меня с радушием героя, за которое Рон заплатил своим центурионам. Когда я делаю ставку у бродячего букмекера, Цицерон направляет свою колесницу мимо и поднимает руку в официальном приветствии. Его голос, передаваемый каким-то невидимым микрофоном, разносится по арене.

― Я посвящаю эту гонку спасителю Гелиополиса! Управителю Меркурия! Образу Силениуса, последнего из его рода. Лисандру Светоносному!

Он посылает мне воздушный поцелуй.

Цицерон направляет свою колесницу к стартовой линии, и толпа ревет. Наступает тишина. Возницы устремляют свои взоры вперед, и когда из большого белого рога вырывается долгая, заунывная нота, колесницы несутся вперед, и пески вздымаются.

[1] Ориг. Lightbringer

Прим: в отношении новоиспеченного флагманского корабля флота Лисандра, оставлен вариант перевода – «Светоносец»

[2] Пульвинар (лат. pulvinar) – особое, возвышенное сидение, которое в древние времена было предусмотрено для императора, его семейства, сенаторов и весталок в нижнем ряду амфитеатра.

[3] Ориг. Lysander the Lightbringer

Прим: в отношении данного прозвища, отсылающегося к Силениусу ау Луне, выбран вариант перевода – «Светоносный». Такой же вариант встречается в официальном переводе книги «Железное золото».

[4] Ориг. actarius

Актуарий или актарий – титул, который носили чиновники различных ведомств в поздней Римской и Византийской империях. В поздней Римской империи актуарий был должностным лицом, отвечавшим за распределение заработной платы и продовольствия среди римских военных.

Смертные заботы

6. Дэрроу. Смертные заботы

Словно ремора[1] из глубокого космоса, Архимед выходит из дрейфа и крадется вслед за колонной космодесантников Вотумов. Их сопровождают мощные эсминцы, только что раскрашенные пурпурной головой Минотавра.

После путешествия с Марчера на венерианскую орбиту мы несколько дней ждали конвой, чей след мог бы скрыть наше приближение к верфям. Это давало нам время для разработки плана. Пока стелс-корпус позволил нам избежать двух патрульных эскадрилий Картиев, но на верфях, с их гораздо более сложными сенсорными системами, все будет иначе.

Я опираюсь на плечо Кассия, пока он ведет Архимед ближе к корпусу космодесантника в конце конвоя.

― Легко. Слепая зона невелика, – бормочу я.

― Я знаю, как летать, – говорит Кассий. ― Если хочешь о чем-то беспокоиться, беспокойся о корпусе.

― Учитывая, что единственный способ узнать, заметили ли они нас, – это выстрелить в нас, возможно, вам обоим стоит сосредоточиться, – говорит Аура с места второго пилота. Я сажусь в выдвижное кресло позади них и задерживаю дыхание, пока мы не сравняемся по скорости с тягачом, находящимся в десяти метрах от правого борта. Кассий выдыхает.

― Вот. Мы в ее тени. Квиксильвер, должно быть, ненавидит тебя, Дэрроу. Или он работает на Золотых. Иначе почему бы ему не оснастить Белый флот этой техникой? Пять эсминцев с таким корпусом могли бы разрезать Сообщество, как скальпелем.

― Очевидно, материал стоит в сто раз дороже, чем производство лезвий, – говорю я. ― Одно только оснащение Утренней звезды обанкротило бы Республику.

― И что?

― Так я и сказал.

Он смеется.

― Неудивительно, что ты не понравился сенату.

В слепой зоне тягача у меня есть время оценить вид, открывающийся по мере приближения к Венере.

На расстоянии верфи Венеры, величайшее сооружение, когда-либо построенное человечеством, напоминают лишь царапину на сапфировом мраморе, одиноко висящем в темноте. Если бы мне когда-нибудь понадобилось напоминание о том, как малы в этом мире, мне не нужно было бы смотреть дальше Венеры.

Однако даже сама Венера, планета огромного величия со всеми ее огромными коралловыми рифами, таинственными мигрирующими островами, богатой флорой и фауной, жесткой кастовой структурой и человеческими фабриками по производству военного аппарата для Золотых, кажется меньше моего ногтя на мизинце на расстоянии вытянутой руки.

По мере того, как мы приближаемся к Венере, и она увеличивается в размерах, появляется достаточно времени, чтобы начать беспокоиться. Вскоре в поле зрения появляется флот Картиев. Большинство кораблей и преторов Дома Картиев были на службе у Аталантии на Меркурии, когда Аполлоний украл их верфи. Теперь их корабли привязаны к северному полюсу родной планеты, где они мерцают, точно корона из голубых осколков.

Несомненно, их удерживает там страх перед тем, что Аполлоний сделает с их верфями, если они попытаются их вернуть. Будь я на его месте, у меня были бы бомбы и рубильник. Мы с ним часто думаем одинаково.

Я протягиваю руку к сиденью рядом с собой и глажу Господина Портобелло, нашего одинокого атома, для уверенности.

Под наблюдением орудий станции и ее эскорта транспортники замедляют ход, приближаясь к верфям. Так же поступает и Архимед. Среди сложных укреплений верфей стоят пушки размером с небоскреб. Если смерть придет, мы не успеем ее заметить. С неуверенной улыбкой, которая становится всё шире, чем дольше мы не умираем, Кассий вырубает двигатели и начинает боковой дрейф, уходя от следа тягачей. Мимо проплывают верфи, бесконечные укрепления и промышленные башни, шпиндели и гаражи, насколько хватает глаз. Аура поражена этим зрелищем. Кассий мрачнеет.

― Хорошие новости. Мы еще не умерли, – говорю я и встаю. ― Плохая: это была самая легкая часть. Аура, Архимед и Портобелло – твои. Кассий, пора.

― Помни, чему я учил тебя об осевом дрейфе. И не забудь, что два левых движка барахлят, – говорит Кассий Ауре, неохотно передавая управление.

― Я не разобьюсь, если ты не умрешь, – отвечает она и улыбается ему. Он оглядывает корабль, свой дом, переводит дух и направляется в гараж. Я задерживаюсь на мгновение, наблюдая за тем, как ее пальцы танцуют по кнопкам управления системами корабля.

― Кассий действительно научил тебя летать или ты просто притворялась, что позволила ему?

Она продолжает заниматься своим делом.

― «Природа хозяина – хотеть, как и природа слуги – обеспечивать. Это не значит, что хозяин не обеспечивает. Это не значит, что слуга не хочет».

― Значит, ты ему потакала.

Она поворачивается.

― Я – Розовая. Я потакаю всем. – В ее голосе нет горечи. ― У каждого из нас есть свои механизмы выживания, Дэрроу. Я – воздух и всегда им была. До сих пор ты мог позволить себе быть камнем. Тебе не нужно было меняться или менять курс. Теперь ты раскололся. Это хорошо. Если ты хочешь, чтобы тебя починили...

― Сначала тебя нужно сломать, – пробормотал я. Она видела, как я читал книгу в зале Архимеда.

― В половине случаев это бессмыслица.

― Конечно, это так. Всю жизнь ты взаимодействовал с миром руками. Но путь – это не инструмент, который можно схватить и использовать, Дэрроу. Потому что это не вещь. Это глагол.

Она выдерживает мой взгляд, терпеливо, нейтрально.

― Зачем ты на самом деле здесь, Аура? – спрашиваю я. ― Кассий может купиться на сочувствующую историю. Ты можешь объяснить свои навыки как часть образования гетеры. Но...

― Я здесь ради Севро, – говорит она. ― Это правда. Не вся правда, но она имеет значение, потому что это вся правда, которая полезна.

― И я полагаю, что путь велит мне принять это.

― Это ты мне скажи. – Она ухмыляется. ― Но есть ли у тебя выбор?

Я киваю Господину Портобелло.

― Убедись, что поставишь это на первое место.

Она отдает честь.

Я направляюсь в грузовой отсек. Кассий уже наполовину одет. Нам потребовалось два дня работы в механической мастерской, чтобы переделать доспехи «Сан Индастриз», которые Кавакс прислал с Кассием, и сделать их похожими на импульсные доспехи рыцаря Дома Ратов в стиле спартанского барокко. Теперь серо-фиолетовые, с быками и Геркулесом на плечах, наши обличья должны подойти.

― Не волнуйся, я хорошо ее обучил, – говорит Кассий. ― Она прирожденная.

― Не сомневаюсь, – говорю я. Когда мы одеваемся, я проверяю свой хронометр. ― Девяносто секунд. Застегиваемся.

Мы надеваем шлемы. По коже пробегает холодок, когда я смотрю на мир через линзы импульсного доспеха. Даже если я ненавижу войну, мое тело трепещет от ее ритуалов, как пьяница, услышавший звон льда в стакане с виски. С Кассием, стоящим рядом наготове, одетым в доспехи, я чувствую, что в меня вливается удача братства Марса, мне снова шестнадцать и я готовлюсь украсть вражеский штандарт.

Мы занимаем свои места у двери по правому борту, и он похлопывает меня по спине.

― Я крепкий орешек, Беллона. Не стесняйся.

Прыжковый индикатор с красного переходит на желтый.

― Я бы предпочел этого не делать.

― Кассий, мы отрепетировали это...

― И все же мои возражения остаются в силе. Если уж на то пошло, ты должен запрыгнуть мне на спину. Ты похож на предупреждающую рекламу уличных наркотиков. Без обид.

― Это протокол Упырей о боковых парных прыжках. Если наше оборудование откажет, мы с тобой не разделимся, – говорю я. Я сую ему в руки тяговый пистолет. ― Теперь забирайся ко мне на спину.

Он забирается ко мне на спину, бормоча.

― Пойдем воевать со Жнецом с Марса, – подумал я. Правда, представлял себе нечто гораздо более гламурное.

Аура открывает двери. Слабое радужное свечение импульсного поля – вот и всё, что отделяет нас от космоса. Мы достаточно близко, чтобы различить иллюминаторы и двери в металлическом ландшафте верфей. Когда впереди опасность, а моя жизнь в моих руках, я снова оживаю. Приятно, что ботинки не вязнут в грязи.

Я набираюсь сил и прыгаю.

Верфи проносятся под нами, когда мы с Кассием, оттолкнувшись, устремляемся к ним. Затем скорость, унаследованная нами от Архимеда, направляет нас вбок по кривой большого восточного строительного полумесяца. Пролетая над верфями, мы словно наблюдаем за процессом строительства в обратном направлении. Сначала мы пролетаем над эсминцами и факельными кораблями, готовыми и лишенными только краски. Затем мы видим корабли без пушек, потом без корпусов, потом без двигателей, пока, наконец, не проходим над станками, сваривающими огромные секции дюростали для надстроек военных кораблей.

Рабочие, крошечные и многочисленные, как муравьи, ползают по поверхности военных кораблей и верфей под взглядами неодушевленных повелителей – гигантских статуй умерших Картиев. Когда мы достигаем Устья Вулкана, мы проходим под взглядами Силениуса и Картуса – колоссальных кариатид[2], которые смотрят на нас с обеих сторон Устья. Эти статуи – последнее зрелище, которое видят отставшие корабли перед тем, как их переплавят в печи, названной в честь римского бога кузниц. Силениус и Картус, не обращая внимания на наши жалкие смертные заботы, свидетели хода времени, с усмешкой проносятся мимо нас к звездам.

И вот, через пятнадцать минут после прыжка, мы достигаем нашей огневой точки.

Осторожно, чтобы не сбить траекторию, Кассий прицеливается и стреляет из тяговой пушки через мое плечо по станции. Из задней части пушки выходит сила противодействия. Мы все еще немного вращаемся, пока полезная нагрузка не упирается в поверхность станции и не натягивается трос. Двигатель в пушке тянет нас вперед. На поверхности мы покидаем пушку, и Кассий использует основание тяжелой рельсовой установки, чтобы слезть с моей спины. Он хорошо стрелял. Мы всего в восьмидесяти метрах от цели. Мы осторожно переходим дорогу, держась за пальцы ног Силениуса. Когда из очереди в пасть для сжигания выскользнет потрепанный республиканский эсминец, мы запрыгиваем на его корпус. Двери мусоросжигателя закрываются за кораблем.

― Быстро, как... сейчас, – говорю я, и мы мчимся по длине обреченного военного корабля и спрыгиваем с его носа в огромное отверстие, которое ждет за мусоросжигателем, чтобы поглотить жидкий металл, в который вскоре превратится военный корабль. Волна жара гонит нас в проем, вниз по огромному пупу и в мрачный центр обработки, где огромные кубические лотки ждут жидкий металл. Алый бригадир в мех-костюме поворачивается в нашу сторону, но мы уже ушли и вошли на станцию по пешеходной дорожке, расположенной высоко вверху.

* * *

Философия порядка Картиев проста. Они верят в железный стержень дисциплины, который держит бархатная надушенная перчатка.

Рабочие верфи, подчиняющиеся своим хозяевам, получают множество удовольствий, в том числе двадцать три аркады делириума[3] для наслаждения их Зеленых. Мы нацелились на аркаду, расположенную на тридцать седьмом уровне восточного строительного комплекса. В помещении густая сырость, а светильники под потолком отбрасывают тусклое индиговое свечение на ряды делириумных капсул.

Наш резкий вход и звук, который издает тело Бурого уборщика, ударяясь о пол, привлекают внимание администраторов зала – высоких Зеленых андрогин[4] с жестокими бледными лицами. Они сворачивают со своего маршрута по рядам капсул с делириумом и видят тень, прыгающую к ним. Кассий наносит им сильный удар коленом в грудину. Когда я подбегаю к ним, он уже держит их тела, обмякшие, как мокрое полотенце. Шок от легкого столкновения убил их.

― Прости, – бормочет Кассий. ― Не привык к такой высокой гравитации. – Он роняет человеческое полотенце. ― Такие хрупкие.

― Мы ищем архитектора или фульгура беллатора[5]. Символ дельты с тремя молниями. Постарайся не убить их.

Мы расходимся по капсулам, и я иду по рядам, вглядываясь в пустые, бледные лица в поисках нужных татуировок, которые помогут найти камеру Севро и проведут меня через двери, преграждающие мне путь к ней. В капсулах для опытов, подключенных к компьютеру, мысли Зеленых транслируются через маленькие голограммы над их головами. Более половины Зеленых участвуют в сексуальных симуляциях и снабжены гульфиками, чтобы улавливать побочный результат их удовольствия. Я останавливаюсь и чувствую, как у меня сводит кишки при виде ужаса на лице высококлассного фульгура беллатора. Выносливый Зеленый, выведенный для работы в паре с отрядами Серых для порабощения или нейтрализации вражеской электроники, его тело толще, чем у большинства его коллег, а пристрастия куда более жуткие.

Я обхватываю рукой его горло и вырываю провода, идущие к разъемам прямо перед ушами. Его сознание выходит из состояния беспутного веселья и возвращается в изрезанное боевыми шрамами, усовершенствованное техникой тело. Я душу его, а затем ломаю шею, как сноп сухого сена.

Обеспокоенный, Кассий подходит к нам.

― Ты кровожадный лицемер. – Его бесстрастный шлем смотрит на застывшую мечту мертвого Зеленого, а затем с отвращением отводит взгляд. ― Венерианцы. – Он сплевывает. ― Нашел архитектора с более здоровыми мечтами.

Я следую за ним к стройной Зеленой женщине с узкими глазами и татуировкой архитектора над правой бровью. Ее бред более тихий. Она летит на чешуйчатом звере над мрачной крепостью, освещенной зеленым светом. Черные горы, окружающие крепость, зазубрены так, будто их вырезал великан с косой. Ее веки трепещут, когда Кассий выводит ее из сна. Она вздрагивает. Ее глаза фокусируются на новой, пугающей реальности. Когда она пытается закричать, я обхватываю ее шею Плохой девочкой и говорю:

― Твоя жизнь в твоих руках. Не потеряй ее.

* * *

Архитектор-зеленая решает ее не терять. Она маленькая, весит, наверное, треть от моего, и так нервничает, что ее тонкие пальцы дрожат на клавишах коридорного терминала. Я заставил ее пользоваться им вручную, чтобы пресечь возможные шалости. Кассий следит за ней. Программа Зеленой просматривает тысячи изображений. В камерах полно заключенных – большинство из них Золотые или Серые, – но нет Севро. Она расширяет поиск, заходя в зоны строгого режима, пока я не заставляю ее остановиться на отбеленной до белизны комнате охраны. Мужчина лежит в позе эмбриона, одетый в желтый комбинезон для заключенных, его голова заключена в огромный волчий шлем. Кассий, должно быть, слышит, как учащенно бьется мое сердце.

― Нашел его? – спрашивает он, не поворачиваясь.

― Возможно.

Я увеличиваю изображение обнаженных рук заключенного, пока не вижу татуировку в виде черепа на тыльной стороне левой руки. Всё еще не убедившись, я оцениваю шрамы на его правой руке. Они совпадают с теми, что Севро получил от каджирских боевых зверей Аталантии на Земле. Я сглатываю, нервничая от того, что нахожусь так близко.

― Это Севро.

Я проверяю свой хронометр. Если Аура идет по графику, она уже садит Архимед и завершает выход в открытый космос на шестом строительном винте. Наша страховка должна быть в порядке.

― Идем за ним.

С помощью плащей-невидимок, скрывающего нас от камер, я надеваю на Зеленую хлыст и заставляю ее вести нас. Она отпирает служебные лифты, чтобы доставить нас как можно ближе к тюрьме Севро. Получив доступ к служебному помещению, я велю Кассию выпустить в вентиляционные каналы паука-дрона «Сан Индастриз». Он направляет его по каналу связи в своем шлеме, пока тот не проникает через вентиляционные отверстия в блок строгого режима. Он вползает внутрь и начинает качать газ из своей переносной капсулы. Внутри раздается сигнал тревоги, и дежурные Серые хватаются за шлемы. В то же время я подталкиваю Зеленую к пульту управления главной дверью.

Дрожа, она сгорбилась над управлением, пока дверь с шипением не открывается. Я бью ее локтем в затылок и двигаюсь быстро и низко, как раз в тот момент, когда паук взрывается вспышками белого света. Первый Серый поворачивается к двери. Он слепнет, когда я пронзаю копьем его броню и сердце. Я поднимаю его и бегу, прикрываясь им как щитом. Треск оружия. Пули вонзаются в броню Серого. Но я вхожу в них, и именно там убиваю лучше всего[6].

Спихнув Серого с Плохой девочки, я подсекаю человека с винтовкой и отрубаю ему обе руки по локоть. Я бью ногой в другую сторону и сворачиваю шею Серому, попав ему под челюсть. Я обхватываю другого за лодыжки и рывком сбрасываю его с высоты, втягивая клинок и отрывая ноги, а затем вонзаю лезвие в гребень шлема другого Серого. Он разлетается на части, как расколотая древесина. Я хлещу еще двоих по обе стороны от себя. Повреждения на их шлемах поверхностны, но это дает Кассию время выстрелить в обоих Серых, когда он следует за мной.

― На три часа, – зову я. ― Пригнись.

Кассий пригибается как раз в тот момент, когда топор Черного проносится мимо того места, где мгновение назад была его голова. Тем же движением Кассий проводит лезвием над головой по кругу, разрубая одного из двух нападающих Черных пополам. Его лезвие вонзается в броню другого. Он блокирует второй удар топора эгидой – светящимся щитом, который испускает его левый наруч, – и перекатывается, чтобы освободить клинок. Следующий удар Черного обрушивается на него. Топор рассыпается искрами о его импульсный щит и отскакивает. Кассий наносит двуручный удар лезвием под мышку Черного, попадая противнику под челюсть. Лезвие выходит из верхней части шлема Черного. Кассий убирает лезвие и очищает его, стоя на ногах.

― Чисто, – говорит он. ― Я подежурю здесь. Забирай своего Гоблина.

Я спотыкаюсь о дергающиеся тела и срываю пропуск с доспехов центуриона. Я мчусь по главному коридору блока безопасности, пока не добегаю до двери Севро, где размахиваю пропуском. Тяжелый металл отъезжает вверх, и я врываюсь в камеру.

Севро лежит в центре белой комнаты. Волчий шлем на его голове настолько тяжел, что от одного только поднятия его с пола на шее вздуваются вены. Я мчусь к нему и осторожным движением срезаю замок на шлеме. Я убираю лезвие в ножны и срываю шлем. Лицо Севро покрыто росой и коркой из засохшей слюны, мертвой кожи, волос и дрожжей. От него пахнет сыром, как от лопнувшей кисты. Его глаза смотрят на меня из-под запутанных волос.

Они серые.

У него татуировки Севро. Его шрамы. Но он не Севро.

― Помогите мне, – умоляет самозванец.

― Вот дерьмо. – Я бросаю самозванца. ― Кассий! Ловушка!

Из коридора доносится грохот. В дверном проеме появляется Кассий с винтовкой наперевес.

― Дэрроу. – Он смотрит на самозванца у моих ног. ― Они заблокировали выход. Два отряда, как минимум.

Я поднимаю шлем.

― Мы должны прорваться сквозь них. Это наш единственный...

― Шевелись! – я кричу, когда дверь камеры начинает закрываться, и Кассий оказывается на ее пути.

Кассий бросается в камеру. Дверь захлопывается за ним с силой, достаточной, чтобы проломить гранит.

Он вскакивает на ноги, снова обнажая лезвие.

― Ты идиот. Что это было? – кричу я.

― Ты сказал «шевелись».

― В другую сторону!

― Ты не указал, в какую сторону!

― Кто ныряет в чертову камеру? – огрызаюсь я.

Кап. Кап. Кап. С каждой каплей кровь на Плохой девочке всё сильнее бьет по полу. Я чувствую ни с чем не сравнимую боль в животе, свинцовую тяжесть в мозгу и конечностях.

― Гравитация. Должно быть под полом был колодец. Надо выбираться.

Я достаю из набедренной повязки разрывной заряд и бросаю его Кассию. Гравитация увеличивается в геометрической прогрессии, и заряд падает. Мои ноги поднимаются с мучительной медлительностью и опускаются с силой, превосходящей удар любой лошади. Моя импульсная броня прочна. Не самая лучшая, как я привык носить, но прочная и проверенная в боях. И всё же она поддается весу. Мое колено врезается в пол достаточно сильно, чтобы оставить на нем вмятину. Кассий держится на ногах. Он бредет к двери с зарядом в руке.

― Слона... на мою... кровавую грудь, – произносит Кассий сквозь стиснутые зубы.

Кровь стучит в голове. В десять раз больше, чем на Земле. Сердце скачет от напряжения, прогоняя ее по венам. Я падаю вниз, как древнее марсианское божественное дерево. Я неудачно приземляюсь и чувствую холодный укол в левую руку, когда нерв защемляется в шее. Я лежу и хриплю. Кассий бормочет что-то непонятное. Должно быть, он не дошел до двери. Взрыва нет. Нет Севро. Был ли он когда-нибудь у Аполлония? Меня выставили полным дураком.

Из динамика наверху доносится голос, слишком яркий, слишком хищный, чтобы принадлежать кому-либо еще, кроме Аполлония:

― Дэрроу, Дэрроу, Дэрроу. Воистину, ты божественен. Ибо ты ответил на мои молитвы. Добро пожаловать на верфи Минотавра. Добро пожаловать на верную гибель.

[1] Ремора (эхиней) – в греческой, римской, галльской мифологии гигантская рыба. Изображается очень длинной и узкой, с шипами на спине, присоской на голове и коготками на плавниках.

[2] Кариатида – статуя, изображающая задрапированную женскую фигуру в качестве опоры антаблемента, арки или иной конструкции, заменяющая собой колонну, пилястру или пилон. Также кариатидами могут называть подобные мужские фигуры, но более правильное название для них – атланты.

[3] Делириум, делирий (delirium) – острое, флуктуирующее нарушение сознания на фоне тяжелых метаболических проблем. Оно характеризуется нарушением мышления и эмоций, восприятия реальности, дезориентацией во времени и пространстве, галлюцинациями.

[4] Андрогиния (от греч. ἀνδρόγυνος – двуполый) – сочетание в одном человеке мужских и женских характеристик: как внешних черт, так и психологических особенностей, манеры поведения и т.п. Андрогины – люди, в которых проявляются одновременно (необязательно в равной степени) и мужские, и женские качества.

[5] Ориг. fulgur bellator – дословно «молниеносный воин»

[6] Ориг. But I’m into them, and that’s where I do my best killing.

Союзник-идиот

7. Лисандр. Союзник-идиот

Цицерон выигрывает свою гонку без особых усилий, за исключением пятого круга, где колесница, спонсируемая Картиями, едва не раздавливает его о центральную часть позвоночника. Оставив своих преторианцев у ворот, я пересекаю двор, чтобы высказать Цицерону всё, что думаю. Кибер бродит позади, безобидно, но всегда готовая к опасности.

Во дворе пахнет сеном, навозом, кожей и лошадьми. Эти запахи пробуждают воспоминания о Виргинии ау Августус. Из всех Золотых, которые приезжали и уезжали из дворца моей бабушки, Виргиния была моей любимицей.

Я испытываю слабую тоску по ее легкой улыбке и непредсказуемым разговорам. Конечно, улыбка скрывала рот, полный кинжалов, но Виргиния умела заставить вас почувствовать себя привилегированным, если вы проиграли ей в шахматы или поспорили о том, какое яйцо певчей птицы вылупится первым в вольерах сада. Интересно, остается ли у нее время на посещение конюшен на Марсе, или, как и меня, война поглотила ее. Всегда казалось, что она была счастливее после прогулки по парку Палатина. Если подумать, то и я тоже.

Аркады окружают площадку, обеспечивая тень и столы для команд. Юные Золотые колесничие и их грязная свита, которая неизбежно окружает таких распутных персонажей, потягивают вино и играют в кости. Многие поднимают тосты, когда я проезжаю мимо, но только не Картии, которые усмехаются и оскорбляют меня под нос.

Под аркадой с крылатой пяткой команды Гермеса Цицерон проверяет свою систему поводьев. До полудня ему предстоит еще одна гонка, и до конца игр он будет участвовать в ней почти двадцать раз. И все они в этом дурацком маленьком шлеме.

Цицерон чувствует мое приближение. Вместо того чтобы повернуться, он присоединяется к конюхам, вытирающим лошадей.

― Лисандр, я знаю. Знаю. Знаю. Знаю.

Я гоняюсь за ним вокруг одного из его коней, Крови Империи.

― Ты обещал мне, что не будешь участвовать в гонках.

Кровь пытается прижаться ко мне и чуть не сбивает меня с ног.

Мой друг вздыхает. Он смотрит на меня сквозь спутанный клубок золотистых кудрей.

― Патриций, поройся в своей памяти. Я обещал, что приму твою рекомендацию к сердцу, и я это сделал. – Он касается своей груди. ― На самом деле мое сердце так разрывалось из-за этого, что я чуть не вывихнул себе запястья, удерживая его вместе. – Он бросает промокшую от пота тряпку конюху и отходит от лошадей, чтобы сесть на ступеньку, ведущую к кузову его колесницы.

Он принимает от одного из своих слуг серебряный кубок с вином, осушает его и просит принести еще.

― Вино? Это фессалоникийское. Рат привез десять бочек. Боги знают, как он его достал. Человек знает своих контрабандистов. Странный парень, правда. Всегда с намеками. Не могу понять, то ли он пытается присвоить мой кошелек, то ли оскорбить меня.

― Ты ведь помнишь, что возницы на Окраине были рабами? – уточняю я, пока слуга наполняет его кубок. ― Богатые, с кучей шлюх, но всё равно рабы.

― Это твой способ сказать, что мне, в отличие от них мне есть что терять? – спрашивает Цицерон.

― У твоего отца больше нет бразд правления, – отвечаю я. ― Твой дом – это твой дом, которым ты можешь управлять. Твой отец...

― Мой отец потерял свою планету. За ней последовала его честь, – категорично заявляет Цицерон. ― Затем он потратил жизнь и любимого сына, чтобы вернуть себе и то, и другое. Ты знаешь его боязливый нрав, его экономную натуру. Но он любил этот спорт. Ипподром у нас в крови. – Его глаза становятся туманными и далекими, когда он смотрит на каменные высоты южной стороны стадиона. ― Этот песок принадлежит мне. Я теряю не меньше, чем самый жалкий раб Окраины. Что меня волнует, кроме чести? Что я могу потерять, кроме жизни? Ты просишь меня рисковать жизнью ради тебя, ради твоих притязаний на Трон Зари, хотя все знают, что шансы на это невелики. Это гораздо более безопасный вид спорта!

Он отпивает вино и бросает на меня умоляющий взгляд.

― Вы с моей сестрой не понимаете, потому что ваши умы упорядочены, как внутренности часов. Мой разум – блуждающий, бессистемный орган, но и он не лишен своего собственного порядка.

Его взгляд скользит по залу арки, где возницы, спонсируемые Картиями, отдыхают в тени, слушая, как один из их товарищей играет на арфе.

― Да, тщеславие в моей натуре, но для меня будет очень важно, если ты поверишь, что я не тщеславен. Я не позволю оскорбить Меркурий тем, что Венера уносит славу в день, предназначенный для чествования моего отца и планеты, за которую он погиб. О чем это говорит нашим гражданам? О том, что Меркурий станет лишь тенью того, чем он когда-то был? Что Вотумы – наименьший из Домов Завоевателей? Я участвую в гонке не только ради лавров, дорогой друг. Я гонюсь за духом своего народа. – Он подталкивает меня. ― Нашего народа.

Мне нравится искренность Цицерона, его общий оптимизм и любовь к заговорам, но больше всего я восхищаюсь его шутовскими приступами храбрости. Другие считают его взбалмошным, тусовщиком, которого больше интересуют искусства, чем война. Это далеко не так.

Это странность друзей, которых мы заводим. Цицерон ничем не отличается от Аякса, моего лучшего друга детства. Тогда Аякс был приятным и застенчивым, а Цицерон – известным кошмаром, полным озорства, заносчивости и неприятностей. С тех пор жизнь превратила Аякса в эгоистичного хвастуна, гротескно умеющего убивать, чтобы доказать, что он не слабак. В то время как Цицерон не возражает, чтобы другие считали его слабым. И даже когда он думает о своих интересах, ему удается, как мне кажется, случайно, заботиться об интересах других. И всё же я скучаю по Аяксу.

Я фыркаю на глупую силу детских связей.

― Что? – спрашивает Цицерон.

Я отмахиваюсь.

― То, что твоя сестра сказала несколько месяцев назад. Если понадобится применить обаяние, зови Цицерона. Если это так много для тебя значит, я тебя благословляю. Не то чтобы оно тебе было нужно.

После потери Кассия из-за Дэрроу и Аякса из-за Аталантии, я стараюсь не портить настроение своих друзей в эти дни.

― Ты видишь меня. Я так и сказал Глирастесу, – говорит он с восхищенной улыбкой. ― А где же старый хрыч? Возможно, следующую победу я посвящу ему.

― Он ушел, – говорю я.

― Ты его прогнал, без сомнения, – говорит Цицерон. ― Ты должен быть с ним помягче.

― Я мягок с ним.

― Ты добр, но не мягок. Художники очень трепетно относятся к своей работе. А ты – его работа по личному искуплению, – говорит он. Я хмурюсь. ― Он ведь помог Дэрроу, не так ли? Его Боги Бури были такими же дьяволами, как и дьяволами Жнеца. Ему есть за что искупать вину. – Он замечает что-то через мое плечо. ― Вот черт. Приближается кретин.

― Кентавр или бык?

― Более рогатая порода.

Тарсус и его зверинец направляются прямо к нам.

― Идиот, – бормочу я.

― Разве ты не сказал ему, чтобы он держался на расстоянии? – спрашивает Цицерон.

― Несколько раз, – отвечаю я.

Цицерон опускает голову.

― Из-за него с нас всех сдерут шкуру социопаты Гриммус.

― Я буду набит и нанизан как марионетка. С тебя сдерут шкуру.

― Не говори так. Это ужасно. О боги, он все ближе. Думаешь, он нас заметил? – Цицерон пытается спрятаться в кузове своей колесницы.

― Цицерон, мой патриций! Ты настоящий Флавий Скорпус, – взывает Тарсус. Цицерон вскакивает, как степная собака, от комплимента.

― Что ж, не скажу, что я не согласен! – говорит Цицерон.

― Какое зрелище! Какая бравада! – Когда он подходит достаточно близко, тон Тарсуса мрачнеет. ― Я могу читать по губам с сотни метров, вы, клеветники, козлы-насильники.

― Мы знаем. – Я хлопаю Тарсуса по мускулистому плечу, и от моей руки исходит запах сандала и феромонов. ― Но даже когда тебе напомнили, что ты нарушаешь наш договор, ты продолжаешь приходить.

― Было бы еще более странно, если бы я держался на расстоянии от такой выдающейся компании. – Он наклоняется, кокетничая или просто ловко скрывая свой рот от читающих по губам. На его среднем пальце вибрирует исказитель звука. ― Ты не справляешься со своей работой, Луна. Ты должен засовывать руки в трусики богачей, чтобы финансировать наш грандиозный крестовый поход, а не трахать пальцами простаты Серых на дешевых сиденьях. Это работа моего брата – быть любимым солдатами. А ты всего лишь посредник между людьми и деньгами.

― Деньгами, которые твой брат растратит на аукционах Синдиката, – говорит Цицерон.

Тарсус изображает слишком самодовольную улыбку.

― Пустая трата, говоришь?

Еще несколько братьев Валерии присоединились к их гоночной команде. Один из Картиев бросает виноградину в одного из друзей-поэтов Тарсуса. Другой бросает куриную кость. Я кивком головы указываю своим преторианцам, чтобы они прекратили подстрекательство. Маркус – мрачный водяной буйвол центуриона, один из любимцев Рона, – с радостью подчиняется.

― Тарсус, уходи. – Я бросаю ему несколько кредитов, как будто проиграл пари. Он кладет их в карман, ухмыляясь моему дискомфорту. ― Ты начнешь драку, которая здесь ничем не закончится.

― Пожалуйста. Если они тронут хоть один волосок на моей роскошной голове, мой брат будет один за другим срывать строительные шпиндели на их верфях, пока я не вернусь к нему. Как же тогда будет выиграна война? Когда у врага будут свои верфи, а у Сообщества не будет своих? – Тарсус мурлычет. ― Уйми свое беспокойство, дитя Палатина. Я пришел только для того, чтобы сообщить тебе новости от Аполлония. Пока другие, как этот дурак Аякс, сжигают драгоценный гелий в поисках неуловимого волка, мой брат выманил его из тени для испытания воинской доблести.

― Немыслимо! – воскликнул Цицерон. ― Эта передача сработала?

― Да. И скоро мой брат прикончит Дэрроу. – Он касается моей руки. ― Успокой свои чресла, не по годам развитый катамит[1]. Твой старый фаворит Кассий тоже пойман и будет подарен в течение двух недель для твоего удовольствия. Возможно, тогда леди Беллона откроет для тебя свое хранилище.

Я пристально смотрю на него.

― Кассий жив. Он пытался освободить Севро вместе с Дэрроу?

― Да.

― И они оба у твоего брата? – спрашиваю я.

Тарсус выглядит настолько самодовольным, что может упасть в обморок.

― Да.

Я ошеломлен. Я думал, что Кассий погиб на Окраине, пока не увидел, как он спас Дэрроу из Гелиополиса восемь месяцев назад. С тех пор, когда Аякс, пылеходцы и другие искали их, я решил, что Кассия постигла какая-то печальная участь. Кассий был мне как брат в течение десяти лет. Да, несовершенный. Но всё же брат. В каком-то смысле я предпочел бы, чтобы он умер. По крайней мере, его конец был благородным. Это было больно, но лучше, чем если бы он был жив и сражался на стороне Дэрроу, а не на моей.

Это тяжелая игра. Поэтому я должен быть твердым. Я отдам его матери, Юлии. Возможно, это тот ключ, которого мне не хватает, чтобы открыть ее хранилища.

― Посмотри-ка. Уже пересчитывает монеты, – говорит Тарсус. ― Ты! – кричит Тарсус, отвлекаясь на возницу Беллона, выходящую из тени ее аркады, чтобы отругать одного из конюхов за работу над ее лошадьми. Тарсус уходит, его мускулистые руки жестикулируют, как богомолы в брачном танце. ― Ты, гениальная женщина. Конечно, ты знаешь меня, но я должен знать тебя. Какая грация! Какая бравада! Какое зрелище!

Мы с Цицероном смотрим ему вслед, пока он обращается к юной вознице Беллона. Мысли кружатся в голове. У Аполлония Дэрроу и Кассий. Сильное беспокойство исчезает при этой мысли, сменяясь другим беспокойством. Дэрроу, конечно, должен умереть, но должен ли умереть и Кассий?

Цицерон складывает руки и дуется.

― Что с тобой? – спрашиваю я.

Цицерон вздыхает.

― Просто... зрелище, бравада – именно такие комплименты он мне делал.

Я бросаю на него еще один взгляд. Он не шутит. Я действительно люблю Цицерона, но иногда я думаю, не воспринимали бы меня более серьезно, если бы на моей стороне был грозный Аякс ау Гриммус.

* * *

На Гелиополис опускается ночь, и скачки уступают место театру и вечеринкам. По освещенным улицам разносится смех и музыка с праздников на крышах и прибрежных вечеринок. Мощеная дорожка, по которой я иду, идет вдоль пристани, а затем через рощу звездных деревьев к амфитеатру, вырубленному в склоне скалы. Здесь идет спектакль, но я пришел не за этим.

Я пришел потому, что в полдень на орбиту поднялся грандиозный корабль Создатель пыли[2], и я должен встретиться с его хозяином.

Я оставляю своих преторианцев позади и спускаюсь вниз, чтобы встать за кулисами. Внизу на сцене, на фоне моря, агонизирующий Эдип осознает, что его царица на самом деле его мать. Низшие Цвета, расположившиеся на сиденьях и насыпях, плачут, окруженные пряным вином и сладостями. С плавучего острова вдалеке, словно насмехаясь над муками Эдипа, по воде доносятся диссонансные звуки праздника. Вряд ли кто-то еще обращает на это внимание. Фессиан, знаменитый Фиолетовый актер с Земли, уже стар, но возраст не ослабил его мастерства.

Переполненный эмоциями от его игры, я прислоняюсь к оливковому дереву и смотрю, пока Эдип не ослепнет, хор не заговорит, а толпа не растворится в амфитеатре, направляясь к барам и акробатическим представлениям на пристани.

Я спускаюсь в амфитеатр, чтобы перехватить двух крупных мужчин в сумрачных плащах, как раз в тот момент, когда они встают со своих мест. Никто не сможет принять их за кого-либо другого, кроме как за тех, кем они являются: нобили со шрамом.

― Говорят, Фессиан может заставить камень плакать, но ваши глаза сухи. Вы стоики или Фессиан потерял хватку? – говорю я, когда они поворачиваются.

Старший со шрамом худее своего коллеги. Он отвечает лаконично.

― На Меркурии жарко. Я забыл выпить воды.

Честно говоря, ответ похож на человека. Гелиос ау Люкс – строгий, несимпатичный и серьезный, как ствол пистолета. Прозванный Солнечным Ожогом за свою склонность к факельным рейдам и румяный цвет лица, он был Рыцарем Истины Доминиона Окраины в течение сорока лет, прежде чем стал соконсулом вместе с Дидоной в начале войны. Он радушен, но явно не рад меня видеть.

― Сальве[3], Луна.

Гелиос пожимает мне руку. На его руке – старинный цестус: боевая перчатка, состоящая из переплетенных золотых лент, опутывающих руку от локтя до кончиков пальцев, и дающая владельцу власть над военным кораблем. На металле выгравированы сцены войны и слово «Создатель пыли», а также строка из «Илиады»: «Я тоже лягу в пыль, когда умру, но пока позволь мне завоевать благородную славу». Этот конкретный цестус называется «Узы Зевса».

Младший нобиль со шрамом – это ураган, заключенный в свинцовом барабане, который любой человек, даже Аполлоний, должен открывать с осторожностью. Он худощав, мрачен, немногословен и является одним из восходящих героев в армии Окраины. Его зовут Диомед ау Раа, старший сын Ромула и Дидоны. Я рад видеть этого человека. Он, возможно, единственный человек, которому я отчаянно хочу понравиться без всякой причины, кроме той, что я считаю его благородным, достойным восхищения и абсолютно невосприимчивым ко всему – обаянию, лести, подкупу или любым другим приемам, которые так часто используются в Центре – ко всему, то есть кроме заслуг.

Диомед любит невоспетых героев, но всё, что я имею на своем счету, – это несколько песен и одна конная вылазка. Рядом с ним я чувствую себя немного неуверенно.

Я протягиваю ему руку.

― ау Раа. Или мне следует сказать Рыцарь Бури? Или легат? Или Забирающий Близнецов[4]? Ты и впрямь заслуживаешь такой чести, патриций.

Он не берет меня за руку. Я потрясен, смущен. Я думал, что мы с ним близки к дружбе после совместного путешествия, чтобы предложить Окраине вступить в войну, но наши месяцы разлуки, похоже, охладили эту растущую близость. Его сестра Серафина погибла в пустыне во время нашей миссии по уничтожению Богов Бури на Меркурии. Он затаил обиду?

Гелиос отводит взгляд.

Диомед говорит официальным тоном:

― Я должен извиниться, ау Луна. Я солгал тебе. Я утверждал, что Кассий мертв на Ио, хотя это было не так. Меня порицал мой орден, но не ты.

― Ты можешь нанести четыре удара, если хочешь, – пробормотал Гелиос, всё еще глядя в сторону.

― Почему ты солгал? – спрашиваю я Диомеда.

― Кассий сражался с честью, но не получил ничего взамен. Я хотел сохранить ему жизнь. Я не знал другого способа, кроме как заявить о его смерти и спрятать его. Он нарушил свое слово, вернувшись на войну. – Диомед делает паузу. ― Как и одна из моих слуг, пособничавшая его побегу.

― Если бы вся ложь была такой доброй, я бы никогда не пожелал услышать правду. Я отказываюсь от своих ударов, если только ты возьмешь меня за руку, – говорю я и снова протягиваю руку. Он берет ее с облегченной улыбкой. ― Должен признаться, я был удивлен, узнав, что вы двое на планете. Когда Дидона отвергла мое приглашение, я и не думал ожидать делегации с Окраины.

― И это тоже, – отвечает Гелиос. Я хмурюсь. Если это не делегация, то это может быть только одно. Оскорбление.

― Я здесь как частное лицо, чтобы выполнить клятву, данную моей дочери. – Его рука чистит короткий клинок-китари на поясе. На рукояти вплавлено кольцо братства Диониса из Училища Ио. ― Перед смертью она заставила меня поклясться, что я еще раз увижу выступление Фессиана. – Его мрачное лицо исказилось в подобие улыбки. ― Она всегда считала, что я так сильно прислушиваюсь к долгу, что забываю жить.

Слабое оправдание. Я скрываю свое разочарование.

― И каково это – жить?

― Я жажду вернуться на свой корабль и на войну, – признается он.

― Жить – это не для всех, я полагаю, – говорю я.

Они смотрят на меня с неловкостью, словно ожидая, что я уйду. Я чувствую себя дураком. Когда мне сказали, что на орбите находится главный корабль флота Окраины, я подумал, что присутствие Гелиоса означает желание поговорить со мной. Я ошибался.

― Вас обоих можно похвалить за успехи в войне. Благодаря вам двоим мы наступаем Республике на пятки. Они едва осмеливаются покинуть Марс, опасаясь ваших флотов.

Гелиос вежлив, но едва ли.

― Судя по вашей партии, на Меркурии вы тоже преуспели.

― Боюсь, еще многое предстоит сделать. Особенно в Тихе, но железо катится, а моря спокойны. Для меня будет честью, если вы присоединитесь ко мне завтра на пульвинаре на состязаниях пегасов, а затем на спуске на воду Светоносца…

Гелиос смотрит на массивный корабль, лежащий к югу. Несомненно, он считает его собственностью Окраины, поскольку тот был построен на верфях Ганимеда, а затем уничтожил эти верфи под командованием Дэрроу.

― Нет, – говорит Гелиос. ― Это была остановка для удобства. Мы направляемся на Землю. Завтра мы минуем Солнечную систему на саммит. Мы вылетаем через час.

― Какой саммит? – спрашиваю я.

― Диктатор в Риме. Через девять дней Аталантия обещала обнародовать свои планы на следующий этап войны.

Ясно как день, что они знают, что меня не приглашали.

― Следующий этап? – спрашиваю я. ― Марс?

Гелиос пожимает плечами.

― Если нет, будут последствия. Аталантия не может продолжать тянуть время, пока мой народ сражается в ее войне. Пришло время положить этому конец. Я бы попросил тебя передать это, но я слышал, что ты не делишься с ней секретами, только постелью. – Он смотрит на Диомеда. ― Центр – странное место, не так ли?

Диомед выглядит смущенным. Грубость Гелиоса, даже для лунатика[5], поразительна.

― Похоже, ты решил оскорбить меня. Почему?

― Я знаю, что ты пригласил консула Раа на свои... игры. Дидона может заигрывать с Центром борьбой за власть. В конце концов, она венерианка по рождению. Я не флиртую. Пока вы не перебросите флоты Аталантии с Земли и Луны на Марс, не связывайтесь с нами. Твоя должность – внутренняя. Оставайся в своей полосе.

― Так вот почему Лорды лун послали вас в Центр? Чтобы убедиться, что Дидона проявляет... сдержанность? – спрашиваю я. Было бы логично, если бы изоляционистская фракция струсила, когда армады Пыли и Дракона ушли, а для защиты миров Окраины остались только Теневая армада и местные гарнизоны. Нервные люди, эти лунатики.

― Дидона хотела этой войны. Не я. Я здесь, чтобы Лорды лун могли убедиться, что в нашей губе нет крючков, когда война будет выиграна.

― Тогда возвращаемся к изоляционизму.

Гелиос посмотрел на преторианцев, наблюдавших за происходящим с края амфитеатра.

― Что думают твои преторианцы о том, что ты вступаешь в связь с человеком, который возглавлял эскадру в битве при Илионе? Кровь их братьев и сестер на моем клинке.

― Мои преторианцы – продолжение меня, и я считаю, что, если нас будут определять конфликты прошлого, мы никогда не станем ничем лучше, чем грубым отражением древних распрей.

― Слова. Я видел, как горела Рея, парень, – говорит он. ― Здесь, в Центре, есть болезнь, от которой единственное лекарство – карантин. Нас не должно быть здесь. Но мы здесь. И когда мы уйдем, я сожгу мост за нами.

Вот вам и единство, о котором я всегда мечтал.

― Диомед, ты, конечно, видишь пользу в сохранении связи между Окраиной и Центром. С твоим садоводством и дизайном кораблей, а также с нашей рабочей силой и ресурсами мы могли бы даже не ограничиваться садом этого маленького солнца. Есть миры, которые можно построить по всем звездам.

― Я простой рыцарь, – отвечает он, хотя я чувствую, что он сдерживает себя. На самом деле, после того как я увидел, как он сражается на Окраине, я чувствую, что его самообладание – единственное, что защищает остальных из нас. ― Я не думаю, что неопытным мужчинам и женщинам стоит лезть в государственные дела.

― Судя по тому, что я о тебе знаю, «простой» – это не подходящее слово, – говорю я.

Гелиос смеется.

― Ну, они ошиблись. Ты не ослеплен собственным отражением. По крайней мере, не на оба глаза.

Боже, этот человек – абсолютный дикарь. И всё же я пытаюсь завоевать его расположение.

― И где же Аталантия проводит свой саммит в Риме?

Он фыркнул.

― В Колизее.

― Она играет с тобой в игры.

― И это говорит человек, который устраивает цирки.

― Моя должность – внутренняя. Разве я не должен оставаться в своей полосе?

Диомед улыбается, что редкость, и даже Гелиос смотрит на меня с чуть большим интересом.

Я получаю предупреждение о приближающемся человеке от своих преторианцев лишь немного раньше, чем Диомед оповещает Гелиоса. Проследив за его взглядом, Гелиос видит, как с дальнего конца театра к нам направляется высокий Золотой. Всё внутри меня похолодело. Новоприбывший – стройный, бледнолицый, с мягко раскосыми глазами. На нем коричневый плащ и парик из блестящих голубых волос. Те из уходящей толпы, кто видит его лицо, замирают.

Атлас ау Раа благосклонно улыбается нам, когда останавливается. Я едва не задыхаюсь, когда вижу очень серьезного человека в очень нелепом парике,

― А я-то думал, что Фессиана недооценивают. Какое у него созвездие поклонников. – Он видит, что мы все трое уставились на его парик. Он пожимает плечами. ― Когда побывал в Гелиополисе.

Я понял, что Гелиос на планете, как только его ботинки коснулись земли. То, что я не могу сказать того же об Атласе, ужасает, но не удивляет. Как давно он здесь? Атлас приветствует Гелиоса и Диомеда, но ни один из них не берет его за руку.

Атлас приподнимает бровь, отмечая дурные манеры, и кивает на «Узы Зевса» вокруг руки Гелиоса.

― Если бы у меня на ладони был лунокол[6], я бы с улыбкой пожал руку даже дьяволу.

Двое мужчин смотрят друг на друга. Они похожи по телосложению, хотя Атлас длиннее, стройнее и немного выше.

― Я не общаюсь с предателями, – отвечает Гелиос.

В детстве Атлас был отдан в заложники моей бабушке и стал одним из ее величайших орудий. В то время как его брата, Ромула, почитают как героя даже в смерти, Атласа считают самым подлым из предателей. По правде говоря, это не совсем справедливо. Он не выбирал быть заложником.

Атлас вздыхает.

― Гелиос, мы с тобой занимаемся одним и тем же ремеслом. Правда. Но спроси себя. Кто из нас двоих нарушил клятву? А кто нет?

Гелиоса, ярого сторонника Восстания Первого Лорда лун, это не забавляет.

― Спасибо за пьесу, Луна. Прошу простить нас, – говорит он.

Не сказав ни слова Атласу, Гелиос поворачивается, чтобы уйти. Диомед следует за ним.

― Племянник, – окликает его Атлас. Диомед останавливается, но не поворачивается. ― Мне было жаль слышать о смерти моего брата. Он был великим человеком, твой отец. У нас были разногласия, в частности с твоей матерью, но я очень любил его. Я не сомневаюсь, что ты оправдаешь наше имя.

Диомед поворачивается на четверть оборота.

― Диомед, – огрызается Гелиос.

Нехотя Диомед следует за своим наставником. Атлас смотрит им вслед, пока они не покидают театр.

― Неплохая пара, эти двое, – говорит он.

― Это не тот человек, которого можно уколоть, – говорю я о Диомеде.

― Полезно знать, где находятся нервы.

― Я думал, ты на Луне, – говорю я.

― Голод – это медленное кипение. Кастрюля поставлена. Горелка включена. Я не могу заставить лунян есть друг друга быстрее. Когда они свергнут «Вокс», я снова понадоблюсь Аталантии.

― Тогда зачем ты здесь? – спрашиваю я.

― По той же причине, что и Гелиос. – Его холодные глаза ждут, когда мое лицо выдаст меня. ― Конечно же, чтобы увидеть Фессиана. Величайший лицедей нашей эпохи. – Он улыбается, шутя, и почесывает ссадину на шее. Похоже, кто-то пытался перерезать ему горло и преуспел в этом. Он замечает мой взгляд. ― Ты должен увидеть этого человека. Да ты должен увидеть весь его континент.

― Ты тогда тоже был на Земле. До меня доходили слухи.

Он кивает, как будто усмирение Северной Америки – это пустяк.

― Аталантия считала меня слишком... жестоким. Ну что ж, пусть Фальт разбирается со Скалистыми горами. Аталантия отправила меня подлечиться в здешних горных горячих источниках, а также проверить твою... работу.

― Ты здесь в качестве префекта? – удивленно говорю я. ― Финансовый лазутчик?

― Я разбираюсь в цифрах, особенно когда речь идет о подсчете солдат, и даже мне нужно время вдали от линии фронта. Я здесь, чтобы помочь. Твои расходы... Аталантия хочет быть уверена, что ее суженый не разорится. Ты, конечно, предоставишь мне своих людей.

― Конечно.

― Хорошо. Я больше не буду тебя беспокоить. Притворись, что меня здесь нет. – Несколько мгновений он наблюдает за мной. ― Рад видеть тебя, Лисандр. Ты проделал здесь большую работу. Воистину. Жители Меркурия – верные граждане. Они не заслужили хаоса Дэрроу. Аталантия довольна. Даже она не может прожить и дня, чтобы не услышать, как ты любим народом Меркурия. – Он делает паузу, а затем говорит: ― Твои родители гордились бы тобой.

Атлас настолько нервирует, что легко забыть, что он был близок с моими родителями. Калиндора сказала мне доверять ему, но я не могу заставить себя сделать это. Всё, что я знаю, – это то, что он нападающий пес Аталантии, а Аталантия убила моих родителей. Он не знает, что мне известен этот секрет. Но даже если бы он знал, что бы он сделал? Я не могу удержаться от игры с опасностью.

― Я устраиваю торжественное мероприятие по случаю запуска корабля Светоносца. Для меня будет честью, если...

Он смеется.

― Не будь глупым. Я испорчу настроение.

― Просто никто не хочет приходить на мои вечеринки.

С добродушной улыбкой он хлопает меня по плечу и уходит. Глядя, как он уходит, меня охватывает ужас. Если Аталантия так довольна, то зачем она прислала своего палача?

Он останавливается, словно услышав мои мысли, и окликает:

― Лисандр. Твои родители были мне дороги. Ты знаешь это. Но есть планы, которые нельзя сорвать. Даже тебе. Позаботься о Меркурии. Расслабься. Пусть война будет выиграна. Не стыдно быть любимым.

Когда он уходит, я несколько мгновений стою в тишине. Театр опустел. Факелы отбрасывают тени на каменные стояки. Я слышу, как ветер шевелит траву позади меня.

― Кибер. Следуй за ним. Незаметно.

― Ваша воля, господин.

* * *

На следующий день, после нескольких часов, проведенных на солнцепеке за интригами ауреев, и еще нескольких часов, проведенных в театре, где пегасы устраивают поединки, я с облегчением приземляюсь в поместье Глирастеса. Знание о том, что Атлас на планете, и моя одержимость расшифровкой его напутственных слов не мешают напряжению дня таять. Помня о словах Цицерона о Глирастесе, я решил нанести ему визит. Эксетер, Бурый управляющий Глирастеса, приветствует меня моим любимым кактусовым вином и ведет в сад, примыкающий к мастерской Глирастеса.

― Будьте с ним сегодня помягче, господин. Он... нервничает. Он боится ваших... махинаций.

Лучше, чтобы он не знал о присутствии Атласа.

― По-вашему, он все еще чувствует себя виноватым? – спрашиваю я бледного камердинера. ― Из-за Богов Бури.

― Он виноват, господин.

Когда мы входим, Глирастес работает, сгорбившись над паяльником в своей мастерской. Услышав наши шаги, он заслоняет собой работу.

― Лисандр, что ты здесь делаешь? Я думал, ты на торжественном открытии?

― Я подумал, что могу его пропустить, – говорю я и опускаюсь на диван.

― Что? Не будь смешным. У тебя есть союзники, которых ты должен поддерживать.

― Я не могу быть слишком настойчивым. Цицерон очарует их, Горация успокоит. Я должен быть, являть собой редкое зрелище. В любом случае, я хотел отпраздновать этот вечер с настоящим другом. Без черно-пурпурной стены. – Он ищет моих преторианцев. ― Я оставил их на корабле. Даже Кибер.

Он безмерно рад, но при этом слегка вздрагивает.

― От этого шепота у меня мурашки по коже. Но правда, Лисандр. Ты не можешь позволить себе оскорблять своих гостей. Подожди... что ты имел в виду? Праздновать?

Я улыбаюсь.

― Есть новости от Аполлония. Новости, которым ты никогда не поверишь.

[1] Катамит (лат. catamitus) – в Древней Греции и Риме мальчик-подросток, состоящий в половой связи со взрослым мужчиной.

[2] Ориг. Dustmaker – Создатель пыли; дословно «пылеуловитель», «пылесос»

[3] Salve (лат.) – междометие, означающее «привет», «здравствуй».

[4] Ориг. Twin Taker

[5] Ориг. Moonie – лунатики, т.е. жители лун (спутников) на Окраине

[6] Ориг. moonBreaker

Висячий Колизей

8. Дэрроу. Висячий Колизей

Грозные Серые Рата в пурпурном заталкивают нас с Кассием в горло знаменитого туннеля, известного как «Глотка Фламмы». Туннель назван очень удачно. Как пища, тысячи гладиаторов прошли по туннелю на арену, спонсируемую Картиями, чтобы отведать ее. По бледному камню стен и пола тянутся прожилки из минералов кровавого цвета. Благодаря какому-то странному искусству прожилки извиваются, образуя античные силуэты знаменитых гладиаторов из любимых кровавых видов спорта Картиев. Рядом с ними изображены звери. Пегасы, грифоны, мантикоры и слишком эзотерические существа, чтобы я мог их назвать. Пакс бы знал. Он один из тех, кто любит читать.

Кассий выглядит неважно. Я впервые вижу его с тех пор, как нас схватили два дня назад. У него сломан нос и подбит правый глаз. Он ухмыляется, прихрамывая и держась за ребра. Конечно, его волосы всё еще завиты и блестят, и он не потерял ни одного зуба. Он широко улыбается мне так, словно мы пьяницы, спотыкающиеся на пути в клуб «Жемчужина».

― У него вообще был Севро? – спрашивает Кассий.

― Не знаю.

― Должно быть, это была ловушка с самого начала. Надеюсь, наша страховка всё еще в порядке, – говорит он. Я хмыкаю в ответ. Он хмурится.

― Знаешь. Ты, наверное, единственный человек, который толстеет после двух дней плена.

Это правда. Я действительно набрал вес.

― Они меня кормили, – признаюсь я.

― Они кормили тебя?

― Не унывай. По крайней мере, тебе не придется сражаться с Аполлонием.

― Чем они тебя кормили?

― Лосось. Рис. Зелень. Ростбиф. Сложные углеводы. Белок. Ну, ты понимаешь.

― Ростбиф?

― Ага.

― Ростбиф? Мне пришлось высасывать воду из ржавой трубы, и нет, это не эвфемизм.

Серый врезал ему в правое ухо.

― Чернокнижник. Радуйся, что мы не Драконы. Преторианская гвардия накачала бы тебя временным илом и содрала бы кожу с век.

― Ужасно, – бормочет Кассий.

Акцент у Серого марсианский, как и у всех Серых, которых я встречал до сих пор. Странно. Не фессалоникийский, откуда родом Аполлоний. Точнее, этот – из Йорктона или где-то поблизости. Я чувствую тоску по дому. Обычно Серые из Йорктона служили Дому Августусов. Другой Серый плюет на Кассия и отпихивает его ногами. Кассий улыбается им в ответ, вставая. Может, они и ненавидят меня, но Кассий вызывает у них отвращение, какое может вызвать только человек, носивший олимпийский плащ и предавший его. Чернокнижники редко живут долго или умирают достойно.

Туннель выходит на дневной свет и самую впечатляющую арену Центра. Висячий Колизей. Я моргаю от естественного солнечного света. Зрелище ошеломляет.

Под огромным прозрачным куполом, который смотрит на Венеру, песчаная площадка для боев тянется к стене по периметру, густо увитой цветущими виноградными лозами и ядовитыми шипами. С трибун ревет море Серых легионеров. Над этим морем развеваются пурпурные знамена Дома Валий-Рат и штандарты легионов – некоторые из них принадлежат легионам, которые я когда-то уничтожил, но теперь они возродились. Над ним возвышаются колонны с лицами кентавров и сатиров, устремленные к куполу. За ним – планета Венера с ее аквамариновыми морями, континентами с тропическими лесами и архипелагами с белым песком. У меня всё переворачивается с ног на голову. У мальчика из Ликоса от такого зрелища должно было случиться головокружение.

Что меня сегодня поражает, так это само количество солдат.

― Мне казалось, ты говорил, что у него всего горстка людей, – говорит Кассий.

― Так и есть. Похоже, марсианские изгнанники нашли человека, который, по их мнению, может вернуть их домой.

Трибуны заполнены, должно быть, пятьюдесятью тысячами Серых. Больше. К ним присоединяются рабочие верфей – десятки тысяч Оранжевых, Зеленых, Синих и Алых.

Меня мучает мелкая зависть полководца без армии к современнику с армией, и я в тысячный раз тщетно мечтаю, чтобы мне удалось поднять из песка свои собственные легионы. Чем Аполлоний заслужил такую преданность? Такую власть?

Когда я видел его в последний раз, у него были лишь потрепанные остатки его личного легиона. Даже тысячи человек не набралось. То, что он может выделить столько войск для пустой помпезности и при этом удерживать станцию против возможного вторжения флота Картиев на полюсе, говорит о том, что его численность велика, либо его мир абсолютно безопасен. Или и то, и другое.

Он сильнее, чем я предполагал.

Но как?

Аполлоний всегда был популярен среди Серых. Несмотря на свою эксцентричность, он – человек войны. Никогда не бывает более радостным, чем во время похода. Безупречен в саморекламе. Тем не менее, чтобы так увеличить его численность, нужен союзник. Одно имя стоит особняком. Я смотрю на Кассия.

― Не думаю, что те вотумские перевозчики везли только железо.

― Лисандр? – спрашивает он. ― Может, он и наивен, но не дурак. Он должен знать, что Минотавр никогда не терпит сожителей подолгу.

― Может, он просто такой отчаянный.

Тишина опускается на изгнанные легионы, когда мы, два самых ненавистных сына Марса, ступаем на пески Картиев и вынуждены остановиться в центре. Взгляды устремлены на меня с ненавистью, передающейся из поколения в поколение. Я не обращаю на них внимания и ищу их военачальника и Севро. Человек в камере мог быть приманкой, но это не значит, что моего друга здесь нет.

― Рат! – кричу я.

Когда он не приходит, мое раздражение растет. Будь проклята его напыщенность. Будь проклята его ловушка. К черту его популярность. Я смотрю на его людей. Они смотрят в ответ, надменные и ненавидящие, под своими знаменами, украшенными золотыми быками, тиграми, молниями и орлами. Их подкрепляет фанатизм, их защищают от ответственности такие слова, как долг, верность, братство.

― РАТ!

Наконец, когда, по его мнению, напряжение достигло своего апогея, высоко над пульвинаром раздается звук рога, и докеры и солдаты с любовью смотрят на одинокую фигуру в пурпурных доспехах, появившуюся на крыше пульвинара с рогом в руках. Звук рога вызывает в моем сознании образы скачущих галопом лошадей, несущихся по темным переулкам. В пульвинар под предводительством Аполлония входят сверкающие рыцари-нобили. Я узнаю многие лица. Легаты и преторы с небольшим достатком, но немалой славой и способностями. Ветераны фронта. Профессионалы.

― Минотавр! – кричит с пульвинара один Золотой легат.

― Непокоренный! – вторят ему сотни Серых центурионов.

― Минотавр! – снова кричит легат.

― Непокоренный! – ревут все Серые, к которым присоединяется вдвое больше докеров. Я был прав. Непокоренный. Во времена Сообщества меньший дом не мог надеяться на большую честь на поле боя, чем получить разрешение соединить боевой клич Дома Луны с боевым кличем своего генерала. Выражение лица Кассия мрачнеет. Он ищет Лисандра среди рыцарей Аполлония, но если наследник Силениуса и находится здесь, то у него не хватает духу показать свое лицо.

Интересно, как бы поступил Кассий в этом случае?

Аполлоний спускается с возвышения с распростертыми руками, его плащ развевается позади, но не для того, чтобы присоединиться к нам на песках. Он приземляется среди своих Серых, где крепкий бородатый центурион откидывает назад татуированную голову и гремит мощным, зазывным голосом, которым мог бы гордиться даже баритон Фиолетового:

Когда он вернулся из глубокой могилы,

У него не было дома, хотя он был храбр!

Но у него было два рога, у этого железного плута,

Хвала тому, кто командует нашим легионом!

В ответ на пение центуриона легионы также откидывают назад головы, обнимают друг друга и размахивают штандартами, как хулиганы на гравикроссе, пока каждый из них не доносит до нас бесконечные куплеты песни.

Забытый солдат, марш на войну

Возьми свою славу, Минотавр

Забытый солдат, марш на войну

Забирай свою родину, Минотавр

Скоро всё Золото будет завидовать тому,

Кто сражался за тебя и сражался за меня.

С одними рогами, один минус три.

Восхваляйте легионы Минотавра.

Изгнанный марсианин, марш на войну!

Возьми свою славу, Минотавр.

Изгнанный марсианин, марш на войну

Возьми свою родину, Минотавр.

Услышь рев тысяч.

На нашу планету, землю войны.

Через миллиард рабов он пронесет кровь.

Восхваляйте легион Минотавра.

Пока они поют, Аполлоний не может удержаться от демонстрации своей привязанности к этим мужчинам и женщинам. Он хлопает по спине, размахивает руками в такт мелодии, указывает на своих любимцев и отпускает грубые шутки. Ветераны боготворят его. Пока они горланят куплет о его сексуальных отношениях с Аталантией и будущих завоеваниях Августус и Юлии, он берет штандарт и размахивает руками, приветствуя грубые насмешки, издевки и подколки, которые являются языком любви среди этой воинственной породы.

Кассий хмуро наблюдает за происходящим.

― Они его любят.

Я чувствую себя побежденным. Я думал, что если мне удастся вернуть Севро, то я верну и дух былых времен. Я думал, что вернусь к Виктре, к Виргинии, неся в себе искру, чтобы вновь зажечь пламя нашей славы.

Но теперь я даже не уверен, что у Аполлония вообще был Севро.

Наша единственная надежда – Аура и атомика. Несомненно, Аполлоний будет транслировать это событие по всей станции. Аура будет в Архимеде, припаркованном в укромном месте на территории верфи. Она будет наблюдать, ожидая моего сигнала.

Когда Аполлоний наконец присоединяется к нам, он несет штандарт своего легиона – огромную золотую голову быка, дубовый посох, который пронзен осколками разбитых звезд легионов Республики. Легионов, уничтоженных им на Земле и Марсе. Легионы под моим командованием.

Успокоив своих людей, Аполлоний улыбается и приветствует меня стихом из древней детской книжки «Светильник»:

― Вдоль черной бездны отважный смертный – многострадальный, несокрушимый – направил свою волю против хода Судьбы. Закованный в блестящую кольчугу, непоколебимый он согнул шею, в ярости гребя, гребя, гребя вёслами против крушения мира. Еще раз. Хотя бы для того, чтобы крикнуть, хотя бы для того, чтобы прорычать: «Приди смерть! Приди забвение! Здесь еще есть эта смертная жизнь».

Аполлоний дрожит от восторга. Сложенный, плотный и высокий, даже выше Кассия, он – человек, отлитый по образцу Мильтона. Его ангельская красота омрачена злым умыслом. Его кожа цвета гречишного меда, губы полные, чувственные и жестокие. Его нос благородный и величественный. Его глаза скрыты за сонными веками и занавесом из густых золотых ресниц. Длинные волны темно-золотистых волос рассыпаются по плечам. Едва удостоив Кассия взглядом, его глаза ищут меня, наслаждаются мной, пожирают каждый сантиметр, отмечая мой уменьшенный рост, всклокоченную бороду, бледную кожу и прерывистое дыхание. Словно зная, что искать, его взгляд в последний раз задерживается на моей раненой левой руке. Он вздыхает, как огромный дракон, укладывающийся спать, довольный своими махинациями и готовый мечтать о злых делах.

― Воистину, я не думал, что ты придешь. Но я цеплялся за свою скудную веру, как беотийский орагос, молясь, чтобы услышать алалу, катящуюся на запад из золотой Аттики... Афины! Афины пришли. Но ты не город. Нет. Ты – империя.

Я не уверен, что это вообще значит.

― С большим нетерпением я наблюдал за тем, как ты спал последние дни. Я хотел навестить тебя. Поговорить с тобой как равный с равным. Я слышал, ты спрашивал обо мне. Теперь ты знаешь мою боль. Но самое лучшее – это долгожданное удовлетворение. Икра, которую смакуют, медленно едят, чтобы она таяла на языке. – Он делает шаг вперед, желая обнять меня, но не желая оскорбить. Он шепчет: ― Мне скучно, Дэрроу. Мне смертельно скучно. Я жажду схватки. Я жажду боевых ощущений. Так что благодарю тебя, Жнец. Благодарю, враг, за это! Высшая честь между равными – разговор на языке, которым мы оба овладели. Насилие. Конечно, не может быть лучшего воплощения нашего взаимного уважения, вражды и благородства. – Его веки откидываются назад. ― Благодарю за то, что откликнулся на мой призыв. Благодарю за то, что даровал мне это последнее общение. – Его глаза переходят на мою лысую голову, где не так давно появились первые ростки новых волос. ― Хоть ты депилированный и обветшалый.

― Что ж, можешь меня не уважать, но ты действительно сошел с ума, приятель, – говорит Кассий.

― Заткнись! – рявкаю я на него. Он понятия не имеет, как разговаривать с Аполлонием. А я знаю, и мне нужна информация. Пока Аполлоний оценивал меня, я отвечал ему тем же. Я заметил кое-что странное. У него нет никаких повреждений, за исключением двух. Почти невидимый шрам на левой стороне шеи. Что бы ни стало его причиной, оно едва не задело его яремную вену. Еще имеется след от укуса на правой щеке. Рана почти зажила, но есть признаки перенесенной инфекции.

― Здравствуй, Аполлоний. Когда я оставил тебя на острове Повелителя Праха, я знал, что ты доставишь неприятности. – Я оглядываюсь по сторонам, ища подсказки и зная, что лесть сработает там, где не сработают угрозы. ― Воистину, ты – воплощение неприятностей.

Он мурлычет от комплимента.

― Как и на Меркурии.

Я качаю головой.

― Да. Я был там, Дэрроу.

― И ты не навестил меня?

― Я не настолько низок, чтобы отнимать чужую добычу. В восторге, под личиной призрака, я наблюдал за твоей яростью против орды Гриммусов. Когда твоя армия падала человек за человеком при переходе через Ладон, я плакал. За их чистоту. За их веру. Конечно, со времен Мериуотера не было более благородных солдат, которые бы жили или умирали за своего командира. Всегда в тылу. Кусаясь, вгрызаясь за каждый дюйм земли. Разбивая восставшего зверя Аякса о стены Гелиополиса. Воистину, они были сыновьями и дочерями Марса. – Он дотрагивается до своей груди. ― Уважаю.

Я киваю, принимая уважение, пока Кассий всё глубже погружается в свое почти экзистенциальное замешательство от нашего общения.

— Значит, ты знаешь их судьбу, – говорю я.

Аполлоний вздыхает, величественно произнося:

― Насажены на кол. Еще один гротеск Рыцаря Страха, созданный лишь для того, чтобы шокировать толпу. Недостойный конец для таких солдат. – Он поглаживает свои волосы. ― Как и твое... тайное прибытие было недостойным тебя. Я мог бы заколоть Севро после того, как приобрел его. Вместо этого я предложил тебе честный поединок. Так почему же ты порицаешь мою доблесть? Пришел, как вор в ночи, несмотря на мое искреннее предложение? Неужели ты считаешь меня кретином, который предлагает дуэль только для того, чтобы убить тебя на месте?

Я смотрю на Кассия. Мы оба в замешательстве. Севро у него?

― Надеюсь, ты получил расписку от Синдиката. Ты же знаешь, что человек в той камере – не Севро, – уточняет Кассий.

Аполлоний закатывает глаза.

― Где он? – спрашиваю я. ― Если он у тебя, выведи его.

Аполлоний раздумывает.

― Нет.

― Ты меня разочаровываешь, – говорю я.

Он обиженно кашляет.

― Разочаровываю тебя? Разочаровываю тебя? Я забрал это, гордость рода Картиев после того, как ты оставил меня на вражеской территории с полутысячей человек. Я покорил сердца их легионов, их докеров, используя лишь риторику, страсть и волю. Сам Люцифер, выступавший перед павшими легионами ада, не превзошел моих ораторских способностей. Это ты разочаровал меня. Явившись ко мне в таком слабом состоянии. Неблагодарный за шанс, который я тебе даю.

Я пожимаю плечами.

― По крайней мере, я не общая шлюха.

Хорошее настроение Аполлония улетучивается.

― Когда я видел тебя в последний раз, Атлас, Аталантия, Асмодей – все они били тебя в спину так, как я никогда не бил. А теперь ты сражаешься за них.

― Я не сражаюсь за них.

― Ты строишь для них корабли. Железо беспрепятственно поступает с Меркурия. А значит, ты должен был заключить с ними мир – с теми самыми людьми, которые позволили тебе шесть лет гнить в Дипгрейве, а потом отдали тебя мне, как сатурналийский подарок.

― Терпение – лук Аполлона, поражающий издалека.

Хитрость в его улыбке подсказывает мне, что я знаю только половину картины.

― Ты имеешь в виду «Терпение – это Мысленный взор[1]»? – спрашивает Кассий. ― Похоже, ты был невнимателен к урокам мастера Лисандра, патриций.

Аполлоний кладет руки на бедра и нехотя переводит взгляд на Кассия. Словно видя сквозь тонкий комбинезон заключенного, он восхищается телом Кассия, но не всем остальным.

― Маленький Беллона, всё еще щебечет, как жар-птица. У меня остались приятные воспоминания о днях, проведенных с Тарсусом и Карнусом, – воспоминания, которые ты портишь. Ты всегда наступал нам на пятки с этим помятым подбородком в клубе «Жемчужина», не так ли? Поглощая остатки нашего разврата. Как же Карнус презирал тебя и твое нахлебничество. И как я уже говорил тебе тогда, блестящее имя не дает тебе права никогда не платить за Розовых, Кассий.

― Они заставили тебя заплатить? – спрашивает Кассий.

Аполлоний улыбается, обнажая зубы.

― Много лет назад, когда мне сказали, что ты убил своих собратьев-олимпийцев, нарушил священную клятву, отверг правительницу, Договор и все те нелепые верования, которые ты поклялся соблюдать, я рассмеялся. Как можно было ожидать, что человек, который никогда не платит по счетам, сдержит свои клятвы? Пустой тогда. Пустой сейчас. Пустой всегда.

Аполлоний подходит ближе.

― Зачем ты вернулся из своего изгнания, Беллона? Пришел испытать свое мастерство? Может быть, принес с собой какой-то эзотерический боевой стиль из ледяных глубин системы? Сумеречный водопад? Скиталец ветра? Несущий рассвет? – Его глаза вспыхивают любопытством при каждом предположении. ― Или ты тоже жаждешь славы моего... меча?

Его пальцы перебирают паховые доспехи и опускаются на клинок. Огромное лезвие бронзового оттенка вывернулось из своего места на бедре. Оно в три раза толще обычного лезвия. Он кладет его на плечо.

― Действительно, ради славы, – отвечает Кассий. ― Но в основном ради патрицианского удовольствия наблюдать, как невоспитанный грубиян из заурядной семьи рушится под бременем собственного величия.

― Лучше грандиозный отпрыск посредственности, чем посредственный отпрыск великого рода. – Аполлоний погладил его по лицу. ― Ты можешь избежать многих побоев, если скажешь мне, где находится твой корабль-призрак. Он мне нужен. Я могу наделать бед. – Он ждет. ― Тогда проваливай, злобный херувим. Я искал дуэли, и я ее получу.

― Никакой дуэли не будет, – говорю я.

Аполлоний указывает на знакомую женщину-центуриона Воркиан, свою самую доверенную приспешницу. С ее пояса свисают лезвие Кассия и Плохая девочка. Она выходит вперед, неся серебряное блюдо.

― В данный момент на одном из строительных шпинделей заложена десяти мегатонная атомная бомба. Когда она взорвется, Картии решат, что ты окончательно сошел с ума. Если вы не приведете мне Севро и не отпустите меня, я...

Моя угроза замирает на языке, когда Воркиан показывает, что лежит под тарелкой. Это наша атомика. Аполлоний улыбается мне.

― Я знаю тебя, Дэрроу, как свою скрипку. В момент твоего захвата было проведено обследование. Твой корабль еще может ускользнуть от меня, но твои устройства – нет. Я искал дуэли, и я ее получу.

Мой желудок сжимается. Вот тебе и путь. До Долины остались считанные минуты.

Я ничего не говорю, пока Серые тащат Кассия к пульвинару.

― Где Севро? – бормочу я. ― Если он жив, нам не придется сражаться. У тебя больше общего со мной, чем с Аталантией и Луной.

― Дэрроу. Дэрроу. Больше никаких слов. Они непостоянны. Неправильно сказанные, неправильно услышанные, неправильно сформированные. Так что давай продолжим наш разговор на более понятном языке.

Он поднимает руки. Подбегает команда Оранжевых, чтобы снять с него доспехи и облачить в традиционную марсианскую боевую тунику – такую, какие носят в клубах клинков, где он свел столько юношеских счетов. Она почти не прикрывает его мускулистые бедра и еще меньше – руки. В то же время Белые послушники бросаются вперед с мешками, чтобы высыпать на землю красноватую грязь.

― Грязь с Матери Марса, – взывает Аполлоний. ― Мой последний дар тебе. Чтобы, когда ты упадешь, ты попал в ее объятия. Знай, когда я вернусь к нашей колыбели... когда я обрушусь на Марс последним Железным дождем этой эпохи, ты будешь со мной, как Медуза была с Персеем. Твоя голова будет украшать мой щит. А когда сгниет плоть, череп будет очищен и сохранен с нежной заботой, и водружен на правый рог моего шлема, чтобы все могли видеть меня и знать: там... да, там, высоко... ты видишь его, сын мой? Там смертный, вздумавший бросить вызов небесам, и там бесстрашный бог, смиривший его.

Серые освобождают меня от оков, и Воркиан бросает мне Плохую девочку. Я вздыхаю и придаю лезвию форму с помощью регулятора на рукояти, пока оно не приобретает изгиб моего старого клинка. Я погружаю его в песок и набираю горсть грязи. Пахнет домом.

Аполлоний завязывает волосы в хвост.

― Предупреждаю, если ты будешь драться только для того, чтобы ранить меня, опасаясь гнева моих людей, это не будет поединком. Я в своей власти. Наш поединок будет смертельным. Не сдерживайся. Если ты выживешь, ты и твой друг Беллона покинете это место без всяких посягательств. Клянусь моими костями. – Он берется за мизинец на руке и дергает его в сторону, чтобы сломать кость. ― Моей кровью. – Он делает надрез на левой щеке ножом, чтобы осталась алая капля. ― Из моей плоти. – Он отрезает щепку с кончика левого уха. До меня было много зарубок. Он бросает щепку в разбросанную грязь.

― Где Севро? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами, и теперь я действительно верю, что Севро был у него.

― Только крысы знают.

― Ты убил его, – шепчу я. ― Ты не смог устоять. Животное.

Его губы снова кривятся от зубов, и он бросается на меня. Он делает это как лев. Не как лев в голограммах, ревущий и скрежещущий зубами, а пригнувшийся, стремительный, безмолвный. Я хватаю Плохую девочку с земли как раз вовремя, чтобы спастись от обезглавливания. Рев толпы стихает, сменяясь стуком крови, одышкой, лязгом лезвий и непосредственным ужасом поединка без доспехов.

Я пытаюсь отделиться и перегруппироваться, но это всё, что я могу сделать, чтобы не отстать от него и не скрестить ноги. Я планировал держать его на расстоянии, если дело дойдет до драки, но столкновение клинков и весть о смерти Севро подстрекают мою кровь к безрассудному насилию. Я убью его. Пусть мое тело измождено и худощаво, но я тренировался в Пути Ивы каждый день на протяжении почти пяти месяцев. Я улавливаю его ритм, встречаю удар за ударом, уклоняясь от его натиска, чтобы затем обрушить на него контратаки, которые вбил в меня Лорн.

Летят искры. Металл лязгает. Смеющийся демон внутри меня говорит мне, что он мой. Пусть он сильнее, быстрее, больше, но я – Ива, и во мне вновь разгорается ярость. Я проворачиваю удар, направленный на то, чтобы усилить свою защиту и отвести правую ногу, прежде чем выпустить свою собственную комбинацию.

Это ошибка.

Я понимаю это в тот момент, когда он игнорирует мой финт и блокирует нисходящий удар, предназначенный для отрыва левой лодыжки. Его парирование – самое сложное из всех, что я когда-либо чувствовал. Мои руки дрожат. На следующее парирование они обе немеют. Боги, как он силен. Боль пронзает старый перелом в моей левой руке, когда он снова парирует удар. Я восстанавливаюсь, отпрыгивая назад, обмениваюсь шквалом ударов хлыстом, а затем атакую, полагаясь на свирепость, которая сделала меня самым молодым проходчиком Ликоса, в сочетании с ударами «корня» Пути Ивы. На его правом бедре появляется багровая полоса. Еще одна – на левой щеке, чуть ниже глаза.

И тут Аполлоний действительно начинает пытаться.

Он делает это медленно, постепенно наращивая темп и силу. Четыре движения в секунду. Пять. Шесть. Затем семь. Начать с семи – почти невозможно. Он соответствует Лорну, Айе. Возможно, не с их врожденным поэтизмом, но он достаточно атлетичен, чтобы сделать это близким подобием. Мой бессознательный разум начинает паниковать. Хуже всего то, что он продолжает в том же духе. Его сила огромна, а моя слаба. Огненная линия проходит по моей правой бедренной кости. Другая – через левое плечо. Еще одна – по лбу. А потом я чувствую укол, когда его лезвие проникает в мою левую икру, выныривает наружу, и по мере того, как давление нарастает, а мышцы сжимаются, мое ухо пронзает боль. Моя правая мочка падает на землю. Я натыкаюсь на мощный удар и падаю на колени. Я откатываюсь в сторону. Он дает мне минутную передышку.

― Что это такое?! – рычит он. ― Где ты, Жнец?

Мой клинок, который я держу перед собой, дрожит как лист. Я и раньше ощущал подобную силу от Меченых Черных, но те удары требовали жертв в изяществе.

Атаки Аполлония ничем не жертвуют.

Они плотные, выверенные и настолько мощные, что я боюсь, он сломает мне левую руку, если мы продолжим парировать с той же скоростью. Кассий выкрикивает указания с пульвинара, но я не слышу его ни в панике, ни за ревом солдат. Аполлоний снова наступает, жаждущий убийства. Не в силах встретиться с ним нога в ногу, я сгибаюсь и разгибаюсь, пока не вынужден отступить, но его натиск лишает меня возможности пустить «корни» – даже когда я их пускаю, он бьет по ним с жестокостью, с которой я не могу сравниться, давя, давя, всегда давя.

Потрясение носит экзистенциальный характер и касается не только меня, но и самого Пути Ивы. Впервые в жизни я осознаю, что не только меня недостаточно, но и моего стиля.

Он знает это слишком хорошо. Он научился его ломать.

Теперь мы снова на марсианской земле. Он не дает мне уйти от его лобовой атаки. Он преследует меня. Дюжина мелких ран уже рассекает мою плоть. Мои руки и ноги покрыты кровью и потом. Всё, что я могу сделать, – это удержаться от шквала лязгающего металла. Я пытаюсь обойти его справа, но он обходит меня, лишая фланга и заставляя отступать назад, назад. Искры летят, когда я парирую четыре удара подряд. Кровь брызжет из наших костяшек и предплечий, пока он не пробивает мою защиту и не вонзает свое лезвие в мою левую грудь, чуть выше легкого.

Он держит меня так, наши тела прижаты друг к другу, лезвие прижато к боку.

― Жнец, куда ты пропал?

Как ни стараюсь, я не могу освободиться от его хватки анаконды.

― Где король Меченых, которого я искал? – шепчет он. Он отпускает меня. Из раны хлещет кровь. Я, шатаясь, отхожу от него, не зная, что делать.

Он следует за мной, замахиваясь, чтобы разрубить меня на две части. Я расслабляюсь и отклоняюсь назад, притворяясь, что отступаю. Я забываю о Пути Ивы и использую левую руку, чтобы поймать мое падение и толкнуть меня вперед, как ликосианский кувырок. Я проношусь мимо его правого колена и, наконец, поворачиваюсь к нему флангом. Я наношу ответный удар и оступаюсь. Он даже не потрудился парировать мой удар. Он делает шаг в сторону и смотрит на меня, как будто у него разбито сердце.

Я падаю на колено, тяжело дыша от страха и изнеможения. Кровь стекает по моей груди. С годами я потерял скорость и силу, в то время как Аполлоний, похоже, достиг своей высшей формы. Лисандр не просто наделил его Серыми и железом. Должно быть, он научил его, как обойти Путь Ивы. Я прикасаюсь к ране на груди. Мой взгляд устремлен на Кассия, на толпу, на небо над головой, чтобы увидеть Марс, мерцающий вдали. Увидеть дом в последний раз. Райская планета закрывает обзор. Я прикасаюсь к ключу на груди. Прости меня, Пакс. Прости меня, Виргиния.

― Объедки, – разочарованно бормочет Аполлоний. ― Вот что они скажут об этом. Аталантия, Атлас, Лисандр оставили мне лишь объедки. – Он смотрит на землю. ― «Аполлоний Стервятник» – так меня будут называть. Аполлоний, который не смог победить Дэрроу в расцвете сил. Это не то, чего я заслуживаю. Где борьба? Где слава?

Я не умру в муках. Я не умру, скуля. Я могу поймать его клинок в свое тело. Убить его, пока буду умирать. Я выплевываю кровь изо рта и бью себя в грудь перед Аполлонием.

― Давай, ублюдок. Давай!

Он неохотно подчиняется. Но, не сделав и трех шагов, он останавливается и хмуро смотрит на песок. Он начал дрожать. На трибунах легионы пошатываются и раскачиваются. По станции проносится тяжкий вздох. Песок начинает подпрыгивать, как кипящая вода в кастрюле. Венера растягивается, как ириска, ударная волна сотрясает купол Колизея, и по станции проносится грохот.

Я поднимаю взгляд на Кассия. Он смотрит в ответ, в таком же замешательстве.

Это была бомба, но не наша.

[1] Ориг. Mind’s Eye – мысленный взор, также глаз разума, око разума

Эскалация дерьма

9. Дэрроу. Эскалация дерьма

― Атомика обнаружена на четвертом западном шпинделе. Одна из наших. Сдерживающий фактор номер восемь. Предварительные отчеты свидетельствуют о полной потере конструкции и персонала. Повреждения обнаружены на втором и третьем шпинделях. В секторах с девятого по одиннадцатый отключена вся энергия. Датчики и коммуникаторы не реагируют. Полный отчет о повреждениях еще не получен, – докладывает Синий.

Золотые и Серые офицеры Аполлония спустились вниз и собрались вокруг своего командира, пока он выслушивает доклад и отправляет группы реагирования. Он единственный, кто улыбается. Дюжина Серых укладывает Кассия на песок рядом со мной. Он отрывает кусок от своей формы заключенного, чтобы перевязать рану под моей левой ключицей.

― Держи это, Дэрроу. Держи. – Он перевязывает мою проколотую икру. Я шиплю от боли, когда он делает то же самое с лоскутом кожи на моем левом предплечье.

― Четвертый шпиндель? Что происходит? – спрашивает он. ― Аура?

― Не знаю, – выдавливаю я из себя, хотя у меня есть подозрения. Моя рана жжет. Ни одна конечность не осталась без пореза. ― У него на щеке был след от укуса.

Кассий слишком напряжен, чтобы слышать меня.

― Черт возьми, чувак. Он разделал тебя, как щепку.

Отметина от укуса. Бомба. Севро?

― Только крысы знают, – бормочу я.

― Что? – спрашивает Кассий.

Надежда зарождается. У Аполлония был Севро. Севро вырвался на свободу. В воздуховодах? Я держусь за эту надежду.

― У меня «Эвритион». Асмодей ау Картий на связи, – обращается к Аполлонию Золотой ветеран и выводит на экран голограмму Асмодея из своего датапада. Жутковатый, нестареющий лидер Дома Картиев смотрит на Аполлония прищуренными глазами.

― Асмодей, ты, несомненно, видел атомный взрыв, – говорит Аполлоний. ― Мне сообщили, что ваши корабли на полюсе мобилизуются. Согласно условиям разрядки, Аталантия гарантировала мне империум над этими верфями. Если вы нападете, вы нарушите указ диктатора, вы поставите под угрозу военные усилия. Не поймите меня неправильно. У меня нет желания уничтожать верфи. Детонация была актом саботажа...

― Если бы я был человеком, ищущим объяснения, мне было бы всё равно. А так я человек, ищущий оправдания. Когда я предстану перед Двести и диктатором с твоей головой, дворняга, они не предъявят мне обвинения. Они будут аплодировать.

Асмодей исчезает.

Аполлоний пожимает плечами.

― Увы, хрупкость слов. Сталь, будь моим языком. Служите мне. – Он поднимает руки, его Оранжевые смотрят друг на друга, кивают и бегут вперед с доспехами.

― Корабли Картиев движутся от полюса! – выкрикивает Золотой офицер и вызывает голограмму своего командира. Золотые ветераны невозмутимо наблюдают, как флот Картиев покидает свою позицию над северным полюсом и устремляется к верфям. ― Каковы ваши приказы, господин?

Аполлоний хмурится, как будто то, что Оранжевые, облачили его в пурпурное одеяние, было очевидной задачей для его миссии.

― Завещать им ад, разумеется.

Офицер хмурится на Воркиан, ища подтверждения у верховного центуриона, что приказ означает открыть огонь. Она кивает. Аполлоний отмахивается от голограммы, и из батарей станции в сторону наступающего флота вырывается лес света. Гортанный гул прокатывается по станции, когда враг открывает ответный огонь и начинается артиллерийский бой. Облаченный в доспехи Аполлоний кричит легионерам, наблюдающим за ним с трибун.

― Легионеры! Граждане верфей! Мои благородные друзья! Ужасные Картии пришли, чтобы снова подчинить вас своему вероломному гнету. Их число во много раз превышает наше. Но не дрожите, ибо я с вами. Ваш Минотавр не оставит вас! Моей волей и вашими руками мы вместе захватили станцию. Мы удержим ее вместе! Соберитесь с духом! Укрепите свою волю! Присоединяйтесь к своим братьям и сестрам на своих боевых постах! Несите мое имя! Возьмите свою славу! Вперед!

Они скандируют его имя и выходят с трибун на защиту своих постов.

Голос Воркиан ровный и бесстрастный.

― Господин, мы не сможем остановить Картиев. Они пойдут на абордаж. Они затопчут нас. Мы будем в меньшинстве. Возможно, пять к одному. Блеф раскрыт, и у нас нет шансов. Мы не сможем удержать внешние полумесяцы, не говоря уже о двух осях.

― Они не знают ни нашей численности, ни того, что их здесь ждет, Воркиан. Пусть приходят. Пусть умирают. Луна не может позволить себе бросить меня, а я устал играть роль смотрителя. Давайте заставим его бросить кости.

― Господин, я рекомендую сократить наши потери. Наш союзник ожидает, что мы защитим его инвестиции...

― Я и есть его инвестиция, как и корабли, которые мы защищаем, – говорит Аполлоний. ― Где же твой дух, Воркиан? В такие моменты куются легенды. В каждом походе всегда найдется повод. Пусть это будет наш.

Она достает свой пистолет.

― Тогда позвольте хотя бы прибрать за вами.

― Мои игрушки? – спрашивает Аполлоний. ― Ужасно, но нет. Мы с Дэрроу не закончили нашу дуэль. Я не позволю ему умереть, пока я остаюсь неудовлетворенным. Мы накачаем его протеином и дадим ему вторую попытку. Там, в Фессалонике, где Термальное море встречается с побережьем, мы снова будем танцевать, и пусть его кровь оросит мои лозы. Я попробую ее в своей чаше с грязью. Да. Да, так. Алый Рата, поистине новый урожай. – Он выходит из задумчивости. ― Что касается Беллона, то он понадобится Луне для Юлии. Ее финансы крайне важны. Принеси их.

Аполлоний смотрит на своих Золотых.

― Мои собратья, я обещал вам славу завоевания нашей родины. Марс лежит через этот момент. Отправляйтесь к своим легионам. Лишите Картиев каждого метра палубы и никакого милосердия. Разгромите их. Разбейте их. Венера – планета любви. А Марс – планета любви?

Они молча улыбаются и спешат ответить своими делами.

* * *

В коридоре грохочет буря металлических сапог. Личный легион Аполлония, те самые скорпионоядные, ломающие стены безумцы, которые вместе со мной и Севро штурмовали остров Повелителя Праха, а потом сами захватили верфи, бегут по коридору, распевая свою песню.

Несколько сотен закаленных в боях Серых, несколько десятков Черных и шесть Золотых. Нас тащат, как вьючных мулов, обвязывают дополнительной амуницией, надевают расширяющие ошейники и наручники, которые можно снять по команде. Черные следят, чтобы мы не отставали, и шлепают нас по задницам рукоятками своих топоров.

― У нас нет доспехов, – говорит Кассий. ― Мы будем как персики в дробилке, когда они ударят по Картиям.

Я пытаюсь вспомнить строчку из «Пути в Долину», которая могла бы нас утешить, но кровь запеклась у меня в ноздрях, на ногах, на ребрах. Я надеюсь только на то, что именно Севро взорвал вторую бомбу и что у него есть план. Потому что, у меня его нет. Всё, что я могу сделать, – это ждать удачного момента и быть готовым.

― Будь готов, – говорю я Кассию.

― К чему?

― Я не знаю.

Во главе с Аполлонием в его рогатом шлеме мы направляемся к узлу жизнеобеспечения этой части станции, который Картии, несомненно, попытаются захватить со своими лучшими людьми. В поле моего зрения попадают покачивающиеся металлические плечи, блики сигнальных ламп и блеск камер в зале.

Дважды бронированная колонна вынуждена отклоняться из-за переборки, которая отказывается открываться. Подозрительно. Я вглядываюсь в бронированные плечи и головы, когда мы резко останавливаемся в коридоре шириной в десять шагов. Серые беспокойно дергаются. Они уже приняли свои боевые наркотики. Колонна позади нас скрывается из виду за поворотом коридора. На переднем плане Аполлоний нетерпеливо покрикивает на Зеленых в своем командном пункте. Колонна разворачивается, чтобы вернуться назад, но перегородка сзади, видимо, тоже закрылась, потому что разворот ни к чему не привел. Центурионы кричат по линии, вызывая команду прорыва.

― Это он, – бормочу я.

Воркиан приказывает молчать. Впереди Аполлоний прикладывает ухо к стене, чтобы что-то услышать. Он отступает от стены.

― Личер[1]! – кричит он. ― Ищите слезинки!

Крик эхом разносится по линии позади нас, за пределами видимости. Кассий сглатывает. Слезинки. Так они называют первый намек на расплавленный металл по ту сторону термосверла личера. Серый триарий[2] первым замечает его. Кассий мог бы сказать что-нибудь умное, будь у него лезвие. Но со связанными за спиной руками и только комбинезоном заключенного между его телом и тем, что сейчас произойдет, он просто смотрит на меня.

― Персики. Дробилка.

Колонна с тревогой переминается с ноги на ногу. Они не в лучшем положении, если что-то пойдет не так.

Аполлоний приказывает команде прорыва поторопиться и очистить переборку, блокирующую нас. Я ищу какое-нибудь очевидное спасение – отверстие в люке, плазменный заряд, пробивший потолок. Какой-нибудь признак присутствия Севро. Ничего. Враги повсюду, вплоть до переборки впереди и до самого изгиба коридора позади. Коридоры были спроектированы так, чтобы заманивать захватчиков в ловушку. Я знаю, потому что много лет изучал это место вместе с Севро. Вы не захотите оказаться в ловушке в таком коридоре.

Разрывные заряды детонируют у переборки в носовой части, но не пробивают ее полностью.

Мы не успеем очистить коридор до того, как Картии настигнут нас.

Остается только один выход: как можно сильнее ударить абордажникам в зубы.

Аполлоний приходит к такому же выводу.

Центурионы отдают приказы, легионеры занимают позиции вокруг проломов. Хватка Черных на мне крепнет. На левой переборке коридора в середине строя появляются еще два следа от сверла. Черт. Осознав, какую опасность представляют собой второй и третий проломы, Аполлоний вызывает своих Золотых на передовую. Они открывают огонь по мешающей переборке своими импульсными перчатками, пока она не начинает светиться оранжевым. Они вонзают свои лезвия, как кирки, и пробивают дыры в толстом металле, но они не быстрее сверл личеров.

Аполлоний – достаточно хороший командир, чтобы понять, что сейчас произойдет с его драгоценным личным легионом. Ты расталкиваешь другие легионы, как блоки, а свой используешь как священный скальпель, тонкий, острый и быстрый, чтобы найти артерии врага. Его драгоценный скальпель вот-вот отправят в дробилку вместе с нами, персиками.

С огромным ревом он еще раз пытается открыть дверь, но бросает это гиблое дело и устремляется к ближайшему пролому.

― Кучкуемся у пролома. Разделитесь по когортам. Выстроиться в шеренги по тяжелым щитам, триариям, велитам[3]. Вороны и нобили собирайтесь в группы для ближнего боя. Кориолан – передняя когорта. Воркиан – в тыл. Пленники у тебя. У меня центр.

Фаланги формируются перед проломами. Оплот из энергетических щитов, изгородь из сверкающих, пробивающих броню копий, подкрепленная лесом винтовок.

Черные протаскивают нас через легионеров в тыл. Они всё еще тащат нас назад по изгибу коридора, когда мы проходим мимо устья последнего пролома. Я вижу его расплавленное горло вплоть до личера Картиев, где за светящимся щитом собрались металлические фигуры. Одинокий берсеркер, освободившийся раньше остальных, бежит по горлу к нам. В искаженном жаром воздухе он выглядит как мираж ужаса. Голый, весь в татуировках, нанесенных угольно-зелеными чернилами гладиаторских кланов Картиев, и совершенно безумный. Воркиан останавливается, нацеливает винтовку в шею нарушителя и делает один-единственный, идеальный выстрел. Он попадает Черному между глаз. Он падает, не доходя до пролома.

От такого жара он загорается.

Жертва богам смерти. Затем щит на личере Картиев исчезает, и металл, сложенный за ним, начинает двигаться. Парни-оперативники[4], обезумевшие от храбрости стимуляторами, в толстых доспехах, как носороги, с океанским ревом бросаются в горло. Воркиан и наши Черные конвоиры тащат нас за собой, пока Серые открывают огонь.

Я поворачиваюсь и вижу, как из пролома в коридор вываливается оперативник. Наклонившись вперед, как голем в бурю, он впитывает огонь, делает последний шаг и рушится в кучу. По его следу идут берсеркеры. Эта волна генетически улучшенных машин для убийства разбивается о стену каменных Серых ветеранов и превращается в красную пену. Вторая волна разрывается от торпедных снарядов, которые превращают их в человеческие костры. Но их импульсивность, дополненная неестественным безумием зверей позади них и терпимостью Картиев к большим потерям, создает всплеск массы, который невозможно отрицать.

Дорогие Черные рыцари-рабы в лазурных доспехах, с тяжелыми щитами и короткими копьями образуют третью волну. Наступая по трупам своих погибших собратьев, они врезаются в первых Серых и прорубаются сквозь линию щитов, в то время как копья второй линии пронзают их. С криком, почти неслышным среди взрывов и воплей, Аполлоний и его тяжелая Золотая пехота атакуют фланги Черных в каждом проломе. Коридор наполняется дымом, шумом и смертью.

У меня болят барабанные перепонки. Свистят пули. Шрапнель отскакивает от шлема Воркиан, рассекает переносицу и пробивает броню Черного, стоящего позади меня. Кассий пригибается. В дальнем конце коридора слышен стук сотен ложек, попавших в промышленный вентилятор. Что-то врезается в стену рядом с моей головой и рикошетом срывает кусок моего скальпа, а затем впивается в глазницу одного из моих Черных конвоиров. Его хватка ослабевает. Прежде чем второй Черный успевает заметить, как его товарищ падает, я врезаюсь плечом в воина. Потеряв равновесие, он падает в дым.

Я скорчился, кашляя, глаза жжет. Я не вижу Кассия. Я не вижу ничего, кроме неясных очертаний и вспышек сквозь густой дым. Я опускаюсь ниже, чтобы найти чистый воздух для своих легких. Чья-то рука касается моей головы и, не найдя, за что ухватиться, соскальзывает. Расширяющийся ошейник затягивается. Я не могу дышать. Кровь стекает по шее, когда ошейник врезается в кожу. Неподалеку на земле лежит тело Черного. Я подползаю к нему и нащупываю за спиной сапожный нож. Нахожу лезвие ценой нескольких порезанных пальцев. Задыхаясь, я разрезаю расширяющиеся путы на запястьях, пока они не разрываются. Мои руки свободны. Хрипя, я разрезаю ошейник и втягиваю воздух.

Меня тошнит, перед глазами всё плывет, я пригибаюсь как можно ниже в дыму и ищу Кассия. Я вижу две шатающиеся фигуры, обнявшиеся, как влюбленные. Одна из них – Кассий. Другая – Воркиан. Он наносит ей множественные удары головой. К несчастью для него, на ней шлем, и всё что, Кассий делает это вырубает себя. Он падает в дым, но он выиграл нам достаточно времени. Воркиан тянется до контроллера расширительного ошейника, лежащего на земле, а я выныриваю сквозь дым и всаживаю нож Черного ей под левую подмышку. Я прижимаю ее к стене и пинком отбрасываю контроллер. Я хватаю ее за талию и выхватываю Плохую девочку вместе с лезвием Кассия, прежде чем она исчезает в дыму и толпе тел.

Я пригибаюсь, когда над головой раздаются выстрелы из крупнокалиберного оружия. Тела падают, спутываются, поднимаются и рубятся. Я нахожу Кассия на земле и срезаю с него путы. Ошейник затянулся и едва не перерезал артерию. Я бью его по лицу, пока он не открывает глаза. Он хватает воздух. Кровь течет из его ушей.

Мой слух нарушен. Все приглушено, хаотично. Звуки доносятся как сквозь воду. Я сую ему в руку лезвие и даю сигнал не высовываться и следовать за мной прочь от проломов к закрытой переборке в тылу колонны Аполлония. Приседая, с лезвиями в руках, мы устремляемся в дым.

Люди разделились на отдельные группы. Рука, держащая лезвие, поднимается и опускается. Раздается выстрел из винтовки. Шлем прогибается внутрь от удара сапогом. Из дыма появляется Золотой и направляет на меня свою импульсную перчатку. Прежде чем он успевает выстрелить, в него упирается другой человек. Затем в его шею вонзается боевое копье Черного. Я делаю выпад вперед и лишаю умирающего Золотого его щита-эгиды.

Беря это во внимание, я поднимаю эгиду и направляю лезвие прямо и по краю[5]. Кассий позади меня. Мы продвигаемся к переборке, как гоплиты[6]. Самообладание теряется среди хаоса, дыма, криков. Двое Серых стреляют по нам. Я принимаю пули на щит-эгиду. Серые переключают прицел на мои незащищенные ноги. Кассий перекидывает через мое плечо свое лезвие. Он пронзает первого Серого в глазницу и отступает за щит. Я бью второго между ключицей и шеей с помощью Плохой девочки, а затем сбиваю его с ног щитом-эгидой. Мы пробиваемся сквозь дым, выходя из-под прикрытия щита, пока не упираемся в переборку в тылу строя Рата. Она всё еще запечатана. Перепуганные люди уже бьют по ней из своего оружия. За нами врываются еще, прижимая нас к переборке. Еще больше на пути, спотыкаются, карабкаются, отчаянно пытаются спастись от убийц Картиев. Мои ноги отказывают, и я падаю в обморок под давкой. Я теряю щит, и мои руки становятся такими скользкими от крови, что я едва не роняю Плохую девочку. Кассий расталкивает мужчин плечами, пока ему не удается подтянуть меня к себе и прикрыть своим телом.

Из коридора доносятся приглушенные возгласы.

― Картии! Картии!

Должно быть, они заделали бреши. Согласно доктрине Картиев, это означает одно: Золотые идут. За толпой вмятых шлемов и окровавленных Серых я вижу страх в глазах Кассия. Затем давление ослабевает, и переборка открывается.

Подталкиваемые толпой людей позади нас, мы вываливаемся вперед. Я падаю. Металлические каблуки топчут мою спину. Что-то массивное топает ко мне с противоположной стороны. Я поднимаю голову и вижу когтистые лапы звездного панциря. Тяжесть сваливается с моей спины. Полдюжины Серых сползают по левой стене, их кости ломаются, как щепки, от взмаха руки звездного панциря.

Звездный панцирь возвышается надо мной. Он стоит один в коридоре, его козырек и плечи грубо уменьшены, чтобы уместиться в тесных помещениях. Его когтистая металлическая нога опускается справа от меня, потом слева, пока не упирается в Кассия и меня, как зверь, защищающий своих детенышей.

Рельсовая пушка в его левой руке опускается, как и гигантская импульсная перчатка в правой, и из кабины, усиленный внешними динамиками, раздается пронзительный вой. У меня зазвенели обе барабанные перепонки, когда он открыл огонь прямо над нами. Я вылезаю из-под меха[7], чтобы увидеть пилота через козырек. Из-под копны волос демоническое, бородатое лицо, черное от жира, кричит в прерывистом свете звездного панциря.

Севро.

Я чуть не теряю сознание от радости. Убийственное ликование мерцает в его налитых кровью глазах. Он что-то кричит мне и дергает головой, чтобы я встал за ним. Нам с Кассием не нужно повторять дважды. Мы забираемся на звездный панцирь. Медицинские принадлежности и вакуумные шлемы примотаны скотчем к его спине. Кассий срывает их. Я бью по корпусу. Звездный панцирь не двигается. Я бью по нему снова и снова, пока Севро наконец не делает шаг назад. Потом еще один. Не прекращая огня, он прикрывает наше отступление по коридору. Кассий вводит мне в шею боевой стимулятор и накладывает заживляющую мазь на мои новые раны. Знакомая зудящая энергия пронизывает меня. Я вытираю окровавленные руки о свой рваный комбинезон и хватаю Плохую девочку.

К тому времени, как мы достигаем перекрестка и уходим с линии огня, звездный панцирь извергает дым. Севро остается в нем, не желая прекращать убивать. Он отстреливается по коридору, даже когда ему простреливают правую ногу. В последний момент он открывает задний люк и выбирается наружу.

Он одет в потрепанную кожу скарабея. С его шеи свисает трофейное ожерелье из вонючих ушей. Мне хочется поцеловать его, обнимать, пока не отвалится голова, но занят делом. После двух быстрых сигналов рукой, чтобы мы следовали за ним и не отставали, он срывается на бег. Мы следуем за ним.

Вокруг нас продолжается вторжение Картиев. С моими поврежденными ушами я чувствую себя отстраненным от происходящего. Вдалеке гремят сражения. Механизированные войска топают по коридорам. Даже с помощью стимуляторов мы не поспеваем за ними. Мы с Кассием в замешательстве. Моя поврежденная икра замедляет меня. Кассий, должно быть, получил сотрясение мозга, потому что его не перестает тошнить, даже когда Севро уводит нас в ремонтный туннель. Более полудюжины раз Севро останавливается, чтобы отключить в темноте трипперы и импровизированные ловушки. К тому времени, как мы выходим в смотровой сад, у меня складывается более четкое представление о пребывании Севро на верфях. Должно быть, он сбежал вскоре после заключения и провел последние месяцы, ведя партизанскую войну против Аполлония в одиночку.

Спокойствие сада потрясает не меньше, чем жестокость битвы. Птицы и фиолетовые паукообразные ленивцы наблюдают за нами с деревьев сада, пока Севро передает мне свой датапад. Я переключаюсь на резервную частоту, чтобы вызвать Ауру. Когда она отвечает, Севро забирает датапад и подходит к окну смотровой площадки, чтобы увидеть космос и дать указания. За окном проплывают эсминцы Картиев и десантные баржи, освещенные вспышками артиллерийского огня и оранжевым пламенем кислородных выбросов со станции.

Через несколько минут Севро дает сигнал надеть шлемы. Он достает из подсумка на своем снаряжении тонкий провод и обвязывает один конец вокруг перил, а другой – вокруг пояса. Затем он протягивает руку мне. Я протягиваю свою Кассию. Он качает головой. Он знает, что его ждет. Я настаиваю, и он берет ее. Сцепив руки, Севро ведет нас к перилам. Мы с Кассием ложимся и обхватываем их ногами. Севро, лежа на спине, поднимает свое странное оружие, направляет его на стекло, ждет, а затем стреляет, пока стекло не взрывается снаружи. Давление вырывается из смотровой площадки. Мимо пролетают цветы, птицы, ленивцы и деревья. Давление в комнате ограничено, и поток обломков вскоре замедляется. Когда холод вакуума начинает вытягивать тепло из наших тел, мы отпускаем ноги и позволяем Севро подтолкнуть нас к космосу.

Севро понемногу выпускает трос, пока мы не вываливаемся в открытое окно, как воздушный шарик на ниточке. Холод абсолютный. Зубы стучат в шлеме. На металлическом горизонте вспыхивают взрывы. Сначала я теряю чувствительность пальцев рук и ног. Затем полностью перестаю ощущать свои ноги и руки. На нас падает тень. Севро кивает мне. Опьянев от холода, я отпускаю его руку и получаю толчок. Я отлетаю от Севро. Он идет в другую сторону, к саду без окон, где снимает с пояса провод и отталкивается, направляясь в нашу сторону. Он проходит мимо нас с Кассием как раз в тот момент, когда мы вплываем в грузовой отсек, заставленный ящиками с изображением крылатых стоп. Архимед.

Двери отсека Архимеда закрываются за нами. Давление возвращается в трюм, но не гравитация. Мне слишком холодно, чтобы что-то делать, кроме как дрожать и парить в воздухе, держась за руку Кассия. Я чувствую себя не в своей тарелке, когда Севро снимает шлем и проталкивает нас через корабль. Когда он находит медотсек, то отделяет меня от Кассия, чтобы закрепить на одной из медицинских коек и накинуть на меня термоодеяло, а затем снимает шлем.

Когда Кассий всё еще парит в воздухе позади него, Севро кричит Ауре. Я не могу расслышать что. Он оглядывается на меня. Его красные глаза блестят от слез на темном от жира лице. Он опускает свой лоб к моему и отступает только тогда, когда гравитация возвращается. Кассий выныривает из воздуха и с треском падает на пол. Он сворачивается в дрожащий клубок. Севро набрасывает на него одеяло и направляется в кабину.

Я лежу, дрожа, с улыбкой на лице, глядя, как вибрируют двигатели Архимеда и корабль ускоряется, удаляясь от места сражения.

[1] Ориг. LeechCraft – дословно корабль-пиявка.

Личер, также штурмовик – это военный космический корабль ближнего радиуса действия, предназначенный для доставки абордажных групп на театр военных действий для захвата вражеских военных кораблей. Одни из самых маленьких военных кораблей в Солнечной системе, способные перевозить максимум пятьдесят солдат на борту и описываемые как меньшие по размеру, чем «аисты».

[2] Триарии (от лат. triarius) – в армии Древнего Рима – воины тяжелой пехоты ближнего боя третьего ряда манипул римского легиона в IV-II вв. до н. э.

[3] Велиты (лат. velites) – разновидность легкой пехоты в древнеримской армии.

[4] Ориг. RamLad

[5] Ориг. I take point, aegis up, razor straight and on its rim

[6] Гоплит (др.-греч. ὁπλίτης) – древнегреческий тяжеловооружённый пеший воин ближнего боя.

[7] Мех (ме́ха; англ. mech(a)) – вид фантастических и возможных перспективных машин (наиболее часто боевых), передвигающихся при помощи ног (обычно двух или четырех) и пилотируемых человеком, находящимся внутри.

Железный кулак

10. Лисандр. Железный кулак

Я совершаю торжественный въезд на вечеринку на пегасе из личного табуна Горации. Соскользнув с его спины на верхний корпус Светоносца, я приветствую Цицерона и Горацию поцелуями, Глирастеса – кивком, мою Преторианскую гвардию – салютом и поворачиваюсь к ожидающим меня гостям. Некоторые из них – друзья. Некоторые – создания Аталантии. Большинство – нечто среднее. Все пришли, ожидая увидеть мой провал. Возможно, так и будет.

Общеизвестно, что в Центре только Картии строят военные корабли. Но не Вотумы. Вотумы – прекрасные строители, да. Но земные строители. Простаки в изощренной тени превосходства Картиев в астральном строительстве.

Сегодня мы развеем этот миф. Надеюсь. Я поставил на это всё. Корабль действительно выглядит как чудовище. На нем нет краски, а его корпус неоднороден и заплатан из металла разрушенных кораблей Республики. Передняя часть чудовищно тяжелая, но на это есть причины. Если, конечно, он полетит.

Пламя жаровен развевается на ветру. Золотые собираются в белых мехах и надевают венки из цветов, символизирующие возрождение планеты. На этой высоте холодно, и дальше будет еще холоднее. Этот корабль – самый большой из существующих военных кораблей. Восемь километров в длину, полтора километра в толщину. Он еще не взлетел. Но даже лежа на боку, с нашего места на его спине открывается великолепный вид на Гелиополис, зажатый между горами и морем. Весь город наблюдает за происходящим, как и заинтересованные лица по всему Центру. Я возвышаю голос:

― Мои благородные сородичи, для меня большая честь, что вы смогли присоединиться ко мне в этот знаменательный день. Когда Дэрроу прибыл на Меркурий, он заявил, что принесет свободу. Вместо этого он принес смерть. Меркурий был не первой планетой, павшей перед Жнецом, но она станет последней.

В толпе возникло волнение: Тарсус и дюжина его гламурных друзей пришли поздно и очень пьяные. Они выбрали гравиботы, а не ялики из слоновой кости, предложенные моим гостям. Они опускаются в вихре шелков и ароматов и сбрасывают свои военные ботинки, чтобы надеть меховые тапочки. Они не присоединяются, чтобы послушать мою речь, а направляются к зверинцу карвелинов у носа. Тарсус поднимает шум, дразня мантикору в клетке. Цицерон поднимает бровь глядя на меня, раздосадованный неуместностью. Я продолжаю:

― Меркурию не чужды трудности. Находясь ближе всего к лону Солнца, только изобретательность и трудолюбие обеспечили народу этой планеты процветание. Я благодарю хозяев, род Вотумов, за гостеприимство, а также за то, что они напомнили мне об этих древних добродетелях. Только изобретательность и упорный труд могут превратить поражение в победу. Более десяти лет этот корабль, некогда Утренняя звезда, был величайшим оружием Дэрроу. Он приплыл сюда, чтобы сломить Меркурий. Вместо этого Меркурий сломил и его, и его корабль. Не удовлетворившись этим, Меркурий восстановил свой корабль! И сегодня он впервые отправится в полет. – Я поднимаю свой кубок к Вотумам. ― Горация, Цицерон: из пепла вы создаете бриллианты. Пусть удача будет благосклонна вашему Дому.

Я приглашаю остальных выпить. Среди моих гостей Валерия закатывает глаза глядя на своих братьев. После того как стихают приглушенные аплодисменты, я постукиваю ногой по корпусу корабля под нами.

― Вы все знаете этот легендарный корабль. Он был заказан Октавией и построен на верфях Ганимеда. Он был украден Дэрроу во время битвы при Илионе, когда он погубил благородного Фабия вместе со своими дикарями-валькириями, а затем разрушил эти гордые верфи Ганимеда. Эти грехи вернулись, чтобы преследовать его. Как и этот корабль. – Золотые топают ногами. ― Сегодня, благодаря роду Вотумов, Глирастесу Мастеру-создателю, и моим кредиторам...которых я прошу подождать до конца вечеринки, чтобы пожать мне руку. – На это раздается щедрый смех. ― Я имею честь представить вам танцевальную площадку на этот вечер и наше следующее великое оружие в битве за восстановление порядка в наших сферах: Светоносец.

Сотни Золотых присоединяются ко мне и разбивают свои бокалы о корпус. Цицерон, Горация и я достаем лезвия, режем ладони и капаем кровью на корабль, чтобы отгородиться от несчастья переименования. Затем брат и сестра ждут, не разоримся ли мы, а наши гости ждут, когда корабль потерпит крушение. Я взываю на мостик, где в капитанском кресле ждет моя подруга Пита.

― Капитан Пита, принесите мне небо.

― По вашей воле, господин.

Я затаил дыхание. Испытания прошли успешно, но в гнезде гадюк, которым является политика Золотой державы, саботаж так же распространен, как и подкуп. Сейсмический стон доносится с корабля, когда включаются новые реакторы. Пролитое вино покрывается рябью. Стон становится глубже. Разбитое стекло танцует в каплях крови. Раздается шепот. Валерия и ее братья смеются. Стон переходит в рев, и Светоносец начинает подниматься.

Я закрываю глаза, переполненный эмоциями. Когда я снова открываю их, мы находимся в облаках. Я сжимаю руку Горации. Цицерон целует меня в лоб. Я обнимаю Глирастеса. Они сделали это. Мы сделали это. Я сделал это. Всё общество Золотых смеялось, когда я сказал, что восстановлю корабль без инженеров Картиев. Никто из моих гостей не смеется сейчас, когда мы проходим сквозь облака. Окутанные парами, Золотые похожи на призраков. Если их молчание говорит мне о том, что они знают, что сегодня родилась новая сила, то их аплодисменты, когда они раздадутся, покажут мне разницу между проведением игр и запуском в небо лунокола.

На высоте пяти километров Пита выводит нас в режим удержания над облачным слоем, покрывающим город. Весь Гелиополис наблюдал за происходящим. Фейерверки, выпущенные для народа, светятся сквозь облака, как угли. Вся планета будет чувствовать эту победу.

Заваленный поздравлениями, даже от некоторых ветеранов Аталантии, я остаюсь скромным и отдаю все заслуги Горации, Глирастесу и тысячам их инженеров и рабочих – все они сейчас внутри корабля на своей собственной вечеринке, наслаждаясь лучшим вином, чем мои Золотые гости. Я в этом убедился.

Хотя Цицерон имел мало общего с теми усилиями, которые прилагались к Светоносцу, вскоре он отправится наслаждаться наградой.

― Не привыкла к подхалимству? – спрашиваю я Горацию, когда волна поздравляющих стихает.

― Нет, – отвечает она, слегка ошеломленная. Ее щеки раскраснелись. Не от похвалы, а от личного удовлетворения от того, что она совершила подвиг чудовищной логистической и технической сложности. ― Честно говоря, я немного презираю резкое изменение в манерах наших гостей, – говорит она.

― Реформаторам давно пора поднапрячься, – говорю я. ― Наслаждайся.

Она улыбается и берет меня за руку. Впервые она чувствует себя более чем дружелюбно.

― У тебя есть работа, и у меня тоже.

― Я бы предпочел провести диагностику с тобой и Питой.

― Нет, ты бы не стал. Ты политическое животное, Лисандр. Слишком давно в моем блоке не было такого, как ты. Ты нужен нам для охоты.

― Деньги, рабочая сила, масса, – говорю я. ― У меня есть свои оценки.

Она сжимает мою руку, и мы расстаемся. По меркам Золотых моя вечеринка скромная. Здесь нет оргий, как на Венере, но есть Розовые и Алые акробаты на канатах, натянутых среди деревьев фруктового сада, созданного моим растущим штатом домашних ботаников. На деревьях вырезаны существа, которые, по слухам, наполовину кошки, на четверть птицы и на четверть ящерицы, хотя я могу лишь подтвердить размер счета, который я оплатил моим новым домашним ваятелям. Некоторые из подвыпивших Золотых, друзей Тарсуса, перестали дразнить мантикору в зверинце и решили забраться на деревья и исследовать их. Я с нетерпением жду, когда они узнают, что у древесных ваятелей есть жала.

― Лисандр, мальчик мой, – зовет Глирастес и машет мне рукой. ― Ты должен кое с кем познакомиться.

Я поворачиваюсь и вижу своего друга под руку с поразительной молодой женщиной с очень серьезным лицом.

― Паллас ау Грекка. Капитан гоночной команды Беллона, – говорю я. ― Вижу, ты пережила комплименты Тарсуса.

Паллас невысока. Ее макушка едва достает до моей грудины. Да и мускулатурой она не отличается, как передовая нобилей. И всё же в ней есть что-то... грозное, словно она получила пощечину в начале дня и весь день носила ее с собой, чтобы отдать кому-то другому. Ее кожа цвета умбры[1], а густые золотисто-каштановые волосы скреплены немодной заколкой с платиновым орлом. Ее глаза яркие и дерзкие, и смотрят на меня так, словно она бросила мне мяч и ждет, что я с ним что-то сделаю.

― Надеюсь, ты тоже сильнее, чем кажешься, – говорит она без малейшей доли кокетства. На ее плечевом ремне сидит живой орел. Она кормит его карпаччо с подноса мимо проходящего Розового официанта. ― Тебе придется быть сильнее, чем ты выглядишь, чтобы уберечь этот корабль от рук Аталантии. Что говорит о том, что она просто не заберет его?

― Закон, конечно.

― В наши дни он негласный, разве ты не знал? – говорит она.

― Я представил вас не для того, чтобы вы фехтовали, – говорит Глирастес.

― Нет, не представил, – невозмутимо отвечает Паллас.

― Значит... Юлия всё-таки отправила посланника, – предполагаю я. Сузившиеся глаза Паллас говорят мне, что я попал в точку. ― Я просто надеялся увидеть саму леди Беллону здесь на играх.

― Мы на войне, – говорит она. ― Она занята на Земле подготовкой к саммиту.

― А, опять саммит. Пустая трата времени, правда. По мне, так она должна быть занята на Марсе. Я только что разговаривал с Гелиосом ау Люксом. Он того же мнения. Может быть, вы знаете, намерена ли Аталантия наконец объявить о нападении на Марс раз и навсегда?

Паллас нельзя склонить к интригам.

― Леди Беллона велела мне передать тебе послание. У тебя есть имя правителя. Теперь у тебя есть корабль. И у тебя, конечно, есть долг. Но пока ты не докажешь, что у тебя есть мужество, она не переступит порог диктатора, как и ее деньги.

― Потому что она боится визита Атласа? – спрашиваю я, борясь с желанием отыскать его бледное лицо среди моих бродячих гостей.

Она пожимает плечами.

― Только идиот не боялся бы этого. – Она оглядывает меня с ног до головы. ― А леди Беллона не идиотка.

Ее орел шипит на меня. Я заметил, что это хищная птица. Усиленные металлом когти. Прелесть.

― Леди была так добра, что прислала мне Рона. – Я бросаю взгляд на Глирастеса, думая о Дэрроу и Кассии в камере Аполлония. ― Возможно, скоро у меня будет подарок для госпожи, который поможет начать диалог. Что-то дорогое ее сердцу.

Мой скрытый интерком трещит от приоритетного сообщения. Рон докладывает изнутри Светоносца:

― Господин, это срочно.

Брови Паллас взлетают вверх.

― Проблема?

― Кажется, у нас закончилось вино. Прошу прощения, милая леди. – Я отхожу в сторону, чтобы поговорить возле ряда преторианцев. ― Рон, говори.

― На верфях Венеры произошел ядерный взрыв. Картии использовали его как предлог для полномасштабного вторжения на верфи. Минотавр просит подкрепления.

Я тянусь к Мысленному взору, чтобы подавить рефлекторную панику. Звуки вечеринки стихают. Сердце замирает. Мои нахлынувшие волнения перетекают из хаоса в ровные ряды и ждут моего внимания. Я смотрю мимо преторианцев на темное небо. Внизу движутся облака.

― Понятно. Это всё?

― Ситуация продолжает развиваться, господин.

― Кто еще знает об этом? – спрашиваю я.

― Любой, у кого есть телескоп.

― Мы всё еще следим за Атласом?

― Кибер держит его в Тихе, допрашивает Медного.

Я доверяю компетентности Кибер так же, как и Рону. Тем не менее, если кто и может заметить шепот, преследующий его, так это Атлас.

― Пусть Пита подготовит нас на непредвиденные обстоятельства и поднимается на палубу, вы нужны мне здесь.

Угроза разоблачения серьезная. Если Картии возьмут пленных, марсианские изгнанники расскажут своим мучителям, как они попали на верфи. Нехорошо.

Цицерон встречает мой взгляд со стороны. Он тоже слушал, но у него хватило ума не подходить. Я вызываю его по связи.

― Цицерон. Мне нужно, чтобы ты сказал Тарсусу, чтобы он немедленно убирался отсюда. Я не хочу, чтобы возникла ситуация, которую я не смогу контролировать. Держи его подальше от Картиев.

― Выполняю.

Я ищу Валерию ау Картию. Она стоит среди своих братьев, склонив голову набок и слушая кого-то через ушной интерком. Она тоже только узнает. Ее брат указывает на Тарсуса. Брат Аполлония под смех друзей борется с маленьким карвингом на дереве.

Чувствуя мое беспокойство, Глирастес оставляет Паллас и подходит к нам. Чтобы гости не могли нас подслушать, я активирую поле-глушилку со своего кольца.

― На верфях что-то случилось? – спрашивает Глирастес. Я киваю. К счастью, ему хватает самообладания, чтобы скрыть свою панику и желание напомнить мне о своих сомнениях насчет Минотавра. ― А что думает Рон?

Я вижу, как он выходит из корпуса через лифт. Он бежит к нам.

― Ты должен вести себя так, как будто ничего не произошло, – произносит Рон, присоединившись к нам. ― Но Аполлоний требует подкрепления. Если мы хотим выступить, нам следует как можно скорее мобилизовать наши легионы и легионы Цицерона. Меркурий ближе к Венере, чем Земля. Там мы сможем победить Аталантию.

― Если мы поможем ему, то открыто восстанем против нашего законного диктатора, – говорю я.

Во фруктовом саду Цицерон сообщил новость. Тарсус спускается с дерева и видит, что Картии смотрят на него. Он кричит, зовя своих друзей. Пока он отчаянно пытается собрать заблудших, потерявшихся в собственном веселье, Картии делают свой ход.

Я бросаюсь на перехват. Братья Валерии едва не сбивают меня бульдозером, но я оказываюсь перед ней, прежде чем она успевает подойти достаточно близко, чтобы причинить Тарсусу вред. Она в пределах моего поля-глушилки. Ее братья – нет. Я прикрываю рот.

― Ты хочешь получить свое наследство?

― Оно горит, – говорит она. ― Так что я сожгу Тарсуса. Уйди, или я начну думать, что ты к этому причастен.

― Твоего отца ждет не легкая победа. Скорее, это будет битва всей его жизни.

Она насмехается.

― Единственной угрозой были атомики. Вряд ли горстка Cерых остановит наши легионы...

Я бросаю кости.

― У Минотавра восемьдесят тысяч марсианских ветеранов.

Она моргает, как будто только что столкнулась с невидимой стеной.

― Откуда ты это знаешь?

― Потому что я переправил их ему в железных караванах.

― Ты в постели с Минотавром? – Она смотрит так, будто хочет вонзить нож мне в живот.

― Я могу дать тебе твое наследство. Всё. Тебе. Не твоему отцу. Тебе.

― Как?

― Нет времени. Моя жизнь в твоих руках. Если ты разоблачишь меня, я умру, а ты получишь ничтожное удовлетворение от мести. Если ты согласишься на мое предложение, то через неделю станешь главой Дома Картиев.

Ее взгляд метнулся к Тарсусу. Он собрал своих друзей. Плотной стайкой они направляются к столу, где сложены их гравиботы. Подсчитав свои шансы выжить в соперничестве с братьями и время, которое потребуется для достижения той же цели, она смотрит мне в глаза и говорит:

― Да.

Амбиции – безрассудные мастера. Я отключаю свое защитное поле.

― Горация будет на связи.

Валерия смотрит, как Тарсус и его друзья надевают свои гравиботы, и подает братьям сигнал отступить. Тарсус бросает взгляд на меня, его лицо бледнеет, и он взмывает в небо. Его друзья следуют за ним по пятам. Они направляются на восток огибая Светоносца. Остальные мои гости уже заметили переполох и перешептываются между собой. Я возвращаюсь к Рону и Глирастесу. Цицерон присоединяется ко мне, когда я подхожу к ним.

― Лисандр, у нас тут входящие сигналы с радаров, – говорит Пита с мостика.

― Я вижу их, – говорит Цицерон, заметив в небе эскадрилью темных фигур. Не корабли. Люди. ― Это твои, Лисандр? Они не наши.

― Нет. Перехвати их, – говорю я Рону. Он машет рукой ближайшим преторианцам. Они выстраиваются и собираются взлететь.

― Лисандр. Подожди, – говорит Пита. ― Они передают писание диктатора. Олимпийский жетон. – Все поворачиваются и смотрят на меня. ― Это Рыцарь Страха, – говорит она.

По мне пробегает холодок.

― Тогда это судебный иск. У тебя нет юрисдикции, – говорит Рон.

― Отставить, – бормочу я.

Рон вспоминает о преторианцах.

Другие видят приближающуюся эскадрилью и бросаются к краю корпуса Светоносца, чтобы посмотреть. Эскадрилья Страха, состоящая, должно быть, из Горгон, спускается с большей высоты, чем Тарсус и его бегущие друзья. Они падают в ночное небо, как вороны. Тарсус, заметив незваных гостей, меняет траекторию бегства. Он и его друзья пикируют вниз, под завесу облаков, и исчезают в них.

Горгоны не следуют за ними. Мои гости ахают и показывают пальцами, когда облака вспыхивают светом. На этот раз это не фейерверк. Тарсус влетел прямо в ловушку, поджидающую в облаках. Проходит несколько мгновений. Затем Тарсус и только четверо его друзей снова вылетают из облаков. Они бегут прямо на поджидающих их Горгон. Не обращая внимания на оружие, Горгоны ловят друзей Тарсуса, заламывая им руки и начинают избивать их до смерти в воздухе.

Из облаков за происходящим наблюдает одна сумрачная фигура. Атлас.

Тарсус замечает Атласа. Даже на таком расстоянии я чувствую панику Тарсуса. Горгоны блокируют его выходы, оставляя ему только один путь к спасению. Он бежит по небу, возвращаясь тем же путем, каким пришел, и тяжело приземляется прямо среди собравшихся.

Валерия и ее братья хохочут, как гиены, при виде него. Он весь в крови, левая рука сломана, шуба разорвана в клочья. Он размахивает лезвием и зовет меня.

― Луна! Луна! Я твой гость! Ты должен защитить меня!

Я поднимаю руки.

― Мне жаль. Я не могу нарушить закон. У них есть «Железный кулак».

― Помогите мне! – кричит Тарсус гостям. Никто и пальцем не пошевелил. ― Помогите...

И тут он слышит, как позади него приземляется Атлас. Он замирает. В глазах темнеет ужас. Вздрогнув, Тарсус поворачивается и видит Рыцаря Страха, наблюдающего за ним из-за бледной должностной маски. Высокий, стройный, в дополнение к своим гравиботам Страх носит серые доспехи, украшенные мотыльком. Его клинок – длинная черная гаста, заляпанная темной кровью, а правая рука закована в тяжелую металлическую перчатку.

«Железный кулак», писание диктатора.

Тарсус ищет путь к отступлению. Его нет. Картии гогочут и призывают его прийти к ним.

― Помогите мне! Кто-нибудь! Помогите мне! – кричит он и направляется ко мне, но тут его путь преграждают Рон и целая шеренга преторианцев. Я чувствую руку на своей груди.

― Ничего не поделаешь, – говорит Цицерон.

Рыцарь Страха приходит за Тарсусом. Не найдя ни спасения, ни помощи, Тарсус решает умереть достойно. После жизни в привилегиях ему отказывают в последнем желании. Рыцарь Страха легко отражает его яростную атаку. После трех ударов Атлас поднимает «Железный кулак», и Тарсус попадает в поле статики устройства. Он парит в невесомости. Атлас отрубает Тарсусу сначала ноги, потом руки. Отрубленные части тела плавают в поле вместе со своим бывшим владельцем.

Атлас сжимает перчатку в кулак, и Тарсус кричит, когда оставшиеся части его тела трещат и ломаются в дюжине мест. Только тогда Атлас отпускает его. Тарсус с криком падает на корпус. Извиваясь, как червяк, он задыхается, когда Атлас хватает его за волосы и тащит к зверинцу. Атлас берет со стола золотую сервировочную чашу, ставит ее на голову Тарсуса, руками загибает края, чтобы закрыть голову Тарсуса, и запихивает его в клетку мантикоры.

Я отворачиваюсь, наблюдая, как зверь поедает изуродованное тело Тарсуса. Его крики эхом доносятся из чаши. Мои глаза встречаются с глазами Паллас. Клиентка Беллона поглаживает свой живот.

Атлас направляется в мою сторону. Мои преторианцы возводят между нами стену. Атлас снимает маску перед Роном. Его глаза – темные драгоценные камни на исхудавшем лице философа. Я читаю в них слова разочарования.

Он поднимает «Железный кулак».

― Выступать против меня – измена Сообществу. Я – воля твоего законно назначенного диктатора. Из всех людей только ты не предатель, Флавиний. Уйди.

Я кладу руку на плечо Рона и убираю его с дороги. Цицерон отшатывается от меня, напуганный приближением Атласа. Глирастес подходит ближе, защищая. Горация, наконец-то оторвавшаяся от работы на мостике, присоединяется к нам и видит Атласа, идущего ко мне. Она замирает.

Атлас повышает голос, обращаясь к моим гостям:

― Перемирие между Домом Ратов и Домом Картиев было нарушено Минотавром. Начато расследование. Вердикт будет объявлен на саммите на Земле через неделю. – Он подходит ближе и ударяет «Кулаком» по моей груди, чтобы придать этому официальный вид. ― Вас вызывают для доклада в Новую Спарту.

― Я в середине своего...

― У тебя есть две минуты, чтобы уладить свои дела. Не злоупотребляй моей снисходительностью.

Атлас берет с подноса креветку и идет к клетке с мантикорой, чтобы отогнать тварь от разорванного тела Тарсуса. Он оставляет тело, но забирает голову и золотую чашу, которая защищала ее черты от мантикоры. Затем он молча уходит, чтобы дождаться своего корабля.

Даже Картии притихли. Мои друзья в ужасе.

― Ты не можешь пойти с ним, – говорит Глирастес. ― Лисандр, у тебя есть Светоносец. У тебя есть Вотумы. Ты не обязан подчиняться.

Цицерон сглатывает:

― Мы не можем сражаться с Аталантией. Не один на один. Не с тремя Светоносцами.

Горация присоединяется. Она видит политическую ловушку.

― Его коснулся «Железный кулак». Он должен пойти. Это ловушка. Аталантия хочет, чтобы он отклонил повестку. Она ищет публичное нарушение, чтобы выдвинуть против тебя обвинение. Тогда твоя популярность не будет иметь значения. Ей будут доступны все варианты.

Глирастес снова схватил меня за руку, умоляя.

― Лисандр, если ты отправишься на Землю, ты никогда не покинешь ее. Она убьет тебя или сделает своей марионеткой.

Я не ожидал увидеть Атласа так скоро. Не знаю, как он обманул Кибер и оторвался от ее хвоста. Но как только пришло известие о верфях, я понял, что времени на действия у меня будет мало.

― Я должен идти, – говорю я. ― Вот почему мы создали запасные варианты. Аталантия меня пока не убьет. Горация, Рон, мы еще раз сыграем в миротворцев. Одиннадцатый запасной вариант – наша лучшая надежда. Я уже говорил с Валерией. Она согласна. Вы знаете, что делать.

Они кивают в знак согласия.

Цицерон зеленеет от беспокойства.

― Ты уверен?

― Мы не можем потерять Аполлония. Не сейчас. Дюжина кораблей в руках стоит сотни на счету. Мы в игре, друзья мои. Оставайтесь верны друг другу, и у нас всё получится.

Я надеюсь.

Я прощаюсь с Цицероном и Горацией, а затем беру Глирастеса за руку.

― Помни, я хочу, чтобы ты отправился в убежище в горах, как только я уеду. Держи Эксетера рядом.

На его лице отражается боль. Но он старается быть сильным для меня. Он берет меня за плечи.

― До тебя я был сломлен. Потерян. Надежда ушла вместе с молодостью. – Он стучит мне в грудь. ― Надежда бьется здесь. В тебе.

В Глирастесе я чувствую присутствие любви, которую Октавия украла у меня своим креслом Пандемониума. Любовь родителя к сыну.

― Мы скоро увидимся, Глирастес. – Я целую почтенного мужчину в лоб и отрываюсь от него, чтобы вместе с Роном направиться к посадочному шаттлу Атласа. Мои гости могут выкрикивать свои жалобы на диктатора, но никто не осмеливается вмешаться.

― Больше всего я рассчитываю на тебя, Рон. Нам нужно нечто большее, чем просто Аполлоний и его люди из доков.

― Я понимаю, господин. Я не подведу вас, – говорит Рон.

С неохотой он отдает меня под опеку десантных Горгон. Они сканируют меня после того, как я поднимаюсь на борт их шаттла. Они ничего не пропускают, даже имплантат в моем слуховом проходе. Последние слова, которые я слышу перед тем, как они забирают меня, произносит Пита на мостике.

― Удачи, Лунный мальчик. Скоро увидимся.

― Спасибо за сотрудничество, Лисандр, – говорит Атлас, когда шаттл взлетает. Он снимает плащ и передает «Железный кулак» сопровождающему. ― Стикс встретится с нами через день после прибытия на Меркурий. Мы проделаем на нем остаток пути до Земли. Аталантия считает, что со шрамом ты выглядишь слишком воинственно. Она послала своего лучшего ваятеля, чтобы он придал тебе форму, соответствующую ее желаниям. – Он смотрит на ожог на моем лице. ― Но сначала у нее есть сообщение для тебя. – Он поворачивается, чтобы выйти из салона, и обращается к своим Горгонам. ― Заставьте его испражняться кровью.

Первый кулак попадает мне в почки.

[1] Умбра – природный пигмент от красновато-коричневого до зеленовато-коричневого цвета.

Наследство

11. Дэрроу. Наследство

Архимед проносится сквозь космос по маршруту, проложенному под плоскостью эклиптики, что добавит несколько недель к нашему путешествию, но, надеюсь, поможет нам избежать вражеских охотничьих эскадрилий. В столовой мы с Севро ужинаем в молчании. У него длинные и всклокоченные волосы, и, как и у меня, имеется борода. Он нарушает тишину отрыжкой и накалывает кусок ветчины на кончик боевого ножа:

― О Каваксе скажу одно: у него отличная кладовая. Удивлен, что ваши не разграбили его.

― Мы разграбили. Кассий утащил эту еду из Стархолда. Я забыл поделиться с другими, прежде чем наши пути разошлись.

Севро пожимает плечами, решив, что происхождение еды не помешает ему насладиться ею.

― Ты уже попробовал ветчину? – спрашивает он.

― Пока нет.

Четыре дня пути от верфей, а мы с Севро, похоже, забыли, как разговаривать друг с другом. В то же время мы, кажется, никогда не сможем находиться друг от друга дальше, чем в одной комнате, или не прикасаться друг к другу, когда находимся в одной комнате. Это странно. Притяжение и отталкивание военных уз, которые так глубоки, как наши. Так много вины, но в то же время он – моя защита и убежище, а я – его. Мы знаем, что мы единственные, кто понимает то, что видел другой. Неописуемые вещи. Вещи, которые так же мало понятны тем, кто остался дома, как наскальные рисунки, передающие реальность существования шерстистого мамонта.

― Ты всегда пробуешь ветчину, Дэрроу. Куда бы ты ни пошел. Это хороший показатель для остального в кладовой. Поверь мне.

Он бросает кусок на мою тарелку.

― Я в порядке.

― Посттравматический стресс оттого, что Минотавр разделал тебя как свинью? – спрашивает он.

— А если всё это было подстроено? – спрашиваю я.

— Не будь таким самонадеянным.

Я скорчил гримасу, глядя на него через стол. Он похудел за время пребывания в тюрьме клона, а затем в тюрьме Аполлония. Худой, бородатый, татуированный, дикий, как зазубренный нож, утопающий в слишком большой рубашке и слишком больших штанах Кассия, он больше похож на уличного убийцу с Луны, чем на солдата. За исключением глаз. В них застыл тысячеметровый взгляд. И еще – ожерелье из ушей, которое он до сих пор не снял. Они воняют.

— Вообще-то меня всё еще немного тошнит от лекарств, – признаю я.

— Обезболивающие – для эльфиков.

После дуэли и мясорубки я не могу пошевелиться, не испытывая при этом мучительных болей. Я провел в медблоке Архимеда с Аурой больше времени, чем в своей койке.

— Будь честен. Это из-за ушей, – говорит он. — Я бы избавился от них, но как еще я могу издеваться над мертвыми? – Он подносит ухо ко рту. — Галериус, ты всё еще визжишь там, как поросенок?

— Галериус ау Вот? – спрашиваю я. — Он пришел к Минотавру?

— Этот поросенок, – говорит он и возвращается к еде.

— Ну, ему, конечно, досталось.

— Он был моим шестым. После того как я освободился. К тому времени я уже был в вентиляции. Достаточно окреп, чтобы наконец собрать припасы и устроить настоящую партизанскую акцию. Нашел его в душевой. Его жизнь была не первой вещью, которую он потерял.

— Я рад, что ты проявил сдержанность, – говорю я. Он поднимает глаза, готовый обидеться, но не уверенный, что это уместно. — Уши. Ты мог бы выбрать «колючки».

— Думал об этом. Гендерные предубеждения и слишком тяжелые. Золотые, знаешь ли. – Он не шутит. — Как только я попал в оружейную комнату и раздобыл противопехотные мины, стало по-настоящему забавно. Лучшим было включить пожарную тревогу в столовой и увидеть, как все эти Серые выбегают на улицу. В тот день я получил пятьдесят одну мину.

Севро не свойственно хвастаться. Может, как и я, он не знает, как заполнить тишину.

— Значит, Галериус был там. Ты уже рассказывал мне о Тиберии и Друзилле. А что насчет Луны?

Он замолкает и возвращается к еде.

— Я же говорил. Старая компания. «Вокс» были марионетками. Королевой Синдиката была Лилат. Клоны. Клоун, Крошка, кто знает где... Железный волк. Хочешь, чтобы я сказал тебе, что Мин-Мин пахла беконом, когда горела? Она пахла. Как и все остальные.

Он хотел задеть меня, но эти слова причинили боль и ему. Он отворачивается. Я рассказал ему о Меркурии. И он ничего не произнес за это время. Ни одного выражения эмоций, даже когда я рассказал ему об Александре и Ронне. Он был слишком зол. Он не сказал этого, но я знаю, что он считает, что я должен был позволить ему убить Лисандра, когда он был мальчишкой.

Я люблю Севро до смерти, и он, по сути, хороший друг, но он не считает нужным быть хорошим человеком, когда дело касается врагов.

— Вот и он. Герой часа, – говорит Севро, когда Кассий, прихрамывая, заходит выпить кофе.

— Барка, рад видеть, что ты пользуешься кладовой, – говорит он.

Севро широко ухмыляется.

— Какой же ты хозяин. – Кассий кивает мне и идет за кофе. — Но, конечно, у тебя была практика. Ты и этот особняк принимали королевских особ более десяти лет. – Его улыбка становится шире. — Рад видеть, что ты произвел хорошее впечатление на юного Луну. Научил его лучшим способам убийства героев Восстания.

Кассий отворачивается, стиснув зубы.

— Я не стану оправдывать Лисандра. Я слышал, Александр и Ронна были хорошими людьми.

— Хорошими? – спросил Севро.

— Мы не обязаны это делать, – говорю я.

— Делать что?

— Не используй Алекса и Ронну, Севро. Просто не надо.

Он теряет энтузиазм, и Кассий сбегает. Я посылаю ему извиняющуюся гримасу, когда он ныряет обратно в кабину пилота. Севро выглядит совсем не удовлетворенным. Он бросает свой боевой нож и смотрит в пустоту.

— Он рисковал своей жизнью ради тебя, – говорю я.

— Да. Но мы не взяли Минотавра.

— Эта мясорубка была ужасна. Если он выберется...

— Он таракан, Дэрроу, – ворчит он. — Все эти убийства, чувак… Мы продолжаем сражаться. Ради чего? – Он снова кашляет и вытирает костлявой рукой свой потрепанный рот. — По крайней мере, Орион забрала с собой нескольких ублюдков из Праха. Ушла достойно. Надо было дать ей утопить всю эту чертову планету. Может, тогда бы тараканы не возвращались.

— Это не было мечтой Эо, – говорю я. — И моей тоже. Мы не Повелители Праха.

— Нет. Мы – эльфики. У тебя был Атлас, и ты позволил ему жить. У нас был Лисандр, и мы позволили ему жить. У нас был Аполлоний, и мы позволили ему жить. – Он фыркает. — Как будто мы хотим проиграть.

— Мы еще не проиграли.

— Орион. Харнасс. Алекс. Ронна. Даксо. Мы не знаем, в безопасности ли Пакс и Электра. Не уверен. Может, они мертвы. Может, мои девочки следующие. Может, Виктра. Может, Виргиния. Черт, мы не могли победить Центр десять лет. Теперь еще и Окраина.

— Марс будет для них крепким орешком. Я смогу расколоть их там. Я сделаю это.

— Угу. – Он почти оставил всё как есть. — Если мы пройдем под плоскостью эклиптики, Марса может и не быть к тому времени, когда мы вернемся. Это не будет быстрой поездкой, верно? Придется ползти. И они будут охотиться на нас.

— Что ты хочешь от меня услышать, Севро? Я был в неведении восемь месяцев. Ты хочешь, чтобы я сказал, что это всё чушь собачья? Война проиграна? Наши дети мертвы? Не скажу. Я не могу. У нас есть люди, которые рассчитывают на нас. Моя семья. Твоя семья. Мы не имеем права делать ничего, кроме того, что в наших силах.

Он уставился на свою еду, погрузившись в размышления.

— К этому времени она уже родит. Без моего присутствия. В первый раз меня не было рядом. Я присутствовал при девочках. – Его взгляд метнулся вверх. — Что ты скажешь Виргинии, когда увидишь ее?

— Не знаю. Наверное, просто выслушаю. Как мне и следовало поступить с самого начала. – Он ничего не отвечает, и я чувствую, как он отдаляется. Закрывается. — Севро, я должен тебе кое-что сказать. То, что я обещал себе сказать, когда не знал, увижу ли тебя снова. – Я делаю неуверенный вдох. До сих пор я слишком боялся, что он плюнет мне в лицо, и не мог этого сказать. — Мне жаль. – К моему удивлению, он не плюет. Поэтому я продолжаю: — Когда мы покинули Луну, чтобы освободить Аполлония, я пообещал тебе, что конец близок. Я знаю, ты в это не верил. Я заставил тебя выбирать между мной и твоей семьей. За это, за то, что принимал тебя как должное, за то, что не слушал тебя, за всё это я прошу прощения.

Возникает неловкая пауза. Севро пожимает плечами и возвращается к еде. Отсутствие реакции говорит больше, чем что-либо еще. Раны могут затянуться, но не всегда заживают полностью. Не знаю, что еще можно сказать, чтобы не разозлить его и не усугубить ситуацию громкими словами и новыми оправданиями.

— Когда я выбрался из камеры, знаешь, почему я не украл корабль и не отправился на Марс сам? – спрашивает он. Мы с Кассием думали об этом. — Я знал, что ты придешь. Ты такой глупый. За это я тебя и люблю. Но, чувак... мы не в порядке. Возможно, у нас никогда не будет всё хорошо.

— Я знаю.

— Я знаю, что ты знаешь. Но я не смогу сделать это снова. Когда мы вернемся на Марс, я буду со своей семьей. Только со своей семьей. – Его глаза смотрят сквозь меня.

— Я знаю.

— Не думаю, что знаешь. – Он отводит взгляд. — Они пахли беконом, Дэрроу. Упыри. Я потерял их всех. Я не знаю, где Крошка и Клоун. Не знаю, остались ли они у Лилат и... у Мерзости. Он сказал, что сотрет меня. Сотрет мои воспоминания. Превратит меня в свою дрессированную собачонку. Истребит мою семью. – Севро пожевал нижнюю губу. — Но он этого не сделал. Не знаю, почему. Ненавижу, что по его милости я получил второй шанс с Виктрой, моими детьми. Но я должен им воспользоваться.

— Я понимаю. Если так будет лучше для тебя. Я понимаю.

— Но?

— Но ничего. Тебе нужно познакомиться с новым ребенком. Вам с Виктрой теперь нужно заботиться о четверых. Ты решил стать отцом. Я буду уважать это.

— Даже если мне придется увезти свою семью с Марса? – спрашивает он.

Я киваю, хотя мне больно.

— Даже если мы проиграем эту войну, и я буду умирать, я буду улыбаться, если узнаю, что ты выбрался.

Он знает, что я говорю серьезно, и я чувствую, что это, как ничто другое из сказанного, дает нашей дружбе шанс. И всё же я испытываю облегчение, когда вижу, как входит Аура. Впервые я вижу ее неловкой, и впервые вижу, как она входит в комнату без того, чтобы все ее обитатели уделили ей хотя бы часть своего внимания.

— Я не помешала? – спрашивает она.

— Да, – говорит Севро, уткнувшись в свою тарелку. Его панцирь снова поднят.

Она извиняется и собирается уходить, когда я приглашаю ее за стол. Она садится и смотрит на Севро. Ему всё равно. Он ест еще несколько минут, стараясь собрать всё до последней крошки, залпом выпивает свой напиток, рыгает, откидывается назад, почесывает живот, поднимает глаза, зевает, а затем опускает на нее взгляд, похожий на удар молотка.

— И?

Она смотрит на ожерелье из ушей, которое он всё еще носит на шее.

— Меня зовут Аура.

— Я знаю. Мы разговаривали при эвакуации. И?

— У меня для тебя сообщение от друзей из Окраины. Оно от Афины.

Я хмурюсь, хотя удивлен не так сильно, как кажется Ауре. Она достает из кармана голокуб странной конструкции. Он активируется и заливает нас янтарным светом. Как и Арес когда-то, эта Афина носит шлем. Он черный с коринфским гребнем. Из-под него смотрят красные глаза. Ее голос медленный, с лаконичным акцентом Газовых Гигантов.

— Яссу, сын Ареса, Севро. Я приветствую тебя от имени Низших Цветов Окраины. Я не могу назвать тебе свое имя, ибо за мной охотятся. Но меня зовут Афиной.

— Милый театр, – пробормотал Севро.

— Ты не знаешь меня, но я знала твоего отца. Он был моим наставником, моим другом, моим героем. Он нашел меня, когда я была сломлена, и показал мне, что сломлена не я, а миры. После его смерти я поддерживаю его наследие на Окраине.

— Это шутка? – Севро встает и фыркает от отвращения. — У меня не хватит терпения на это дерьмо.

— Ты можешь сомневаться в этом. Ты можешь сомневаться во мне. Поэтому услышь это от него.

Севро замирает, когда вместо Афины появляется его отец.

— Что...

Фичнер молод, вероятно, близок к тому возрасту, в котором мы находимся сейчас, и ведет запись в квартире с видом на Эгею. Малыш спит на диване рядом с ним, его голова покоится на бедре Фичнера. Фичнер грустно улыбается нам из другого времени. Севро трогает уши на своем ожерелье. Вся его сущность изменилась в тот момент, когда он увидел своего отца. Он снова стал мальчиком. Он несколько раз моргает и садится обратно. По моим рукам бегут мурашки, когда я слышу голос Фичнера. Я и забыл, как сильно скучал по этому человеку.

— Привет, парень. Это я. Твой папа. – Фичнер гладит малыша по волосам. — И ты. Надеюсь, ты не проснешься, пока я с тобой разговариваю. Ты сегодня был ублюдком, укусил меня, как гоблин. – Он показывает метку на своей руке и вздыхает. — Не знаю, будешь ли ты когда-нибудь смотреть это. Надеюсь, тебе никогда не придется. Но если придется, то только потому, что ты уже вырос, а я мертв. – Фичнер гримасничает. — Странно говорить с человеком, которым ты станешь. Для меня, прямо сейчас, ты невинный. Если не считать укусов. Ты еще не знаешь, что твоя мать мертва. Ты слишком мал, чтобы скучать по ней. Ты слишком молод, чтобы понять, что тебе не будет места в мире, который убил ее. Это ненадолго. – Его глаза становятся печальными. — Но ты будешь знать, что она мертва. Ты знаешь, как она умерла.

— Это тяжелое послание. Это всё равно что признать, что меня там не будет. Но, думаю, это и значит быть папой. Мне бы хотелось защитить тебя от боли, которая тебя ждет. Я бы хотел, чтобы твоя невинность длилась вечно. Я бы хотел, чтобы сегодня мне не пришлось покидать тебя. Но я кое-что сделал, мой мальчик. Я начал войну.

— Наши враги еще не знают об этом. Надеюсь, они не узнают, пока не захлебнутся в ней. Вот почему я вынужден покинуть тебя сегодня. Я вернусь, но есть семена, которые должны быть посеяны на Окраине. Я вернусь к тебе, как только смогу. К тому времени, когда ты будешь это смотреть, эти семена должны будут взойти. И этот урожай – твое наследство, если оно тебе понадобится. Надеюсь, не понадобится. Надеюсь, я жив и сижу рядом с тобой, когда ты смотришь это. Если это так, налей мне виски и погладь старику спину. Я заслужил это, потому что, если я жив, я победил ублюдков, и ты не унаследуешь мою войну.

— Это прекрасная мечта. Но мечтательницей была твоя мать, парень. Я – нет. Я просто дикарь, который не может оставить всё как есть. Что-то подсказывает мне, что ты можешь быть таким же. Я знаю, что путь, по которому я иду, может оставить тебя одного. Это делает меня ублюдком. Я знаю. Меня гложет мысль, что ты, возможно, возненавидишь меня за это. Но фортуна не благосклонна к тем, кто затевает революцию. Поколение, которое поджигает фитиль, обычно оказывается погребенным под обломками. Я надеюсь только на то, что ты построишь что-нибудь из этих обломков, сынок. Может быть, памятник, а? Я бы хотел. Большой, на Львиной лестнице, для нас с твоей мамой. И семью для себя. Целый выводок, который будет взбираться на нашу статую и удивляться, какие большие пальцы были у их бабушек и дедушек.

— Афина, мой союзник на Окраине, пришлет это через вестника. Ты поймешь, что это они, когда они произнесут слова, которые когда-то говорила тебе твоя мать. У них будет с собой книга. Она принадлежала Брайн, твоей матери и ее матери до нее. В ней собрана вся устная мудрость их клана на Тритоне. Это твое наследие, и теперь оно принадлежит тебе. Доверься книге и вестнику. Они укажут тебе твой путь к Афине так же верно, как, я надеюсь, эта книга направит твое сердце. Долина знает, она спасла мое. – Он опускает взгляд на малыша, лежащего рядом с ним. — Мне пора идти. Скоро я вернусь, чтобы ты пожевал.

Он мрачнеет, глядя на диктофон.

— Если меня сейчас нет рядом, прости. Но знай, что со мной всё в порядке. Независимо от того, как я поступил, путь привел меня к твоей матери. Мы любили тебя, Севро. С твоего первого вздоха. И до последнего. Мы всегда будем любить тебя и увидим тебя снова в конце твоего пути. А пока прощай.

Фичнер исчезает в голокубе.

Ошеломленный, Севро не успевает ничего сказать, как возвращается Афина.

— Твой отец знал, что худшее всегда может случиться, Севро. Он верил в избыточность. Именно поэтому он заставил меня основать независимую ячейку. Я была первой Дочерью Ареса. Когда Раа смели Сынов, как пыль, мы выжили, потому что мы – тень. Сначала нас было мало. Теперь нас много. Даже больше, чем когда-либо было Сынов. Долгие годы мы боялись обратиться к тебе. Мы были слишком озлоблены. Потому что мы знаем, что сделал Дэрроу. Мы знаем, что он отдал Ромулу ау Раа Сынов для победы в битве при Илионе.

— Ради своего народа Жнец пожертвовал Сынами Ареса на Окраине. Эта жертва позволила свободе процветать в Центре, но не здесь. Среди нас есть те, кто никогда не простит этого. Я не из их числа. Наше дело слишком важно, чтобы нас разделяли грехи одного человека.

— Я обращаюсь к тебе сейчас, потому что Раа вступили в вашу войну. Они доказали моему Совету то, что я давно утверждала: нет никакой Окраины. Нет Центра. Есть только высшие и низшие. Угнетатели и угнетенные. Высшие объединились. Если низшие не объединятся, я верю, что мечта Ареса и Эо, наша мечта, погибнет.

— Вот почему я предлагаю тебе твое наследство сейчас. На протяжении тридцати одного года Дочери сосредоточились на двух задачах. Первая – распространение литературы и либеральной философии с целью привлечения новообращенных, особенно тех, кто обладает навыками в области исследований, разработки оружия и военного строительства. Вторая – накопление военной техники.

— У нас есть флот. У нас есть оружие, но у нас нет генерала. Пришло время тебе занять место у штурвала твоего отца. Стань нашим богом войны.

Голограмма заканчивается. Аура смотрит на Севро, ожидая ответа. Он не дает ответа. Подавленный, он отступает в сторону кают-компании. Аура встает, чтобы последовать за ним. Я поднимаю руку, останавливая ее.

— Сколько кораблей у этой Афины?

— Я не знаю. Афина осторожна, а я до этой миссии была под глубоким прикрытием.

— Ты не лжешь? – спрашиваю я.

— Не лгу.

— Как я могу тебе доверять? Почему ты просто не сказала мне, кто ты?

Она улыбается.

— Дэрроу. Вся правда заставила бы тебя бояться меня из-за чувства вины за то, что ты сделал. Чувство вины заставляет людей совершать необдуманные поступки. И мое послание было не для тебя.

— Ты ненавидишь меня? – спрашиваю я.

— Нет.

Я ищу ненависть в ее глазах и не вижу ее. Я много лет боялся, что меня постигнут последствия предательства Сынов на Окраине. Пока я не прочитал «Путь в Долину», я, наверное, никогда бы не поверил, что кто-то сможет меня простить.

Я думаю о восьмом понимании. Мы достигаем совершенства, признавая свои неудачи. Мы возрастаем в понимании, признавая свое невежество.

— Если это имеет хоть какое-то значение, я сожалею о том, что сделал, – говорю я.

Аура тянется через стол и кладет обе свои ладони поверх моих.

— Я знаю. Ты не Жнец. Ты просто странник, который пытается быть тем, кем, по его мнению, он нужен другим. Я давно простила тебя.

Я верю ей и держу ее за руку, чтобы она знала, как много это для меня значит. Какое-то время мы молчим, а потом я встаю, чтобы проверить Севро. Сначала я заглядываю в свою комнату, чтобы взять книгу. Я нахожу Севро в каюте, которую он оборудовал в спасательной капсуле под грузовым отсеком. Он не поднимает глаз, когда я присаживаюсь на корточки прислонившись к раме люка.

— Ты в порядке? – спрашиваю я.

Он качает головой.

— Это ловушка. Это не по-настоящему...

— Я думаю, она реальна, – говорю я и протягиваю ему книгу. Он берет ее с благоговением. — Твой отец отправил нас с Титусом в Училище. Он поступил бы именно так. Никогда не связывай две спасательные шлюпки в шторм. Понимаешь?

Он тоже считает это реальностью, поэтому выглядит таким ошеломленным.

— Я не могу... – Он поднимает на меня глаза. — У меня теперь есть ребенок. У меня есть мои девочки. Я не могу...

— Ты не обязан. Ты едешь домой, брат. Если Виргиния проверит это, и всё встанет на свои места, я поеду. – Он плачет от облегчения. Я сжимаю его плечо. — Всё, о чем тебе нужно думать, это о том, что ты скажешь своему ребенку, когда он или она увидит тебя в первый раз. – Он кивает и возвращает мне книгу. — Она принадлежала твоей матери.

— Пока нет, – говорит он. — Просто подержи ее. Ладно?

Я почти соглашаюсь и почти оставляю его одного, но он выглядит таким одиноким здесь, в каюте, которую он выбрал так далеко от всех остальных. Вместо этого я открываю первую страницу и жду, когда он остановит меня. Он не останавливает. Тогда я начинаю читать вслух. Он протирает глаза и, прислонившись спиной к переборке, слушает, как корабль несется к Марсу.

Я ухожу, когда он засыпает. Из комнаты Ауры доносится музыка лиры. Я прохожу через кают-компании застаю Кассия одного в кабине. Он оглядывается, когда я сажусь.

— Ты в порядке? – спрашиваю я.

— Меня использовали как водителя автобуса для шпионки, в которую я влюблен, которая, как я думал, спасла меня, потому что считала меня героем, чей протеже решил стать тираном и выстрелил в голову протеже моего лучшего друга, который, как я узнал, был образцом чести. – Он улыбается. — Я на седьмом небе от счастья, приятель.

Я сжимаю его плечо.

— Если это имеет значение, я считаю тебя героем. – Он фыркает от смеха, но не сбрасывает мою руку. Я похлопываю его по плечу. — Значит, я твой лучший друг.

Он смотрит на меня.

— Не дави на меня.

Я откидываюсь назад и смотрю на звезды.

— Эти корабли могут стать тем чудом, в котором нуждается Республика, – говорит он. — Жаль, что они так далеко.

— Если они настоящие, – говорю я. — И их достаточно. Ты подслушивал по внутренней связи? – Он кивает. — Могу я дать тебе совет?

— Если ты позволишь мне дать тебе несколько, – отвечает он.

— Справедливо. Сначала ты.

— Севро нес какую-то депрессивную чушь. Справедливо, учитывая, в каком состоянии я нашел тебя после твоего пребывания у Шакала. – Он вздрагивает. — Из всех людей, которых можно клонировать, он должно быть самый жуткий. Но у Севро сейчас не всё в порядке с головой. Не всё так плохо. Ты жив, брат. Я знаю, ты думал, что вернешься на Марс спасителем, с Меркурием в кармане. Теперь ты, наверное, задаешься вопросом, как после всего этого ты сможешь встретиться с Виргинией и Марсом. Поэтому я должен спросить. Твоя вера в Виргинию подорвана?

Я качаю головой.

— Даже если она не послала помощь на Меркурий.

— Никогда.

— Тогда как ты можешь быть настолько глуп, чтобы думать, что она верит в тебя меньше? Что наша планета верит в тебя меньше, чем ты? Ты был Алым шахтером. Ты стал чертовым Жнецом с Марса. Какие бы ошибки ты ни совершил, ты сделал это. Не кто-то другой. Ты. Так что, если ты повесишь голову, как кто-то еще сможет ее поднять? – Он улыбается. — В конце концов, ты дружишь со мной, а я сказочно разборчив.

Я сижу с этим некоторое время.

— Подожди. Я твой единственный друг?

— Заткнись. Твоя очередь.

— Хватит прятаться от Севро...

— Я не...

— Заткнись. Моя очередь. Хватит прятаться от Севро. Это твой корабль. Если ты позволишь ему пройтись по тебе, он так и сделает. Ты убил его отца. Одиннадцать лет назад, а может, уже двенадцать. Ты пытаешься искупить вину. Это он должен преодолеть это. Не ты. А он этого не сделает, если не будет тебя уважать. – Я беру бутылку виски, которую он прячет под сиденьем. — Так что больше никакого кофе. Не надо больше трусить. Ты – Кассий Беллона.

— Ой.

— Только не в Республике.

— Нет, без «ау». Ой. Суровая критика.

— О.

— Хорошо. Моя очередь.

— Я не соглашался на игру, – говорю я.

— После просмотра той «дуэли», у тебя проблемы. Во-первых, ты полтора десятка лет использовал свое тело как молоток. Оно на двадцать лет старше, чем должно быть. Во-вторых, за тобой придут Диомед и молодые самцы Окраины. Поверь мне, что он съел бы Минотавра живьем.

Я поворачиваюсь к нему.

— Правда?

— Правда. В-третьих, люди мудро относятся к Пути Ивы, и лично я не думаю, что он максимально раскрывает твой потенциал. В-четвертых, тебе нужно вернуть твою убийственную уверенность в себе. Тебе нужен первоклассный мастер лезвия. Тебе нужен я. В конце концов, сталь точит сталь. – Я откидываюсь назад. — Не делай мне такое лицо.

— Какое лицо?

— Лицо бога войны, страдающего запором. Минотавр поимел тебя. Но я думаю, мы можем сделать тебя еще лучше, чем, когда ты был в расцвете сил. Если ты нам позволишь. – Он закрывает мне рот рукой. — Если скажешь хоть слово про церемонию, я переверну этот корабль.

Он убирает руку, насторожившись. Я скрещиваю руки, переполненный гордостью. Я морщусь от двух порезов, нанесенных мне Аполлонием.

— «Если ты хочешь, чтобы тебя починили, сначала тебя нужно сломать», – бормочу я.

— Что?

— Одиннадцатое понимание.

Он закатывает глаза.

— Когда все успели превратиться в чертовых философов?

— Когда мы начали проигрывать.

— Значит, это – да.

— Значит да.

— Хорошо. Начнем завтра.

Я опускаю взгляд на свои бинты и морщусь.

ЧАСТЬ II. БАСТИОН. Трюфельный поросенок

ЧАСТЬ II. БАСТИОН

Тревога вскоре донеслась до города,

и, услышав военный клич, люди вышли на рассвете,

пока равнина не заполнилась всадниками

и пешими воинами, в сверкающих доспехах.

Гомер

12. Лирия. Трюфельный поросенок

Республиканский рейнджер заряжает свою многозарядную винтовку и готовит скафандр к выходу в космос. Я слежу за его передвижениями, отставая от него с каждым днем всё меньше. Это уже шестьдесят девятый астероид, который мы обследуем, и, хотя сегодня это первая разведка, уже кажется, что мы напрасно ищем лабораторию, в которой была создана технология, которая засела у меня в голове. Паразит, компас, который привел нас в этот сектор Окраины, замолчал.

Когда Пакс отправил меня с Марса, он рассказал мне свою теорию о том, что технология паразита в моей голове повреждена и пытается направить меня обратно к месту ее создания для починки. Он рассказал о многих вещах, которые, по его словам, он узнал из неубедительных отчетов разведки: секретная лаборатория. Ученые за гранью. Связи с «Сан Индастриз». Хорошо это или плохо, но я ему поверила. Я поверила тому внутреннему порыву, который привел меня в сектор 3401 Пояса астероидов. Но сейчас, когда паразит уже четыре месяца как затих, если не считать головных болей, которые не дают покоя, я начинаю понимать, что доверять кому-то слишком юному, у кого еще даже не появились прыщи, было ошибкой.

Я идиотка. Я так отчаянно хотела починить паразита и воспользоваться его силой, чтобы помочь Вольге, что поверила ему. Не то чтобы я знала, как ее найти. Она может быть у пиратов в трех секторах отсюда. Она может быть на Плутоне. Она может быть мертва.

Только рутина поисков, оттачивание навыков день ото дня не дают мне прогрызть в себе дыру из-за мыслей о неудаче. Прошло шесть дней с момента последнего сражения между кораблями Республики и Окраины. Республика не победила, и недовольство отряда дальних рейнджеров, как и мое беспокойство, только усиливается.

Я не Алая в тяжелом металле, как Фэл, командир отряда рейнджеров, который наполовину бионик. Я и не Оранжевая, как наш механик Оксис. И не Синяя, как добросердечная, легкомысленная Ксария, наш пилот, похожая на олененка женщина средних лет. Они хотят быть на Марсе, когда на него нападут, а не здесь, следуя за Трюфельным поросенком, у которой явно сломан нос. Но мой долг перед погибшими – учиться у рейнджеров всему, чему только можно, даже если я раздражаю их до смерти. То, что я узнаю здесь, поможет тем, кому это понадобится позже.

Поэтому, когда я чувствую, что сомнения тянут меня вниз, к клокочущему горю в моем нутре и чувству вины за то, что рейнджеры зря тратят свое время, разглядывая астероиды здесь, со мной, я думаю о грязи в лагере 121. О трупе моей сестры, обутой в новые туфли. Я думаю о снеге. Холоде, который я испытала, увидев Улисса, прибитого к дереву. Я думаю о Вольге, сдавшейся Фа, где-то там, в плену у безумного военачальника, который разграбил Олимпию и убил Сефи Молчаливую. Я думаю о своей чертовой бесполезности, о том, что я не смогла предотвратить ни одного из этих плохих событий. Это заставляет меня злиться. А гнев – это то топливо, которое нужно Алой девчонке, чтобы не останавливаться на достигнутом.

— Воздушный поток, есть, – ворчит Фэл.

— Воздушный поток, есть, – отвечаю я.

— Уплотнения, есть.

— Герметичный пакет, есть.

— Рейнджер-1 готов. – Он ждет меня. — Трюфельный поросенок?

— Готова.

— Пилот, выпускай давление.

Шлюз выпускает воздух, создавая вакуум. Жесткие темно-красные глаза Фэла скрыты за зеленым козырьком.

Как элитный рейнджер Республики – охотник на пиратов, миротворец, следователь, подстрекатель, а иногда и разведчик Стражи Эклиптики – Пояс является естественной средой обитания Фэла. Он родился здесь, на астероиде, в шахте по добыче углерода, твердый и грубый, как неограненные алмазы. Когда я задаюсь вопросом, как Республика вообще воевала с Золотыми, я смотрю на Фэла.

— Всё еще чувствуешь себя так, будто у тебя в глазнице отвертка? – Его акцент не марсианский. Алые Пояса растягивают гласные, как ириску.

— Сейчас больше похоже на карандаш, – говорю я о головной боли, которая пронзает меня от правого глазного яблока через мозг и до основания черепа. — Это не замедлит меня.

— Лучше не надо. Ты должна быть в форме, Поросенок. До койки нам еще шесть роидов. Нужно ускорить темп, если мы не сможем сузить круг поиска, иначе мы будем здесь до тех пор, пока мои яйца не отвалятся до колен. – Его голос затихает. — Ты уверена, что это тот сектор?

— Нет, не уверена. Я же тебе говорила. Я вообще ни в чем не уверена. Машина перестала вести меня несколько месяцев назад.

Под светом разгерметизации выцветший символ на его дюростальном плече – белая рука, держащая белый факел, – окрасился в грязно-красный цвет. В отличие от моего эво-скафандра – герметичного персонального космического аппарата, – который закрывает меня с ног до головы, костюм Фэла оставляет его конечности свободными. Он может позволить себе находиться в вакууме, поскольку руки у него металлические, да и ноги тоже – от колен и ниже. Восемь пальцев на каждой ноге и руке – предмет зависти любого проходчика.

— Вы не подумали об этом? – спрашиваю я.

— Хм?

— Мой позывной. То, о чем мы говорили прошлой ночью в гостиной.

— А. Нет. Ты застряла с этим.

— Не очень-то лестно, правда? Трюфельный поросенок.

— Разве это не всё, на что ты годишься? Нюхать, нюхать, искать сокровища в кучах дерьма Солнечной системы, – говорит наш Оранжевый механик, Оксис, по связи из машинного отделения.

— Точно. Я виновата в том, что не превратила чудовищную машину, влезшую в мою голову без моей чертовой воли, в идеальный компас для вас по команде. Я больше не отвечаю на позывной «Трюфельный поросенок».

— Закрыли это, Оксис, – говорит Фэл Оранжевому. В его голосе нет жалости ко мне, но нет и злобы. — Лирия, ты сырая, как горло младенца. Ни крыльев на плечах. Ни волка на груди. Ты прогуливала школы, и нам плевать, что ты подсадной утенок правительницы, ты не можешь пропустить тест на дерьмо. По крайней мере, пока не начнешь улавливать запаха, поняла? Мы все выполнили свою работу. Нужно, чтобы ты выполнила свою.

— Я пытаюсь.

— Попытки не удержат Золотых от ворот Марса.

— Неужели все рейнджеры такие зануды? – пробормотала я.

— Девочка, я голубь по сравнению с этими гиенами. Мои друзья умирают дома в то время, как я тут с тобой, вынюхиваю. Любой другой выкинул бы тебя в шлюз, объявил охоту закрытой и вернулся бы к настоящей солдатской работе, пока война не проиграна.

Шлюз открывается в тишине между нами.

— Ну так давай. Никто не узнает, – говорю я.

— Заманчиво. Но разведка Республики говорит, что ты – связной с оружейной лабораторией. Я не видел ничего такого, что заставило бы меня согласиться, но это не моя обязанность – соглашаться, смекаешь? А теперь давайте работать. И кстати, никто не может сам выбирать себе позывной.

— Какой у тебя?

— Крутой ублюдок.

С коротким рывком Фэл вылетает в пустоту. Я следую за ним, на фут ниже ростом, на двадцать килограммов легче и на девять лет моложе ветерана в царстве неумолимого холода, камня и тени, которым является Пояс астероидов.

Используя один разряд из моего рюкзака, чтобы освободить шлюз, второй – чтобы набрать высоту, а третий – чтобы двигаться параллельно рельефу астероида, я сравнялась со скоростью Фэла.

— Выровняй траекторию, – говорит он. — Ты дрейфуешь. – Я корректирую курс. — Сбавь скорость.

Я снижаю скорость на полпроцента, раздражаясь.

Его металлические ноги касаются поверхности астероида, и он переходит на подпрыгивающую походку. Я подражаю ему с меньшим изяществом.

— У тебя ужасная траектория, Поросенок. Уменьши свою скорость на три процента.

Он, разумеется, прав. Моя походка уносила меня всё выше и выше, не совпадая с его маршрутом, что могло бы подставить меня под снайперский огонь, если бы астероид не был заброшен, как все остальные, которые мы искали в последние месяцы. Я приспосабливаюсь.

— Уже лучше. Аномалия в трех шагах от нас. Следи за мной, а свои сенсоры установи с шести до двенадцати.

— Есть.

— Пилот, что слышно?

Голос Ксарии ровный и однотонный.

— Небо чистое. Омега-сканирование безрезультатно. Аномалия металлическая. Материал неизвестен.

— Начать орбитальную разведку. Один глаз на земле, другой в небе. Если мы не видим лунатиков на сканерах, это не значит, что их нет поблизости.

Охотничьи эскадрильи Окраины встречаются всё чаще, в то время как эскадрильи Республики встречаются всё реже. Летать темно, мы не получаем сообщений с Марса. Но даже без них, если война в Центре идет так же, как в этом секторе Окраины, мы знаем, что у нас есть время. Ходят слухи, что даже Черные присоединились к уничтожению Республики. Интересно, а рейды через три сектора – это от Фа? Что, если Вольга всего в нескольких миллионах кликов от нас?

Фэл продвигается с должной скоростью, и я с трудом поспеваю за ним.

Под звуки собственного дыхания мы несемся по мертвому ландшафту. Под нами нет ничего, кроме осыпавшихся камней и движущихся теней.

Я следую за Фэлом и легко приземляюсь на краю огромного кратера, где наши сканеры зафиксировали аномалию. Я ищу реакцию паразита. Ничего.

— Дроны на выход, – приказывает Фэл. Четыре дрона отсоединяются от его левого плеча и исчезают в кратере. Мои присоединяются. Через тридцать секунд мой третий дрон находит человеческую конструкцию, отмечает ее и начинает анализ. Орудийная башня, снятая с вооружения и врезанная в камень.

— Древняя модель, – говорит Фел, когда мы осматриваем ее. — Источник питания. Это не далеко.

— Это не то, – говорю я.

— Паразит опять с тобой разговаривает?

— Нет.

— Тогда меньше болтай и больше нюхай. Дроны обнаруживают дюросталь внизу.

Я спускаюсь за Фэлом в кратер, где мы находим металлическую пластину размером тридцать на двадцать метров, вмурованную в скалу. Пошарив по периметру металлической пластины, Фэл находит панель ручного управления. Его металлические руки сдирают замок, словно ткань. Я убираю дверь, когда она задвигается.

— Пилот, мы обнаружили отверстие. Скорее всего, это пиратское гнездо. Судя по возрасту, оно заброшено. Продолжаем орбитальную разведку.

Фэл вынимает из задней кобуры винтовку в стиле Окраины и ныряет в темноту. Я достаю свою винтовку поменьше и следую за ним, вниз, вниз, в глубину.

— Ага. Пираты, – пораженно бормочет Фэл, прежде чем я приземляюсь в том, что когда-то было ангаром средних размеров, судя по тому, что освещали наши шлемы. Старый корвет размером больше Снежка лежит брошенным в центре помещения.

— Пилот, похоже, это тупик. Но раз уж мы здесь, будем придерживаться протокола. Полный обыск. Поросенок, ты на восток. Я – на запад.

Это не первое пиратское убежище, которое мы нашли, но самое старое. В его коридорах царит кромешная тьма. Единственным источником света является мой шлем. Подняв винтовку, я поворачиваю за угол, и на меня бросается какая-то фигура. Я опускаюсь на колено и стреляю три раза, как учил меня Фэл. Я докладываю о контакте и осматриваю коридор в поисках новых. Их нет, и с замиранием сердца я осматриваю свою жертву.

Это просто кости. Скелет, разбитый вдребезги. Я смеюсь над собой.

— Отменить контакт, – говорю я, смущаясь. — Просто скелет. – Никто не отвечает. — Фэл?

Статик шипит.

— Фэл? Прием? Дерьмо.

Я оглядываюсь назад. Наши интеркомы – военного класса. Стены не должны создавать достаточно помех, чтобы заблокировать сигнал. Я вызываю корабль. Ничего. Зная, что если я не завершу разведку, то меня раздерут на части и отправят в уборную, я продолжаю путь, несмотря на бешено колотящееся сердце. Я нахожу спальные помещения, заполненные плавающими личными вещами, кладовую с медицинским оборудованием и столовую со скелетами. Я провожу винтовкой против часовой стрелки по комнате. Ничто не движется, кроме скелетов. Их, должно быть, около пятидесяти, одетых в рваные комбинезоны. Они парят в запутанном танце над столами, прикрученными к полу. Я подползаю к одному и свечу ему в глазницы.

Чья-то рука хватает меня сзади за плечо. Я подпрыгиваю и поворачиваюсь, но тут дуло моей винтовки задирается вверх. Это Фэл. Я облегченно выдыхаю.

— Сукин сын, ты меня до смерти напугал.

Он подает мне сигнал:

— Коммуникатор отключен. – Затем жестом призывает присоединиться к шлемам, чтобы мы могли слышать. Его голос приглушен. — Связь со Снежком прервалась. Возможно, помехи от их реактора. На моем пути только тела.

— Как они умерли?

Осторожно он подтягивает один из скелетов поближе и указывает на зеленый оттенок на костях.

— Зеленая смерть, – говорит он. — Древнее биооружие. Устойчиво к вакууму. Двести лет назад уничтожила десятки колоний и шахт. Всего лишь капля вируса – основание для мгновенного карантина. Зевота менее заразна, в буквальном смысле. Давай уберемся отсюда к чертовой матери.

Я не спорю. Он еще несколько раз пытается вызвать Снежок, прежде чем решает, что нам придется сделать это на поверхности. Мы возвращаемся в ангар и вместе плывем вверх, туда, откуда пришли. На твердой земле я чувствую себя лучше, и наша связь ближнего радиуса действия снова работает. Но мы всё равно не можем связаться со Снежком.

— Эта земля – губка для электромагнетизма. Должно быть, уплотнена металлом. – Он делает паузу, и я чувствую беспокойство в его голосе. — Странно. Это должно было отразиться на скане. Если бы Серебряный нашел это место, то через три года стал бы королем шахт.

— За исключением Зеленой смерти.

— Верно подмечено.

Он первым достигает края кратера и останавливается, уставившись на что-то. Я поспешно присоединяюсь к нему. Потом я вижу на что он смотрит.

На горизонте кружится Снежок, огни мерцают.

— Пилот, ты слышишь меня? Пилот, у нас есть вражеские...

— Ох... – пробормотала я, глядя, как черные военные корабли огибают астероид. Из одного из них вырывается свет, и Снежок просто распадается пополам. Две ее части вращаются в противоположных направлениях и беззвучно врезаются в астероид. Хвостовая часть отскакивает, исчезает в кратере, снова отскакивает и ударяется о его кромку, а затем лениво кружится в космосе. Носовая часть ударяется о скалу в нескольких сотнях шагов от нас и втыкается в нее. Фэл толкает меня вниз.

— Останься, – говорит он и отпрыгивает в сторону. Я думала, что он так быстро двигался во время нашей беседы только для того, чтобы похвастаться. Но оказалось, что по сравнению с его настоящей максимальной скоростью он двигался как ребенок. Быстрее киммерийского зайца он мчится к передней части корабля и исчезает внутри. Военные корабли не приближаются.

Вместо этого они рассыпают черные пылинки. Я увеличиваю визор и вижу, что пылинки по форме напоминают людей. Высокие.

Я прислоняю винтовку на краю кратера.

— Фэл, с кораблей падают живые существа. Я насчитала десять. Они большие, Фэл. Фэл?

Он выходит из Снежка, неся на плече нашего пилота Ксарию. Синяя женщина без сознания в своем аварийном костюме. Он оглядывается через плечо и мчится ко мне. Его голос трещит у меня в ухе.

— Поросе...нок ... при..готовься...

Враг уже высадился. Я прикрепляю прицел винтовки к шлему и осматриваю местность. Я едва вижу одного. Тень в форме человека скользит по поверхности астероида, и я испытываю такой ужас, какого никогда не испытывала. Я задавалась вопросом, какой враг может заставить Фэла нервничать. Теперь я знаю. Тень движется не по прямой линии. Она дрожит, как молния. Я делаю шесть выстрелов и ни в кого не попадаю, а ведь я неплохой стрелок. Даже Фэл так сказал.

Что-то проносится мимо меня справа, и я падаю назад, скафандр кричит о проколах. Остановившись, я вижу длинную рану вдоль правой стороны торса моего костюма. В меня стреляли, но я не ранена. Я даже не видела, как кто-то стрелял. Я устанавливаю уплотнение перед кислородным клапаном. Как только герметизация закрывается, я хватаю винтовку и бросаюсь обратно на свою позицию как раз в тот момент, когда Фэл перепрыгивает через край, сбрасывает Ксарию и делает шесть выстрелов в ту сторону, откуда он пришел, из своей многозарядной винтовки.

— Пылеходцы, – говорит он. — Доставь Ксарию на пиратский корвет. Это наше единственное...

И тут его левая рука отрывается – что-то сверкающее проходит прямо над бицепсом. Фэл разворачивается, собираясь с силами, как раз в тот момент, когда над головой мелькает размытая тень. Металлический язык проносится вниз и разрубает винтовку Фэла пополам. Я стреляю в тень, и, должно быть, попадаю, потому что траектория ее движения меняется, и она отступает на запад.

Я хватаю Ксарию за ногу и устремляюсь к пиратскому убежищу, пока Фэл прикрывает наше отступление. Он с грохотом приземляется позади нас. Голос у него напряженный, испуганный:

— Это та самая стая фрегатов, которую мы заметили пять дней назад. Нам их не обогнать. – Дверь наверху закрывается и отрезает нас от поверхности. — Можешь забыть об этом, – говорит он.

Я оглядываюсь на Ксарию. Ее ступня всё еще в моих руках, но ее тело исчезло. Ее нога была отрезана у бедра чем-то с точностью медицинского лазера. Я в ужасе отпускаю ногу, и она отлетает в сторону.

— Включи реактор корвета. Я прикрою тебя, – говорит Фэл, его пистолет направлен на запечатанный вход. Я не двигаюсь.

На корвете появляется тень. Переведя дыхание, я опускаюсь на колено, поднимаю винтовку и нажимаю на курок. Только... я этого не делаю. В руке нарастает напряжение. Я смотрю вниз. Рука всё еще сжимает винтовку, но уже начала отдаляться. Я двигаю рукой, и кисть отделяется от запястья. Белая кость, окруженная ярким мясом, смотрит на меня. Боль затягивает и не поддается описанию. Я слишком напугана, чтобы закричать. Я просто тяжело дышу, пока мой костюм закрывает рану.

Позади меня раздаются выстрелы. Чья-то рука сжимает мое горло с такой силой, что я задыхаюсь. Меня поднимает в воздух огромный пылеходец в камуфляжной броне. Пылеходец не смотрит за мной. Она наблюдает за Фэлом. Его пистолет сломан. Обнажив длинный нож, он сталкивается с другим пылеходцем. Этот на три головы выше Фэла. Пылеходец откидывает затемняющий визор шлема, открывая женское лицо. Ее ярко-золотистые глаза широко посажены и в два раза больше моих. Кожа бледно-коричневая, нос сломан бесчисленное количество раз. Она смотрит на Фэла как на посмешище.

— Дальний рейнджер. Я слышала о боевых достоинствах вашего культа. Такие, как вы, убили нескольких наших лучших рыцарей. – Она втыкает в пол свое длинное лезвие и достает клинок покороче, чтобы он соответствовал длинному ножу Фэла. — Я боялась, что не успею испытать себя до окончания войны. Благодарю за это...

Фэл бросается на нее быстрее, чем я думала. Пылеходец отлетает в сторону. Их клинки сверкают. К тому времени, как они расходятся, она отрубает его оставшуюся металлическую руку у плеча. Она отрубает ему две металлические ноги, прищелкивая языком. Он плывет, извиваясь, как жалкий краб без конечностей.

— Не дергайся, Алый. Скоро ты отправишься в свою Долину. – Ее глаза сканируют ангар. — Приведи их. У Пожирателей Правды есть вопросы.

Я почти ослепла от боли, пока они грузят нас с Фэлом из пиратского убежища к группе из восьми пылеходцев, которые ждут на поверхности. Их корабли направляются к нам. Они непринужденно обстреливают останки Снежка. То, что осталось от корабля, который Всеплемя подарило Эфраиму за его услуги, просто исчезает. Пылеходцы, похоже, разговаривают друг с другом. Один из них указывает на утес вдалеке. Один из их кораблей опускается ниже. Из его брюха высовывается причудливый придаток. Сканер?

Затем по астероиду проходит дрожь. Дрожь, которая заставляет Золотых посмотреть вниз. Дрожь переходит в содрогание, а затем в тряску. Они поворачиваются в унисон: что-то поднимается с поверхности астероида в нескольких сотнях шагов от них. Обелиск из хромированного металла высотой около пятидесяти метров. Слева от него поднимается еще один, и еще, и еще. Лунатики смотрят, ошеломленные не меньше моего, и видят, как в верхушках обелисков разгорается свет.

Свет проносится над головой, пока обелиски не соединяются паутиной белого света, который становится всё ярче и ярче, а затем устремляется к кораблям. У меня перед глазами белеет. Вскоре я забываю о боли в отрубленной руке, и моя голова взрывается в песне агонии. Я извиваюсь, как паук, и кричу. Я теряю всякое ощущение времени, себя, своих воспоминаний. Есть только боль. А потом она исчезает. Я не чувствую своего тела. Сколько времени прошло?

Секунды?

Минуты?

Часы?

Мое зрение расплывается. Я парю над астероидом в медленном вращении. По его поверхности движутся странные хромированные шары. Медленно, методично. Я вращаюсь в сторону космоса. Вдали холодно горят звезды. Я снова вращаюсь в сторону астероида и вижу, как одна из сфер вынимает длинное сверкающее копье из головы Золотого лунатика. Оно летит в мою сторону. Не спеши. Не нужно. Я возвращаюсь к звездам и вспоминаю, что Снежок всегда отправлял свои сообщения на Марс через систему беспилотных ретрансляторов. Не знаю, достаточно ли это близко. Я использую голосовые команды шлема и вызываю свой передатчик.

— Командование Эгеи, это Лирия из Лагалоса. Я попала в точку.

Я поворачиваюсь назад к астероиду и вижу, что передо мной парит сфера. Она размером с лошадь. Из ее центра торчит изящное копье. Я прекращаю вращение. Копье ползет к моему визору.

Нечеловеческий голос доносится до меня через систему связи и заполняет шлем.

— Сестра... почему ты прячешься в теплокровной?

Должно быть, я умираю. Машина говорит.

— Сестра... ты ранена... – снова говорит сфера, но уже не со мной.

Игра Розы

13. Лирия. Игра Розы

Первое, что я помню из своего сна, – это шум волн. Первое, что я чувствую, когда просыпаюсь, – боль в запястье. Первое, что я вижу, – хромированную сферу, выплывающую из комнаты через дыру в потолке. Я вскакиваю на ноги в замешательстве.

Я голая. Медицинские пластыри закрывают две раны на животе и глубокий порез на правом бедре. Моя рука снова на месте, как будто ее и не отрезали. Розовая линия обвивает запястье.

Комната круглая, чистая и довольно величественная. Стены из теплого дерева, за исключением овалов из стекла, которые смотрят в голубую воду с коралловыми рифами. Вокруг них и глубже плавают странные существа. Две смутные человеческие фигуры с полупрозрачной кожей смотрят на меня из-за массы зеленых и розовых кораллов. Их мечтательные глаза, большие, как мои кулаки, лимонно-зеленого цвета. Из их широких ртов доносится одинокая песня.

— Так.

В комнате нет ни одной приметной двери, но для меня приготовлена одежда. Я натягиваю черные брюки, носки и зеленый свитер. Ткань мягче, чем щека Лиама, и пахнет розами и хвоей. Когда я надеваю туфли, комнату наполняет легкий гул, и она поворачивается, показывая всё больше водного мира за окнами. Когда вращение останавливается, одно из окон поднимается. Каменная дорожка ведет по коридору из вечнозеленых деревьев.

— Так...

Я иду по тропинке. Ночное небо проглядывает сквозь просветы в деревьях, простираясь во все стороны, пока дорожка не приводит меня к небольшой роще розовых деревьев. Во всех направлениях – звезды и темнота космоса. Между розовыми деревьями за столиком, накрытым для чаепития, меня ждет мужчина.

Он отрывается от созерцания звезд, чтобы улыбнуться мне. И это действительно похоже на улыбку. Мужчина слишком симметричен, чтобы быть красивым. Он красив и хрупок, его кожа гладкая, как скорлупа перепелиного яйца. Его глаза розового закатного цвета. Его волосы длинные и белые. Я сразу же узнаю его.

— Здесь ты в безопасности, не бойся, – говорит он.

— Я не…

— В безопасности или в страхе?

— И то, и другое. Фэл мертв?

— Да.

Я не подхожу к столу. Меня беспокоит, насколько я привыкла к смерти.

— Как спалось? – спрашивает он.

— Плохо, но я уверена, что вы это знаете.

Я оглядываю странную комнату, гадая, сколько камер следят за ней.

— Кошмары могут быть такими зверскими, – говорит он. Я хмыкаю. — В детстве меня мучили кошмары, а потом я просыпался от них каждый день. Такова жизнь Розового. Я никогда не мог сказать, чего я боялся больше – кошмаров или реальности. Полагаю, это были часы бодрствования. Во сне всегда оставалась надежда, что он будет приятным. Вот почему я так восхищаюсь Алыми. Они больше боятся снов. По крайней мере, в часы бодрствования они могут бороться, а не просто страдать.

Он жестом приглашает сесть, словно я давно потерянный родственник, приехавший погостить, и он слишком хорошо знает долгий, горький путь, который я проделала, чтобы добраться до его дома. Желание прижаться к нему почти непреодолимо. Я чувствую, что меня видят, но не настолько, чтобы потерять рассудок. Я не сажусь.

— Я недолго была в отключке. Ногти почти не отросли. Мы не путешествовали. Мы на астероиде. Не так ли? – Его улыбка согревает мое сердце, но только его стенки. — И судя по тому, что ты не прячешь лицо, я знаю, что я уже мертва.

— Значит, ты знаешь, кто я?

— А разве не все знают? Ты – Маттео Сан. Так что нет. Никакого чая. Я знаю, за кем ты замужем.

— Для трупа ты, определенно... живая, – весело говорит он.

— Я не была в Центре в последнее время, но трансляции иногда пробиваются через помехи. То же самое с голосетью. Так что я знаю, что у каждого человека в Центре на уме две вещи. Мертв ли Жнец? И куда подевался этот трус Квиксильвер?

Он поглаживает подбородок.

— Странно, когда тебя ассоциируют с кем-то, кто не является тобой. Но я полагаю, что этот брак нечто большее, когда ты замужем за отцом Восстания.

— Фичнер Барка был отцом Восстания, – говорю я, удивляясь собственной резкости. Если и есть герой, который никогда не терял своего блеска в грязи 121-го, так это Арес. Эо тоже, но она всегда была романтической частью Восстания. Дэрроу был его обещанием. Но Арес, Арес всегда был его отцом.

— Ах, да. Но Фичнер был бы никем без Регулуса. Ты, конечно, знаешь это, или, может быть, ты не можешь совместить двух отцов, Лирия из Лагалоса?

Я сглатываю.

— Ты знаешь, кто я?

— Я никогда не забываю ни лиц, ни досье, особенно гостей нашего дома. Это был прекрасный день рождения, когда ты посетила наше поместье в качестве лисьей смотрительницы из свиты Телеманусов, не так ли? – Он ухмыляется. — Прекрасным до вечеринки, я полагаю. – Я вздрогнула. Именно тогда Пакс был похищен. — О нет, не думай, что я считаю тебя виноватой. Нам хорошо известно о фрилансере Эфраиме ти Хорне. Исключительно хитрый малый, по крайней мере, когда не лезет не в свое дело. Выполнил для нас несколько заданий, не то, чтобы он знал.

Он откидывается на спинку кресла и становится таким мрачным и искренним, что свет в комнате словно тускнеет.

— Я знаю, что произошло в лагере 121, и мое сердце разрывается от этого. За твою сестру, твоего отца, твоих племянниц и племянников. Я не могу представить твою боль и то, как она влияет на твое мировосприятие.

Он облизывает губы, размышляя, показывая свою тайную боль.

— Я немного знаю о страданиях. Миры очень велики. Люди в них... и системы... ну, они очень холодные и очень безразличные. Я знаю, что такое быть маленьким. Когда на тебя... наступают. Есть достоинство в том, чтобы подставить руки под удар. Но это всё равно давит. – Он касается своей груди. — Я обещаю своим хрупким сердцем, что тебе здесь не причинят вреда.

Я чувствую любовь, исходящую от него, и принятие. Я делаю глубокий вдох.

— Самое трудное в жизни Розового – это знать, что тебе никогда нельзя доверять. Вас заставляют лгать так хорошо, что остальные никогда не могут быть уверены.

— Нет, – убежденно говорит он. — Если ты так думаешь, значит, ты всё еще носишь цепи, созданные нашими угнетателями. Цепи на запястьях легко разорвать, но те, что здесь, остаются. – Он постукивает себя по голове. — Пожалуйста, садись. Выпей чаю. Верь мне или нет, но твое существование в моей власти, и я вернул тебе руку после того, как эти... скоты ее отняли.

Я вздыхаю, понимая, к чему он клонит, и отпиваю чай, наблюдая за ним, как солдат за бруствером.

— Если вы знаете, кто я, то понимаете, как раздражает, когда в моей голове крутятся технологии «Сан Индастриз». Ваш муж обманом лишил миллионы Алых их шахт.

— Нет. На самом деле это была демократия в действии. Каждая шахта голосовала. Разве мы виноваты, что они предпочли немедленную выплату, вместо сохранения права собственности? Как мы можем обещать свободу, а потом быть судьей в выборе народа? Это не свобода. Это социальная инженерия. Это долгий путь к тирании. – Он делает паузу и со вздохом оглядывает комнату. — Доброжелательная или недоброжелательная – всё равно тирания. Как тебе чай?

— Теплый, – говорю я. — Что это за место?

— Давай сыграем в игру. На каждый твой вопрос, на который я отвечу, ты должна ответить на один из моих. Мы должны поклясться, что будем честны. – Он сплевывает в руку, как член Алого клана. Мне нечего терять. Я плюю в свою, и мы пожимаем друг другу руки.

— Это место – автономная экосистема внутри астероида. Сооружение такого масштаба, какого не видели со времен терраформирования сфер. Зачем ты сюда прилетела?

Я немного озадачена его вопросом.

— Ты уже знаешь ответ.

— Играй честно, Лирия.

— Меня привела сюда штука в моей голове.

— Лирия.

— Эта штука в моей голове, она вышла из Фиг. Фрилансера. Оно вышло из нее, когда она умерла. Оно заползло в мой чертов нос, чувак. Ужасающая штука. Иногда оно разговаривает со мной или показывает мне что-то. Но потом оно замолчало, разве что сказало, что ему нужен ремонт. И я последовала этому порыву, чтобы починить его. Доволен?

— Так вот как ты здесь оказалась. Но почему ты здесь?

— Играй честно, Маттео, – насмехаюсь я.

— Почему ты здесь? – спрашивает он, уже жестче.

— Я здесь, потому что мне надоело быть маленькой. Я знаю, что эта штука в моей голове – оружие. То, что делает меня сильнее. И у меня есть дела, которые я должна сделать. Мне надоело быть на милости ублюдков. Моя очередь, Маттео: что это за штука у меня в голове?

— Это называется Душа. Ее разработала несколько десятилетий назад блестящая, но хрупкая женщина по имени Агала си Кен. Агала специализировалась на нейробионике. Душа была создана как ИИ-партнер для мозга, чтобы позволить пользователю стать... богом среди машин, если не сказать больше. Она должна была соединить нервную систему с дронами, кораблями, компьютерами, ракетами.

— Синие уже могут это делать.

— Они могут синхронизироваться в ограниченном масштабе. Но они не могут контролировать свое тело во время синхронизации. Душа была создана так, чтобы они могли делать и то, и другое, одновременно, в неограниченном масштабе. Представь, что ты сидишь здесь, ведешь этот разговор и ведешь войну в сотне километров от тебя.

— Черт, – бормочу я.

Он кивает.

— До того, как Фичнер пришел к моему мужу, он был очень вспыльчивым человеком, очень... властным. Золотые сильно обидели его, и он посеял много семян для своей мести. Проект «Душа» был семенем, которое не взошло. Агала не видела, что создавала, когда творила, но после завершения проекта осознала свою глупость.

— Можешь ли ты представить себе человека, который мог бы овладеть легионами металлических рабов-солдат? Не нужно ждать, пока смертные воины вырастут, пройдут обучение, а затем будут уничтожены боевой косой. Вместо этого у тебя будут легионы металлических солдат, добытых на астероидах и собранных автоматически. Каждый из них – узел гибридного разума. – Он улыбается. — Я люблю своего мужа, но даже я боюсь мира, где мы полагаемся на благосклонность человека, обладающего такой огромной индивидуальной властью. Если бы у меня была такая власть, даже я стал бы тираном. А как иначе? Ведь так много зла, которое нужно исправить.

— Увидев то, что она построила, Агала прослезилась. Но в отличие от Оппенгеймера, который открыл ящик Пандоры и выпустил разрушение, она открыла ящик и захлопнула крышку, как только увидела, как боги выползают наружу. По крайней мере, она пыталась.

— Мой муж думал, что сможет заставить ее продолжать работу под принуждением. Он ошибался. В знак протеста Агала выпустила в мир шесть своих ранних прототипов, а потом покончила с собой. У меня никогда не было возможности спросить ее о причинах. Полагаю, она считала, что мой муж в конце концов создаст свои собственные Души. И она, должно быть, подумала: если боги неизбежны, то не должны ли быть неизбежны и богоубийцы?

— Моя очередь. Что бы ты сделала, если бы мы починили твой прототип? – спрашивает он.

— Я бы нашла свою подругу и спасла ее. Потом... думаю, я бы сделала всё, что в моих силах, чтобы помочь.

— Республике?

— Мой племянник на Марсе, а Республика защищает Марс. Так что да?

— Даже после 121-го? – спрашивает он, нарушая правила игры. И всё же я киваю.

— Лагеря были настоящим ужасом, но меня спас Телеманус. Золотой спас меня от Алых. И я посмотрела в глаза Виргинии. Такую заботу и такие мозги не подделаешь, так что им приходится нелегко. Они не очень хорошие, не все, но и я тоже, и по крайней мере они пытаются не дать сапогу упасть. Думаю, это и моя работа. И ваша. Именно поэтому Пакс послал меня на тропу, чтобы я выследила вашего мужа.

— Пакс от рождения добр. Я бы сказал, что он также пытался помочь тебе.

Я пожимаю плечами.

— Возможно. В любом случае, Пакс знает, где вы сейчас находитесь. На нашем корабле был маячок. Он узнает, куда я исчезла, и его мать тоже.

— Нет, боюсь, что нет. Мы клонировали сигнал маячка и отправили его в путь. Он думает, что ты в сотне тысяч километров отсюда, всё еще рыщешь, затерявшись в космосе. Чья очередь?

Я не вспоминаю о сообщении, которое отправила нашему дрону.

— Моя. Вы действительно почините прототип для меня?

— В зависимости.

— От чего? От вашего мужа?

— Вопреки распространенному мнению, я делаю то, что хочу. Я единственный, кого он любит... – Он задумался. — И это дает мне рычаги влияния. Так что мое решение зависит от того, что ты будешь делать с прототипом.

Я щурюсь и потягиваю чай, размышляя. Он ведь не собирается всерьез ремонтировать прототип? Или он пытается понять, что я за человек?

— Я сказала вам, что я с ним сделаю. Так что...

— В этом-то и проблема. Я не знаю, врешь ли ты.

— Иронично.

— Но если бы ты не врала, то я бы сказал, что, возможно, я склонен помочь Республике.

— Тогда почему вы сидите здесь, а не летите домой на Марс?

— Потому что здесь нельзя рисковать. Ни в малейшей степени. Но я чувствую в тебе частичку своей собственной истории. Мы – ветви одного дерева, Алая и Розовый. Если бы я предложил нашим здешним специалистам отремонтировать прототип до полной функциональности, а затем отправил бы тебя с десятком стражей. Что бы ты сказала?

— Это страж? – спрашиваю я у парящей над нами сферы. Он кивает. Мой страх перед машиной перерастает в голод, когда я думаю о том, какую силу принесет мне один страж. Я облизываю губы, боясь собственных мыслей. — Я бы спросила, какова ваша цена?

— Боюсь, ты. – Он морщится. — Вернее, часть тебя. Прототип деградировал от использования, электромагнитного воздействия и травм тупым предметом. Если мы его восстановим, процесс интеграции затронет гиппокамп, неокортекс и миндалины. Именно в них хранятся наши явные воспоминания – события, произошедшие с тобой, и семантические воспоминания – общие факты и информация. Семантические воспоминания остаются незатронутыми, как и неявные воспоминания – двигательные навыки и т.п. Но влияние интеграции на явные воспоминания может варьироваться от незначительного до полного.

— Вы хотите сказать, что я могу забыть, кто я?

— Маловероятно. Но будут пробелы. Твои эмоциональные отношения с воспоминаниями могут измениться. В истории твоей жизни появятся дыры. Или воспоминания будут видеться... не знаю, как сказать. Черно-белыми? Ощущаемые с некой нейтральной пассивностью?

— Значит, я потеряю те самые вещи, которые делают меня той, кто я есть, – говорю я.

Он кивает.

— Хорошо, что сила не приходит без жертв. В этом и заключалась проблема готовой Души, которую уничтожил Агала. Там не было жертв. Хотя я не могу сказать, что ты сохранишь из своих воспоминаний, я могу утверждать, что, если интеграция пройдет успешно, ты сможете управлять стражами. Кроме того, эффективность работы твоего мозга будет максимальной. Твои рефлексы будут лучше, чем у Золотых – ну, у большинства Золотых. Твое старение замедлится. Ты будешь выше прыгать и быстрее бегать, контролировать метаболизм, дофамин и адреналин. Ты будешь спать по команде, интегрироваться с компьютерными системами и получать доступ к информации быстрее, чем ты успеешь моргнуть – короче говоря, ты достигнешь почти смертного всеведения.

— Но Душа будет деградировать. Она не будет неуязвимой, и поэтому ты не станешь бессмертной. Ты не станешь богом, но всё равно будешь очень опасным человеком.

— Но я могу оказаться не собой, – говорю я.

— Я знаю, что это сложное решение. – Он снова касается своей груди. — Но я клянусь уважать твое решение. Если ты хочешь получить силу, чтобы помочь Республике, твоей подруге, она твоя. – Он встает. — Я отдам...

— Никакой сделки.

Он удивленно вскидывает голову.

— Нет?

— Мне это не нужно, – говорю я. — Я не хочу этого.

Он в замешательстве.

— Лирия, ты не обязана принимать решение прямо сейчас. И потеря памяти не гарантирована.

— Мне это не нужно. Мне просто нужно, чтобы вы вынули его и отпустили меня. – Я чувствую экзистенциальное желание сбежать. Отмыться от паразита. — Просто вытащите его из меня.

— Как ты поможешь своей подруге без него? – спрашивает он.

— Не знаю. Но я скорее умру, чем забуду свою сестру, своего отца, свою маму. Моих братьев. Они уже умерли однажды. Если я не буду их помнить... Ну, просто Лиам, мой племянник, он еще ребенок. Я еще не рассказала ему о нашей семье, о его маме. Если я не расскажу, никто не расскажет. Тогда они все исчезнут. Как будто они никогда не имели значения. Но я знаю, что это не так. Они имели значение.

Его замешательство исчезает. Он выглядит так, будто вот-вот заплачет.

— Это очень красиво, Лирия. Ты права. Они имели значение. И если честно, без всякого снисхождения, я очень восхищаюсь твоим решением.

Хотя он этого не говорит, я каким-то образом знаю, что у него есть кто-то, чью память он хранит, как ребенок, защищающий свечу от ветра.

— Очень хорошо, Лирия. Если ты уверена в своем решении... – Я киваю. — Тогда мы можем назначить операцию по удалению Души.

— И тогда вы меня отпустите.

— Да. Когда придет время и не будет риска для этого места, я отпущу тебя и дам тебе всё необходимое, чтобы ты могла вернуться домой к своему племяннику.

* * *

Я остаюсь в своей комнате наедине с собой, пока Маттео не придет за мной на операцию. Всё это время я брожу по комнате, наблюдая за проплывающими за стеклом рисунками и размышляя, правильное ли решение я приняла. Гадаю, какое решение смелее, но в конце концов понимаю, что говорила Маттео серьезно.

В детстве я мечтала быть большой и сильной. Быть проходчиком, как Дэрроу. Но я чувствую, что только сейчас начала становиться собой. Я набираюсь сил от всего плохого, что со мной случилось. Потерять это сейчас кажется предательством того, через что я прошла. Хуже того, это предательство по отношению ко всем, кто старался помочь мне.

Я подпрыгиваю, когда Маттео кладет руку мне на плечо и ведет к операционному столу. Моя белая бумажная сорочка сминается, когда я ложусь. Стол теплый, хотя комната холодная и ослепительно белая. Я вздрагиваю, когда с потолка спускается хромированная сфера и начинает разворачивать скрытые придатки, пока их не становится восемь.

— Я знаю, что Шарлотта выглядит как монстр, но на самом деле она очень милая, – говорит Маттео о сфере. — Я назвал ее в честь персонажа одной из моих любимых книг. Ты в надежных руках.

Ко мне тянется длинный отросток с багровым диском на конце. Я чувствую запах горелых волос и жжение на коже головы. Отросток отходит, и я поднимаю руку, чтобы потрогать свою лысую голову.

— Вот сука, – говорю я.

Маттео хихикает.

— Ты будешь в отключке во время процедуры. Не волнуйся.

— Вам когда-нибудь сверлили череп? – спрашиваю я.

— К сожалению, да, – отвечает он. Чувствуя мою нервозность, он перекладывает мою руку между своими и улыбается мне. Его глаза – теплые лужицы розового заката, цвет, о существовании которого я и не подозревала, живя в мрачных условиях своей шахты. — Я хочу поблагодарить тебя, Лирия.

— За что?

Он смотрит вниз, очень чувствительно.

— В жизни очень соблазнительно забыть прошлое, чтобы попытаться построить идеальное будущее. Но прошлое и боль, которую мы пережили... они делают нас такими, какие мы есть. Без моего прошлого, без моей боли я не был бы тем, кто я есть. Я забыл об этом. Теперь, благодаря тебе, я это очень четко помню.

Его глаза возвращаются к моим.

— Сообщение, которое ты отправила, на самом деле было заблокировано нашей технологией. После нашего чаепития я отправил это сообщение на коммуникатор, который ты использовала, чтобы сообщить Эгее о своих передвижениях. Возможно, Пакс послал тебя, но это сообщение, несомненно, попадет к нашей правительнице, хотя, боюсь, ни тот, ни другая не смогут убедить моего мужа вернуться в бой. Но есть один человек, который сможет это сделать, если он еще жив.

— Дэрроу? – Он кивает. — Но он погиб на Меркурии, – говорю я. В моей груди зарождается странная надежда. Я и не думала, что Дэрроу еще может вселить в меня такую надежду. — Разве нет?

— Может быть. – Маттео улыбается. — Но, с другой стороны, может, и нет.

Доспехи любви

14. Виргиния. Доспехи любви

В космопорте к югу от Эгеи снег ложится на пять самых быстрых кораблей флота Республики. Их экипажи и космические легионеры стоят наготове. Над головой кружат патрули. Я встречаюсь с разноцветными глазами матросов и капитанов. Получив сообщение Лирии и данные, собранные ее сенсорами, я приказала им собраться как можно быстрее.

Я смотрю на них и жалею, что не могу сказать: мы получили информацию об арсенале неизвестного размера, расположенном на окраине Пояса астероидов. Ваша миссия будет заключаться в том, чтобы исследовать место происшествия, найти арсенал и приобрести любое возможное оружие или корабли, которые могут пригодиться для обороны Марса.

Но я не могу. Вместо этого я говорю:

— Друзья мои, эта миссия может решить судьбу нашей Республики. Я хотела бы рассказать вам о ее цели, но вы будете путешествовать по захваченному врагом пространству, и шанс попасть в плен очень высок. Ваши корабли быстры, но корабли Окраины еще быстрее. Кроме того, ваш маршрут пройдет через территорию, атакованную Вольсунгом Фа, военачальником, который восемь месяцев назад похитил большую часть флота Народа. Только ваши капитаны и мои эмиссары знают, куда вы направляетесь. Не все из вас выживут. Но хотя бы один из ваших кораблей должен выжить, чтобы добраться до места назначения. Республика и Марс зависят от вас. От вас зависят ваши дети и мои собственные. Я благодарю вас за доверие от всего сердца. Желаю удачи и скорости. – Я поднимаю кулак. — Да здравствует свобода!

— Да здравствует Жнец! – кричат они и поднимаются на борт.

Кажется, его зовут Дэрроу. Потому что Жнец – не мой. Он не тот, кого я люблю. А Дэрроу – да. Терпи, однажды сказала я ему. Но это я должна терпеть. Жнец. Жнец. Это никогда не прекращается. У них добрые намерения, и имя Жнеца дает им силы. Но они взывают к богу, а я ношу в себе пустоту размером с человека.

Мне одиноко. Я скучаю по своему мужу.

Пятеро сенаторов, выступающих в роли моих эмиссаров, задерживаются за экипажами, чтобы принять мои напутственные слова. Они представляют три Цвета – Алый, Золотой и Серебряный. Это лучшие эмиссары, которых я могу выделить. Я пожимаю каждому из них руку.

— Вы все знаете Регулуса. Он колючий, как кактус, но, если его сердце всё еще бьется за Восстание, я не знаю лучших эмиссаров, которые помогут ему вспомнить об этом. Верните его на нашу сторону, – говорю я. — Наш агент не выходила на связь со времени своего последнего сообщения. И мы полагаем, что ее корабль уничтожен, так что имейте в виду, что вас могут не встретить с распростертыми объятиями. – Я делаю паузу. — Вы не можете быть захвачены в пути. Вы всё понимаете?

Они кивают. Я желаю им удачи и смотрю, как они поднимаются на борт, а затем поворачиваюсь, чтобы вернуться на свой собственный шаттл, сопровождаемый Львиной гвардией. Кавакс ждет меня там. Взгляд его глаз безошибочен.

— Есть новости от Виктры? – спрашиваю я. Он кивает. Я вздыхаю. Я надеялась, что ей удастся вырваться из петли, которая постепенно затягивается вокруг Марса. Вместо этого, взглянув на отчет, я вижу, что она понесла больше потерь, чем мы можем себе позволить. — Если мы не сможем нанести удар по ним, это превратится в войну на истощение.

Он снова кивает.

— К счастью, у нас есть весь гелий.

— А у них есть всё остальное. Включая гелий.

— Если Окраина поделится своим некачественным сортом, – говорит он. — То, что они добывают у Газовых Гигантов, – это как желейные бобы без сахара, ты же знаешь.

— Если бы только реакторы были так же рассудительны, как Софокл.

— Сарказм никогда никого не вдохновлял. Пусть приходят, скажу я. Пусть приходят и умрут. Аталантия, Атлас, Лисандр, Аякс, Гелиос, Дидона. Мы сделаем Марс их могилой.

Я не могу разделить его пыл. Кавакс потерял двух сыновей. Я пока не потеряла своего единственного. Я вижу горе на его лице. Ненависть в его глазах, когда он смотрит на небо. Там мерцают обнадеживающие огни наших кораблей и орбитальных боевых станций, но ни одна не сияет так ярко, как Фобос, штаб-квартира нашей орбитальной обороны Марса и место расположения драгоценных верфей Виктры. Я стараюсь верить, что наша оборона достаточно сильна, чтобы остановить то, что грядет.

Во время полета в Эгею с инспекции артиллерийской батареи на Термальном побережье я видела рыбацкие лодки в море, детей, запускающих воздушных змеев, рабочих, роющих бункеры, и солдат, делающих кольца для панкратиона в тени своих боевых машин. Все знают, что грядет битва, но на поверхности планеты это еще не совсем похоже на осаду.

На орбите над Марсом всё иначе. Миллионы военнослужащих флота и оборонных объектов несут боевую вахту. Солнечная система превращена в суп вражескими беспилотниками с антисенсорами, и мне кажется, что мы вернулись в темные века. Наши дальние коммуникаторы ненадежны. Наши радары и лидары были атакованы ложными сигнатурами. Враг может прийти, а мы будем предупреждены меньше чем за неделю.

Я бросаю доклад Каваксу.

— Это можно было сделать по связи. Я так понимаю, ты собираешься навестить Пакса?

Он кивает.

— Не каждый день в Консерватории студентам разрешают видеться с матерью. Даже если она правительница.

Я похлопываю своего старого опекуна по плечу и направляюсь к своему шаттлу. Мои телохранители следуют за нами.

— Пакс будет рад тебя видеть. Кстати, где Софокл, не представляю, как ты без него обходишься?

— Уже в шаттле, – говорит он. — Готов поспорить на бутылку красного Ратов, что он выбрал твое место.

* * *

Ветер завывает, когда я жду своего сына возле школы. Консерватория «Даркстар» расположена высоко на горе. Рядом с ней лишь несколько военных объектов и тренировочных площадок, усеивающих хребет, который тянется на юг до самого конца континента. Несколько сотен знамен трепещут в сумерках. Знамена так же бесстрастны, как и основательница школы, Орион. На каждом из них изображен герб школы на черном поле – синий трезубец, пронзающий золотую планету.

Идеальная черная сфера, школа выглядит такой же неукротимой для своего сурового окружения, какой я хотела бы себя чувствовать. Консерватория должна была стать кузницей кадров для следующих поколений асов рипвингов, капитанов эсминцев и смельчаков с факельных кораблей. Уже сейчас влияние их первого выпуска ощущается в строю, их элитные выпускники помогают нам бороться с превосходством командования Золотых, хотя многие говорят, что этого слишком мало и слишком поздно.

Пять лет назад я наблюдала за тем, как Дэрроу произносил свою речь на церемонии открытия школы. После того как он уступил трибуну Орион, он подошел и встал рядом со мной. Улыбка на его лице, а затем его легкость на вечеринке остались одним из самых приятных воспоминаний последнего десятилетия. Он был счастлив. Он гордился Орион. И он видел себя, хотя бы на один вечер, строителем будущего.

Теперь кажется, что это было так давно. Мы оба думали, что у нас впереди так много будущего. Сейчас, когда Пакс учится в стенах Консерватории, наше будущее сократилось и померкло. Теперь, когда враг готовится к неизбежной осаде Марса.

Когда Пакс родился за пределами эклиптики, я была в бегах после убийства отца и пленения Дэрроу моим братом в саду на Марсе. Тогда я и представить себе не могла, что отправлю своего драгоценного мальчика учиться в такое место, как Консерватория, но именно туда он и просился. Он слишком хорошо знает, какие ожидания возлагают на него люди – он уже прославился как Мальчик, который уничтожил факельный корабль. Видеозапись доступна даже в даркнете.

Мой сын будет воином.

Неважно, будет ли он сражаться на кораблях или на клинках; в любом случае судьба, которая ждет моего сына, наполняет меня невыразимым сожалением и чувством вины. Хуже того, я всегда давала ему это понять. В тот день, когда шаттл доставил его с Эгеи на юг, в Консерваторию, это была единственная наша ссора. Я бы вернула тот момент, если бы могла. С тех пор мы не разговаривали, и, согласно школьным правилам, нам не разрешат общаться до тех пор, пока он не закончит школу через шесть лет.

Но ведь правительница должна иметь некоторые привилегии, не так ли?

Поначалу администрация школы, все Синие, не пустили меня внутрь. Они считают, что первый шаг к становлению офицера флота – это отрыв новобранцев, особенно тех, кто не родился Синим, от семейных структур их родного Цвета. Ни матерей, ни отцов – только для тех, кто принадлежит к смертоносной элите флота. Их единственной семьей будут братья и сестры из секты. Метод школы эффективен, но мне он кажется слишком утилитарным и почти коварным.

Озябнув от своих мыслей и непогоды, я плотнее натягиваю на плечи свой красно-золотой плащ. Прищурившись, я смотрю сквозь падающий снег в сторону школы. Снег настолько плотный, что единственная особенность школы, которую я могу разглядеть, – это девиз, написанный огромными железными буквами на фасаде: «Как вверху, так и внизу». Пакса не видно.

Я поднимаю взгляд. Скоро над Марсом будут летать не только корабли Республики. Кавакс присоединяется ко мне из шаттла, а лис Софокл послушно рыщет позади. Опасаясь, что на Марсе уже находятся отряды убийц или, что еще хуже, сам Рыцарь Страха, Кавакс редко выпускает меня из виду.

— Эвакуация гражданских с Фобоса идет с отставанием от графика, – ворчит он. — Сегодня утром произошел взрыв. Фундаменталисты Луны.

— Связаны с семьей Луны?

— Не похоже. Волк-одиночка. Зеленый.

— Зеленый?

— Это был смертник. Религия вернулась в политику, – отвечает он. — По большому счету, взрыв – это всего лишь небольшая неудача. Посмотри на это с другой стороны. За неделю ты раскрыла четырех предателей. Все высокого ранга.

— То, что у нас четыре предателя, вряд ли можно назвать «светлой стороной». Неужели они думают, что Лисандр чем-то отличается от Октавии? Это одна и та же система, даже если у Луны более красивая улыбка и больше игр. Эти чертовы гонки на колесницах...

— Знаю, было неприятно наблюдать, как он поднимается.

— Удручает то, что он никогда не выходит на поле боя, и Виктра могла бы просто убить этого маленького ублюдка и покончить с его манией величия до того, как он станет проблемой. – Кавакс обнимает меня. — Прости, – говорю я. — Я знаю, что ты в курсе. Просто я только что видела его голограмму.

— Я тоже видел. На нем была рукоять от лезвия, которое ты подарила Дэрроу.

— Как будто он это заслужил, – говорю я.

— Я хочу задать тебе вопрос, Виргиния. – Я пытаюсь отстраниться, чтобы посмотреть на него, но он продолжает обнимать меня. — Репутация твоего всеведения растет. Четыре предателя за неделю, знаешь ли. Но... если боги чему-то и научили нас, так это тому, что за предвидение всегда приходится платить. О́дин отдал один из своих глаз в обмен на мудрость.

Я боялась этого момента. Он был неизбежен. Я не могла вечно скрывать источник своих сведений от такого человека, как он. На самом деле, если бы ум Кавакса не был настолько затуманен смертью Даксо, он бы обнаружил это после первого же предателя, которого мы схватили.

— Хочешь знать, какую цену я плачу, Кавакс?

— Есть те, кто говорит, что Кавакс Телеманус – плохой республиканец. Это правда. Я...стар в своих взглядах. Я сомневался во многих политиках Республики. Особенно в отношении Черных. Но я надеюсь, что ты знаешь о моей преданности. И мне хочется думать, что ты доверяешь мне так же, как и я тебе. – Я пытаюсь заговорить, но он продолжает. — А еще правда в том, что я уже не тот, кем был раньше. Моя травма и потеря... Ну, ты не привыкла видеть меня слабым.

— Слабым? – Я насмехаюсь над этой мыслью.

— Не отрицай. Я знаю, ты и Ниоба беспокоитесь, что я слишком много на себя беру. Я уже не тот, кто был раньше, но я всё еще в игре. Ты понимаешь? Кто бы ни был твой источник, кто бы ни помогал тебе находить этих предателей, ты можешь рассказать мне.

Я закрываю глаза. Он всё еще не отпускает меня. Я наслаждаюсь его объятиями, пока они длятся.

— Представь себе худшее, и оно окажется правдой. – Я не могу заставить себя сказать это.

Он крепче прижимает меня к себе и целует в макушку. Он уже знает, понимаю я. Конечно, он знает.

Я думаю о его сыновьях, оба из которых всю жизнь служили мне, пока не погибли – Пакс в Училище, Даксо в День Красных Голубей, – и мне хочется плакать. Я любила их обоих, почти так же сильно, как их отца.

— Я не хотела разбивать тебе сердце, рассказывая правду, – говорю я.

— Доченька, ты и есть мое сердце, – отвечает он. — Я доверяю тебе, как доверяю небесному своду. Я смотрю вверх, и оно там. Возможно, разных оттенков, но всегда там. Всегда истинно.

Из школы доносится движение. Дверь, скрытая снегом, открывается.

Кавакс снова целует меня в макушку и отпускает. Три фигуры пробираются к нам сквозь падающий снег. Мой сын и два инструктора. Софокл бежит и прыгает к Паксу, самой высокой фигуре, чтобы пристать к моему сыну с поцелуями. Когда Кавакс видит, что у моего сына на голове что-то, что не является волосами, он мрачнеет. Немного испугавшись, я делаю самое доброе лицо и улыбаюсь Паксу, когда он приближается. Вместо того чтобы обнять меня, как я надеялась, он отдает честь.

За полгода пребывания в школе он стал почти неузнаваем. Его золотистые глаза запали, стали жестче. Губы стали тоньше. Его кожа бледная, как у шахтера. Но он стал выше, намного выше.

— Пакс. Ты вырос, как божественное дерево.

Он уже превзошел ростом Синих, стоящих за ним, его инструкторов. Скоро он возвысится над ними. Я разглядываю цифровые татуировки, которые теперь красуются на его выбритой лазером голове. Они меняются, как снежинки, оседающие на его коже.

— И чернила адепта тоже. Так скоро? – Я неодобрительно поднимаю бровь на инструкторов.

Инструкторы Синих – оба бестелесные, но все же больше похожи на основателя школы, чем на типичных Синих. Ветераны наших войн, оба имеют шрамы, один – роботизированный правый глаз. Судя по фалерам на груди, оба получили свои шрамы под началом Дэрроу и Орион.

— Это было необходимо, моя правительница, – говорит старший, более темный инструктор. — Звездная Старшая Сестра выбрала адепта Августуса для ускоренного обучения. Три часа бились над ним после его Прорицания, пока навигаторы не согласились.

Мой сын будет охотником. Это написано у него на лбу. Созвездие Ориона.

Инструкторы отдают честь и уступают нам место. Адепт Августус. Ускоренный курс. Я скрываю тревогу с лица и чувствую тепло, когда Кавакс обнимает моего сына, а затем отходит в сторону, чтобы дать мне побыть с ним наедине. Это тоже будет лишь мгновение.

— Как ты? – спрашиваю я своего мальчика.

— Быстро учимся, – отрывисто отвечает он. — Я слышал, что враг собирается на саммит. Это связано с действиями на Венере или было запланировано раньше?

— Раньше, мы полагаем. Создатель пыли уже направлялся к Земле.

— Тогда это относится к следующему этапу войны, – говорит он. — Это будет Марс?

— Это зависит… – говорю я. — От чего, ты знаешь?

Он размышляет.

— Позволит ли Окраина Аталантии и дальше использовать их, чтобы ослабить нас, что она и будет делать, пока не почувствует себя достаточно сильной, чтобы напасть и сохранить свое главенство.

Он настолько точен, что невозможно не улыбнуться.

— Рада тебя видеть.

Он улыбается, но не всем лицом.

— Ты злишься из-за чернил, – говорит он.

— Злюсь только на то, что со мной не посоветовались, – отвечаю я. — На твоих инструкторов, а не на тебя.

— Ты согласилась, что никаких особых привилегий, – напоминает он мне, что упрекает меня, потому что сам визит – это особая привилегия. — Это новости об отце?

Я чувствую укол вины. Конечно, он должен был предположить, что этот визит повлечет за собой известие о смерти Дэрроу, или жизни, или, может быть, о воскрешении? Неужели Пакс полагает, что его отец мертв?

— Только слухи о том, что он жив. – Я бросаю взгляд на Кавакса. — Но источник... не заслуживает доверия.

— А ты что думаешь? – спрашивает он.

— Это всего лишь предположение.

— Твои догадки зачастую более научны, чем факты большинства людей.

Мой первый порыв – порадовать его, сделать его счастливым, избаловать его. Я знаю, что это правильно. Я доверяю своему сердцу и сужаю глаза.

— Ты действительно хочешь, чтобы я строила догадки?

Он делает паузу. Это пересечение того, чему я его учила, и того, чему он учится у Синих: домыслы – это вымысел. Мой ответ может показаться холодным. Это не так. Это знак уважения с моей стороны, а также напоминание о том, что я не невежественна в отношении его нового образа жизни и не исключаю того, кем он хочет стать.

— Все надежды верны до тех пор, пока не окажутся ложными. И даже тогда, если проявить изобретательность, это может оказаться не так, – отвечает он с легкой улыбкой. Затем он делает выстрел через мой лук. — Значит, ты пришла сказать мне, что решила помиловать Валдира. Наконец-то.

— Нет, Пакс. Когда придет враг, он будет там, где ему и место. В камере у линии фронта, где он покинул Свободные легионы. Он восстал против Республики, не забывай.

— Черные просто хотели получить немного свободы, за которую они умирали, – говорит Пакс.

— В Республике есть способы сделать это, – отвечаю я. — Есть сенаторы. Средства. В гражданском деле причина может быть правильной, но сила не может быть ответом. Они доказали это. Сефи восстала и открыла путь этому Вольсунгу Фа, который украл ее трон и разграбил три города. Мы всё еще страдаем от последствий решений Валдира, Пакс. Когда придет враг, мы почувствуем это гораздо сильнее, чем сейчас. Я не могу его простить.

— Потому что они оставили отца уязвимым на Меркурии, – говорит Пакс.

— Да, – признаю я. — Но это решение я приняла не от злости.

Он достаточно уважает меня, чтобы поверить в это.

— Речь идет о Лирии, – говорю я.

Он оживляется при ее имени.

— Всё-таки не заблудилась в Поясе? – спрашивает он.

— Когда ты отправил ее кататься на Снежке – без моего согласия.

— Прости, мама, – произносит он.

— Ты сказал, что устройство в ее голове связано с эзотерической компанией «Сан Индастриз». Ты сказал, что из-за этого она может привести нас к «Сан Индастриз», и к Квиксильверу, и ко всем ресурсам, которые, как ты думаешь, он хранит. – Его глаза сужаются, но мальчишеское волнение пробивается сквозь стоический фасад. Он любит интриги, поэтому я немного поддразниваю его. — Я лично изучала этот вопрос, пока ты был здесь. На самом деле, твоя догадка показалась мне настолько убедительной, что я отправила команду дальних рейнджеров на поиски Лирии. А я тем временем занялась поиском спрятанных книг Регулуса. Это было нелегко.

— И?

— И несколько дней назад мы получили ее сигнал из Пояса – глубоко на спорной территории. Нет, это эвфемизм. Потерянная территория. Я думаю, мы нашли базу Квиксильвера.

— И ты думаешь, что у него достаточно сил, чтобы спасти нас?

— Мы поймали его старого логоса[1]. Логос не знает, что там находится. Но та информация, которая ему известна, говорит о том, что у Квиксильвера может быть целый флот.

Пакс ухмыляется, как его отец.

— Когда ты отправишь своих эмиссаров?

— Я только что с Эгеи. Они стартовали перед закатом.

Его лицо опускается.

— Кто?

— Любимые сенаторы Квиксильвера и один или два из его наименьших.

Он моргает на меня, как будто я сказала какую-то глупость.

— Он отошлет их всех. Если не убьет их.

Я хмурюсь.

— Зачем ему их убивать?

— Если бы Квиксильверу снился кошмар, он был бы похож на «Вокс попули», мама. Ты же знаешь, какой он чувствительный, когда речь заходит о политике, о социализме. Немногие люди хорошо переносят оскорбления, а уж Регулус аг Сан тем более. После всех его усилий толпа начала охоту за его головой, его башню разграбили, его друзей убили... – Он качает головой. — Без отца он не захочет иметь с нами ничего общего. Честно говоря, он может даже презирать Республику. Надо было послать меня.

— Тебя?

— Мама, Регулус заботится только о раритете. Уважении.

— Пакс... я не могу отправить тебя за пределы планеты, – отвечаю я. — Это хаос. Ты хоть знаешь, какова продолжительность жизни флотийца там сейчас? – В ответ он смотрит на Консерваторию, потом снова на меня. — Я не могу, Пакс. Я передам ему сообщение, если сенаторы потерпят неудачу. Возможно, он прислушается ко мне.

— Он воздвиг статую в твою честь? – спрашивает он. — Нет. Он воздвиг только одну. Ни для тебя, ни для Фичнера, ни для Эо. Только для отца. Избавь своих эмиссаров от поездки.

— Нам нужны эти корабли. Верфи Виктры не могут пополнить наши потери достаточно быстро. Окраина лишила нас ресурсов, необходимых нам в Поясе. Нам нужна помощь. Очень. Мы не можем ждать твоего отца. – На это он пожимает плечами. — Пакс, мы даже не знаем, жив ли он.

Он улыбается.

— Расскажи это паломникам.

Я делаю паузу.

— Ты знаешь о паломниках в Ликосе?

— О тех, кто молиться о возвращении отца? Я в школе, а не на Плутоне, – отвечает он. — Отец жив, пока не доказано, что он мертв. Я знаю, что ты не одобряешь религию – и правильно делаешь, – но, если отец и представляет из себя что-то, то его чертовски трудно убить. А сейчас моя секта готовится к поединку с Девой. Было ли что-нибудь еще?

Вопрос такой же холодный, как и его глаза. Он не забыл, как мы расстались в прошлый раз, что я ему сказала, но боюсь, он принял мое разочарование в себе за разочарование в нем.

— Я хотела сказать тебе... – Мой голос дрогнул. — Ты знаешь, что я не одобрила твое предложение учиться здесь. Знаешь, почему?

— Ты думаешь, что я смирился с тем, что стану оружием.

— А ты?

— Людям нужны символы, – говорит он.

— Надеюсь, когда у тебя будут свои дети, тебе никогда не придется испытывать боль, слыша такое от них, – говорю я. Его глаза смягчаются. — Это правда. Я хотела для тебя большего, чем жизнь на войне. Но теперь я вижу тебя таким, какой ты есть. Сын Восстания. Я хотела сказать тебе, что горжусь тобой. Я горжусь не только тобой, я горжусь тем, что ты увидел в Лирии, и тем, что ты выбрал это место. Мое поколение, очевидно, не способно сделать это самостоятельно. И...я хотела сказать тебе, если вдруг у меня больше не будет такой возможности... прости. – Он наклоняет голову. — Мне жаль, что этот мир был дан тебе. Было несправедливо приводить в него ребенка. Я должна была подождать.

Он смотрит мне в лицо.

— Ты жалеешь, что не сделала этого?

— Нет. Если бы я это сделала, ты бы не стал собой, а я считаю тебя идеальным.

Он смотрит на свои ноги, подыскивая слова. Когда он находит их, он поднимает на меня глаза, в которых читаются искренние отцовские эмоции, но без гнева и боли.

— Мама, твоим наследством было чувство вины. Отца – капитуляция. Благодаря тебе, благодаря отцу, мой удел – борьба. Это лучше, чем чувство вины. Это лучше, чем капитуляция. Я не виню тебя. Я благодарю тебя. Ты никогда не притворялась, что мир не сломан, даже когда сломанный мир благоволил тебе. – Он берет мои руки. — Я думаю... если любовь – это что-то, то это – правда. Если жизнь – это что-то, то это – борьба. Ты научила меня этому. Отец научил меня, что моя жизнь не принадлежит мне, пока мы не победим. Так что не возвращайся сюда. Не думай обо мне. Направь свой взгляд на наших врагов. Направь свое сердце на борьбу. И победи.

Инструкторы свистят Паксу.

— Я должен идти, – говорит он.

— Могу я попросить тебя кое о чем? – Он кивает. — Ты приветствовал меня как свою правительницу, но...

Он делает шаг вперед и обхватывает меня руками, а я обхватываю его своими. Это первое наше объятие, в котором я чувствую намек на силу, которой однажды будут обладать его руки. Я обнимаю его так долго, как только могу.

Он – мой любимый запах, мой любимый звук, мой любимый вид. Он никогда не узнает, как сильно я его люблю, потому что не помнит ни дня, когда мы с Дэрроу зачали его, ни месяцев, когда я носила его в себе, ни минуты, когда он появился на свет, когда он произнес свое первое слово, сделал первый шаг или впервые заставил меня смеяться. Я помню все эти вещи и всё, что с ними связано. Где светило солнце, как сверкали глаза его отца, чего я боялась в те моменты и на что надеялась в его жизни. Для него этот период жизни остался в тумане, но, когда я умру и буду размышлять о своей жизни, я знаю, что всё равно буду верить, что тот сезон был смыслом моей.

Когда он уходит от меня, возвращаясь к своим инструкторам, а Кавакс отпускает пару шуток в его сторону, всё мое сердце уходит вместе с ним, и я молюсь, чтобы это был не последний раз, когда я вижу его, хотя знаю, что это может быть так, потому что враг скоро будет на подходе. Когда за ним закрывается дверь, я думаю о глупости войны. Какими нелепыми мы должны быть, чтобы вести ее, когда такие чувства, как любовь, гораздо глубже в нас, чем ненависть.

К тому времени как Кавакс возвращается ко мне, я уже готова к приходу врага. У меня больше причин сражаться, чем у них. Мои доспехи – это моя любовь.

[1] Логосы – это особенно редкий класс Белых, которые, как правило, встречаются только у самых богатых и влиятельных Золотых семей. Бесполые, с нестареющими лицами, и у них есть отличительный знак – бриллиант между глаз.

Земля

15. Лисандр. Земля

Мой старый друг Аякс, щурясь от солнца, ждет, чтобы поприветствовать меня на взлетной полосе перед цитаделью Аталантии в Новой Спарте. Он в полной броне. Я вял и восстанавливаюсь после побоев и земного притяжения. Аякс принимает мою вялость за страх.

— Ты выглядишь испуганным. Уже скучаешь по своему цирку? – говорит он.

— В цирке звери добрее, – отвечаю я. Он ворчит.

— За исключением мантикор, как я слышал.

Мы смотрим, как военные машины Аталантии уходят за горизонт, а ее войска на бронетранспортерах бегут трусцой вдаль. Куда бы я ни посмотрел, я вижу знамя Дома Гриммусов.

В то время как я потратил последние полгода на создание своей репутации администратора и миротворца, Аякс потратил их на восстановление репутации, которую Дэрроу сокрушил перед штормовой стеной Гелиополиса. Он несколько месяцев безуспешно охотился за Дэрроу, и всё это время над ним посмеивались, пока Аталантия не устала от этого печального зрелища и не отозвала его, чтобы использовать в качестве своего личного тарана. Но она по-прежнему отказывается доверять ему высшее командование и оказывать уважение, которое к нему прилагается.

— Жаль, что ты не принял мое приглашение на фестиваль, – сказал я.

— Как правило, я не принимаю приглашения на вечеринки от мужчин, которых я безуспешно пытался убить, – отвечает Аякс. — Ничего личного. – Его взгляд падает на мое лицо и розоватую тень здоровой кожи там, где раньше был мой ужасный шрам от ботинка Дэрроу. — Вижу, тщеславие победило. Спасибо Вулкану. Эта штука была чудовищной. Люди подумают, что ты лунатик, раз у тебя такие шрамы.

— Тщеславие Аталантии. Не мое.

Его глаза сузились.

— Значит, так это было?

— Да. Она удалила его с моего лица во время транзита с Меркурия, после того как ее головорезы избили меня до полусмерти. – Я наношу мазь на новую розовую плоть на лице. — Больно до безумия, ты будешь рад узнать. Печени хуже, чем лицу. – Я провожу пальцем по шраму нобиля на правой скуле. — По крайней мере, я должен сохранить это.

— Бесполезно хранить такие следы, как этот ожог. Дэрроу однажды лишил меня носа. Представь себе, что я хожу, как змея. Представь, что он ходит без пальцев, которые я отрубил ему на левой руке, когда мне было семнадцать. Шрамы – это для бедных или напыщенных. – Он ищет у меня за спиной. — Где твой новый друг? Болтливый идиот?

— Цицерон, совершенно очаровательный человек, руководит завершением моих игр, – говорю я.

— Прячется за юбками своей сестры, ты имеешь в виду. По крайней мере, она достаточно храбрая, чтобы присутствовать на саммите Аталантии, хотя это обязанность Цицерона. Воистину, ты должен благодарить свои звезды за то, что наконец-то нашел друга, на которого можно положиться.

— Разве тебе позволено ревновать, когда ты дважды пытался меня убить? – спрашиваю я.

Он поглаживает свое лезвие.

— Это говорит о том, что я могу быть тем, кем, черт возьми, захочу. Ты можешь не соглашаться. Другие тоже. Тебе стоит спросить у них совета, но тебе придется отважиться на солнце.

Интересно, скольких Аякс отправил на верную смерть? Даже если бы я знал, мое мнение о дуэлях не могло бы испортиться еще больше. Я не знаю, что произошло на верфях Венеры между Дэрроу и Аполлонием, но уверен, что когда всё пошло не так, то причиной тому была жажда дуэли последнего.

— Я думал, ты бросишься на охоту за Дэрроу, – говорю я. — Уверен, те голозаписи Севро, Кассия и его, бегущих по коридорам доков вызвали немалый переполох.

— Я на задании. – Его глаза сверкнули. Он может ненавидеть Дэрроу, но любой успех Дэрроу против конкурентов Аякса уменьшает позор самого Аякса. — Минотавр подавился этим блюдом. Но, опять же, Картии тоже подавились. Безумное дерьмо, эта битва.

— Полагаю, Аталантия высылает ударный отряд?

— Десять легионов. Впервые я рад, что не участвую в сражении. Во всей этой мясорубке.

— Так ты пришел, чтобы позлорадствовать? – спрашиваю я.

Он стучит костяшками пальцев по своему снаряжению.

— Мне не нужна броня, чтобы злорадствовать. У меня сегодня работа в Южной Пасифике. – Его тон смягчается, и естественная неловкость проскальзывает сквозь него, отчего он кажется почти милым. Он не может встретиться с моими глазами. — Я просто пришел сказать... когда Аталантия ударит тебя, не бей ее в ответ. И уж тем более не смейся. Встань на колени. Но не слишком быстро, иначе она станет хуже о тебе думать.

Мне становится жаль его.

— Так вот чем ты занимался все эти годы?

Его настроение портится, и все шансы на ответ исчезают, когда к нам присоединяется Атлас.

— Буря, – говорит Атлас. Это самое холодное приветствие между отцом и сыном, которое я когда-либо слышал.

— Страх.

Отец и сын – оба рыцари-олимпийцы – поразительно похожи формой глаз, но мало чем еще. Кожа Атласа – цвета серого зимнего неба. У Аякса – темно-коричневая. Атлас стройный. У Аякса больше мышц, чем у большинства легионеров. Атлас никогда не кривляется. Аякс говорит всякую чушь, словно он был крохотным человечком из бедной семьи.

— Уже закончил резать младенцев? – спрашивает он отца.

Атлас улыбается.

— Разве ты не должен быть в Южной Пасифике?

— Я не видел Лисандра восемь месяцев, – отвечает Аякс. — Он, видишь ли, был занят гражданским строительством.

— Теперь занят ты. Передай Республике привет, Буря. – Атлас ждет, когда Аякс уйдет.

Аякс не уходит.

— Я слышал, что после саммита ты отправляешься «усмирять» Южную Америку, – говорит он.

— Да.

— Странно, если учесть, что человек, убивший мою мать, – человек, который, по твоим словам, скорее всего мертв, – сейчас находится где-то между Венерой и Марсом, – говорит Аякс.

— К чему ты клонишь?

— Я хочу сказать, что ты никогда не заботился о моей матери и не мстил за нее.

— Твоя мать была хорошим солдатом, но у нас было мало общего, кроме того, что Аталантии нравились наши гены. Ты явно заботился о своей матери – настолько, что охотно остаешься в ее тени. Так почему же, ты не охотишься на Дэрроу? – спрашивает Атлас.

Я едва не отступаю назад от надвигающегося взрыва насилия. Если бы любой другой человек сказал такое Аяксу, Аякс разрубил бы его пополам, потом умолял бы семью этого человека попытаться отомстить за него, а потом разрубил бы и их.

Атлас смотрит на военные машины, уходящие к горизонту, и говорит:

— У каждого из нас своя роль, юноша. Твоя – делать то, что тебе говорят, пока ты не докажешь, что тебе не нужно, чтобы тебе говорили, что делать. К счастью, ты добился прогресса, по крайней мере, в этом.

Аякс ухмыляется, как черепа на его доспехах.

— Когда-нибудь, когда война будет выиграна, ты больше не будешь нужен Аталантии. Тогда мы и поговорим. Как сын с отцом.

— Если придется. – Атласа это нисколько не волнует. Он шагает прочь. — Поторопись, Луна. Диктатор не будет заниматься делами после захода солнца. Ей нужно присутствовать на празднике.

Аякс смотрит вслед Атласу. В его глазах плещется гнев. Думаю, он бы назвал Атласа отцом. Но Атлас даже не заботится о нем настолько, чтобы объяснить, почему Аякс так недостоин его уважения. Как будто, не зная ответа, Аякс его не заслуживает.

— Забей на него, – говорю я.

Он игнорирует это.

— Помни, что я сказал. Встань на колени.

— Я не встану перед ней на колени, – говорю я ему.

Он пожимает плечами.

— Делай, что хочешь. Тебе это даже сойдет с рук. У тебя к этому талант.

— Аякс, – окликаю я его, когда он собирается уходить. — Я рад тебя видеть. Несмотря ни на что.

— Иди на хер, Лисандр. – Он летит к крейсеру у побережья. Я почесываю голову. Когда-то он был таким милым. Я направляюсь к Атласу и гравибайкам.

— Что известно Аталантии? – спрашиваю я. — Если бы ты любил моих маму и папу, как ты всегда говоришь, ты бы мне рассказал. Что ты делал на Меркурии?

— Я сказал тебе расслабиться. – Атлас смотрит на меня так, как я видел звероловы смотрят на охотничьих собак, у которых не всё получается. Он сует мне на колени золотую чашу с моей вечеринки. Она полна.

— Ты можешь понести Тарсуса.

* * *

Несколько дюжин антилоп пьют из небольшого пруда. Из-под прикрытия кустарника на них бросается желтый гепард, и антилопы разбегаются. Стадо пробирается по пыльным тропам на восток через равнину, где из высокой травы появляются еще два гепарда и ведут их на север. Затем по склону спускается стройная темнокожая женщина, оставляя за собой шлейфы пыли. На бегу она натягивает лук и, кажется, делает сразу два выстрела. Обе стрелы настигают гепарда в тот момент, когда он поворачивается, и отправляют ее на сухую землю.

Почувствовав, что теперь они – добыча, два другие гепарда бросают свою охоту и бегут на запад. Но это не имеет значения. Аталантия отправляется в погоню. Ее наставник, седовласый мужчина с зоркими соколиными глазами, сплевывает и заводит свой гравибайк.

На соседнем плато колышутся черно-белые палатки – источник смеха и музыки. Аталантия пригласила своих ближайших друзей и союзников насладиться охотой перед саммитом. Вместо того чтобы понежиться в палатках вместе с ними, я завожу свой гравибайк, намазываюсь мазью и вливаюсь в процессию просителей, чтобы следовать за охотой диктатора на запад.

Два часа спустя я потею, как свинья, под североафриканским солнцем, пока моя суженая потрошит последнюю из трех убитых ею особей. Средиземное море лежит всего в шестидесяти километрах к северу, но ни один из его прохладных бризов не достигает каменистых североафриканских равнин. Жара стоит невыносимая. Золотая чаша раскаляется на солнце и становится тяжелой в моих руках. Голова Тарсуса стала очень популярной среди мух. Я – последний проситель его аудиенции.

После многих лет, проведенных в Поясе, земное притяжение стало для меня обузой. Аталантия знает это. У меня болят плечи, а кровь кажется густой, как грязь. Атлас, не обращая внимания на это, смотрит на небо со своего места в тени. Сначала мне кажется, что он наблюдает за осадой Луны в туманной дали. Но нет, он любуется блеском близнецов Южной Пасифики – двух слоноподобных орбитальных рельсовых пушек, которые Республика списала, когда Диомед захватил их несколько месяцев назад. Он чувствует, что я наблюдаю за ним, и опускает глаза к трем маленьким серым восьмиугольникам, плывущим в синеве. Военные бастионы сходят с орбит. Они направляются в Азию, а затем присоединяются к осаде неуступчивой Южной Пасифике. На этих кораблях красуются орлы Дома Беллона.

Я оглядываюсь на рельсовые пушки и удивляюсь, почему Атлас перевел взгляд.

Двусуставчатые ноги гепарда подергиваются, когда Аталантия снимает с нее шкуру. Аталантия, обученная своей матерью охоте, дома, в полевых условиях, разделывает свою жертву. Обычно она предпочитает охотиться в их поместье в Скалистых горах, но эти горы еще не покорены. Аталантия сдирает с гепарда последний мех и бросает его копейщику, угрюмому молодому Фальту, а затем вскрывает ей кишки, чтобы вывалить органы на грязь.

Аталантия одета в традиционную карфагенскую охотничью тунику из бирюзового льна и высокие сапоги. Ее лук из божественного дерева и золотой колчан свисает с ветки ближайшей акации, где Розовый мужчина нимфит[1] держит в мускулистых руках поднос с угощениями.

— Голова, – говорит Аталантия.

Я подношу чашу и открываю ее. Она бросает взгляд на Тарсуса и издает слабый звук удовольствия, прежде чем отдать ее своему хозяину собак.

— Для собак.

Один из ее копейщиков берет у меня чашу и наливает в нее воду.

— Я снова сделаю Африку нетронутой, – говорит Аталантия, окидывая взглядом равнины и вытирая пот со лба. — Люди могут загрязнить другие континенты. Мои инженеры говорят, что потребуется два года, чтобы разобрать все разрушенные города. Три – чтобы сократить численность населения. Десять – на уборку мусора. Я снова сделаю это место своим домом. Таким, каким он был до болезни Дэрроу. Новая Спарта станет столицей Земли.

— Кто будет лордом-губернатором? – спрашиваю я.

— Сципион ау Фальт, конечно, – говорит она, не забывая улыбнуться копейщику Фальтов. Как и большинство его сородичей, сын Сципиона, похоже, создан для одного – лобовых атак. — Я буду занята на Луне.

То, что Аякс встретил меня на взлетной полосе, внезапно обретает смысл. Ему здесь не рады.

— Не Аякс? – спрашиваю я.

— Нет. – Ее глаза скользят по мне, опасные, оценивающие. — Единственные силы, которыми управляет Аякс, – это те, что я соизволяю дать ему. Для сравнения, у Сципиона семнадцать легионов. После Меркурия мне понадобятся силы. Потребуется время, чтобы созрел новый урожай Серых. У меня в резерве сорок легионов.

Цифры настолько обыденные и настолько элитные, что я чувствую себя ошеломленным. У меня есть Преторианская гвардия – чуть больше сорока тысяч человек – и еще два домашних легиона по пятьдесят человек. Вот и всё.

Разгневав Дом Картиев, Аталантия должна привлечь других своих союзников, особенно теперь, когда судьба верфей под вопросом. Земля едва пала, а ее континенты уже поделены между Аталантией и ее союзниками, как куски торта. Если население Земли пополнит ее легионы, то со временем ее удушающий контроль над Центром станет непреодолимым. Надеюсь, Валерия ау Картия будет так же охотно работать с Горацией, как и со мной.

— Будущее рода Фальтов действительно выглядит очень радужным, – говорю я, опасаясь светской беседы.

— Как сказал мой любимый римский землянин: «Ни один друг не служил мне, ни один враг не обидел меня, которому я не отплатил сполна».

— А Аякс? Многие скажут, что он сделал больше для возвращения Земли, чем Фальт. Как он справляется с разочарованием?

— Плохо, – признает она. — Его время придет. Но можешь ли ты представить себе человека, еще менее подходящего для обязанностей губернатора? Сплошная страсть, никакого такта. У него нет моей способности к многозадачности. Ни тонкости и благоразумия Атласа. Или твоего очарования.

Она возвращается к своей работе и переходит к делу.

— Завтра, в связи с катастрофой на Венере, необходимо сплотить наши активы. Я планирую объявить о своем намерении вторгнуться на Луну с Железным дождем, собранным вокруг легионов Фальтов – это то, что они должны мне за восстановление их земель на Земле и за кресло губернатора.

Восстановление их земель. Половину из которых они украли, когда истребили род Торнов на последней торжественной церемонии моей бабушки.

— Когда начнется вторжение?

— Через шесть месяцев.

Я смеюсь, думая, что это шутка. Но это не так.

— Так долго? А как же Марс? Если Дэрроу успеет вернуться...

Она пожимает плечами.

— Мои парни охотятся за ним. Мы либо убьем его на обратном пути, либо повесим на Марсе, где Нерон повесил его Алую сучку. Я сломила его дух на Меркурии. Его солнце зашло.

Для любого другого человека, кроме Атласа, это прозвучало бы как бравада. Но это Аталантия, единственный человек, который действительно победил Дэрроу в честном бою.

Печень гепарда вываливается из ее рук в грязь и катится в сторону, упираясь в сапог. Из ниоткуда слетаются мухи, чтобы облепить пурпурный орган. Она поднимает на меня глаза.

— Ты, кажется, жаждешь военных действий. Так вот, я устрою тебе такое, что Аякс заплачет от зависти. Ты отправишься на Луну в авангарде со Сципионом и его детьми, во главе своих преторианцев. Ты получишь тот авторитет, которого так жаждешь.

Она намеренно разыгрывает мое соперничество с Аяксом, но это не всё, что она делает.

— Окраина будет в ярости на меня, – говорю я.

— Да, и они уже злятся на меня. В конце концов, нам с тобой предстоит соединиться в выгодном браке. Они должны злиться и на тебя. Мы должны выступить единым фронтом против наших грубых родственников, иначе они решат, что могут нами помыкать. Я думала, ты будешь рад. – Аталантия надулась. — Цитадель Света снова будет принадлежать Золотым. Дом твоих предков. Твой позор будет смыт славным Дождем.

— Нам следует вторгнуться на Марс, – говорю я. — Это логичный стратегический выбор.

— Стратегический, – насмехается она. — О, расскажи мне больше о стратегии.

— Если мы захватим Марс, война закончится, – говорю я. — Разве нет?

— Атлас, просвети этого щенка.

— Марс – это Гордиев узел, – объясняет Атлас. — Завоевать орбиту будет сложно и дорого. Стража Эклиптики хороша. Хорошо оснащена. Хорошо управляема. Юлия и оба Телемануса – первоклассные астральные тактики. Как и Оро, их наварх. Между тем Фобос почти неприступен. Без Фобоса осада Марса невозможна, и единственным вариантом остается Дождь.

— Но даже в этом случае сама планета представляет собой логистический кошмар для захватчика. Площадь поверхности Марса гораздо больше, чем у Меркурия, но при этом она не такая обширная, как на Земле. Она компактна, хорошо защищена, имеет безграничные запасы энергии и ресурсов, а также враждебно настроенное население, что делает Дождь затруднительным, а оккупацию дорогостоящей. Не говоря уже о том, что она изрезана туннелями, что исключает перспективу орбитальной поддержки. Я участвовал в Крысиной войне. Это был мой самый нелюбимый театр. Когда-либо. – Он кладет в рот кусочек угря и проглатывает его, казалось бы, не замечая вкуса.

— Похоже, они лишились большинства лучших ветеранов Черных, – возражаю я.

— Да, но когда сражаешься с Алыми в их собственных шахтах... – Он качает головой. — По самым скромным подсчетам, потери составили два миллиона.

— Два миллиона?

— В первый месяц, и это только пехота. Но если не брать мины, они могут вести партизанскую войну с целой армией и при этом не прекращать поставки гелия. Я не могу выразить уровень сложности, который это создаст.

— Я не говорил, что это будет легко. Я сказал, что это должно быть сделано, – отвечаю я. — Вы знаете, как Окраина отреагирует на новость о вторжении на Луну. Они поймут, что ты просто используешь их, чтобы измотать Марс, наращивая свои силы.

— Так и есть. – Она хмурится, искренне недоумевая. — Лисандр, правда, какой толк в союзниках, если ты не используешь их, чтобы стать сильнее?

— Что хорошего в союзниках, которые просто уходят и уносят с собой домой плохой привкус во рту? – отвечаю я.

— Пусть себе бушуют. Они застряли с нами и знают это. Время на нашей стороне, Лисандр. Как Луна сама себя разлагает из-за нехватки пищи, так и Марс делает то же самое из-за нехватки электрических цепей, Синих, никеля и даже урана. Все эти мелочи с Пояса, Меркурия и Земли, благодаря которым работают их флоты. А я еще даже пальцем не пошевелила.

Она поднимает палец, изображая изнеможение от усилий. Нимфит плывет вперед. Мужчине не больше двадцати лет, и он – воплощение юношеской аттической красоты. Его оливковая кожа, черные кудри и драчливый подбородок, скорее всего, были созданы самой Аталантией и вырезаны одним из ее лучших ваятелей. Аталантия принимает Розового с поцелуем и, с окровавленными до локтя руками, берет с подноса бокал из матового хрусталя, наполненный темным ликером.

— Ответь мне вот на что, любовь моя. Окраина хочет короткой войны. Окраина хочет, чтобы Марс пал. Так почему бы им не напасть на планету и не перестать танцевать по ее периметру?

— Они не могут, – говорю я. — Кроме Создателя пыли и нескольких других, у них недостаточно тяжелых кораблей.

— Именно так. Они не могут. Конечно, они настоящие ублюдки в боях с астероидами и в дальнем космосе, но, когда дело доходит до разрушения планеты, требуется тоннаж, Ньютоны, рабочая сила и крепкий желудок – большинство твоих людей погибнет. Как ты думаешь, почему Дэрроу и я – единственные засранцы, которые захватывают планеты?

— Это значит, что обязанность по захвату Марса ляжет на нас. Точнее, на меня. На мою армаду. На мои легионы. Я люблю свою армаду. Я чертовски люблю свои легионы. Я хочу, чтобы они получали пенсии и жили как боги, пока не выдохнутся от разврата и пьянства. Я не собираюсь отправлять их на Марс только для того, чтобы стервятники могли разорвать меня на части, а потом украсть кресло, которое эти люди заработали для меня.

Она думает, что я жду, пока она выдохнется, чтобы украсть ее кресло, когда в ход пойдут игры, а не сражения. Другие, конечно, выжидают, но я знаю, что, если бы я поднялся таким образом, мое правление было бы пустым и рассыпалось бы, как только кто-то ударил бы по нему железным кулаком. Она защищается. Это опасно. Я больше не могу уклоняться от разговора.

— И пока Марс представляет угрозу, никто не посмеет усомниться в твоей власти. Кроме меня, – говорю я.

Она бросает монету Атласу.

— Я думала, у тебя не хватит смелости затронуть эту тему.

— Я не знаю, что тебе сказал Атлас или что ты слышала, но...

— Давай не будем ходить вокруг до около. Атлас, приведи собаку.

Атлас закрывает флягу и направляется к клеткам с гончими.

— Дело не в том, что у меня аллергия на инакомыслие, Лисандр. На самом деле я завишу от разногласий с Горацией, реформаторами и даже леди Беллоной. Я первая среди равных. – Она ухмыляется. — Пока я не стану достаточно сильной, чтобы отказаться от притворства и заставить их всех преклонить колени. Моя проблема в том, что в ответ на мою щедрость люди всаживают мне кинжал в спину.

Когда Атлас возвращается, на поводке у него не гончая. Вместо нее – голый старик. Мое сердце замирает. Лысый мужчина, ступает босиком по горячей грязи и острой траве. Его худощавое тело, обвисшее от возраста, испещренное синяками и поверхностными рваными ранами. Тошнота накатывает на меня, когда мужчина поднимает голову и смотрит на меня напряженными оранжевыми глазами.

Я думал, он в безопасности в горах. Как они нашли его? Мне не по себе.

— Глирастес, – шепчу я и делаю шаг к своему другу. Атлас притягивает его к себе, дергая за ошейник так, что Глирастес падает на колени в низкую траву. — Что ты с ним сделала?

Аталантия дергает еще одним пальцем, и копейщик опускает чашу, в которой лежала голова Тарсуса. Кровь смешалась с водой, которую налил копейщик. Она щелкает пальцами перед Глирастесом.

— Пей, пес.

Он пьет, его лихорадит и мучает жажда.

— Ты сделал это с ним, – говорит Аталантия. — Ты и все твои интриги. Право на это – вот что действительно ужасно. Неужели ты думал, что я просто позволю тебе издеваться надо мной, пока это происходит у меня за спиной?

Горе захлестывает меня, когда Глирастес дрожит на руках и коленях. Вся жизненная сила, гениальность и вспыльчивость этого человека исчезли, сменившись гротескным отчаянием, с которым он пытается достучаться до меня. Это отчаяние заставляет меня почти отшатнуться от него, хотя я жажду обнять его и вырвать свои волосы в знак раскаяния. Я полагал, что Глирастес в безопасности на Меркурии.

Неужели они забрали его сразу после моего ухода? Он был на Стиксе во время нашего путешествия с Меркурия? В клетке, пока ваятель залечивал мой шрам? Когда мы с Атласом обедали в тишине? Почему преторианцы не защитили его?

— Ты полезен мне, Лисандр, – говорит Аталантия. — Ты – бархатная перчатка для моего железного кулака. Полезен. Но не незаменим.

— Та автономия, которой ты наслаждался... это мой подарок. Дыхание в твоих легких сейчас... это мой подарок. Я люблю тебя. Люблю. С тех пор, как ты встал на колени. Но мне надоело терпеть твою наглость. Пытаешься создать фракцию за моей спиной? Ты кусок дерьма.

Она дает мне пощечину и снова набрасывается на меня, прежде чем я успеваю опомниться. Она снова дает мне пощечину и следует за мной, нанося удары любой рукой, пока я не отступаю назад, чтобы ударить ее. И тут я понимаю, почему Аякс велел мне встать на колени. В ее глазах затаился расчет. Если я ударю ее в ответ, то перейду из одной категории в другую. Если я проявлю слишком много духа, то не смогу покинуть эту пустыню. Ни целым, ни невредимым, ни контролирующим свой разум.

Я выплескиваю свой гнев и, как это часто бывало, когда я был с Аталантией, направляю свою агонию на полезную выдумку. Несколько месяцев назад Пита спросила, не беспокоит ли меня то, что я сплю с Аталантией, когда она приезжает; я ответил, что нет, что это обостряет меня. Я солгал. Это та самая ложь, которую я постоянно говорю себе каждый раз, когда она прикасается ко мне. Я ненавижу близость, которую позволял Аталантии и вынужден был позволять ей даже после того, как узнал, что ее руки покрыты кровью моих родителей. Я ненавижу ее почти так же сильно, как себя. Я чувствую себя недостойным своего дома и своей мечты. По коже ползет стыд, глаза слезятся, лицо горячее. Я опускаю руку на бок.

— Либо ты считаешь меня глупой, либо хочешь меня ранить. Ты хочешь ранить меня, Лисандр? – Она снова дает мне пощечину. — Ты хочешь ранить меня?

— Нет, – шепчу я.

Она смотрит мне в глаза.

— Тогда зачем посылать людей Аполлонию, ты, маленькая крыса? Зачем создавать себе армию вместе с человеком, который поклялся убить меня?

— Мне жаль, – говорю я.

— Что? Громче.

— Прости меня, – говорю я и опускаюсь на колени. — Прости меня. Я...ревновал. Аякс завоевывал одну славу за другой. Я играю губернатора, когда другие сражаются, умирают. Когда эта война закончится, все будут помнить тех, кто сражался, и тех, кто не сражался. Моя репутация будет пустой, если я буду известен не более чем кавалерийской атакой. Я знал, что ты не допустишь меня к славе. И я подумал... если бы у меня были верфи Венеры, если бы у меня был Минотавр, я мог бы напасть на Марс. Добиться славы. Уважения. Мне очень жаль.

Ее глаза сужаются, когда она пытается понять, правдивы ли мои слезы.

— Ты – Алый? Тогда встань на ноги, когда извиняешься передо мной.

Я стою, сгорбившись от стыда.

— Я прошу прощения за свою двуличность.

Она смотрит мне в глаза. Она мастер Танцующей маски и эмоциональных наук дознавателей, так что это всё равно что иметь оракула у себя под рукой. Если она увидит ненависть, если учует отвращение, если почувствует, что я знаю, что она убила мою мать и моего отца, я умру прямо здесь. Я охватываю Мысленный взор быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Я чувствую только то, что хочу чувствовать. Я не держу в себе ничего, кроме ложной правды.

Я прохожу ее экзамен. Ее тон смягчается.

— Тсс, – говорит она и целует розовую плоть на моей щеке. — Тсс. – Она обнимает меня и гладит по спине, как мать. — Я знаю. Я понимаю, дорогой мой. Лучше, чем кто-либо другой. Октавия и мой отец всегда видели только Айю и Мойру. Ты чувствуешь себя невидимым. Это нормально. У тебя была истерика. Я слышу тебя. Я вижу тебя. Я искупаю тебя в славе, превосходящей твои самые смелые мечты. Но мне нужно знать, что я могу на тебя положиться.

— Можешь.

— Могу ли я? Я знаю, что ты ценишь единство. Но этот постоянный флирт с Окраиной... Это ниже твоего достоинства. Не Центр и Окраина должны быть едины. Это ты и я. Мы – будущее.

— Поэтому завтра на саммите мне понадобится демонстрация верности. Двести возмущены моим превосходством. Их ревность не знает границ. Они будут надеяться на тебя, чтобы противостоять мне. И что же ты сделаешь? – Она поднимает мой подбородок. — Ты будешь сидеть среди моих сторонников, молчать и стоически поддерживать меня. Если ты устроишь сцену, если ты будешь противоречить мне, если ты посеешь сомнения, если ты хотя бы нахмуришься, я сдеру шкуру с твоего мастера-создателя и сделаю тебе пару сапог из кожи Глирастеса. – Вдалеке гогочет саранча. — А теперь скажи Глирастесу, что будешь его защищать.

Когда я приближаюсь к Глирастесу, моя хитрость дает трещину. Во мне закипает жалость. Он представляет собой жалкое зрелище. Его искаженное ужасом лицо обращено ко мне с облегчением, как будто я уже спас его.

— Я защищу тебя, – говорю я глухо.

Его сотрясает жалкий всхлип, и он бросается ко мне, чтобы обнять, благодарный. Я держу его дрожащее тело, пока Атлас не оттаскивает его, а Аталантия берет меня за руку и направляет к моему мотоциклу. Я смотрю вслед Глирастесу, пока он не исчезает в клетке. Сапоги Аталантии стоят у меня на сердце.

— По-твоему, членом какого братства, ты бы стал? – спрашивает Аталантия. — В Училище? Атлас был Плутоном, что очень подходит. Я была Аполлоном, как влитая. – Она подталкивает меня плечом. — Надеюсь, это была бы Минерва, и ты был бы мудр. Потому что если бы это был Юпитер, как ты, похоже, хочешь, чтобы все думали, то я бы знала, что тебя следует опасаться. В конце концов, что может быть опаснее человека, который верит, что его дело правое?

— Женщина, которая считает себя неприкосновенной, – отвечаю я.

Она снисходительно улыбается.

— Послушай, Лисандр. Я знаю тебя. Ты слишком мягок для этой игры. Эта игра предназначена для таких, как я. Я выиграю ее не потому, что могу всё, а потому, что сделаю всё, что угодно. Для меня это легко. Естественно. Я не хочу побеждать в одиночку. Одиночество – это скука, а скука... именно там меня находят мои демоны. Я хочу, чтобы ты разделил мое господство. Я хочу, чтобы твоя жизнь была прекрасной. Я хочу этого. Я хочу, чтобы тебя называли Лисандр Миротворец. Человек, который проживет двести лет, и которому будут поклоняться еще тысячу. Справедливый. Благородный. Любимый. Это был бы восторг моего сердца. Мы можем даже выйти за пределы этой маленькой бледной звезды и найти новые миры. Да, я помню твои детские мечты. Но мне нужен Лисандр-миротворец. А не Лисандр-завоеватель. Я – завоеватель.

Она отступает, дважды бьет себя в грудь правым кулаком, как Черный гладиатор, подмигивает и удаляется на свою вечеринку.

* * *

Я не приглашен на собрание Аталантии на плато при свете луны. Песни нанятых ею музыкантов разносятся над землями, некогда принадлежавшими Карфагену, и теряются на ветру, пока мой гравибайк везет меня обратно в Новую Спарту.

Воздух становится прохладнее, когда солнце скрывается за западными горами. Вскоре вдали появляются военные бастионы, а затем и разрушенные боевые стены Новой Спарты. Стены возвышаются в пурпурном небе, словно сломанные зубы курильщика. Рядом с ними, как сверкающие резцы, возвышаются недавно построенные небоскребы, с которых развеваются знамена Дома Гриммусов. Строительные бригады Аталантии скоро восстановят ущерб, нанесенный городу ее собственным нападением. Говорят, она лично возглавила этот штурм, после чего вытащила губернатора Республики и распяла его вместе с семьей.

Спустя восемь лет после того, как Дэрроу изгнал Гриммусов из их родового города, они вернулись более могущественными, чем когда уходили.

Цитадель, которую моя суженая подарила мне на саммит, – просто фантазия. Певчие птицы поют в рядах свежепосаженных вишневых деревьев. Чудесные ящерицы ползают по терраформированным лужайкам и греются в бассейнах. Багровые олени с цветами, растущими из их рогов, порхают за деревьями, кропотливо вылепленными когортами коричневых ботаников и красных садовников, чтобы придать их сучьям и стволам формы танцоров.

Всё это было бы так прекрасно, если бы я мог не обращать внимания на звуки, которые доносит ветер, – стук поршней ботинок по Марсову полю; стонущий, почти китовый звук проходящих по морю военных кораблей; крики чистильщиков у пристани.

На вилле меня не ждут ни друзья, ни преторианцы. Многочисленные слуги принадлежат Аталантии, как и Фиолетовые танцовщицы, упражняющиеся на лужайке, и намазанные маслом Розовые, которые нежатся в гареме, созданном, по иронии судьбы, для моих утех. Они наклоняют рты друг к другу, когда я прохожу мимо них, своенравные и жеманные.

Щедрые подарки от моей суженой наполняют мою виллу. Резные фигурки – пегас, леографон, наводящий ужас на всех, кроме обсидианового зверолова, держащего его на цепи, – ждут меня во дворе. Есть и артефакты, и оружие, и белые и серебряные доспехи, подходящие самому Силениусу.

Как никогда, я скучаю по смиренному аскетизму Раа и по возбужденной промышленности Вотумов. Мне невыносимо думать о том, как сильно я скучаю по ужинам с Глирастесом.

Когда наступает ночь, я сижу один за обеденным столом, накрытым нетронутым ужином. Вокруг колонн грота порхают птицы, а над морем льет мелкий дождь. Появляется камердинер, чтобы объявить о посетителе.

— Господин, Рыцарь Бури у дверей и просит пригласить вас на ужин, а повара – приготовить еще еды.

— Скажи ау Гриммусу, что я сплю, – говорю я. Теперь я не могу терпеть насмешки.

Камердинер кланяется и исчезает. Раздается взрыв и смех. Входит Аякс, пахнущий битвой и мокрой шерстью. Такой большой и грубый, в таком чистом и благородном доме он кажется выходцем из другого измерения. Бросив свой леопардовый плащ на стул, он с грохотом опускается в кресло.

— Я не хочу говорить, – говорю я.

Он крутит на пальце кольцо с защитным полем. Раздается хлопок, отсеивающий все звуки за пределами его пузыря.

— Я пришел не разговаривать. Я пришел поесть.

Он начинает свою кампанию против еды. Когда он заканчивает и слуги уносят остатки двух огромных лососей подальше от Аякса, я наливаю нам по бокалу вина. Он колеблется, прежде чем выпить.

— Вряд ли я в состоянии отравить тебя, даже если бы захотел, – говорю я.

— Нет, я просто пообещал себе, что не буду пить в этом месяце. – Он рассматривает вино. — Сегодня я убил тридцать одного человека. Плевать. – Он отпивает и вздыхает. — Значит, ты все-таки преклонил колени.

— Откуда ты знаешь?

— Она дала тебе моего повара. – Аякс, как всегда, бесцеремонный, помогает допить бутылку и начинает осматривать мои подарки. Он хмурится, глядя на хрупкий скипетр из слоновой кости. — Я помню, как она дарила мне подарки.

— Забирай их. Ты знаешь, что она делает. Как это неискренне.

— Это искренне, – говорит он. — В этом-то и проблема. Сколько я ее знаю, мне интересно, что творится в ее голове. Это отдельный мир. Непостижимый извне, за исключением сезонных погодных условий. Для меня это осень. Для тебя она хочет, чтобы было лето, но ты, похоже, намерен сделать его зимой.

— Осень, да? Угасающий сезон. – Я некоторое время наблюдаю за ним. — Ты любишь ее?

Он пожимает плечами.

— Не обязательно любить кислород, чтобы нуждаться в нем. – Он резко встает, чтобы принести еще вина. Когда он возвращается, то приносит три бутылки, и мы переходим на нижний внутренний дворик, расположенный в скале. Волны разбиваются о статуэтки водяных дриад, которые висят у края патио. Они разбиваются в тишине. Ничего не слышно за пределами защитного поля.

— Она будет в бешенстве из-за этого, – говорит Аякс, пошевеливая кольцами. — Меня накажут. Кто знает, может, она отберет у меня плащ.

— Ты этого хочешь?

Он пожимает плечами и спрашивает:

— Кто у нее из твоих?

— Глирастес, – бормочу я, глядя на беззвучные волны.

— Мне жаль.

— Правда?

— Проще выставить меня бездушной скотиной, не так ли? – спрашивает он.

— Это твой защитный механизм. Ты сам мне сказал. Я никогда не знаю, искренен ли ты.

Он пожимает плечами, потому что знает, что это правда. Хриплый, мягкотелый мальчик живет только в его сознании, в моем и в сознании Аталантии. Если только он поймет, как она издевается над мальчиком внутри и как я его лелею, возможно, мне удастся отвоевать его у нее.

— Она сдержит свое слово. Ты сможешь защитить его.

— Ты хочешь, чтобы Аталантия села на Трон Зари? – спрашиваю я его. — Ты веришь, что так будет лучше для Сообщества и его народа? Считаешь ли ты, что так будет лучше для тебя?

— Не имеет значения, что я думаю, – отвечает он. — Вы оба ясно дали это понять.

— Я думаю, что имеет.

— Правда?

Некоторое время я не отвечаю. Над морем светятся огни. Военные корабли выруливают. Высоко над головой мерцают Близнецы Южной Пацифики. Орудия были уничтожены гарнизоном, когда Диомед захватил орбитальную станцию со своей Молниеносной фалангой, но до меня дошли слухи, что таинственные физианикосы Окраины, эта каббалистическая часть их касты Оранжевых, изучают строение.

— Ты знаком с призрачными хищниками Варазаны? – спрашиваю я Аякса. — Это вид птиц на Каллисто. Говорят, их осталось меньше тридцати. Оперение хамелеон, максимальная скорость – двести тридцать километров в час. У нее есть любопытная особенность. Если ее посадить в клетку, она забьёт себя до смерти собственными когтями. Знаешь, почему?

— Уверен, ты мне расскажешь. Я не читаю. Я тренируюсь.

— Перед смертью Варазана призналась, что создала птицу с определенной психологией. Это была самая совершенная вещь, которую она когда-либо создавала. И Варазана предпочла бы видеть ее мертвой, чем держать в качестве домашнего животного. Она была создана, чтобы стать императором неба. – Я отпиваю глоток вина. — Ты помнишь, как Аталантия вернулась из своего путешествия по Окраине?

— Кажется, я был в гостях на Меркурии с дедушкой.

— Верно. Прости. Вино. Так вот, она привезла с собой животных, которых поймала для своего зверинца. Среди них был одинокий призрачный хищник. Она выколола ему глаза, чтобы он не видел, что сидит в клетке. Октавия была в ужасе. Она попросила Айю усыпить животное. Сказала, что Варазана права. Некоторые звери слишком благородны, чтобы держать их в клетке.

— Ах, – говорит он. — Значит, я теперь благородная птица? Или ты имеешь в виду себя?

Я пожимаю плечами, допиваю остатки вина и смотрю, как волны бесшумно бьются о скалы внизу. Его рука ложится мне на плечо.

— Лисандр, я знаю, что мои слова мало что значат. Но я не хочу, чтобы ты умер. Я хочу, чтобы ты жил. – Он кивает на прибрежный особняк позади нас. — Эта клетка не так уж плоха. Правда?

— Она убила моих родителей, Аякс.

Он замирает. Его глаза на расстоянии тысячи километров. Затем он встает и смотрит на меня сверху вниз.

— Она сказала, что ты так скажешь. Проблема любви к вам в том, что вы оба были предназначены для Палатина. А я – никогда. Вы оба слишком хорошо умеете лгать.

Он уходит.

[1] Нимфит (nymphyte) – сексуально привлекательный мальчик-подросток. Аналог понятия «нимфетка» (т.е. сексуально привлекательная девочка-подросток).

Двести

16. Лисандр. Двести

Солнце припекает спокойные парковые зоны вокруг римских руин, но в тени Колизея прохладно. Утренние мероприятия на саммите Двухсот Аталантии начались с летнего ливня, цветочного чая, рукопожатий и обсуждения политических вопросов в восстановленном храме Геркулеса. Там мне удалось улучить минутку, когда я остался с Горацией наедине, чтобы рассказать ей о том, что нужно сделать. Пока Железные наблюдали за нами, она поспешно подтвердила, что сделка с верфями, о которой я говорил Валерии, уже завершена. Она бросила мне голокуб, и мы разошлись в разные стороны. Затем, после завтрака в храме Юноны, главы Золотых Домов совершили ритуальное шествие к Колизею для главного события. К тому времени небо прояснилось, и с внутренних районов Италии уже дул ленивый теплый ветер.

Снаружи Колизей сверкает белизной. Над ним возвышается золотой навес. Внутри Колизей также был переоборудован для гладиаторских игр, которые планирует проводить Аталантия. Но сегодня вместо боевого песка Аталантия уложила травертиновый мрамор. Мраморные трибуны для Двухсот находятся под зрительскими площадками и расположены в форме буквы «U» в северном конце. Когда кто-то встает на трибуну, представляющую собой железный треугольник на полу, чтобы произнести речь, Железные находятся слева от него, прямо перед ним – модераторы, справа – реформаторы, еще правее – делегация Окраины, а в пятнадцати метрах перед трибуной на полу стоит черное кресло диктатора.

Заняв свои места, мы выслушали брифинг о набегах аскоманнского военачальника Вольсунга Фа на опорные пункты Республики в Поясе астероидов – долгожданное следствие хаотичных внутренних разногласий Республики. Я сижу и слушаю среди сторонников жесткой линии Аталантии, словно бриллиант в ее Железной тиаре.

После брифинга на трибуну поднимается Корнелий ау Картий. Корнелий, красноречивый и красивый мужчина, использует всё свое ораторское мастерство, чтобы сетовать на несправедливость конфликта, всё еще бушующего на верфях Венеры, обвинять мерзкую личность Аполлония и превозносить достоинства демонстрации оружия своей семьи, одновременно умоляя Двести помочь им победить численно уступающего противника: «Имея под вооружением миллионы людей мы, Картии, не проиграем, но Аполлоний укрепляет свое место в пантеоне лучших полевых командиров, разрывая в кровавые клочья тех, кого мы посылаем против него. Несомненно, производство кораблей – это общее дело! Несомненно, права собственности всё еще имеют значение! Правда эта ясна как божий день для всех слушающих. Эти верфи были построены нами, содержатся нами, они наши, но необходимы для общего блага».

Корнелий покидает трибуну с призывом к единству и уважению к закону и порядку. Ирония, с которой эти слова звучат из уст надменного Картия, отражается в легких улыбках, расходящихся по залу.

Фальт, сидящий рядом со мной и с Железными, наклоняется ко мне с шепотом презрения.

— Картии засунули свою благоухающую руку в пасть Минотавра, и он затягивает весь их дом в свой лабиринт, кусочек за кусочком. Уморительно.

Я слегка улыбаюсь и вздыхаю о предстоящем политическом обезглавливании Корнелия. Как там говорится в старой поговорке? Опасайтесь тиранов: сегодня они вам помогают, а завтра завладеют вами.

Аталантии даже не нужно вставать со своего черного кресла, чтобы разрушить жизнь Корнелия и низвести один из великих Домов Завоевателей до уровня средней державы.

— Корнелий, ты совершенно прав. Производство кораблей имеет решающее значение для функционирования этого государства. Голосование лишь отсрочит принятие решительных мер, а решительные меры необходимы. Поэтому я лично отправила десять легионов, чтобы справиться с этой угрозой для Сообщества. Я возьму на себя все расходы и все риски. Корнелий, передай своему отцу, Асмодею, чтобы он не беспокоился. Скоро верфи будут в надежных руках.

Корнелий и его братья и сестры побледнели. К концу месяца их шестисотлетняя семейная реликвия будет принадлежать Аталантии – именно такой участи я помог избежать Гелиополису. Эти глупцы даже не смогут оспорить юрисдикцию Аталантии. Они преподнесли ей свое наследство на блюдечке.

— Никакой благодарности за щедрость ау Гриммус? – спрашивает Сципион ау Фальт у Корнелия, стоящего среди своих суровых братьев и сестер.

Корнелий съедает полную ложку дерьма, проглатывает и благодарит Аталантию за это. Ее Железный блок хихикает. Реформаторы поджимают губы. Делегация Окраины переглядываются друг с другом, самодовольная от сравнительного достоинства своего совета лун Газовых Гигантов.

— Юлия, кто следующий на повестке дня? – спрашивает Аталантия.

— Рыцарь Бури из Доминиона Окраины, трибуна принадлежит вам, – призывает Юлия.

Диомед ау Раа встает со своего места между матерью, Дидоной, и наставником, Гелиосом, и поднимается на трибуну. Он начинает без предисловий и с опущенной головой предъявляет счет мясника за последние два месяца войны.

Диомед – не самый лучший оратор. В отличие от большинство своих коллег, прошедший обучение в условиях высокой гравитации, наследник Раа явно создан не для того, чтобы стоять на трибуне и покорять сердца и умы. Предполагалось, что политика и риторика должны были стать уделом брата Диомеда, Энея. Судьба Диомеда заключалась в том, чтобы быть кулаком своей семьи. Когда Эней погиб в битве при Илионе, сражаясь со многими из тех мужчин и женщин, которые сейчас лежат в тени над Диомедом, Диомед был обречен на будущее, которого он не ожидал и не хотел.

Затем умер и его отец, Ромул, и он стал обладателем наследия семисот пятидесятилетней давности. На Диомеда возлагаются большие надежды. Раздраженный этим и утонченным видом своей аудитории, его слова летят как пули.

Из-под густых бровей его глаза сверкают обвинениями, способными поджечь тогу. Закончив доклад, он хмуро смотрит на Аталантию и ее сторонников из Железного блока, как будто они, а не Республика, несут ответственность за жертвы. Я не избежал его гнева. После нашего разговора в театре он не оценил мою рассадку. Он сочтет это нелепым лицемерием. Если я думал, что вижу в нем союзника, основываясь на его смущении из-за манер Гелиоса, то теперь это подтверждается его очевидным разочарованием во мне. Как и все остальные Золотые Центра, я говорю одно, а делаю другое. Подглядываю за Аталантией, сажусь в ее секцию.

Я бросаю взгляд на Горацию, которая сидит с меньшим блоком реформаторов, и чувствую тошноту.

Диомед не сдает трибуну, как должен был бы. Он остается на железном треугольнике в центре мраморного пола, пристально глядя на Аталантию. Она наблюдает за происходящим со своего кресла. Как и Аякс со своего места с олимпийцами за кулисами ораторского зала. Как и вороны в капюшонах, сидящие в круглом проеме в центре навеса высоко вверху.

Аталантия забавно качает головой.

— Диомед. Первым штурмовал сдвоенные рельсотроны[1]. Затем Землю, чтобы захватить Ближний Восток от Красного до Черного моря. Затем Цереру и Пояс, а потом обратно Землю. Ей-богу, молодой дракон, у тебя на сапогах крылья Гермеса. – Аталантия делает паузу, улыбается. — Должно быть, ты дольше всех оставался на одном месте с момента своего прибытия.

Смех не ограничивается блоком Аталантии. Он распространяется на более многолюдных модераторов в центре, где даже Юлия ау Беллона улыбается Диомеду. Реформаторы справа от Диомеда, составляющие меньшинство, считают шутку неудачной.

Я ловлю взгляд Горации. Она трижды быстро моргает – наш сигнал. После нашего разговора у храма Геркулеса она сделала свой ход в храме Юноны. Всё готово. Тошнота усиливается, когда я думаю о Глирастесе, свернувшемся калачиком на полу собачьей конуры и ожидавшем подтверждения того, люблю ли я его так же сильно, как он любит меня.

Дидона расстается со своим коллегой-консулом Гелиосом и заменяет сына на трибуне. Хорошо, что Гелиос молчит. После знакомства с его манерами в Гелиополисе нам меньше всего нужен наш собственный День Красных Голубей. Дидона – необыкновенно симпатичная женщина, не лишенная харизмы. Сильные черты лица, проницательные глаза, полные озорства, густые волосы цвета темного золота, и, что характерно для консула Окраины, – она бойкая, шутливая, даже веселая. Но именно вспыльчивость всегда была ее проблемой.

— Аталантия, я могу сказать от имени всех нас, что твои сапоги ужасно красивы. – Сапоги Аталантии столь же чудесны, сколь и отвратительны. Черная кожа стигийской кобры, инкрустированная огромными алмазными черепами. — И всё же, могу поклясться, что в моде война. А не бриллианты.

Аталантия выглядит куда менее скучающей, чем когда трибуну занимал Корнелий. Она не сбивается с ритма.

— Черепа были сделаны из углерода. Возможно, именно давление войны сделало их алмазами. Продолжайте, ау Сауд – о, простите, ау Раа. Прочитай нам лекцию, как будто это вы сражаетесь с Восстанием уже... двенадцать лет, а мы прячемся за нашим рвом, – улыбается она. — Вы заплатили дорогую цену, чтобы вступить в эту войну. Как странно теперь вздрагивать от потерь.

Зал вздрагивает. Жертвой, о которой так непринужденно говорит Аталантия, был муж Дидоны, который предпочел умереть как в знак протеста против войны, так и потому, что, нарушив свою честь, скрыл от Лордов лун доказательства уничтожения Дэрроу верфей Ганимеда. Тот самый Ромул, прославившийся своей страстной, сказочной любовью к Дидоне. Который в конце концов погиб, потому что Дидона настаивала на войне.

— Я слышала, юная Серафина была виртуозным бойцом и заслугой своего отца, матери и всего народа, – говорит Аталантия о дочери Дидоны, погибшей в боях на Меркурии. Я видел, как она просто исчезла, когда в нее попала рельсовая пуля.

Технически, она была первой жертвой Окраины. В Колизее воцарилась мертвая тишина.

Я видел дуэли на лезвиях с меньшим напряжением.

Дидона вздыхает, и я задаюсь вопросом, не была ли ее вступительная колкость приманкой, чтобы выманить у Аталантии столь непропорциональный ответ. Думаю, так оно и было. Ценой тяжких испытаний Дидона приобрела мудрость и серьезность. И, решив проигнорировать оскорбления Аталантии, она теперь кажется истинным государственным деятелем из них двоих, что Аталантию, похоже, не смущает.

Дидона продолжает:

— Мы не должны забывать о великих народах, которые мы, немногие из присутствующих здесь, представляем. Миллиарды ждут от нас решения проблем, которые тревожат наш век. Снова и снова вы проповедуете идею единства, ау Гриммус. Обещания помощи против Стражи Эклиптики. Обещания помощи в Поясе астероидов. Обещания помощи в деле Цереры.

— И что же с этой помощью? Что с этим единством? Сегодня я своими глазами видела, как быстро вы отправляете легионы, чтобы справиться с собственными проблемами. А как же наши общие беды? Снова и снова, ау Гриммус, мы протягивали руку, а потом хватались за воздух. Разве не мы помогли вам освободить Землю? Разве мы не завоевали Цереру по вашей просьбе? Так почему же ваши ботинки до сих пор увязают в грязи, когда речь заходит о самом дорогом для нас деле?

— Пока вы отстраиваете свои города, складываете трофеи, начищаете сапоги, остальные – с меньшей численностью, беднее деньгами – вынуждены платить по счетам. Нам остается только гадать, почему так происходит. Плохая коммуникация? Скрытые планы? Жадность? Лень? А может, просто привычка приучила лидеров Центра к тому, что жизни Окраины – это расходный материал?

— Так было раньше, когда Окраина была связана с Сообществом. Теперь это уже не так. Вместо этого верно то, что мы нужны вам. Правда в том, что мы не ваши вассалы. Мы не прыгаем, когда вы говорите «прыгай». Мы не умираем, когда вы говорите «умри». Но мы покинем этот союз, если вы будете продолжать это... упрямство... это... неуважение и балансирование с теми, кого вы считаете своими союзниками.

Сципион ау Фальт взывает:

— Достопочтенный консул Доминиона совершенно права. Как эгоистично с нашей стороны отстраивать свои города. Если бы только мы могли быть более похожими на Доминион, и нам не пришлось бы восстанавливать ни одного.

Реформатор рядом с Горацией отвечает:

— Если бы только почтенный Фальт не считал, что все города должны быть стерты в пыль, нам не пришлось бы восстанавливать ничего, кроме доверия людей к нам!

Завязывается всеобщая перестрелка.

Сенат никогда не был таким торжественным на закрытых заседаниях, каким он притворяется перед публикой. Так же, как и Двести. Сенат и Двести сформированы по одним и тем же правилам, у них одинаковые манеры. В обоих органах, существа с интеллектом уровня гения сведены к тому, чтобы орать, как гладиаторская толпа в каком-нибудь астероидном захолустье, потрясая перформативными кулаками, отшатываясь назад в негодовании и оттачивая риторические гарпуны, чтобы вонзить их в противника или вызвать улыбку у своего покровителя.

Суматоха затихает только тогда, когда Юлия ау Беллона, принцепс сената, встает и ударяет молоточком по своей трибуне, увенчанной пирамидой. Как лидер Двухсот, Юлия следит за соблюдением правил и вместе с рыцарями-олимпийцами следит за их исполнением.

— Мы уже на час отстаем от графика дня. Если уважаемый диктатор не напомнит своим друзьям, что мы не лающие койоты, а нобили со шрамом, я пропущу обеденный перерыв и оштрафую каждого члена отряда, ответственного за пониженный уровень сахара в моей крови. Да, это касается и тебя, Сципион. Хватит болтать, дай женщине выговориться. Может, у тебя и больше легионов, чем волосяных фолликулов, но слово за ней.

Аталантия щелкает пальцем, и ее блок затихает. Дидона продолжает:

— Когда мы вступили в эту войну, между вашим и моим правительством было заключено соглашение о том, что главной военной целью будет Марс. Отвоевание Луны, этого очага тирании, будет вашей обязанностью. Не нашей. Вы согласились на эти условия, Аталантия. Вы подписали эти условия, Аталантия. И каждый раз, когда мы просим начать кампанию против Марса, вы... уклоняетесь.

Тень, отбрасываемая чем-то сверху, колышется на полу перед ней. Я провожаю ее взглядом до просвета в навесе, где Атлас сидит далеко над саммитом, свесив ноги с опорной стойки. Находящиеся там вороны, похоже, ничуть его не беспокоят.

Дидона взволнована неожиданным появлением своего шурина, но ненадолго.

— Что я должна сказать матерям и отцам Окраины, за что погибли их дети, Аталантия? Что я скажу Серым и Синим архонтам, за которых погибли члены их касты, Аталантия? Поскольку эта война затягивается, какое оправдание я приведу? Мы не напали на Марс, потому что твои друзья были слишком заняты укреплением своих владений? Мы не напали на Марс, потому что тебе пришлось отстраивать свои столицы, а твоему любимому жениху – устраивать игры, пока мы умирали? – Глаза Дидоны встречаются с моими. Она не скрывает своего отвращения к моему месту в блоке Аталантии. — Что нас использовали в Центре, а потом выбросили, как уличных бродяг?

— Вы снова и снова проповедуете единство, ау Гриммус. Сегодня у вас есть возможность доказать, что Золотые Центра держат свое слово. Вместе мы имеем корабли. Вместе мы имеем легионы. Объявите поход на Марс, и давайте покончим с Восстанием раз и навсегда. – Она смотрит на самого известного изоляциониста в этой комнате, Гелиоса, и жестко кивает в знак единства. — Если вы этого не сделаете, значит, мы вам не нужны, и у нас не останется другого выбора, кроме как признать этот союз распавшимся и отплыть обратно в свои миры.

Дидона возвращается на свое место рядом с сыном под бурные аплодисменты Горации и реформаторов.

— На этом выступление делегации Окраины окончено, – говорит Юлия. Аталантия начинает подниматься. — Еще нет. Протокол, Аталантия. Ты же знаешь, что сначала нужно предоставить слово всем присутствующим.

— Слава Юпитеру, что ты у нас есть, Юлия. Я всегда так тороплюсь, чтобы успеть всё сделать. – Аталантия опускается обратно. Если кто-то хочет потратить свое дыхание, отстаивая интересы Окраины, сейчас самое время. Никто не осмеливается. Даже реформаторы. Это важная часть театра, организованная Горацией.

Аталантия берет одну из гадюк, скользящих по подлокотникам ее кресла, и надевает ее как украшение. Она ни разу не бросила на меня взгляд, чтобы проверить, собираюсь ли я говорить, уверенная в том, что у меня не хватит духу обречь Глирастеса на смерть. Аякс, сидящий вместе с другими рыцарями-олимпийцами, выглядит облегченным. Он одаривает меня примирительной улыбкой. Ему слишком хорошо знакомо поражение.

Молчание затягивается, становится неловким, а затем и гнетущим. Всё больше людей начинают оглядываться по сторонам. Я чувствую, что среди них есть такие же, как я, – те, кто страдает под гнетом Аталантии, но некоторых из них она заставила замолчать. Тех, кого она не заставила замолчать, заставила замолчать Горация. Многие главы Домов, знающие мое истинное мнение по этому вопросу, смотрят на меня и удивляются, почему я молчу. Но большинство из них, хотя и обладают властью, сидят в стороне, не считая, что дело стоит того, чтобы рисковать, так или иначе.

Тем не менее от меня ожидают, что я выскажу свое мнение. Именно по этой причине я был очень красноречив. Мое молчание не имело бы значения в комнате, заполненной реформаторами, но сейчас оно гремело.

Яд вытекает из взглядов Диомеда и Дидоны, когда они начинают строить свое собственное повествование по тишине в комнате. Я немного импровизирую и поднимаю глаза на Атласа. Всего на полсекунды. Несколько десятков человек видят и переглядываются. Гелиос – один из них. Потом я еще раз смотрю на Атласа. После этого половина собравшихся смотрит на просвет в тенте на человека, нависшего над тишиной, как Дамоклов меч.

Это прекрасный ответ на вопрос о природе тишины, охватившей собрание. Всем кажется, что все остальные были запуганы и молчат.

Аталантия поворачивается и смотрит на меня с озадаченным выражением лица, но я остаюсь верен ей. Она обводит комнату взглядом.

— От тебя ничего, Горация? Никаких пререканий со стороны вашей высокоморальной паствы? – Горация играет на этом, глядя вниз. Аталантия начинает злиться. Как она уже сказала, она зависит от несогласных. Подчинение – не лучший образ в такой патологически конкурентной толпе, как эта. Диктатор – высший равный, но все же равный. А она похожа на правительницу. Хуже. На королеву.

— Тихая компания сегодня, Юлия. Могу я теперь сказать слово? – спрашивает Аталантия. Юлия машет ей рукой.

Аталантия поднимается со своего черного кресла, чтобы изложить то, ради чего все пришли, – свой план следующего этапа войны.

— Моя благородная коллега с Окраины говорит с мудростью, приобретенной тяжелым трудом. Да. Дидона, – говорит она, хватаясь за сердце. — Я чувствую твой гнев. Твою ярость из-за Марса. Пламя лижет мое сердце, как оно лизало кожу моего отца, когда Дэрроу и Аполлоний сожгли его в постели. Но... мы не можем убежать от суровых истин. Друзья мои, именно к этим суровым истинам мы должны обратиться сегодня.

— Надеюсь, это успокоит ваше сердце, если вы поймете, что я с вами согласна. Да! Дождь должен пролиться на Марс! – Ее сторонники стучат по скамьям вокруг меня. Я воздерживаюсь. — Стража Эклиптики должна быть разбита! Августус должна выкорчевать из старого логова ее отца. Юлия (Виктра) должна спуститься со своего лунного насеста. Каждый предатель должен быть судим и повешен! Их серповидные лезвия должны быть переплавлены в ошейники![2] Эгея взята штурмом! Гелий освобожден! Но... – говорит она под одобрительные возгласы своих сторонников. — Но... суровая правда в том, что если ты повернешься к кабану спиной, чтобы убить льва, то единственное, что ты принесешь домой, – это клык через бедро. Вот почему, да! Да. Марс должен пасть. И после Луны он падет.

Ее сторонники наполняют Колизей ревом поддержки, рассевающем воронов. Оставшись один на высоком насесте, Атлас замечает, что я наблюдаю за ним. Он наклоняет голову.

— Вот почему... Вот почему! – Аталантия поднимает руку, и возгласы стихают. — Я приняла прошение Лисандра ау Луны возглавить авангард Дождя на Луну вместе с легионами рода Фальтов... через шесть месяцев! Чтобы, когда Луна будет отвоевана и Сообщество восстановлено, на Палатине снова был Луна!

Ее приверженцы аплодируют мне и пожимают руку. Диомеду надоело. Он топает к месту выступления и уходит. Если они планировали устроить акцию протеста, то возглавить ее должны были Дидона или Гелиос. Тем не менее они кивают остальным и начинают следовать за Рыцарем Бури.

Мои мечты о едином Сообществе сгорят на моих глазах, если я останусь сидеть на месте.

Я смотрю на Горацию. Она кивает.

Настал момент. Всё решено.

Когда он видит, что я собираюсь сделать, страх охватывает Аякса. Он выходит вперед со своего места с олимпийцами, протягивая руку, умоляя меня остаться с ним на коленях в клетке Аталантии. Вместо этого я встаю.

[1] Ориг. First to storm the Twin railguns.

[2] Ориг. Their slingBlades beaten into collars!

Марс должен пасть

17. Лисандр. Марс должен пасть

— Куда подевались все пастухи? – кричу я.

Аталантия вместе со всеми членами Железного блока поворачивается и смотрит на меня. Аякс смотрит на землю, уже оплакивая меня. Я протискиваюсь сквозь них, спускаясь на пол. Диомед останавливается на полпути к выходу.

— Диомед, которого я знаю, не бежит от боя, – зову я. — Если бы ты так легко сдался на поле боя, Земля всё еще была бы в руках Республики. Останься. Выслушай меня.

— Почему я должен слушать всё, что ты скажешь? – отвечает Диомед. — Палатинская змея. Все видят, где ты сидишь.

— Вы хотите помочь Виргинии? – Я обращаюсь к его матери и остальным членам их делегации, прежде чем прочесать трибуны. — Золотые враждуют с Золотыми. Разве не поэтому мы здесь? Как Дэрроу разрушил нашу власть над сферами? Почему верфи Венеры теперь грохочут от гражданских распрей? Мы позволили врагу разделить нас. Беллона против Августус! Окраина против Центра! Мы стали жертвами своих собственных препирательств. Мы делаем это снова и снова! Vox clamantis in deserto[1]! Неужели никто из вас не видит этого? Вот. Как. Мы. Пали.

— Лунный мальчик, у тебя нет права голоса, – насмешливо обращается ко мне леди Беллона. — Тебе нравятся игры, да. В играх есть правила, и у нас тоже. Сядь. Следи за своими манерами.

— Я пользуюсь своим правом на восклицание, – говорю я. — Это мое право, как прямого потомка завоевателя.

— По крайней мере, ты помнишь старые правила. Тогда тебе следует знать, что для подтверждения твоего восклицания тебе потребуется тридцать членов.

— Прости его, Юлия, – призывает Аталантия. — Лисандр нашел дорогу к чаше и потерял рассудок по дороге. Его юношеский пыл обычно является добродетелью, но это его первый саммит. Для него всё это очень волнительно.

Многие смеются надо мной, и не только Железные.

— Утопить смехом то, на что не можешь ответить, как это некрасиво, – отвечаю я. — Есть ли у меня тридцать членов? – Горация и весь ее блок поднимают руки, как я просил ее об этом утром. — Принцепс сената, у меня есть тридцать членов. Я подожду, пока вы посчитаете.

Я зарабатываю несколько смешков. Лунатики более чем удивлены театральным стилем нашей политики. Дидона кивает Гелиосу. Они не занимают свои места, но ждут. Юлия демонстративно считает и вздыхает, как будто это не в ее власти.

— Он прав, Аталантия.

— О, отвали, – бормочет Аталантия.

— Ты, отвали. На каком основании ты вмешиваешься, молодой человек?

— По соображениям совести, – заявляю я.

— Совести? – Аталантия смеется. Ее блок тоже, но смех вынужденный.

— Есть прецедент. Впервые его привел Акари в пятом году эпохи Завоевания, – говорю я. Это было для Окраины. На лице Дидоны начинает появляться улыбка.

Юлия, сама изучавшая историю, снова закатывает глаза.

— Уморительно. Очень хорошо. Тело распознает восклицание. Пирамида твоя. Диктатор, пожалуйста, вернитесь на свое место. Вы можете продолжить свою речь после окончания восклицания.

— Нет, – говорит Аталантия. — Это мое место. Возможность для дискуссии ушла. Возвращайся на свое место, мальчик.

— Гриммус, что у меня в руках? – Леди Беллона покачивает своим служебным посохом. — Ты можешь быть диктатором, но я напоминаю тебе, что власть, которая делает тебя таковым, принадлежит этому органу, та же власть, которая делает меня принцепсом сената, и та же власть, которой ты призвала молодого Луну с «Железным кулаком» и послала легионы на Венеру. Вы управляете государственным флотом, государственной армией. Я контролирую государственную власть. Важно, чтобы мы помнили о наших законах. В конце концов, они призваны защищать нас от нас самих. Разве Лисандр не соблюдал закон, повинуясь вашему вызову, с большими неудобствами для себя, учитывая, что его игры были только на начальном этапе? Разве вы не должны последовать его примеру?

Юлия представляет собой угрозу, какой она хочет быть. По закону, здесь верховодит она, хотя никто не верит, что рыцари-олимпийцы сегодня – ее полицейские. Не все рыцари – являются подопечными Аталантии, но если дело дойдет до беды, то, по общему мнению, Аякс считается за четверых.

Тем не менее, если дело дойдет до клинков, то я пропал.

Оценив настроение Двухсот, Аталантия уступает слово.

— В конце концов, это братство Юпитера. Какая жалость, – говорит она, проходя мимо меня, и качает головой в сторону Аякса, как будто старалась изо всех сил. Она уже снова притягивает его к себе.

Когда Аталантия усаживается на свое место, я позволяю тишине затянуться и отгоняю мысли о Глирастесе. Меня воспитывали на риторике Цицерона и Демосфена, но сейчас я ориентируюсь на Силениуса. Смирение превыше всего.

— Почему вы должны меня слушать? – спрашиваю я и встречаю их взгляды один за другим. — Действительно, почему? Диомед не ошибся, задав этот вопрос. Я не разделял с вами ужасы последних лет. Я не стоял плечом к плечу с вами, чтобы сдержать Восстание. Я слышал, как говорили, что я предатель. Что я отрекся от Золотых, чтобы лечь с волками. Меня называли тенью моих предшественников, палатинским канюком, вернувшимся за легкой добычей...

— И катамитом! Не забывай о катамите! – кричит кто-то из Железных.

Аякс поворачивается к нему, и тот откидывается назад, словно внезапно увидев тигра, который смотрит на него с приятной поляны. Глаза Аталантии дергаются в сторону Аякса, вычисляя.

Я смеюсь.

— Катамит тоже. Почему бы и нет? Слова, как оружие и смех, можно использовать, чтобы заглушить голос. Сегодня я слышал здесь великую тишину. Сидя в тени нашего диктатора, я ощущал эту тишину в себе, и я бы так и сидел, уповая на нашего диктатора, если бы мой позор не был слишком тяжел для моей совести.

— После возвращения я старался ставить благополучие Сообщества выше всех других забот, в том числе и своих собственных. Я не просил ни о вознаграждении, ни о возвращении моей личной собственности. Корабли, легионы, базы, резервы – всё это я с радостью отдал на нужды войны. Вместо этого я влез в долги, восстанавливая планету Меркурий. Я использовал свое имя, каким бы оно ни было, не для завоевания территорий или славы, а для установления мира там, где его можно заключить. Я призывал к примирению между Окраиной и Центром, между Аталантией и Аполлонием, между верным народом Меркурия и теми гражданами, которые настолько заблудились, что поверили в благородную ложь Дэрроу. Сегодня я стремлюсь к той же цели: миру и благополучию нашего Сообщества.

— Когда я был ребенком, моя правительница спросила меня, что значит для меня Сообщество. Я ответил тогда так же, как ответил бы сейчас. Сообщество – это свет во тьме. Затем моя правительница спросила, что значат для меня Золотые. Зная, что мое собственное мнение мало что значит, я повторил слова нашего величайшего героя, Силениуса Светоносного. Я сказал ей, что мы – те, кто поддерживает пламя и пасет человеческую стаю. Но чем больше я смотрю вокруг, тем больше удивляюсь: куда подевались все пастухи? Вместо них я вижу только волков и овец.

Губы Аталантии подрагивают. Тога зашевелилась.

— Мои благородные друзья, я убежден, что в нашей войне с демонами нашего Сообщества мы стали жертвами наших собственных внутренних демонов. Мы воюем так долго, что забыли не только о цели войны, но и о своей собственной цели. Если раньше мы измеряли свои добродетели жертвами, гражданскими достижениями, расширением обитаемости даже самых холодных сфер, то теперь мы измеряем их количеством побежденных вражеских кораблей, качеством имен, выбитых на наших лезвиях, общим тоннажем уничтоженной вражеской техники и длиной дорог, которые мы прокладываем телами мертвых повстанцев. Я утверждаю, что это вовсе не показатели добродетели. И уж тем более они не являются мерилами прогресса. Они измеряют только нашу волю. Но нашу волю к чему? К чему!?

— Любили ли Силениус и Акари войну? Они использовали войну, чтобы пополнить свои кошельки, чтобы выплеснуть свой гнев на неблагодарные массы? Или же они вели войну, чтобы превратить хаос, зародившийся в человечестве, в будущее порядка и процветания? Наши священные предки знали то, о чем мы забыли: что мир, а не война – наше священное призвание. Мы должны были показывать пример, а не руководствоваться своей жадностью и жаждой власти. Я смотрю вокруг и восхищаюсь вашими доблестями и жертвами, но мы больше не являемся народом, объединенным жертвами или убеждениями. Нас объединяет лишь склонность к корысти, междоусобицам и жадности.

— Давайте вскроем нашу великую тревогу: нас объединяет только наш враг. Но что будет потом, когда наш враг будет побежден? Вот вопрос, который преследует нас, не так ли? – Я вскидываю руку к Дидоне. — Вот что интересует консула Окраины. Вот почему наш диктатор удерживает наши силы. Почему мы все смотрим на эту войну сквозь пальцы. Потому что знаем, что следующая война висит над нашими головами, как Дамоклов меч, сдерживаемый единственной нитью. – Я поднимаю взгляд на Атласа, как и многие другие. — Если мы не сможем найти общий язык сегодня, то через два года это будет не Восстание против Сообщества. Это будет Центр против Окраины. Возможно, даже раньше.

Никто не произносит ни слова. Это всегда было главной проблемой, самым большим страхом Окраины до того, как они вступили в войну, и именно поэтому они стали заложниками этой задержки, этого затуманивания, этого тупика. Диомед медленно возвращается к делегации Окраины. Гелиос и Дидона внимательно слушают, но сегодня не они мои слушатели. Я окидываю Двести гневным взглядом.

— Неужели мы настолько нелепы, что навеваем на себя еще одну войну? Неужели мы забыли о том, что обещали нашему Золотому народу? Они взывают к миру, к стабильности, к награде за жертву своей свободой. Они должны получить эти награды, ведь они пожертвовали собой. Если мы слишком боимся друг друга, чтобы найти общий язык, по какой логике они должны следовать за нами? Какую надежду мы им даем? Какое наследие мы оставим нашим детям, кроме права силы? Какое наследство мы оставим после себя, кроме войны за войной, пока пламя человечества не угаснет в безразличной тьме?

— Независимо от того, уважаете вы меня или поносите, вы должны признать, что сегодня мы стоим перед выбором. Не как Окраина или Центр, а как народ. Поверим ли мы, что Золото должно продолжать эту внутреннюю игру в собственные интересы и саморазрушение ради выгоды немногих из нас, или сделаем выбор, который сделали бы Силениус и Акари? Вернем ли мы себе моральный долг и выберем совместную работу, чтобы напомнить миллиардам, которые ищут у нас совета, что мы не только можем руководить, но и вести их к светлому будущему? Это слишком важный выбор для одного человека, чтобы делать его за всех нас.

Я поворачиваюсь к Аталантии. Если бы взгляды могли убивать, личинки уже владели бы моей плотью. Я смягчаю свой голос, придавая ему уважение, которого заслуживает ее кампания.

— Аталантия, я смотрю на тебя и вижу великого полководца своего народа. В час нашего отчаяния мы наделили тебя беспрецедентными полномочиями. С ними ты провела нас через самые мрачные дни. Воистину, твое имя будет стоять рядом с Акари и Силениусом. – Я вздыхаю, извиняясь. — И всё же я не могу согласиться с предложенным тобой курсом действий – зная, что он отдалит нас от наших братьев и сестер на Окраине, зная, что он позволит Виргинии разрабатывать новые схемы нашего уничтожения, зная, что эта война не закончится с отвоеванием Луны. Она закончится только с завоеванием Марса.

Я встречаюсь взглядом с глазами Двухсот, одного за другим, зажигая в них тот же огонь, что разгорается во мне. Горация пылает среди своих реформаторов. Фальты тушуются. Юлия изучает каждое лицо в комнате. Аякс наблюдает за своим отцом. Его рука не лежит на лезвии, но кожаный ремешок кобуры расстегнут.

— Аталантия, ты предложила мне дар, равного которому нет: вернуть мою родину, мой семейный очаг. Я должен быть глупцом, чтобы отказаться, но я надеюсь, что меня высмеют как благородного глупца, который ценит стабильность сфер превыше собственных интересов. Я не могу принять этот дар, если он будет стоить этого союза. Я не могу! И не приму. Моя совесть требует от меня большего, чем личные интересы. Мой Цвет требует от меня большего, чем молчание. Марс должен пасть! – я кричу это снова. — Марс должен пасть! Вот почему я призываю этот священный орган, представляющий наши величайшие умы, воинов и голоса нашего народа, воспользоваться своими правами и проголосовать за то, чтобы наложить вето на решение диктатора нанести удар по Луне и вместо этого поддержать резолюцию о создании армады и присоединении к нашим собратьям Окраины, чтобы закончить эту войну там, где она началась: Марс.

Впервые за время своей речи я смотрю на Юлию.

— У нас есть желание сражаться с нашим врагом, давайте наберемся смелости, мужества, чтобы доверять друг другу. Только тогда мы сможем показать нашим врагам, нашим людям, нам самим, что, когда Золото неделимо, оно непобедимо.

Наступившая тишина похожа на смерть, но это и хорошо. Кульминация уже близка.

— И я полагаю, ты хотел бы возглавить эту кампанию против Марса? – спрашивает Аталантия. — К черту личные интересы.

— Нет.

— И тебя совсем не интересует эта слава?

— Нет. Хотя мое сердце жаждет проявить себя, я еще недостаточно опытен, чтобы возглавить такую армию, какая потребуется на Марсе. Среди нас есть только один человек, подходящий для этой задачи. Тот, кто сможет заставить Марс трепетать от страха и разбудить сердца наших сражающихся мужчин и женщин. Вот почему я выдвигаю кандидатуру величайшего полевого командира нашего времени.

Они хмурятся, не понимая, кто может подойти на эту роль. Я поднимаю пальцы в рога Минотавра.

Это действие вызывает бурю несогласия и осуждения.

Юлии приходится ударить молотком по своему посоху, чтобы добиться тишины.

Аталантия смеется.

— К сожалению, этот безумец поднял оружие против Сообщества. Армия Асмодея загнала его в угол. Мои корабли находятся в четырех днях пути. Когда они прибудут, то навсегда уничтожат Дом Ратов.

— Твои корабли не понадобятся, – говорю я. — Я уже заключил мир. – Я протягиваю руку в сторону Горации. — ау Вотум.

Горация встает.

— Пока мы говорим, мой брат, Цицерон, ведет наш флот к Венере. Они прибудут через четыре часа. Во имя Лисандра Миротворца мой брат помог заключить перемирие между Домом Картиев и Домом Ратов. Аполлоний освободит верфи и передаст их законным владельцам, Дому Картиев. Сделка была заключена не более шести часов назад.

Аталантия бросает взгляд на Картиев.

— Корнелий, что это такое?

Картий в замешательстве смотрит на нее.

— Мой отец никогда бы не согласился на это...

Горация протягивает голокуб.

— У меня в руках послание от ау Рата и главы Дома Картиев.

Юлия жестом велит Горацию спуститься и посылает Аякса забрать и развернуть послание.

В комнату вбегает Аполлоний, в три раза больше своего естественного размера. Только его волосы ухожены. Остальное свидетельствует о его героизме на фронте. Его левая рука сломана, правое ухо отсутствует, лицо покрыто ожогами и неглубокими рваными ранами. Его глаза светятся триумфом.

Но именно его спутница вызывает восхищенные возгласы. Валерия ау Картий стоит рядом с Аполлонием с мрачным выражением лица и говорит:

— Сальве, товарищи-ауреи. Без сомнения, вы наблюдали за этой битвой между нашими Домами с большим беспокойством и страхом перед риском для этой важнейшей инфраструктуры. Слишком много крови было пролито. Я потеряла в этой битве братьев, сестру, легионы и отца. – Поднимается ропот. Ее братья и сестры стоят в панике. — Да, отца.

— Я с сожалением сообщаю вам, что мой великий отец, Асмодей, пал вчера. Он умер как полагается нобилю, на поле боя со смертельной раной в лоб. Вместе с большой потерей приходит осознание. Прегрешения моего отца против ау Рата не были выдуманными. В самом деле, семь лет назад мой отец предал ау Рата Республике. Хотя и было искушение отомстить, ау Луна напомнил мне на Меркурии слова Лорна ау Аркоса. Смерть порождает смерть порождает смерть...

— Сейчас не время для кровной мести. Сейчас время для единства. Благодаря Лисандру и его доверенному лицу, Цицерону, мы с ау Ратом пришли к соглашению. Легионы моего Дома присягнули мне. Верфи теперь под моим контролем. Восстановление и производство начнутся завтра. Добрые люди, топор войны зарыт. Милые дамы, с враждой покончено. Наша миссия слишком важна. Марс должен пасть.

Валерия сказала всё, что нужно было сказать, без всякого обычного для нее шарма. Это идеальный тон для следующего управляющего верфями, чтобы нанести удар. У Аполлония тоже появился новый тон, подходящий для этого предприятия – как я и просил, он умерил свое великодушие.

— Благодарю, ау Вотум. Мои благородные родственники. Слишком долго я был лишен вашей благосклонности и участия в битве. Мои взоры были прикованы к гражданским врагам, забывая о коварном зачинщике, который подстрекнул нас друг к другу. Этот... пожар на Венере был не чем иным, как очередным замыслом дьявола, который терзает всех нас. Дэрроу, а также его злобного приспешника. Барка.

— Многие из вас знают, что именно Дэрроу атаковал верфи с помощью атомики. Именно Дэрроу спровоцировал эту битву. Это Дэрроу сбежал от меня, смеясь над хаосом, который воцарился после него. Никто иной. Вы называете меня безумцем. Вы называете меня черной овцой. Мне всё равно. Мои легионы садятся на мои боевые корабли. Мы отправляемся на Марс, чтобы отвоевать нашу родину. Мы отправляемся вместе с Вотумами, с Луной. Присоединяйтесь к нам. Ибо Марс должен пасть.

Их изображения сжимаются в голокубе на ладони Аякса.

Горация поднимает пальцы вверх, изображая рога.

— Марс должен пасть!

Реформаторы вскакивают на ноги и присоединяются к хору. Но не только они. У Аполлония есть друзья, поклонники, и они вскакивают на ноги с поднятыми рогами, выкрикивая его имя в боевом исступлении. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Диомеда, и поднимаю бровь. Ни один из членов их делегации даже не шелохнулся. Он наклоняется, чтобы шепнуть матери на ухо. Она ухмыляется, причмокивает, встает и поднимает клинок. То же самое делает и Гелиос.

Как только они это делают, встает Юлия ау Беллона. Бросив на меня взгляд, она кладет руку на живот, улыбается, поднимает другую руку и делает рога. Ее клиенты и друзья вскакивают на ноги и продолжают хор, пока только Аталантия и ее блок не остаются сидеть. Большинство со мной, и даже больше.

Аталантия не двинулась с места. Вздохнув, она ждет, пока утихнет шум.

— Мои уши открыты, и я слышу вас, – говорит она. — Ваши страсти пробудились. Если вы должны отбросить благоразумие, чтобы дать ей волю, это ваше право. Но поймите, я не могу отказаться от стратегии, которая привела нас на грань победы: моей собственной. Я буду продолжать осаду Луны с помощью своего флота и желаю вам всем удачи в этой... авантюре. Ради всех нас, я молюсь, чтобы Лисандр был столь же талантлив на поле боя, как и на ораторском поприще. Удачи вам, друзья мои. – Ее глаза весело сверкают. — Если Луна падет раньше Марса, возможно, я присоединюсь к вам.

Она встает с кресла и идет в мою сторону. Горация и несколько ее реформаторов перехватывают ее. Аталантия щелкает пальцами, и через мгновение к ней устремляются пять олимпийцев, включая Аякса. Зная, что сейчас она не рискнет совершить наглое покушение на меня, я велю реформаторам пропустить Аталантию. Ее гнев скрывается под гордой улыбкой.

— Воистину, мой возлюбленный, я не думала, что ты способен на такое. Я виновата в том, что всегда верю в лучшее в людях.

— Мои мать и отец передают свои вести, – отвечаю я.

Аякс застывает и поворачивается, чтобы взглянуть на Аталантию. Она не выказывает никаких признаков вины, но то, что он видит на ее лице, заставляет его веки подергиваться. Она слишком сосредоточена на мне, чтобы заметить это.

Аталантия облизывает свои резцы.

— Калиндора?

— Калиндора, – говорю я.

— Вот уж кто лжец. – Она вздыхает. — Я пришлю тебе новые сапоги. Из Оранжевых получается отличная кожа.

Свистнув олимпийцам, она направляется к выходу, останавливаясь только тогда, когда замечает, что Аякс отстает от нее. Она оборачивается и поворачивает к нему голову. Он смотрит вперед и назад, а затем поднимает пальцы, показывая рога. Она испускает небольшой смешок, в котором удивление смешивается с отвращением, а затем обращает свой взгляд на меня.

— Не позволяй смерти Глирастеса преследовать тебя, Лисандр. Теперь, когда ты в игре, он будет не последним другом, которым ты пожертвуешь.

Аталантия уходит, в сопровождении олимпийцев и Железных.

Я оглядываюсь на Аякса и хватаю его за плечо. Он сурово кивает мне, и мы оба поднимаем глаза на вершину Колизея, где Атлас с высоты наблюдает за нами, а затем улетает на своих гравиботах, так же бесшумно, как исчезнувшие ранее вороны.

[1] Глас вопиющего в пустыне (лат.)

Вернувшиеся

18. Виргиния. Вернувшиеся

Военный шаттл Виктры приземляется на отведенное мне место на взлетно-посадочной полосе перед Цитаделью Эгеи. Бормоча ругательства, я выпрыгиваю из своего челнока еще до того, как он садиться, и мчусь к Цитадели.

На территории, вдали от остальной части столицы Марса, царит тишина. На другом берегу озера возвышается потрепанный факельный корабль Вотумов. Он только что прошел орбитальную службу безопасности, чтобы приземлиться. Я бросаю на него быстрый взгляд и срезаю путь через сады, двигаясь так быстро, что Холидей и мои Львиные гвардейцы с трудом поспевают. Их сапоги и плащи испачканы красной грязью, оставшейся после моей экскурсии по строительным площадкам бункеров в глубоких шахтах Киммерии.

Птицы разлетаются, когда мы мчимся по белой мощеной каменной дорожке. Бледные древесные лисицы удивленно смотрят вниз на нашу спешку и возвращаются к вылизыванию лап. Я врываюсь в боковой вход административного крыла. Вергилий, центурион Львиной гвардии, встречает меня с ухмылкой.

— Где они? – спрашиваю я.

— В зале заседаний.

Я бегу по сети коридоров мимо улыбающихся стражников, пока не достигаю дверей божественного дерева. Я перевожу дыхание, поправляю пиджак, и Холидей открывает передо мной дверь. Когда я вхожу, четверо оборванных, полуизможденных незнакомцев оборачиваются, чтобы посмотреть на меня. Мне хочется плакать, когда я понимаю, что они вовсе не незнакомцы: это дорогие друзья и коллеги. Война сделала их бледными, лишила света и мягкости их кожи и глаз.

Хотя они больше друзья Дэрроу, чем мои, трудно найти четырех человек, более достойных моего доверия и уважения, чем эти: Харнасс, стойкий, душевный командир инженеров Свободных легионов и верный скептик, в котором всегда нуждался мой муж. Брюзга, Упырь, который надел плащ всего за несколько недель до меня и всегда был моим любимцем из первой стаи, хотя, думаю, он никогда об этом не знал. Тракса, сестра Телеманус, которая научила меня боксировать, когда мы вместе были девочками в Новой Зеландии, и стала мне как сестра – настолько, насколько бульдог может быть сестрой. И Коллоуэй Чар, виртуозный пилот Дэрроу и любимец масс, СМИ и одиноких людей по всему миру.

Холидей закрывает за собой дверь.

Они сидели за столом и ели. Они вскакивают с мест и вытягиваются по стойке смирно, чтобы отдать мне честь.

— Бросьте, – говорю я и бросаюсь обнимать Траксу. Ее рука ударяет меня по спине. Поскольку я не так хорошо знакома с Харнассом или Коллоуэем, наши объятия более формальны. Больше всего я смягчаюсь к Брюзге. Я приберегла его напоследок, чтобы уделить ему больше времени. Он был моим школьным другом, но я знаю, что он всегда беспокоился, что он навязчив. Он выглядит нервным, ему стыдно за ту жестокость, которую с ним совершили. У него нет ноги, и он носит шерстяную шапочку, чтобы скрыть зверское скальпирование. Его лицо уже не такое, как в Училище, но глаза никогда не менялись. Думаю, они всегда были неуверенными. Пока Севро учился всаживать ножи в уязвимые места тех, кто говорил ему, что он ничего не стоит, Брюзга слишком верил словам своих мучителей и начал думать, что если бы он был чуть выше, чуть красивее, чуть утонченнее, то, возможно, был бы достоин любви и уважения.

Именно поэтому он согласился внедриться в легионы Праха. Три года, проведенные с дьяволами, не могли не сказаться на нем. Я обнимаю его и прижимаю к себе, потому что, похоже, он в этом нуждается. Он прижимается ко мне и начинает рыдать, как ребенок. Остальные отворачиваются, но я не отпускаю его. Такой человек заслуживает того, чтобы знать, что я его друг и что его правительница видит его жертвы. Несколько минут я держу его в объятиях и балую вниманием.

— Добро пожаловать домой, – говорю я им над его головой. Я отпускаю его и зажимаю его лицо между ладонями. — Больше всех тебе, мой друг. Тебе больше всех. Добро пожаловать домой.

Он улыбается мне, излучая любовь, потому что чувствует, что его присутствию рады, когда он сомневался, что это так.

— Могу я ей сказать?

Широкоплечая женщина стоит у окна, сцепив руки за спиной. Она поворачивается. Ее глаза красные от слез. Я отпускаю Брюзгу. Мои руки дрожат.

Виктра пересекает комнату и, став на голову выше, наклоняется, чтобы обнять меня. Мое сердце замирает от отчаяния, а затем воспаряет на крыльях, когда ее губы растягиваются в улыбке и она говорит:

— Севро. Дэрроу. Они живы.

Я закрываю глаза от ликования, а потом вскрикиваю, когда Виктра поднимает меня в воздух и кружит, гогоча:

— Они живы! Это они были над Венерой.

Когда она опускает меня на землю, я уже борюсь со слезами.

— Где они? – спрашиваю я.

— Мы не знаем, – говорит Харнасс и пытается умерить наши ожидания. — На самом деле мы не знаем, удалось ли Дэрроу спасти Севро. Но Виктра ничего об этом не хочет слышать.

— Мы можем использовать теорию игр, – говорю я. — Я запущу ульи в Консерватории и Полуночной школе. Мы можем послать поисковые группы.

Все смотрят на Виктру.

— Есть кое-что еще, – говорит она. — Чар?

— Наши сенсоры были супом на протяжении всего путешествия. Виктра говорит нам, что здесь то же самое? – спрашивает Чар.

Я киваю.

— Даже телескопы. Это световая война, подобной которой мы никогда не видели. Они практически уничтожили сеть наших телескопов и датчиков по всей системе. Солнечные вспышки. Фальшивые флотилии. Дроны-имитаторы повсюду. Я никогда не видел такого густого тумана войны.

Он становится серьезным.

— Когда мы пересекали орбитальный разрыв между Землей и Марсом, мы заметили эскадру вражеских кораблей, слишком тяжелых для патрулирования. Поскольку у нас были метки Вотумов, мы смогли проследить за ними, но всё равно не осмелились подойти ближе, чем на это расстояние.

Мой пульс учащается. Он касается голодисплея на столе. Появляется зернистое изображение Эроса, астероида, пересекающего Марс, диаметром почти семнадцать километров. Это был торговый пост Республики и военная гавань, пока мы не потеряли его семь месяцев назад из-за Дидоны. Темные фигуры, исчисляемые сотнями, скрываются в тени его массы. Военные корабли.

Я остро ощущаю пределы своего могущества. Проворные корабли Окраины, как никогда раньше, оказывают разрушительное воздействие на наших разведчиков и дроны. Они выкололи глаза нашему флоту одновременно с тем, как Горгоны Атласа и шпионы Аталантии отрезали мне уши, уничтожив моих собственных шпионов. Флот такого размера не смог бы подойти к Марсу незаметно для нас. Но чтобы враг собрал столько огневой мощи всего за шесть дней пути без моего ведома... это унизительно.

— Что это? – Я указываю на самую большую массу. — Враг не мог построить лунокол в тайне.

— Нет, не мог, – говорит Чар. — Я бы узнал эту форму где угодно. Это Утренняя звезда.

Я отхожу от стола. Я слышала, что Вотумы пробуют свои силы в кораблестроении. Если Утренняя звезда там, это может означать только одно: Лисандр тоже там. Он наконец-то вступил в войну.

Виктра улыбается. Теперь, наконец, мы сможем убить его.

— Виктра, отзови всё, что находится в пределах недельного плавания. Предупреди Стражу Эклиптики, скажи, что враг, скорее всего, уже в пути.

— А Дэрроу и Севро? – спрашивает она.

Я чуть было не сказала, что мы даже не знаем, выжили ли Дэрроу и Севро на Венере. Ей нужна эта надежда. Сегодня я впервые за несколько месяцев увидела ее улыбку. На самом деле, это говорит о росте ее доверия ко мне, что она ждала здесь, узнав новости, вместо того чтобы сразу же начать спасательную операцию. Она знала, что я откажусь их спасать, но после восьми месяцев совместной работы я знаю, что она никогда не бросит меня в одиночку противостоять грядущей битве, даже ради Севро. Спасибо Минерве, она мне нужна.

— Мы не можем помочь им прямо сейчас, Виктра. Мы не знаем, где они. Любые корабли, которые мы отправим на их поиски, будут отрезаны. Надеюсь, Архимед всё еще у них. Мы знаем, что они находчивы. Они знают, где мы. Всё, что мы можем сделать, – это убедиться, что Марс всё еще будет домом, когда они вернутся. – И молиться, чтобы они были живы, чтобы сделать это, думаю я. — А теперь иди, Виктра. У нас много работы.

После ее ухода я смотрю на недавно прибывших выживших. Они настолько измотаны боями, что не могут даже думать о фронте. Но они – лучшие люди Дэрроу, и я знаю, что должна хотя бы спросить, чтобы они не обиделись, что я этого не сделала.

— Кто готов сражаться?

Все они поднимают руки. Эмоции задевают мои струны сердца. А я-то думала, что не могу любить их больше.

Нарастающая панихида

19. Виргиния. Нарастающая панихида

Враг пришел, чтобы покончить с нами, поэтому мы собираемся там, где всё началось.

Ликос.

Мое лицо окрашено в кроваво-красный цвет в шахте, где родился Дэрроу. Я стою в окружении бронированных командиров и друзей. Дыхание Дианны вырывается наружу в холоде шахты. Она поднимает морщинистую руку к виселице, стоящей в центре поселка Ликос, и бормочет:

— Здесь повесили мою тетю. Ее звали Лорна.

— Лорна, – шепчет Кавакс толпе и гладит Софокла по голове.

— Здесь повесили моего мужа. Его звали Дейл.

— Дейл, – повторяет Холидей, и должно быть думает о своем брате.

Глаза всех четырнадцати Цветов иерархии следят за тем, как Дианна хромает вокруг виселицы, всё еще протягивая руку. Дроны доносят голос матери Дэрроу до тысяч людей, собравшихся в поселке. С задержкой, они разнесут его по всему Марсу.

— Здесь повесили мою дочь. Ее звали Эо.

— Эо, – произносит Виктра как молитву. Она возвышается рядом со мной, мужественная, в зеленых доспехах. Женщина так горяча, что над ее головой клубится корона пара. Ее ирокез свежо выбрит.

— Здесь повесили моего сына. Его звали Дэрроу.

Я вижу своего мужа. Шестнадцатилетнего, избитого и сломленного, идущего по лестнице к петле, и думаю, как далеко он продвинулся с того дня. Он всё еще жив. Жив и возвращается домой.

— Дэрроу, – говорю я с десятью тысячами других.

Это имя возвышается над остальными. Некоторые не могут удержаться, чтобы не выкрикнуть его. Они должны думать, что он мертв. Они не знают, что он жив. Мысль о его возвращении домой подобна рассвету в моем сердце. Это будет прекрасный день, когда вся эта вера, вся эта надежда будут вознаграждены.

Дианна опускает руку и смотрит вниз, словно размышляя о боли своего народа. Ее голос тих, тело согнуто, но, когда она поднимает взгляд, в нем звучит спокойная женская сила, присущая Алым женщинам. Сила, которая исходит от уверенности. Она исходит от любви. Она кажется матерью всех нас.

— Мой сын умер в тот день и вернулся в виде нашего меча. Это не всё, чем он является, но он стал им, чтобы мы могли быть свободными. – Она повторяет мои собственные мысли, и я чувствую себя представленной, частью чего-то чистого. — Как и его друзья, храбрые юноши и девушки, погибшие на Меркурии. Свободны быть матерями, дочерями, братьями, отцами, бабушками и дедушками.

Она улыбается детям Кирана. Дио, сестра Эо, стоит с ними в толпе. Но мужа Дио, Кирана, лорда-губернатора, здесь нет. Мы не можем позволить себе, чтобы всё руководство было в одном месте. Виктра и я вместе – это уже достаточно рискованно.

— Свободны жить под небом, – продолжает Дианна. — Свободны мечтать, как Эо. Свободны владеть этой землей, которую наш народ полил своей кровью. – Ее глаза становятся свирепыми. — Мой сын потерян. Он вернется домой. Но сегодня его здесь нет. Здесь враг. Поэтому сегодня мы не матери. Мы не отцы. Мы не братья и не сыновья. Они пришли, чтобы снова сделать нас рабами. Поэтому сегодня мы не мечтатели. Мы не Цвета. Мы – мечи. Мы – гнев. Мы – жнецы.

Она с отвращением вскидывает руку к виселице. Пятьдесят Алых из Лямбды спускаются с силовыми молотами и разбивают виселицу в щепки.

Толпа начинает «Угасающую панихиду» по машине смерти – тысячи кулаков бьют в грудь в ритме биения сердца. Так они оплакивали своих погибших в шахтах. Дианна, прихрамывая, подходит к моим командирам в броне и ко мне. Сестра Дэрроу, Лианна, несет за собой помятое металлическое ведро. Я опускаюсь на колени со своими командирами. Дианна пристально смотрит мне в глаза. Когда я смотрю в ее глаза, то понимаю, что ни для кого не загадка, откуда у Дэрроу такая ярость. Я протягиваю голые руки, и Дианна вытирает их красной марсианской грязью, чтобы покрыть мои золотые сигилы, а затем сигилы Виктры.

— Идите, дочери Марса, и будьте нашим гневом.

Мы с Виктрой встаем и направляемся к обломкам. Дианна движется вдоль линии, покрывая грязью сигилы каждого. Мы с Виктрой берем по металлическому осколку, выловленному из-под обломков ребенком, и поднимаемся по извилистой лестнице на Кан. За нами следуют Холидей, Кавакс и еще пятьдесят командиров. Сотни Алых бьют себя в грудь, когда мы проходим через залы Кана. Их лица суровы и выкрашены в красный цвет. Звук стихает, пока мы едем на гравилифте к поверхности. Вскоре нарастает другой звук, гораздо более сильный, как будто мы можем услышать биение сердца самой планеты.

В утреннем небе парят два дредноута. Один – Виктры, другой – мой собственный. Под ними море людей, окружающие высокогорную шахту Ликоса. Большинство из них – мирные жители, пришедшие помолиться Жнецу. Вера опасна, но она также является частью нашей силы. Они простираются до горизонта во всех направлениях, бьют кулаками в грудь, их лица окрашены в красный цвет. Я рассеянно спрашиваю себя, кто позаботился о краске, а потом замечаю, что у Алых, стоящих ближе всех к шахте, перевязаны руки.

В самом сердце этого людского моря находится стальной стержень: тридцать тысяч легионеров легиона Пегаса бьют себя в грудь. Их шлемы с белыми гребнями из конского волоса не сверкают на солнце. Их нагрудные пластины покрыты вмятинами и боевыми шрамами. Их плащи потрепаны. Но их оружие безупречно, а сферы на груди возвещают об освобожденных ими планетах. Для пополнения своих личных легионов мой муж выбирал только представителей своей породы. Таких вояк, которые чистят зубы нитками вражеских штандартов. Которые могут спать на вулканических камнях и выиграть битву в раю или аду.

Сегодня легион Пегаса принадлежит Траксе, и она выглядит гордой. Она стоит перед ними в белой волчьей шкуре. У нас не так много Черных, оставшихся под вооружением Республики, но в этом легионе осталось несколько сотен человек, почти все женщины. Это говорит о боевом духе легиона. Это отражение Дэрроу – ничто не превыше дела. Они вдохновляют всех, включая меня, сражаться изо всех сил.

— Легион Пегаса! Вы были острием копья Дэрроу. Его здесь нет. Зато есть я! – говорит Виктра. — Сегодня мне нужны волки. Вы волки? — Они воют. — Хорошо. Враг там, наверху. Они хотят быть здесь, внизу. Это не ваша проблема. Это проблема флота. Поэтому сегодня вы будете ждать. Вы будете терпеливы. Потому что, когда я освобожу вас, это изменит ход битвы. Заставьте Дэрроу гордится вами. Заставьте Севро гордится вами. Заставьте врага вспомнить о Свободных легионах!

Они завывают, она поворачивается ко мне со скандальной ухмылкой.

— И?

— Пунш из водки с лимоном, – отвечаю я на вопрос, который она задала мне после нашего ужина с Кираном и командирами накануне в Цитадели.

Она усмехается.

— Это то, что ты хочешь выпить над трупом Луны? Пунш из водки с лимоном? Ты кто? Эльфийская шлюха?

— Это нелепо. Ему бы не понравилось.

Она усмехается.

— Дикарка. Будь сегодня такой, лошадка. Они точно будут.

— Не теряй голову. Они знают, что ты агрессивна. Они знают, что ты захочешь заполучить и Аполлония. Ты нужна мне живой больше, чем мертвой.

— Теперь ты говоришь как Дэрроу, – произносит она.

Это маленькая любезность с ее стороны – комментировать его человечность вместо того, чтобы использовать его имя в качестве талисмана для агрессии. Это глубоко трогает меня. Неважно, что думают люди, Дэрроу заботится о своих солдатах, командирах, и я тоже.

Виктра поворачивает шею, чтобы окинуть взглядом море красных лиц. «Угасающая панихида» замедляется на такт каждые несколько секунд. Даже с выбритой головой в форме боевого ястреба, который ее муж носил в бою, и раскрашенным в красный цвет лицом, женщина не может скрыть материнского горя. Пусть она смотрит на море, но она стоит перед могилой Улисса. Виктра страшна как в мирное время, так и в военное. У нее властная фигура – высокая, широкоплечая, мускулистая, с острыми скулами. Характер у нее соответствующий – гордый, жестокий, многословный. Но в ней есть источник любви, который светится так жарко, что сжигает ее изнутри. Долгие годы я не замечала этого. Я видела только ее острые углы. Теперь я люблю ее и понимаю, что она была сестрой, которую я никогда не хотела, но в которой я всегда нуждалась.

«Угасающая панихида» бьет еще раз, и море замирает в тишине. Утро холодное. Дует легкий бриз. Пахнет землей, броневым маслом и травой.

— Ты ведь у нас начитанная, – бормочет Виктра. — Не мужчина ли сказал «ад не имеет такой ярости, как презренная женщина»? – Копейщик приносит ее перчатки. — Должно быть, так оно и было – представить, что такая мелочь, как презрение, – это самое большое страдание, которое может выпасть на долю женщины. Что, интересно, он сказал бы о матери, которая видела, как ее мужа продают как мясо, а ее младенца прибивают к дереву? – Она надевает перчатки. — Может быть, гнев – это я и ты? Они пришли за нашими детьми, Виргиния. – Она поворачивается ко мне и обхватывает мое лицо одной рукой. — Не бойся за меня. Вместо этого пожалей их.

Я бью кулаком по ее груди.

Виктра кивает Каваксу и Холидей и взлетает вверх, к своему низколетящему флагману. Тракса и легион Пегаса следуют за ней. Я смотрю на спутники-близнецы Марса, и чувствую легкую тошноту. Я всегда думала, что мы с Дэрроу встретим эту битву вместе. Кавакс и Холидей пристраиваются за мной, и мы летим к моему флагману.

Ядро

20. Виргиния. Ядро

В то время как дредноут Виктры Пандемония направляется к нашему главному флоту над северным полюсом, мой военный шаттл спускается с корабля Дея Торис к Фобосу, самой большой подушке для иголок, когда-либо созданной человечеством.

Находясь всего в шести тысячах километров от поверхности Марса, Фобос вращается вокруг своего основного тела ближе, чем любой другой спутник в системе. Это означает, что он движется быстро и ему требуется всего семь часов и тридцать девять минут, чтобы совершить полный оборот по орбите.

Это не очень большой спутник. Конечно, не сравнить со спутниками Газовых Гигантов или Земли. Его диаметр составляет всего двадцать два километра, хотя за семь веков человечество нарастило еще три километра городских ландшафтов почти во всех направлениях.

Сотни звездолетов пронзают спутниковую кору. Богатые люди живут в иглах на верхушках зданий, причем плотность населения города растет по мере приближения к поверхности Луны. Население снова редеет по мере того, как мы спускаемся на брюхо спутника – в Лощины, где в жуткой темноте вокруг гравитационных генераторов скапливаются остатки населения Фобоса. Большая часть населения была эвакуирована, но не всё. Перемещение десятков миллионов людей занимает много времени, особенно если они не все сотрудничают.

Фобос, как сердце нашего орбитального оборонительного комплекса, хорошо охраняется. На его городском пейзаже возвышаются новые мощные орудия и хитроумные крепости в форме пирамид. Большинство из них предназначены для защиты драгоценных верфей Юлии-Сан, которые синхронизированы на орбите вокруг Фобоса, как два скрещенных бандольера. За доками тянутся леса зубчатых башен. Среди них возвышаются памятники героям Восстания. Некоторые из них высечены из камня, многие – из льда. Кавакс ловит мой взгляд, задержавшийся на статуе Эо. Но вскоре она исчезает, и остается только единственный памятник, который возвел Квиксильвер для моего мужа.

Над северным полюсом возвышается грозный Дэрроу, устремляющий взгляд к далекому солнцу. Хотя мой муж всё еще где-то там, в бескрайних просторах космоса, я чувствую, что он со мной. Утешает то, что если он жив, то я знаю, что он на пути домой. Может быть, даже смотрит на Марс как на далекую, но растущую звезду в своем иллюминаторе.

— Он увидит энергетический поток битвы, если будет рядом, – рассеянно говорю я Холидей. — Надеюсь, это не заставит его наделать глупостей.

— Не заставит, – говорит Холидей.

Я поворачиваюсь к ней.

— С ним Беллона и Севро. Если собрать их вместе, глупость будет расти в геометрической прогрессии.

Холидей не разрывает зрительного контакта. Я чувствую себя в безопасности рядом с ее уверенностью.

— Вы увидите его снова. Ваш сын увидит его снова. Я знаю этого человека. Если он выбрался с Меркурия, он сможет вернуться домой. Он тверд как гвоздь и скользкий как рыба.

Я киваю в знак благодарности и перевожу взгляд на врага. Армады Окраины и Центра, пришедшие завоевать мой дом, – не более чем звездная пыль вдали. Судя по их высокой скорости, они намерены пробить нашу защитную оболочку в попытке обрушить Железный дождь.

Вот вам и консервативная осада, на которую мы рассчитывали. По крайней мере, с ними нет Аталантии.

— Дождь, – говорю я, покачав головой. — Я действительно не думала, что у Окраины есть такая возможность. Может, Аполлоний всё-таки командует?

— Гелиос никогда бы не уступил план сражения Золотым Центра, тем более Аполлонию, – говорит Кавакс, его взгляд устремлен на Пандемонию, а мысли – о Траксе. Она только вернулась и снова в бой. — Скорее Софокл накормит меня желейными бобами.

— Пока еще рано, – говорю я. — Полагаю, мы увидим.

Прямоугольник света образуется на три четвертой пути к Бастиону 1, чтобы открыть нам доступ. Сорок тяжелых штурмовых шаттлов следуют за моими в пирамидальную крепость.

Я оставляю большую часть своих Львиных гвардейцев в ангарах и вместе с Каваксом и Холидей спускаюсь на лифте повышенной безопасности в недра Бастиона 1. Опустив голову, я выхожу наружу, как только открываются двери. Впереди – симфония болтов и смазанной стали, лязг и скрежет. Защитные панели сдвигаются, двери безопасности распахиваются, открывая нам доступ к военному нервному центру Фобоса – Ядру.

Младшие офицеры разбегаются в стороны, когда моя кавалькада входит внутрь. Стражники объявляют.

— Правительница Республики!

Пятьсот офицеров и встают по стойке смирно на своих постах, окружая внутреннюю часть сферы, составляющую Ядро. Я устремляюсь к командной платформе в ее центре. Там меня ждут лучшие представители флотийской аристократии Республики. Большинство из них – голограммы, транслируемые со своих кораблей. Даже на небольшом расстоянии вражеская электронная война разрушает их аватары. Несколько моих помощников ждут в стороне.

Я выхожу на командную палубу.

— Вакуум.

Вокруг офицеров образуется белая стена собора тишины. Оро, командиру Синих на Фобосе, шестьдесят лет, и он тощ, как ищейка. Его кобальтовые глаза окольцованы бессонными кругами, как у героя Достоевского.

— Император Юлия почти на месте. Фобос готов. Контроль над ОБК – ваш, моя правительница.

Он водружает мне на голову блестящую черную боевую корону. Корона дает мне доступ к системам Ядра, и внезапный приток информации по ощущениям похож на то, как если бы меня на большой скорости окунули в холодную воду. Несколько вдохов, и я привыкаю к потоку.

— Это правительница. Корона у меня.

Двести командиров боевых станций подтверждают. С короной я могу управлять ими, но не самим флотом. Я не так хороша, как мои императоры, в их работе, так что не стоит беспокоиться. Я взмахиваю рукой, и в воздухе появляется Марс. Визуально поле боя напоминает трехмерное изображение клетки, в которой Марс окружен плотной орбитальной оболочкой из нейтронов и протонов – ее орбитальным комплексом боевых станций, или OБК. Они вращаются в двухступенчатых оболочках. Первая оболочка находится на расстоянии шести тысяч километров от поверхности. Вторая – в трех тысячах. В промежутках между станциями расположены минные поля, а на поверхности Марса – множество артиллерийских батарей, но наземные орудия вступят в игру, только если они запустят Железный дождь. Чтобы запустить Железный дождь, они должны пройти через оба слоя ОБК.

Статическая оборона никогда не будет достаточной сама по себе, не в эту эпоху войн. В конце концов, копья пробивали кольчуги. На дисплее ОБК выглядит плотной, но, если бы карта была масштабирована, размеры промежутков между боевыми станциями поразили бы глаз дилетанта. Флот и ОБК должны работать в тандеме.

Я наблюдаю, как копье, представляющий флагман Виктры, опускается на свое место над северным полюсом. Ее флот – новый и тяжелый, и сам по себе почти не уступает контингенту Центра во вражеской армаде. Два других ударных отряда вполне соответствуют кораблям Окраины по тоннажу, если не по скорости. С планетой, Фобосом и ОБК мы обречены на поражение. Как ни странно, но это заставляет меня нервничать.

— Императоры докладывайте, – говорю я.

— «Пандемония» в кармане. Оперативная группа «Копье» готова, – говорит Виктра.

Ниоба, жена Кавакса, докладывает с южного полюса.

— Оперативная группа «Лис» готова.

— Оперативная группа «Колдун» готова.

Коллоуэй Чар с нетерпением ждал своего часа. Сегодня героя повысили до императора, и он командует моей Деей Торис и моими домашними кораблями для защиты Фобоса.

Теперь остается только ждать и наблюдать, на чем враг намерен сосредоточить свою атаку. Дэрроу не хотелось бы жертвовать инициативой, но Виктра, Оро и улей Синих согласны с тем, что оборонительная позиция дает нам больше преимуществ. Атаковать флотом за пределами зоны поражения орудий ОБК – значит зря тратить эти орудия и уравнивать шансы. А с мощным флотом Виктры на полюсе она сможет встретить врага, куда бы он ни бросился.

Вместе с Каваксом, Холидей и моими командирами я наблюдаю, как вражеская армада приближается. Тридцать минут превращаются в двадцать. Двадцать превращаются в десять. На заднем плане журчит море радиопереговоров сотен командиров эскадрилий рипвингов.

Враг разделен на шесть сферических боевых групп и одну флотилию. Создатель пыли, мощный лунокол Гелиоса ау Люкса, возглавляет самую мощную группу флота Окраины. Дидона возглавляет другую группу на старом дредноуте своего мужа, Сумеречный дракон. Диомед возглавляет самую маленькую и проворную группу со своего эсминца Харибда. Я слежу за ней.

Основные группы возглавляют Юлия ау Беллона, Аполлоний и Цицерон ау Вотум. Группа Юлии – самая сильная, в нее входят флагманы многих умеренных домов. Цицерон возглавляет реформаторов и корабли Вотумов. Аполлоний возглавляет самую маленькую, но самую новую группу кораблей, которые он, должно быть, приобрел как хозяин верфей Венеры. За ним следит Ниоба. За этими боевыми группами следует зрелище, от которого закипает кровь у всех патриотов Республики, – плавучий флот, возглавляемый Утренней звездой. Хотя, судя по транспондеру, корабль был переименован в Светоносец.

Видеть корабль Дэрроу в благоухающих руках Лисандра вызывает у меня отвращение.

Это самая большая вещь на поле. При длине в восемь километров он на два километра превосходит старого Создателя пыли, на три – Пандемонию Виктры, на четыре – мою Дею Торис. Его реконструкция явно не завершена. Он даже не покрашен и похож на чудовище Франкенштейна – его корпус представляет собой разнородное лоскутное одеяло из стали, собранной с туш Белого флота, который Аталантия разгромила над Меркурием.

Хотелось бы, чтобы Орион и Дэрроу были здесь и вернули свой корабль.

— Ваша разведка по-прежнему считает, что Светоносец не представляет реальной тактической угрозы? – с сомнением спрашиваю я Оро.

— Да. Менее трети его наземных орудий были заменены, а показатели мощности реакторов скудны. Никто никогда не слышал о его капитане, а Луне потребуются годы, чтобы создать успешную экосистему для дома Синих. Корабль, как и мальчик, – пустой символ. Он насмехается над нами, чтобы выманить. Искушает нас вернуть его обратно.

— Тогда давайте не будем поддаваться соблазну, – говорю я всем своим императорам.

— Похоже, Луна каким-то образом нажился на хаосе на Венере. Неужели эти корабли – взятка от Дома Картиев? – Кавакс задумывается и прищуривается на девять некрашеных эсминцев, которые окружают Светоносца. — Они только что сошли с конвейера. На двух даже нет наземного орудия. Как он может управлять ими?

— Держу пари, это Беллона.

Кавакс подходит ближе.

— У твоего... источника есть какие-нибудь соображения?

Я качаю головой.

— Только не об этом. И я бы еще больше сомневалась в нем, если бы он что-то знал.

Кавакс кивает, довольный тем, что наша стратегия – наша собственная, а не моего источника.

Странный доклад поступает от Оро.

— Моя правительница, они снижают скорость.

Он прав. Я отключаю вакуум командной палубы и вижу, как Синие из моего тактического улья щебечут друг с другом. Вскоре они представляют скорректированный список потенциальных тактик и векторов атаки противника, упорядоченных по вероятности.

— Виргиния, ты это видишь? – спрашивает Виктра.

— Вижу.

— Что делает Гелиос? – пробормотала Виктра. — Скорость – их единственное преимущество. Неужели он хочет провести больше времени под прицелом наших пушек?

— Может, Гелиос и не командует. Эксцентричность – сильная сторона Аполлония, – отвечаю я. — Может, разделили командование?

Я бросаю взгляд на Холидей, чтобы укрепить свою тревогу по поводу саботажа.

— Все жизненно важные установки прочесаны, моя правительница. Каждый реактор, каждый генератор щита под наблюдением, – подтверждает она. — Если враг хочет пройти, он должен за это заплатить.

Всё в порядке, но мучительная мысль не дает покоя. Почему, во имя Минервы, они осмелились атаковать без Аталантии? Зачем так рисковать?

Остается только ждать и выяснять.

Боги, как же я ненавижу играть в обороне.

Петарда

21. Виргиния. Петарда

В течение часа вражеская армада кружит вокруг экватора Марса, словно трепещущая акула. Они перемещаются как раз за пределы нейтральной полосы, которая находится между OБК и максимальной эффективной дальностью стрельбы ее орудий. Занимая позиции на полюсах, группы Виктры и Ниобы следят за плотным строем противника, ожидая, когда он сделает свой ход. Между линиями проносятся ракеты, но благодаря развернутым противоракетным системам обеих сил лишь немногие из них попадают в цель.

Во втором часу боевая группа Диомеда начинает заигрывать с нашим внешним периметром. Они проверяют слабые места и получают по носу от наших длинноствольных орудий. Это знакомая игра. Они пытаются выведать как можно больше информации о силе OБК, а мы пытаемся утаить ее и при этом получить несколько ударов. Затем тысячи Синих каждого флота анализируют стычки и передают свои выводы по цепочке. Пиксель за пикселем командиры обеих сторон составляют более четкое представление о силе своих противников.

Очень консервативно. Очень похоже на Гелиоса ау Люкса.

К четвертому часу беспокойство от ожидания серьезной атаки противника начинает утомлять моих командиров, но мы не проиграем, если сохраним дисциплину, поэтому я постоянно на связи со всеми ними. Единственное изменение в схеме вражеского нападения и отхода происходит случайно, когда Лисандр в свою очередь проверяет наш периметр. Один из его эсминцев теряет свой щит под сходящимся огнем трех боевых станций и едва успевает выскочить из зоны досягаемости в безопасное место. Его боевая группа отстает от остальных.

— Это спасательные капсулы, – говорит Оро. — Они покидают корабль.

На Ядре раздается смех. Но не стороны Кавакса.

— Ветеран должен знать, что с конвейера всегда сходит несколько лимонов, – пробормотал он. — По крайней мере, он достаточно порядочен, чтобы подобрать их.

И правда, прямо за пределами дальности действия наших орудий Светоносец останавливается, чтобы забрать спасательные капсулы.

— Я могу наброситься на него и убить, – предлагает Виктра.

— Это приманка, – говорю я. — Оставайтесь на месте. Продолжайте следить за основным флотом. Если кто-то должен совершить ошибку, пусть это сделают они.

— Да, моя правительница. Но я пускаю здесь корни.

Кавакс всё еще смотрит на Светоносца. Что-то не так.

— Оро, как скоро Фобос и Лисандр окажутся на одной линии? – спрашиваю я.

Он хмурится.

— Тридцать одна минута.

Я говорю Чару, чтобы он был готов на случай, если Лисандр совершит какую-нибудь глупость.

Оро скептичен.

— Думаешь, Луна рискнет пойти в лобовую атаку на Фобос? При том, что у нас тройное прикрытие флота?

Виктра практически облизывает губы.

— Будем надеяться, что он такой дурак... – Ее внезапная смена тона пробирает меня до костей. — Что это на сенсорах? – Пауза. Я вижу это на голопроекторе моей короны. Большая масса на большой скорости несется к полюсу. — Маневрирование!

Ее сигнал прерывается. Сенсоры кричат. Град неопознанных объектов, движущихся слишком быстро, чтобы быть кораблями или ракетами, устремляется к северному полюсу. Объекты темные, массивные, слишком большие, чтобы быть рельсовыми снарядами. И всё же это они. Я знаю, что это такое, еще до того, как Синие успевают проанализировать объекты.

Ни одного студента астральной Академии нельзя упрекнуть, если на экзамене по созданию гипотетической обороны Марса он разместит свой самый сильный флот на северном полюсе. Флот на северном полюсе – это козырь. Если только враг не обогнул планету, не отметил скорость вашего флота, когда вы следили за ним в течение пяти часов, и не скорректировал свою собственную скорость, чтобы направить ваш флот прямо на траекторию рельсовых пуль, выпущенных неделю назад из самой большой рельсовой установки, когда-либо построенной.

Рельсотрона, который был уничтожен до того, как его потерял враг, и который, как мне обещали многие великие умы, ни Центр, ни Окраина не имеет технологии для восстановления.

Я смотрю на это с холодной яростью.

Рельсовые пули должны были быть выпущены несколько дней назад, поэтому они не могут быть нацелены на отдельные корабли. Вряд ли это имеет значение. Рельсовые пули размером с корвет, но сделанные из прочной дюростали, проносятся со скоростью, в шесть раз превышающей скорость нашего самого быстрого военного корабля, и взрываются, посылая шрапнель во флот Виктры над северным полюсом. Пули отскакивают от планетарных щитов с силой термоядерных бомб и пробивают боевые станции, как вольфрамовые шарики модели мачете из папье-маше.

Пули летят не в полете, а ровным, широким потоком. Мы не проектировали пушки, чтобы они стреляли именно так, как огнестрельные шланги. Кавакс потрясен.

— Они не просто починили оружие, они сделали обойму побольше, – бормочет он.

Поток огня стихает. Рельсовым снарядам потребовалось всего четыре секунды, чтобы пролететь над планетой. Синие подсчитывают количество металла, которое только что пролетело над Марсом и ушло в космос быстрее, чем наши потери. Они называют цифру. Я молчу. Это равносильно десяти месяцам экспорта железа с Меркурия. Где они взяли столько металла? У меня есть предположение: Лисандр, должно быть, использовал часть останков Белого флота для ремонта Светоносца. Думаю, я знаю, что случилось с остальными. Они расстреляли нас из нашего же мусора.

По крайней мере, второго выстрела не будет. Это слишком дорого.

В результате атаки Ядро ошеломлено. И не только отчетами о повреждениях, но и математическими расчетами, связанными с таким выстрелом. Они превосходят по сложности те, что использовались, когда мы стреляли из пушек рельефными капсулами для моего мужа на Меркурии.

Мы чувствуем неполноценность.

И всё же, когда мои Синие осматривают обломки, парящие над северным полюсом, они находят захватывающее зрелище. Сигнатура корабля Виктры. Она шипит по интеркому:

— Эти ублюдки. Соединитесь со мной. Все, кто еще жив на «Пандемонии».

Корабль Виктры поврежден, но она жива. И не только она; похоже, по крайней мере половина ее флота уцелела после обстрела. Но времени на восстановление у них не будет, потому что вражеская армада наконец-то решилась на атаку. Они направляются не к планете, а к северному полюсу. Я замираю. Сегодня они не намерены запускать Железный дождь. Сегодня они пришли, чтобы убить Виктру и уничтожить лучшие корабли нашего флота.

— Ниоба, Чар, это миссия по обезглавливанию. Они идут за Виктрой и оперативной группой «Копье». Займитесь ею. Это будет бой на ножах на полюсе. Мы не можем потерять флот. Защищайте его любой ценой.

Они передают сообщение, и их флоты мчатся с Фобоса и южного полюса на помощь, а боевые станции открывают огонь по наступающему врагу. Перестрелка светится, как второе солнце. Я позволяю командирам боевых станций делать свою работу и смотрю на Светоносец. С каждой минутой орбита Фобоса приближает нас к слиянию с Лисандром.

— Все-таки не лимон, – говорит Кавакс.

— Нет.

Он хмурится, глядя на обломки над полюсом.

— Увы, поднятые нашими собственными...

Я поворачиваюсь к нему с такой холодной яростью, что Софокл рычит на меня из его объятий. Кавакс кормит Софокла желейными бобами, как будто мы только что не получили по зубам.

— Успокойся, – говорит он и смотрит на ошеломленных членов персонала Ядра. Он прав.

— Мы знали, что это не будет бескровным! – кричу я. — Теперь наша очередь покончить с ними.

Слабые возгласы, и они возвращаются к своим делам.

Оро бросается ко мне.

— Моя правительница, без прикрытия флота Фобос будет уязвим для нападения.

— Тогда хорошо, что у нас есть щиты, пушки, рипвинги и ракеты, – говорит Кавакс. — Если у Луны хватит смелости, пусть попытает счастья.

— Синхронизируйся с оружием, Оро, – говорю я. — Я подготовлю легионы.

Он бросается к своей командной станции и надевает нейросвязь. Он дрожит, и глаза его закатываются. Оро буквально чувствует, как гигантские противокорабельные орудия Фобоса движутся во мраке, чтобы устремить свой взор на флот Луны.

— Моя правительница, знает ли Луна о том, что вы на Фобосе? – спрашивает меня Холидей.

— Он умный мальчик, – отвечаю я. — И поскольку наша разведка, очевидно, ни к черту не годится, я полагаю, что Близнецы Южной Пасифики – не единственное оружие, которое враг украл у нас и которое теперь готово к бою. Время выравнивания со Светоносцем? – спрашиваю я.

— Девятнадцать минут, – отзывается Синий.

Вражеский флот несет большие потери на наших боевых станциях, но они уже почти добрались до мертвой зоны, которую их артиллерия пробила в нашей обороне над северным полюсом. В этих обломках Виктра будет собирать свои корабли для битвы всей своей жизни. Я расправляю плечи, готовясь к собственной битве.

Мрачная слава

23. Виргиния. Мрачная слава

В первые мгновения похода Лисандр являет собой картину славы. Его новые эсминцы – в конце концов, не лимоны, – вырываются вперед Светоносца, как только орбита Фобоса выравнивается с луной в соответствие с его флотом. Надменные и сияющие, эсминцы Лисандра мчатся в зону досягаемости наших орудий. Оро начинает стрелять, и тьма нейтральной полосы превращается в свет. Во-первых, свет лучевиков, пронзительный и первобытный. Во-вторых, свет рельсовых пуль, размытый и тусклый. В-третьих, свет дронов и ракет, сверкающих и хитрых. В-четвертых, свет вражеского зенитного огня, пыльный и скудный. А затем – весь свет сразу, когда враг отвечает тем же.

Флот Луны исчезает с сенсоров в энергетическом потоке пожара. В первую минуту погибают два эсминца. Перегруженные огнем, щиты эсминцев становятся непрозрачными, а затем корабли проваливаются внутрь. Их корпуса разрываются, как горящая бумага, обнажая искореженные остовы, и они несутся вперед, не сдерживая своего импульса. Представляя себе ад на этих эсминцах, крики сирен, прогибающиеся переборки, огонь и вакуум, я жалею их экипажи за то, что им приходится расплачиваться за высокородные амбиции мальчишки.

Великолепная в своем начале атака Лисандра, приводит к катастрофе: еще один эсминец выбивается из строя и едва не сталкивается со Светоносцем позади него.

Но даже когда Синие докладывают о нанесенном врагу уроне, я вижу, как работает ужасающая логика Луны.

Он решил, что может потерять эсминцы, чтобы набрать километры, и, несмотря на все усилия моих Синих, его авантюра... сработала. Ни один эсминец не избежал поломки щита или повреждения корпуса, но вскоре корабль Луны преодолел половину пути к Фобосу. Чем ближе его корабли к Фобосу, тем меньше у орудий OБК возможностей поразить их. С каждой секундой всё меньше орудий имеют четкую линию заграждения, и мы начинаем ощущать отсутствие флота Чара. Еще один эсминец выпадает из строя, разрезанный по центру, как дрова, совместным огнем трех обращенных в космос цитаделей Фобоса, включая Бастион 1. Я кричу своим Синим, чтобы они проверили обломки на наличие тел. Там должны быть бронированные пехотинцы, разбросанные по космосу.

— Ни одного, мэм. Ни одного.

— Все его люди, скорее всего, на Светоносце, – говорю я Оро. — Эсминцы пусты. Возможно, они пилотируются дистанционно или командой самоубийц.

Полагаясь на догадку, я приказываю Синим сосредоточить орудия на Светоносце. Даже огромный корабль не остается равнодушным к нашему шквалу огня. Вскоре его корпус покрывается кратерами в двух десятках мест, а его щиту приходится периодически включаться и выключаться, чтобы не допустить перегрузки. Тогда я вижу опасность, истинную опасность, и корректирую свои приказы.

— Открыть огонь по эсминцам.

Оро протестует.

— Светоносец – это угроза. Эсминцы пусты.

— Тогда зачем им отклоняться от текущей траектории, которая в данный момент проходит через эту луну? – огрызаюсь я. — Он использует эсминцы как таран, черт возьми! Он позволяет нам сбивать их, чтобы они врезались в наши щиты и вывели их из строя для Светоносца. А потом он собирается бросить людей нам в глотку.

Оро потрясен.

— Девять эсминцев. Но потери...

— Что всё это значит для Луны? – рычу я.

Из девяти эсминцев, с которых Луна начал атаку, четыре уже разрушены и сбиты с курса. Пять ужасно повреждены, но, если мы не собьем их с курса, они столкнутся с защитным щитом Фобоса. И когда это произойдет, кинетическая энергия их столкновения будет исчисляться гигатоннами, не меньше.

Проходят минуты. Орудия Оро сбивают с курса еще один эсминец. Когда к нам приближаются еще четыре, я вызываю вперед своих легатов.

— Господа, похоже, дело дойдет до пехоты. Луне нужен Фобос. Флот занят. Они не смогут нам помочь. Скоро вы станете единственным, что встанет у него на пути.

Затем первый эсминец врезается в главный щит луны.

Внутри Ядра мы ничего не чувствуем и не слышим. Затем почти одновременно ударяют еще два эсминца, и Ядро содрогается. Снаружи, над освещенным звездами городским пейзажем Фобоса, щит дрожит и становится багровым. Я делаю быстрый расчет, взвешивая силу разрушителя, которому еще предстоит ударить, и силу, оставшуюся в ослабленном щите. Мои расчеты неточны, но времени на раздумья нет.

— Опустить щит, – приказываю я.

Второй командир Оро оборачивается, пораженный. У него фобосианский акцент.

— Этот разрушитель столкнется с Ульем. Он не полностью эвакуирован...

— Опустить щит! – приказываю я офицерам щита. Они смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Я киваю Холидей, и она, вскочив на свои гравиботы, приставляет винтовку к виску оператора Синего. Наконец он опускает щит.

Последнее, о чем сообщают камеры, – металлическое пятно перед идеальной белизной. Ядро замолкает. Сама луна стонет. Целые колонны датчиков отключаются. Загораются сигналы тревоги. Офицеры оборачиваются и смотрят на меня с опущенными челюстями. Даже Холидей выглядит ошеломленной, как будто только сейчас осознала, что сделала по моему приказу. Она убирает винтовку с головы Синего и возвращается ко мне с пустым выражением лица.

— Правительница...что вы наделали? – шепчет Оро из своего синхронизатора.

— Сортировка, – отвечает за меня Кавакс.

— Отчет о повреждениях, когда он у вас будет, – говорю я. — Мне нужен визуальный осмотр поверхности. Инженерный отдел: каковы повреждения щитов?

Оранжевый инженерный офицер выглядит так, будто увидел привидение.

— Инженеры сообщают, что у четырех нексусов расплавились защитные оболочки.

— Но мы избежали общей перегрузки? – снова спрашивает Кавакс.

— Да, сэр.

— Через сколько секунд мы сможем их восстановить? – спрашивает он.

— Секунд? Это займет не меньше четверти часа. Если мы не будем ждать так долго, уровень радиации убьет любого, кто туда войдет. Даже в защитном костюме.

— Передайте своим командам щитовиков, что мне нужно, чтобы главный щит над Сектором 1 был поднят через пять минут, или мы потеряем Фобос, – говорю я.

Инженер моргает на меня, потом на Кавакса.

— Я знаю этих людей...

— Хорошо. Значит, они осознают важность своей жертвы, – говорю я.

— Сделайте это, офицер, – говорит Кавакс. — Сделайте это сейчас!

Оро наблюдает за происходящим с таким видом, будто собирается ударить меня, что для Синего о многом говорит. Он не единственный.

— Мы видим поверхность! – вызывает Синий.

— Главный экран, – приказывает Кавакс.

Лица падают, когда сбываются их худшие опасения. Изображения с поверхности трещат над нами. Может быть, они думали, что у меня в рукаве есть волшебный трюк. Что-то, что сделает мой приказ менее чудовищным. Их ждет жестокое разочарование. Сегодня не тот день.

Разрушения от удара эсминца невероятны. Он срезал верхушки сотни шпилей и образовал кратер радиусом более двух километров в ширину. Я никогда не видела столько обломков в нулевой «G». Целые звездолеты и памятники героям разлетаются, как пылинки от пробитой диванной подушки.

За луной, разрушенным городом и ударным кратером больше не видно ни нашего щита, ни звезд. Разбитое войной брюхо Светоносца превратилось в небо, и оно становится всё ближе, когда огромный корабль резко тормозит и зависает в километре над самым высоким звездным небоскребом. Затем Светоносец открывает огонь по Фобосу из всех оставшихся у него орудий. Оро наводит орудия Фобоса и открывает ответный огонь.

Это превращается в поединок. Моя луна и лунокол Луны сражаются, как два сцепившихся бойца, нанося друг другу удары и уничтожая тонкие черты лица с близкого расстояния.

Оро смотрит на меня. Должно быть, его синхронная связь прервалась из-за повреждения подземных линий. Он отбрасывает свой бесполезный обруч. Оружие теперь находится под контролем команд ручного резервирования на месте. Он подходит к нам и говорит тихим голосом:

— Моя правительница, щит мог бы выдержать этот удар...

— Возможно, но кинетический удар привел бы к перегрузке всей системы. Она бы вышла из строя на день или больше. Сейчас в посадочной зоне Луны столько обломков, что преторианцы пристрелят его, если он прикажет им приземлиться в ней. Ему придется приспосабливаться. Сместиться на север, к Бастиону 1. К Сектору 1. Там он будет в зоне видимости.

— Для чего?

— Возмездия, – говорит Кавакс. Он уже усадил Софокла и начал проверять свою броню. Конечно же, Светоносец осознает, что кратер не может быть настоящим, и корабль жертвует своей неожиданностью, чтобы начать медленное смещение на север.

Капитан у Луны – молодец, он поворачивает корабль так, чтобы скрыть его изуродованное кратерами брюхо и представить свежие пушки. Корабль совершает полный оборот, так что, когда он достигает новой посадочной площадки, его первоначальная сторона обращена вниз, к луне. Затем все его истребители и бомбардировщики, припасенные для штурма, вылетают из ангаров, как саранча. Я посылаю наших с Бастиона 1 и прилегающих к нему крепостей Бастионов 2 и 8.

Затем Холидей с отвращением ругается. Знакомые силуэты падают со Светоносца на поверхность городского пейзажа Фобоса. Луна привел с собой не только тараны. Он привел и сверла-щупальца. Сотни.

— Он подражает Дэрроу, – говорит Кавакс и опускается на колени, чтобы погладить Софокла по голове. Лис начал скулить от беспокойства. Он всегда знает, когда Кавакс собирается уходить.

Я связываюсь с командирами эскадрилий.

— Игнорировать вражеские истребители. Открыть огонь по этим сверлам. Сбить их до того, как они достигнут поверхности.

Холидей вызывает командира легиона Бастиона 1 – I Алого легиона. Коренастый Алый выходит вперед, сжимает кулаки, одним ненавидящим взглядом смотрит на меня, а другим – на кратер, который разрушитель проделал в городском пейзаже Фобоса.

— Легат Данло, эти бурильщики позволят им обойти бастионы и защитные уровни. Они приземлятся к северу от кратера и к югу от Бастиона 1. Они прорвутся через звездолеты и поверхность в недра луны, и преторианцы хлынут туда, как вода.

— Вам и I Алому легиону предстоит остановить их проникновение вниз, пока они не добрались до ядра и реакторов. Установите контакт и убейте этих бурильщиков. Как можно лучше заделайте бреши. Легион Ястреба и легион Гемантуса будут наступать с Бастионов 2 и 8, чтобы усилить и остановить их продвижение в стороны.

— Они смогут разместить людей на сотнях уровней от буровых шахт, – предупреждает он. — Я...не знаю, сможем ли мы их сдержать.

— Именно поэтому мы будем атаковать их на поверхности, у самих проломов. Передайте своему командиру Драконьих егерей, что Кавакс уже в пути и возглавит атаку. – Мое заявление было встречено молчанием. — Идите.

Отдав честь, он стремительно удаляется со своими офицерами, чтобы присоединиться к своим легионам.

Холидей возвращается, чтобы облачить меня в доспехи.

— Инженеры, что у нас со щитами? – спрашиваю я.

Инженер замешкался.

— Мэм...

— Говори громче, парень! – рявкает Кавакс.

— Моя правительница, я не могу отдать приказ. Это хорошие мужчины и женщины! Если мы не подождем, пока выкачается радиация, они умрут!

— Поднимайте щиты или идите и скажите своим родным, что они заплатят за то, что вы этого не сделаете. Мы здесь, чтобы делать свою работу! – гремит Кавакс, а затем обращается ко всем. — Война требует чудовищных поступков! Если вы не можете быть чудовищами, то убирайтесь с дороги!

Инженерный офицер замешкался, не в силах отдать приказ, но я уже открыла линию связи с щитовыми комнатами. Они услышали Кавакса. Ровный, далекий голос отвечает.

— Моя правительница, это Луна там? – спрашивает женский голос.

— Последний. И его преторианцы.

— Вам нужно поднять щиты, чтобы атаковать их?

— Да. Если они задержатся на поверхности, их союзники могут нагрянуть следом. Мы должны убрать их с этих проломов. Научить союзников Луны, что единственное, что здесь есть, – это смерть.

Инженер на линии делает неуверенный вдох. Я чувствую, что они соглашаются со своими коллегами.

— Щиты будут включены через десять минут. Мы лично проследим за этим.

— Имя? Звание? – спрашиваю я.

— Центурион Мурани Легард.

— Благодарю вас, центурион Легард. Я приветствую твое имя.

— Да здравствует Львиное Сердце. Конец связи.

Через десять минут Легард, скорее всего, будет мертва. Еще больше мучеников за дело. Так много мучеников. Я поворачиваюсь к Каваксу. Он прощается с Софоклом.

— Когда откроются высокие ворота, мы выпустим резервные рипвинги. Ты и мехи должны дождаться щита, иначе вас разорвет на части в космосе, – говорю я ему. — Кавакс.

— Я уже воевал раньше, – говорит он и целует Софокла в губы. — Я люблю тебя, малыш. Будь храбрым ради Виргинии. Теперь бобы у нее.

Он встает и протягивает мне свою упаковку желейных бобов.

— Я бы хотела пойти с тобой, – говорю я.

— Твоя ценность здесь. Ты должна направлять легионы. Заделать дыры в нашей обороне.

— Возьми с собой моих Львов из ангаров, – предлагаю я.

— Нет. Они понадобятся тебе для усиления легионов, – говорит он.

— Скоро увидимся, – говорю я и ищу у него подтверждения моей надежде, но взгляд, которым он смотрит на меня, – это не взгляд отца, обращенный к ребенку, больше нет. Мы теперь равные и знаем, что можем больше никогда не увидеть друг друга. Я сжимаю его руку.

— Удачной охоты.

— Софокл, останься. Я вернусь. – Его люди снимают с его доспехов конусообразную насадку и передают ее моему центуриону Вергилию. — Присмотри за ним, хорошо? Он стал нежен в старости.

Софокл смотрит, как уходит Кавакс, и начинает дрожать. Я не могу смотреть. Я отворачиваюсь к дисплею и наблюдаю, как мои легионы пробираются через трамваи и бегут по коридорам, пытаясь угадать, где будет бурить враг. Я закаляю свое сердце перед предстоящей битвой.

Когда Софокл начинает выть, я понимаю, что Кавакс покинул Ядро. Часть моего сердца уходит вместе с ним. Я засовываю желейные бобы в карман доспехов, где хранится обломок виселицы.

Удар при падении

24. Лисандр. Удар при падении

Я вырываюсь из бездны невежества своей пневмотрубы в безмолвный сумасшедший дом, где нет верха. Первый проблеск битвы так же непонятен моему мозгу, как исчисление для собаки. Зажатый между двумя металлическими горизонтами – кораблем и поверхностью Фобоса – я ослеп на полсекунды, выйдя из капсулы. Только плотные фильтры на оптике шлема спасают мои глазные нервы от перегрева.

Я борюсь с инстинктом изменить курс. Даже если я это сделаю, это не будет иметь значения, особенно в такой ситуации. Ты не сможешь ни от чего уклониться. А если ты попытаешься, то просто разнесешь в клочья парня рядом с тобой и вызовешь цепную реакцию, которая приведет к падению и гибели десяти тысяч человек.

Погрузиться. Высадиться на берег. Выжить. Найти мое сверло.

Выжить. Как смешно. Как будто у меня есть право голоса.

Размытый рельеф внизу подмигивает мне. Оружие. Они почти красивы. Рельсовые пули проносятся мимо со скоростью, слишком большой, чтобы их можно было разглядеть. Они должны прорезать борозды в рядах людей позади меня, справа и слева. Я не могу сказать наверняка. Мне всё равно. Я не могу оглянуться назад. Всё, что я могу сделать, – это спускаться, спускаться так быстро, как только могу, туда, где смерть ждет с открытым ртом и зубами, скрежещущими на людей впереди.

Мой мозг восстанавливается после сенсорной перегрузки, вызванной шоком от падения.

Я фиксирую ориентиры. Город слева от меня. Бастион 1 на севере. Кратер на юге.

Я у цели. Я не заблудился. У меня всё еще нет имени. Я – насекомое на пути скоростных машин и боеприпасов, которые даже не заметят моей смерти, потому что не целятся в меня. Я слишком мал.

Нападение слишком велико, чтобы осознать его и тем более вызвать эмоциональную реакцию. Я ничего не чувствую. Даже страха. Только шок, благоговение и ничтожность. Я наблюдаю за нападением в разрозненных, изолированных кадрах.

Орудийные батареи изрыгают огонь и гибнут в огне.

Целый квартал городского пейзажа исчезает под обломками крутящегося эсминца.

Эскадрилья бомбардировщиков проносится под зенитным огнем. Кажется, они наши.

Сотня преторианцев исчезает во вспышке света.

Программа захвата сверла-щупальца дает сбой, и он разбивается о небоскреб.

Гигантский ледяной монумент Рагнару Воларусу тает, когда лучевик пронзает его торс.

Три рипвинга с лунными полумесяцами на крыльях проносятся мимо и сбивают одинокий вражеский истребитель. Полумесяц кажется знаком какого-то безумного короля. Не меня. Кого-то другого. Какого-то авторитета, у которого есть стратегия, причины, план.

У меня нет плана. Выжить в переходе. Это моя единственная задача. Погрузиться. Выйти на берег. Найти свое щупальце. Потом всё остальное. Я засек маяк моего сверла. Аякс и Рон тоже. Они материализуются из хаоса по бокам от меня. Впереди расстилается городской пейзаж, испещренный разноцветными рекламами. Здания и крепостные стены быстро становятся выше, грандиознее, даже когда сцены битвы уменьшаются.

Рипвинг врезается в рекламу прохладительных напитков, обезглавливая улыбающуюся лисицу.

Люди в доспехах бросаются на орудийные батареи и наносят удары.

Преторианец слишком быстро приземляется за своим сверлом-щупальцем и его затягивает в ловушку.

Ракеты сползают с гражданских звездолетов.

Тела разлетаются, как конфетти, из разорванного на части транспорта.

Мой театр уменьшается и становится всё более понятным, чем ближе я подхожу к нашей буровой установке. Она приземлилась на мезе из металла и дюростекла в полуметре от намеченной нами точки приземления. К черту. Его проходчик уже начал копать. Я его не виню. Тускло-серая поверхность устремляется мне навстречу. Я мертв? Я Аид, смотрящий на некрополь, где люди слились с самим ландшафтом? На плато есть лица. Лица. Сотни испуганных лиц.

Нет. Это жилой комплекс. Это окна. Жильцы.

Я переворачиваюсь, приземляюсь и снова становлюсь человеком. Я жив. Я почти реву.

Сердце колотится в груди. Под моими ботинками Зеленая женщина со стаканом виски смотрит на меня через треснувшее окно из дюростекла своей гостиной. Растения в ее квартире начинают дрожать, но не от меня. Ее глаза встречаются с темными стеклянными глазницами моего шлема. В отражении стекла между нами я вижу, как за мной спускается моя вторая волна.

Я чувствую себя могущественным. Она ничтожна. Я слишком переполнен ненавистью после падения и смерти, которую я видел, чтобы заботиться о том, что мои мысли могут быть злыми. Зеленая понимает всю суть и опрокидывает свой виски.

Он уже кипит. Она кричит. Растения за ее спиной вянут. Ее волосы полыхают. Влага покидает ее тело, и ее плоть загорается, когда жар, создаваемый нашим сверлом-щупальцем, проносится по ее квартире. Застыв на месте, превратившись из насекомого в человека, я отстраненно наблюдаю за женщиной, размышляя: кто же теперь жук?

Чары рассеиваются, когда Аякс выкрикивает мое имя.

Мои преторианцы обеспечили нашу посадку. Над головой бушуют воздушные бои. Рон подбегает ко мне с плохими новостями.

— Они отдали предпочтение сверлам-щупальцам. Уничтожили половину из них. Остальные приземлились и проникают внутрь.

Только половину. Боги, их рипвинги хороши. Я запрыгиваю на антенну связи, торчащую из поверхности жилого комплекса. У меня есть несколько секунд, чтобы увидеть приземляющиеся самолеты с четким представлением. Но даже тогда невозможно понять, обречен ли мой план на провал.

Свет войны пробивается сквозь пейзаж. Он будоражит воспоминания, вызывая в памяти апокалиптический образ, который я видел в старой бумажной книге, когда был молод и пробирался через стеллажи Палатина, – литографию, изображающую войну божьих ангелов после потери рая. Сверла-щупальца возвышаются на мрачном адском ландшафте, как языческие обелиски, к которым стекались ангелы.

Это адский ужас, потрясающий и безмолвный под небесами. Теперь, когда я снова стал человеком, я могу оценить его странную красоту. Может быть, в этом и заключается проблема. Может быть, поэтому мы ведем войну, потому что жуки не воюют, а ангелы воюют.

Я дрожу, и буры сверл тоже, когда они исчезают в луне. Вслед за ними извергаются гейзеры. Уровень за уровнем луна разгерметизируется и выплескивает наружу свои внутренности. А ведь когда-то это были кишки. Металлические переборки, стеклянные иллюминаторы, пластик, изоляция и тела – всё это теперь превратилось во фрактальную струю. Затем появляются различимые обломки, когда давление выталкивает всё, что не удержалось на поврежденных уровнях, в дыры, пробитые в их мире. Навстречу этим гейзерам обломков устремляются мои преторианцы.

Я смотрю вверх, на волны штурмовых кораблей, обрушивающихся на изрезанное брюхо Светоносца. Мой флагман и капитан сделали свое дело и сбросили груз. Пора Пите пропустить остальных. Если они придут, конечно.

Если нет – то мы покойники, и в данный момент это нормально.

Затем Аякс оттаскивает меня от антенны.

— Хочешь сделать день снайперу? – огрызается он и проклинает меня целым рядом фраз, которых я никогда раньше не слышал.

Рон сообщает по рации, что брешь готова. Вместе с Аяксом я бросаюсь к его краю. Его ширина – двадцать метров. Шлем показывает, что глубина уже триста метров. Поток обломков не прекращается, уровень за уровнем происходит разгерметизация. Сверло-щупальце уже скрылась из виду. Ее демонический свет пульсирует далеко внизу, обещая смерть или славу. Волосы на моих руках встают дыбом, когда активируется энергетическое поле. Подняв взгляд, я вижу, что главный щит Фобоса снова включился, отрезая нас от поддержки. Мой желудок сжимается.

Преторианец выкрикивает предупреждение и указывает на пирамиду, возвышающуюся над нашей точкой высадки – Бастионом 1, – где на темной поверхности крепости появляются чешуйки света. Из чешуи появляются крошечные человекоподобные фигуры. Они крошечные только потому, что мы находимся так далеко.

— Дракенджагер, – бормочет Аякс по связи.

На крепости загорается еще больше чешуек, открывается еще дюжина гаражей.

Мой голос до жути спокоен.

— Они сметут пирамиду и сбросят нас с этой луны. Если они возьмут нас на мушку, нам конец, прежде чем основная волна успеет высадиться. Мы будем отрезаны внутри.

— Это не наша работа, – говорит Рон. — Это не Ладон. Доверьтесь своим гвардейцам. Наша цель там, внизу.

— Ждем вас, господин, – говорит Деметрий и поворачивает голову в сторону бреши.

Аякс кивает мне.

— Пойдемте создавать мир.

Я уже слышу по интеркому холодную речь центурионов, которые оценивают новую угрозу и готовятся дать отпор Драконьим егерям. Я еще раз смотрю на далекие машины. Они начали беспорядочный спуск по склону пирамиды, набирая скорость по мере приближения стальных волн.

Я размышляю о том, когда через много лет я буду сидеть в Палатинском саду и обозревать всё то прекрасное, что создал мой мир, и ныряю в пасть ада.

Призма войны

25. Виргиния. Призма войны

Один из многих уроков, которые я усвоила в Училище: чем выше твой ранг, тем меньше война связана с мужеством, дисциплиной, грязью или кровью, и тем больше она становится игрой в бухгалтерию. Обычно речь идет о еде, топливе и оружии. Чтобы защитить Фобос, я инвестирую тела и ресурсы, как Серебряный портфолио-менеджер. Минимум затрат, максимум прибыли. Это и есть игра.

Виктра, Ниоба и Чар должны управлять флотом. Фобос – моя ответственность. Если он будет потерян, то будут потеряны и наши верфи, и наша способность заменить потерянные корабли, и наша способность защитить орбиту. Тогда Марс будет задушен. Не сегодня, не завтра, но медленно и верно, когда они наконец смогут использовать луну, чтобы запустить Дождь по самой планете. Мы думали, что Дождь будет сегодня. Мы ошибались. Очень многие из нас ошибались. Теперь ничего не остается, кроме как бороться.

Корона на моей голове – это призма, которая превращает хаос войны на понятную информацию. Она обволакивает меня в бою. Корона может отслеживать и управлять одновременно до ста восьми десятью операциями. Зная, что мои возможности не дотягивают до возможностей машины, я передаю сорок из них Накамуре и сотрудникам Ядра.

В центре моего поля зрения – постоянно меняющаяся трехмерная тактическая карта. Она показывает червеобразное продвижение сверл-щупалец по верхним ярусам Фобоса. Мои легионы спешат преградить им путь.

Наша система обороны на основе Бастионов была построена таким образом, чтобы Бастионы могли стать резервами подкреплений, способными направить войска в любую брешь в своем секторе. Но с учетом того, что сверла-щупальца обходят Бастионы и наш десятипалубный защитный слой – некоторые проникли уже на глубину пятидесяти палуб – наша система работает на пределе своих возможностей. Нет, ее полностью обошли.

Всего за первые пятнадцать минут штурма я почти опустошила резервы Бастиона 1. Из трех легионов Бастиона 1 – ста пятидесяти тысяч Алых, Серых, Бурых и нескольких верных Черных – все, кроме нескольких тысяч, уже разделены и преданы делу.

Первый легион вступает в контакт с противником на тридцать шесть уровней ниже. Четверо центурионов, которым я поручила возглавить уничтожение сверла у трамвайных путей, приходят вовремя. Они стреляют из наплечных ракет и уничтожают сверло, когда оно проходит через уровень.

Сверло наполовину погружается в пол, а затем заваливается набок. Бронированная капсула, закрепленная над кабиной проходчика, открывается, и из нее вываливаются берсерки. Это что-то новенькое. С ними Золотые. Центурионы Алого легиона открывают огонь. Затем через тлеющую брешь проникают преторианцы, и всё, что я могу сделать, – это послать подкрепление.

В следующую минуту еще шестнадцать отрядов вступают в контакт с войсками Луны. Бой в ближнем бою становится ожесточенным. Несмотря на численное превосходство, авангард преторианцев Луны достаточно хорошо бронирован, чтобы свести почти все схватки к хаосу ближнего боя. И всё же наша численность позволяет преодолеть разницу. Если в то же время Кавакс сможет удержать врага на поверхности от проникновения в их проломы на палубах, мы уничтожим Лисандра и его преторианцев раз и навсегда.

Не имея времени на то, чтобы контролировать каждую отдельную операцию, я даю советы на ходу. Обходной маневр для центуриона, защищающего орудийные установки, построение манипула для легата на тридцать третьей палубе. Мгновением позже я возвращаюсь и вижу, что центурион мертв, а легат с помощью инженерных бригад заделывает брешь. Я перенаправляю легата к следующей бреши, тремя уровнями ниже.

Я должна доверять своим наземным офицерам. Моя самая важная задача – организовать и направить подкрепления туда, где они важнее всего. Я распределяю подкрепления, исходя из совокупности факторов: важности цели каждого сверла-щупальца, вероятности предотвратить достижение цели противником и моей общей стратегии сдерживания.

Стратегия работает. Лисандр перестарался.

Как бы ни были свирепыми и дисциплинированны преторианцы, Кавакс задержал их вторую волну на поверхности, они превосходят по численности почти везде. Мне удалось сосредоточить легионы в стратегически важных местах, чтобы противостоять их продвижению и захлестнуть их фланги. За пятнадцать минут более половины сверл-щупалец были перехвачены и уничтожены наземными подразделениями. Возможно, я единственная, кто видит порядок в этом хаосе. Тем временем интеркомы отряда завалены этим хаосом.

— Чеееерт... что это было?!? Пригнись, Корран. О чем ты, твою мать, думал? Кто-нибудь видел, откуда это взялось? Где, черт возьми, Хорроу? Нужно разобраться с этим дерьмом! Нужна тяжелая броня.

— Хорроу больше не выходит на связь. Это Сертиус.

ФРА-ФРАФРАФРА.

— Где этот ублюдок Хорроу?

— Мертв!

— Проклятье! Сертиус, иди сюда. Ты, лилипутский ублюдок, знал, что мне нужно было сообщить об этом дерьме. Парень, ты должно быть чокнутый. Погоди, где, черт возьми, Док?! Док!?

— Ой.

— Какого хрена ты так далеко забрался?

— Я подключал Хорроу.

Врреееевррееееедунннннннннннннннннн. ФРА-ФРАФРАФРА.

— Берсеркеры!

— Уничтожьте их!!! Следующий. Следующего не будет!!! Этот ублюдок с...

— Норус! Норус!

— Ему голову оторвало, мужик. Огонь!

— Я доберусь до него!

— У него башка отвалилась!

— Я доберусь...

— К черту Норуса. Нам нужно отступать! Видишь вон ту штуку, похожую на водяной процессор?!

— Эту штуку?

— Нет, это мусоросжигатель, Картус! Вот ублюдок! Эта штука – тостер.

— Да, да, регистрирует.

— Тяжелые прикроют нас, двигайтесь. Двигайтесь. Двигайтесь…

— Блядь, блядь, блядь! Со шрамами! Со шрамами!

— Противошрамные, вверх! Вверх!

— Ракета зеленая. Стартуем ракетой!

Пхххххххоооооооооооо.

— Съешь мой член! Нррррк.

— Поднимите штатив! Где наша тяжелая броня!? Кто-нибудь, блядь, меня слушает!? СВЕРХСМОТР???!?

Я отвечаю:

— Я здесь. Подкрепление из тяжелой бронетехники уже в пути и будет наступать с фланга из туннеля шестнадцать-С. Удерживайте позиции любой ценой.

И это было подразделение ветеранов. Я перехожу к следующему. I Алый легион истекает кровью и горит, чтобы заткнуть дыры. Наступая по преторианским панцирям, истекающие кровью и машинным маслом, они устремляются вперед, чтобы создать защиту против захватчиков. Трамвайные пути, гравилифты шахт, подземные агоры, где когда-то процветала торговля, превращаются в бойни, задыхающиеся от дыма, огня, металла и роботизированных криков, отдающихся эхом в шлемах.

Пот застилает глаза. Время исчезает. Исчезли заученные моральные принципы, которые когда-то отличали меня от моего отца. Я заставляю своих муравьев встать на пути вражеских червей. Затем я изолирую этих червей. Набрасываюсь на них. Убиваю их так быстро, как только можно. Заделываю бреши, чего бы это ни стоило. Создаю вокруг них сеть с легионом Гемантуса и легионом Ястреба. Сжимаю сеть. Выдавливаю врага. Всё работает достаточно хорошо, чтобы каждые несколько минут я могла проверять Кавакса.

Должно быть, его атака дракенджагеров представляла собой ужасное зрелище для преторианцев Лисандра. Пять клиньев молча катились по склонам Бастиона 1. Под прикрытием восстановленного щита они ударили по врагу как раз в тот момент, когда их транспорты привели вторую волну легионов Дома Луны. К тому времени, когда я вернулась, Кавакс отбросил врага от трети проломов и выглядел так, словно мог уничтожить Преторианскую гвардию к концу часа.

Но при следующем взгляде картина показалась более туманной: его наступление застопорилось. Упорные преторианцы отказываются сдаваться. Они снова и снова объединяются и укрепляются в городском пейзаже, задерживая его, давая своим братьям позади них время и прикрытие, чтобы спуститься вниз и поддержать свой авангард внутри луны.

Найти Кавакса в этой схватке невозможно. Сенсорные помехи противника уничтожают всё, кроме прямых лазерных коммуникаторов. Армии шифровальщиков с обеих сторон ведут войну из глубин бункеров, а отважные бойцы Зеленых фульгуров беллаторов – молниеносных воинов – проносятся через зону боевых действий, чтобы взломать и поработить вражеские системы или дистанционно захватить корабли или орудия.

Несмотря на хаос, Кавакс выполняет свою работу. Я с трудом справляюсь с масштабами своей собственной, и чуть не пропускаю два сверла-щупальца, угрожающих прорваться через наш нижний периметр. Я перемещаю восемь центурионов, чтобы перехватить их. К тому времени, как я возвращаюсь к ним через десять минут, сверла-щупальца уже уничтожены, но центурионы, которых я послала, чтобы остановить их, уже разбиты и обращены в бегство. Вражеская группа, ответственная за разгром, движется быстро. Их уже более двухсот человек, и они наседают на ремонтные лифты, ведущие к реактору сектора. Я бросаю в них еще людей из ближайших отрядов и наблюдаю, как их биометрические показатели сбиваются один за другим. Каким-то образом враг продолжает находить способы обходить посланные мной подразделения.

Это ты, Лисандр?

Или это другой союзник Золотых? У Золотых так много прекрасных командиров, что определить это невозможно. В туманных образах мне кажется, что я вижу чудовищного человека в черных доспехах с черепами на них.

Аякс?

Используя еще три сотни Алого легиона в качестве жертвенных агнцев, чтобы замедлить продвижение врага, я ищу резервы, которые можно было бы отправить с Бастиона 1. Все они заняты, кроме четырех тысяч моих Львиных гвардейцев в ангаре.

— Накамура, передай свою призму. Вперед. – Она бежит, пока серый офицер принимает у нее призменный обруч. — Это вражеское подразделение обошло все наши места для уничтожения и перегрызло всё, что я бросила в них. Мы сократили их до полусотни или около того. Но они уже пересекли периметр и направляются к реактору. У них всё еще есть двери и автоматические системы защиты, через которые нужно пройти, но их боевые Зеленые хороши. Ты можешь опередить их и добраться до реактора. Возьми пятьсот Львиных гвардейцев из ангаров и уничтожь их.

Она отдает честь, а затем сосредотачивается на голокамере, показывающую вражеский отряд. Она ткнула бронированным пальцем в сторону преторианца с поперечным гребнем на шлеме в виде головы дракона. Он наполовину скрыт в дыму.

— Это Флавиний, – говорит она. Ее глаза сужаются, и она указывает на большую тень в дыму. — Аякс?

— Возьми тысячу. Луна может быть с ними. Я не могу дать тебе больше, – говорю я.

— Пусть их ведет Вергилий, – говорит она. Она подзывает центуриона Львиной гвардии. — Я с вами, госпожа. Вы уже отправили Кавакса. Я больше не покину вас.

— Вергилий, ты слышал? – Он кивает. — Тогда иди. Удачной охоты.

Он отдает честь и уходит. Я смотрю на Накамуру, слегка раздраженная тем, что мне противоречат, пока она возвращается к своей призме.

Виктра наконец прорывается сквозь помехи.

— Виргиния... держит... наших. Рат... Вотум пропал.

— Диомед... – голос Чара.

— Повтори, Чар.

— Диомед... направляется к Фобосу.

— Принято. Сохраняйте единство флота.

— Но... Фобос.

— Флот важнее, – говорю я. — Выиграйте свою битву. Мы справимся со своей.

Я начинаю понимать, что мы не справимся, но ампутации в полевых условиях лучше всего делать без консультации с пациентом. Мой отец сказал это однажды. Тогда мне это показалось гротескным.

— Сенсоры засекли Рата и Вотума? – спрашиваю я у своих Синих.

— Масса Светоносца создает помехи для наших приборов, – отвечают они.

Я раздумываю, затем вызываю Кавакса, чтобы предупредить его о возможном вражеском подкреплении. Ответа нет, поэтому я велю своим Зеленым продолжать попытки и снова погружаюсь в свою боевую призму. Не прошло и пяти минут после ухода Вергилия, как я вынуждена послать еще Львиных гвардейцев, чтобы поддержать Алый легион в шахтах, ведущих к генератору щита сектора. Осталось пятнадцать сотен. Потом тысяча, когда я отправлю еще пятьсот. Затем остается всего пять сотен, когда еще один авангард преторианцев прорывается через Алый легион на сорок пятом уровне.

Я держусь за последние пять сотен. Я чувствую, что ситуация меняется. Наша численность изматывает элитный авангард. Даже раздаются одобрительные возгласы, когда Светоносец отступает под натиском наших орудий.

Я не ликую, и поэтому часто чувствую себя такой одинокой. Холидей тоже не ликует. Она подходит ближе, защищая меня, и я благодарю ее за то, что она не позволила мне отослать ее.

Это будет некрасиво.

Конечно, как только Светоносец исчезает, наши приборы запели от входящих контактов. Корабли Вотумов и Рата уже погружаются в нейтральную зону. Некоторые из этих кораблей темнеют или разваливаются на части под нашими пушками, но их переход будет легче, чем у Луны. Когда они прибывают, то останавливаются перед щитами и ждут, когда те падут.

Зная, что мы проиграем, если щиты падут, я отправляю свои последние пять сотен Львиных гвардейцев на укрепление генератора щитов. Они продержались всего три минуты, когда враг прорвался сквозь Львиных гвардейцев, которых я уже отправила с Вергилием.

Если эту группу возглавляет Лисандр, то он только что ударил меня в живот.

— Скажи Каваксу, чтобы отступал. Щит вот-вот упадет. Он беззащитен, – приказываю я. Удивительно, что моя тысяча человек не остановила эту группу. Мои Львиные гвардейцы – одни из лучших марсианских Серых, но против преторианцев они мрут как мухи. Через несколько минут Лисандр наносит настоящий удар, когда над сектором окончательно падает щит, а Вотум и Рат начинают собственное вторжение.

— Кавакс уже отступил? – спрашиваю я своих Синих.

— Мы передали приказ, правительница. Он не ответил.

Тошнота охватывает меня. Я пытаюсь отвлечься. Не получается. Если Кавакс жив, он оторвется от своей битвы с преторианцами на поверхности – битвы, которую он выигрывал, – и увидит корпуса Вотума и Рата, к которым прибывает подкрепление. Он подумает: если бы у него было еще двадцать минут, он бы навсегда покончил с Гвардией. Наша численность поглотила бы их авангард внутри Фобоса. Мы бы победили.

Что касается Кавакса, то он бы с радостью потратил на это свою жизнь. Но тратить свою жизнь из-за Луны, чтобы добиться славы? Мне хочется блевать, но враг еще долго не прекратит наносить по нам удары.

Корабли Аполлония первыми высаживают людей. Вторыми – корабли Цицерона. За ними следуют три эсминца Диомеда. Наши захватчики получат престиж в зависимости от того, в каком порядке они прибыли, и от того, какие цели – и головы – они захватят. Я смотрю на Софокла и чувствую себя такой же опустошенной, как в день смерти моей матери. Лис сидит позади меня. Он качает головой, словно спрашивая меня, почему все незнакомцы в комнате так обеспокоены, и, что еще важнее, когда вернется Кавакс.

Я борюсь с желанием застонать от отчаяния, когда подкрепление Минотавра обрушивается на подразделение Кавакса. Я думаю о том, как скажу Ниобе, что напрасно потратила ее мужа, как скажу сыну, что Кавакса больше нет, и от этого мне хочется умереть. Мы ничего не можем сделать, чтобы помешать им усилить Луну.

Что бы сделал Дэрроу? Сражаться и проливать кровь, пока не появится возможность уничтожить врага, а если такой возможности нет – сражаться насмерть.

Пришло время отступать.

Я выхожу на общую частоту.

— Все легионы, это ваша правительница. Враг закрепился на суше. Разъединиться. Начать боевой отход в Секторы 2 и 8. Сектор 1 не удержать. Если вы останетесь, то окажетесь без поддержки и будете отрезаны. Если мы удержим их во Втором и Восьмом, то сможем удержать и луну. Конец связи.

Софокл тревожно воет. Голос Накамуры спокоен, но встревожен.

— Моя правительница, пришло время эвакуировать вас. Бастион 1 будет отрезан при отступлении.

Я не обращаю на нее внимания.

— У меня есть работа.

— Моя правительница, военные корабли Вотума сбросили на Бастион 1 сверла-щупальцы. Я не позволю, чтобы ваша жизнь снова подвергалась опасности.

— Ядро – это спасательная капсула. Мы сможем сбросить его в Пустоты.

— Но если спасательная шахта будет заблокирована во время бомбардировки...

— Нас пятьсот тридцать один человек. Мы можем спасти десятки тысяч жизней в минуту. Это решающий момент. Отступлением необходимо управлять, иначе оно превратится в хаос, и мы потеряем луну и все жизни на ней. Эвакуируй Бастион, Накамура. Очисти Ядро от всего ненужного. Скажи мне, когда наше окно закроется. Тогда мы начнем высадку. И кто-нибудь, пожалуйста, позаботьтесь о лисе.

Я разминаю шею, встряхиваю руками и погружаюсь в координацию отступления. Мой отец гордился бы мной. Я поступаю логично, а не гуманно – жертвую обычными солдатами, чтобы замедлить врага и спасти наших выдающихся бойцов. Холодная сортировка жизни требует от меня такой концентрации, что только когда Накамура хватает меня за плечо, я понимаю, что сигналы тревоги на Ядре уже пищат, и пищат не меньше минуты.

— Нам нужно снижаться. Эти сверла-щупальца почти пробили внешнюю броню.

— Еще минута.

— Я дала вам двадцать.

Двадцать? Неужели? Время потеряло всякий смысл. Я смотрю на форму пирога Сектора 1 – широкая часть на поверхности, кусочек там, где он встречается с Лощинами, – и понимаю, что сделала всё, что можно. Пока что враг находится в пределах сектора. Большинство наших сил бежало в сектора, соседние с Первым – либо во Второй, либо в Восьмой. Я киваю Холидей, чтобы она запустила последовательность сброса Ядра.

Зеленый вызывает:

— Дракенджагер легата Телемануса на связи!

Меня охватывает облегчение.

— Соедините его.

Красивое, мокрое от пота лицо заполняет Ядро. Безумные, покрасневшие глаза смотрят слишком пристально, чтобы чувствовать себя комфортно. Это не Кавакс. Это Аполлоний ау Валий-Рат.

— Война, аллилуйя смертным. – Он издает звук, похожий на звук человека, которому делают массаж ног. — Львиное Сердце. Я сломил твоего чемпиона. Теперь я пришел за тобой.

Лабиринт

26. Виргиния. Лабиринт

Я думаю о том, как Кавакс ломается в бронированных руках Минотавра, и мне хочется закричать, пока Холидей организует выброс Ядра. Оцепенев, я сканирую дисплеи, надеясь увидеть доказательства того, что Виктра жива, что она успешно сражается на полюсе. Я не получаю ничего, кроме старых данных, показывающих ожесточенное сражение. Кружатся рипвинги. Столичные корабли бьют друг друга с близкого расстояния. Создатель пыли Гелиоса сражается с Пандемонией. Я не узнаю, что произошло, пока не доберусь до своего запасного командного центра в Лощинах.

Оранжевый гудит:

— Всему персоналу занять позиции для сброса Ядра. Разорвите оборону. Линии соприкосновения отсоединены. Сброс через двадцать... девятнадцать...

— У кого лис? – спрашиваю я.

— У меня, моя правительница! – говорит крепкий Алый Львиный гвардеец по имени Глаукус. Переноску Кавакса прикрепили к броне Глаукуса на спине. Мужчина опускается на колени и пытается заманить лиса в внутрь. Софокл напуган и отказывается вылезать из-под консоли. Каждый раз, когда его пытаются взять на руки, он уворачивается. Холидей решает эту проблему раньше меня. Она ложится на спину, кладет на грудь паек и похлопывает его, пока Софокл не перебирается к ней, чтобы откусить кусочек и улечься в уголке подмышки. Холидей укладывает его в переноску на спине Глаукуса.

— Пять...

Я держусь рядом с Оро. Он выглядит таким хрупким рядом со мной без доспехов. Ядро содрогается и наклоняется.

— Что это было? – спрашиваю я.

— Седьмая экзо-связка разорвана! – объявляет Оранжевый. — Их лучевики повредили тепловую оболочку Ядра.

Это значит, что следующий лучевик упадет прямо на поверхность Ядра, и его тепло передастся, перегревая воздух внутри Ядра.

— Сбрасывайте. Сейчас же.

Огромное, непроницаемое Ядро начинает падение к выходной шахте.

А затем останавливается и уходит в никуда.

Все экраны гаснут. Внутренности Ядра начинают быстро нагреваться. На металле над нами расширяется зрачок красного света. Пот льется по лицам Синих и Зеленых. Кожа на моем лице начинает зудеть. Становится только жарче. Я поднимаю шлем. Из всего состава Ядра броня есть только у моих телохранителей, а теперь еще и у Софокла в переноске. Пот начинает стекать с лица Оро.

— Виргиния... – шепчет он, когда его слюна превращается в пар. — Лучевик, должно быть, расплавил шахту...

Температура снаружи моего костюма ползет вверх. Затем она удваивается и снова удваивается. Синие и Зеленые начинают кричать от жары.

— Аварийные лифты! – приказываю я. — Всем к аварийным лифтам. Бронированные последние!

Холидей и мои Львы не слушают. Они втаскивают меня на руках и прокладывают путь к лифту через снующих техников и команды. За их бронированными плечами я вижу Оро, который пробирается к нам, его глаза вылезают из глазниц. Техники спотыкаются, их руки прилипают к металлическим консолям, когда они пытаются устоять на ногах.

— Нам нужен Оро! – кричу я.

Силы Оро иссякают. Он падает на колени. Его легкие, обожженные паленым воздухом, издают нечеловеческий визг. Холидей выбегает в последнюю секунду и тащит его к лифту. Обожженная кожа Оро отслаивается, и Холидей теряет хватку. Она падает. Глаукус и еще один Лев бросаются к Холидей и затаскивают ее в лифт за мгновение до того, как его двери с грохотом закрываются.

Тишина.

Лифт опускается. От наших доспехов идет пар.

Холидей всё еще держит кожу предплечья Оро. Она аккуратно кладет ее на пол и приказывает проверить оружие. Я смотрю на кожу. Я задержалась здесь слишком долго. Это моя вина. Добавлю это в список. Но я справилась с отступлением. Я спасла жизни, только не в Ядре. Мы можем сдержать это вторжение.

— Лифт доставит нас к аварийному трамваю, откуда мы сможем перебраться на Бастион 2, – говорит мне Холидей. — Мы справимся.

Я киваю, но вскоре лифт начинает замедляться. Она проверяет его системы.

— Дай угадаю. Шахта заблокирована, – ворчу я.

— Система говорит, что там, внизу, завалы. Возможно, мы сможем проскользнуть мимо них, но лифт не сможет.

— Давайте попробуем. Выходим из лифта.

Я включаю свои гравиботы и чувствую неприятную дрожь в ногах. Все тридцать моих охранников тоже активируют свои гравиботы.

Пара Львов открывает люк в нижней части лифта и исчезает из поля зрения, чтобы разведать путь. Мы слышим сначала звуки импульсных перчаток, затем сообщение о контакте с противником. Сигналы Львов затихают. Там внизу не завалы. Я заглядываю в дыру и вижу металл, сверкающий в темноте внизу, и быстро поднимаюсь. В темноте раздается звук горна.

— Минотавр, – бормочу я. — Вниз – не годится. Всем выйти наверх. Сбросьте на них лифт.

— Если мы покинем шахту сейчас, то окажемся в центре Бастиона, – говорит Холидей. — Они могут отрезать нас, если...

— Предпочитаешь спуститься? – спрашиваю я.

— Поднимаемся, ребята!

Холидей открывает верхний люк, и мы вываливаемся из лифта. К тому времени, как я выбираюсь, мои Львы открывают дверь на уровень выше. Раздается выстрел, но они кричат «Чисто!», и я проскакиваю внутрь. Трое Серых в космической броне Вотумов лежат, умирая. Холидей добивает их, а Глаукус взрывает лифт позади нас. Он с воплем несется вниз по шахте.

Мы с двадцатью восемью Львами несемся по коридорам Бастиона. Дисплей моего шлема показывает тактическую карту. Сенсоры Бастиона сообщают, что враги проникают сюда через несколько уровней. Я убираю лезвие в потайную кобуру и беру винтовку. Моя броня идентична броне моих телохранителей, и не зря. Для врага я – главный приз. Будь проклят этот лифт. Будь прокляты эти сверла-щупальца.

Я на ходу информирую своих телохранителей о ситуации.

— Мы отрезаны с востока и запада. Враг наступает. Рат и Вотум. Поскольку крепость эвакуирована, ничто не может остановить продвижение врага, кроме автоматической обороны. Нам грозит опасность быть отрезанными. Мы можем маневрировать в стороны, но нам нужно спуститься вниз. Добраться до Лощины. Лучший вариант – вертикальная шахта D. Если она заблокирована, попробуем шахту B.

Я уже готовлю запасные варианты на случай, если мои планы провалятся один за другим. Я переключаюсь на частоту телохранителей, чтобы услышать, как Холидей добавляет:

— Ее безопасность – ваш единственный приоритет. Если вы ранены и не можете идти в ногу с ней, вы останетесь позади.

— Ни за что, – огрызаюсь я. — Мы в меньшинстве. Они окружат со всех сторон, но это гончие славы. Они будут соревноваться друг с другом, чтобы заполучить меня. Мы не они. Мы прайд. Мы убиваем вместе, мы работаем вместе, мы выживаем вместе. Они пришли на охоту, но забыли: hic sunt leones[1].

— Hic sunt leones! – вторят они, и мы стучим по металлу.

* * *

В коридорах царит напряженная тишина, которая сменяется случайными и интенсивными вспышками кинетического насилия, а затем отступлениями, безумными рывками и странными припевками, когда прятки в туалетах, стратегических комнатах и даже на кухне становятся моментами крайнего ужаса. Это танец, и враг понимает, что нас так же трудно поймать, как жирного угря.

Но, к сожалению, это не пара рук, хватающих нас с транспортов с войсками. Они вот-вот превратятся в очень большую сеть.

Мои двадцать восемь Львов крепче, лучше оснащены, лучше обучены и лучше ведомы Холидей, чем способные, но стандартные легионеры Вотумов. С другой стороны, люди Аполлония – марсианские ветераны, закаленные в боях и покрытые боевыми шрамами. И для них охота на меня – дело личное. Многие из них были из легиона Августусов. Легиона моего отца. Он не терпел дураков. Как и двенадцать лет войны.

Какими бы способными ни были мои Львы, они погибнут, если мы не выберемся.

Но меня не убьют. Меня закуют в цепи и протащат по улицам во время триумфа Луны.

Сначала Зеленые Вотумов отключают электричество. Наши перестрелки вспыхивают в темноте. Мы бьем как молния, прикрываем отступление и раз за разом исчезаем на станции, всегда пытаясь найти брешь. Мы бьем, когда нужно, прячемся, когда можем, но в основном мы бежим, скрываясь из виду в плащах-невидимках.

Мы бежим всё дальше и дальше.

Двери работают на местной энергии, и я сохраняю контроль над ними с помощью своего импланта правительницы. Мы разделяемся с полдюжины раз. Это сбивает с толку их преследование, но они начинают соображать. Перекрывают вертикальные шахты. Сформировывают жесткую оборону на нижних уровнях, которые мы не сможем пройти. Устанавливают лучевые щиты[2], ловушки, автоматические пушки. Мины.

Мы сворачиваем в коридор, убегая от приближающегося рога Аполлония, и Лев просто исчезает у меня на глазах. Как будто у него даже не было брони. Я даже не знаю, что его убило. Последнее, что я вижу, это как одна из его ног кувыркается по коридору.

Через несколько минут, тяжело дыша, я стою на коленях в темноте комнаты отдыха I Алого легиона, где в аквариуме копошатся медузы. Медузы красные, мрачные, как нога того несчастного мертвого Льва. Его звали Арминий. Ему нравилась одежда. Он хотел создать свой дизайн. Он собирался использовать свою пенсию, чтобы открыть линию одежды. Я собиралась дать ему стартовый капитал. Он не знал.

— Движение в коридоре, – говорит Глаукус и отзывает свой дрон. — Это Холидей.

Холидей и шесть Львов бесшумно проскальзывают в комнату отдыха.

— Сработало? – спрашиваю я.

Из доспехов Холидей валит дым.

— Они купились. Вотум считает, что мы на два уровня выше, идем на восток к безопасным трамваям. Дроны говорят, что шахта D чиста.

— А Аполлоний?

— Его люди в основном застряли с Алым легионом в битве за Сектор 2. Нам удалось поговорить с офицером связи. – Я не спрашиваю, как. — Офицер сказал, что Кавакс жив. Аполлоний сломал ему позвоночник, а затем отправил в тыл в качестве приза.

Он жив. Слава Юпитеру. Я выдыхаю с облегчением. Пленник, зато живой.

Я стараюсь отбросить все тревоги, пока мы ждем возвращения второй команды, которую я отправила в комнату отдыха. Когда они возвращаются, то несут два куполообразных рюкзака.

— Плащи и лезвия? – спрашиваю я.

Они кивают.

— Двадцать и пятнадцать. И еще ночная оптика.

— Зачем они нам? – спрашивает Холидей.

— Для страховки, – отвечаю я.

Раздается треск интеркома.

— Августус, это Цицерон ау Вотум. Ты отрезана от своей армии. Ты окружена. Из Бастиона нет выхода. В капитуляции нет ничего постыдного. В этом больше достоинства, чем в том, чтобы быть выслеженной и убитой, как животное. Аполлоний преследует тебя в этот самый момент. Луна – не Аталантия. Он согласился признать Республику как действующий субъект. Если ты сдашься мне, тебе будут предоставлены все права, соответствующие твоему положению главы государства. Твои люди будут также...

Я дважды щелкаю языком, и мои Львы удаляются.

Цицерон начинает волноваться. Я тоже. Мы уже час не видели самого Аполлония. Плохой знак.

В коридорах тихо, темно. Наши раненые пока не задерживают нас. Пока их пятеро. Двое пострадали от самого Аполлония, и он даже не успел их добить. Раненые подкрепляются холодным огнем лучшего боевого коктейля Республики: Мьёльнир-6. Я останусь трезвой. Мьёльнир-6 притупляет эмпатию. Если бы я ее потеряла, то послала бы тех, кто остался от моих телохранителей, отвлечь внимание, чтобы я могла выскользнуть сама. Ради Республики.

Так бы поступил Адриус. Или мой отец. Но не я.

Не сегодня.

Мы двигаемся медленно и осторожно, и нам удается добраться до одного из многочисленных входов в танковые гаражи, в которых находится шахта D на тринадцатом уровне, не столкнувшись с врагом. Мы так близко. Холидей включает свой плащ-невидимку и вместе с тремя Львами пробирается вперед в темноту. Я слышу рокот рельсотрона. Бульканье. Холидей возвращается с красным ножом. Дроны были правы. Чисто, если не считать нескольких техников Вотумов, пытающихся взломать управление гравилифтом, чтобы лучше перемещать войска.

Я киваю.

В тяжелой броне мы как можно тише входим в ангар. Три Льва открыли дверь лифта на несколько метров. Это большая дверь – тридцать метров шириной для танков. Мы формируемся вокруг Львов. Холидей запускает в темноту дрон. Я смотрю на его изображение на своем дисплее. Шахта выглядит чистой, даже в тепловом режиме. Конец шахты находится глубоко под луной, но всё еще в пределах Сектора 1, напоминающего пирог. Она не вернет нас к нашим линиям в Лощинах, но приблизит нас к ним.

Холидей замечает что-то, чего не замечаю я, и дает команду развернуть нанопровод через устье входа в лифт. Они натягивают дюжину нитей почти невидимого полиенового волокна. Небрежно, словно проверяя дверь на наличие ловушек. Ее дрон все еще рыщет по шахте, пока она фиксирует то, что привлекло ее внимание: холодные пятна, расположенные по окружности шахты тоннеля в двухстах метрах ниже. На несколько градусов ниже, чем окружающий металл. Их несколько десятков. Заглушенные плащи-невидимки. Одни из лучших. В туннеле полно солдат. Это ловушка.

Наверняка Аполлоний. Он не знал, на какой уровень мы попадем, но каким-то образом знал, что эта шахта – наш выход. Я думала, что достаточно рандомизировала наше перемещение.

— Я улавливаю сигнал. Стазис-поле. Возможно, в шахте. Если мы упадем, то будем заморожены прямо над ними. Мухи в янтаре.

Я разглядываю темноту гаража позади нас через линзы в задней части шлема. Он наблюдает за нами прямо сейчас. Может, посылает людей обойти нас с фланга. А может, придет сам.

— Почему они ничего не предпринимают? – спрашиваю я.

— Они не знают, кто из нас ты. Лучше, если мы будем мухами в янтаре.

То есть они не знают, кого из нас не следует убивать, и они достаточно уважают качество моих Львов, чтобы понять, что им придется убить большинство из нас. Значит, Аполлоний всё-таки пытается взять меня живой. Неужели Луна сделал его командным игроком?

— Давайте набьем им морды и разбежимся. – Холидей кивает в сторону проходов наверх. — Идите через инженерную. Приготовим эту шахту. У нас есть другие варианты.

— Есть другой вариант. У нас есть сеть?

— У нас их две.

— Львы, Кавакс захвачен. В его в голове секретная информация, и он наш друг. Многие из вас знают его. Многие из вас присутствовали на его именинах. Мы сможем вернуть его только в том случае, если у нас будет равноценный пленник для обмена. И у нас есть шанс взять его здесь. – Они отвечают хором утвердительных радио-щелчков. — Он не должен заподозрить ловушку. Холидей, ты твоя очередь.

— Я использую дрон, – говорит Холидей. — Как только они двинутся, ложный отход, первый прайд в зыбучие пески. Второй прайд – огневая поддержка. Третий прайд охраняет двери ангара. Не попадитесь под удар с фланга. Выход – инженерный. Правительница, вы в тылу.

— Нет. Я в первом прайде. А вам, возможно, понадобятся мускулы.

Холидей делает паузу, но не спорит.

— Не доставайте свое лезвие.

Я киваю, готовая к насилию. Холидей направляет дрон обратно в шахту и позволяет ему побольше понырять. Он направляется к одному из холодных участков. Ближе. Ближе. В шахте раздается смех. Плащ исчезает. Перед нашим далеким дроном из тени появляется голова быка.

— Нашел тебя, – говорит Аполлоний.

Вверху мигает дрон размером с муху. Должно быть, у Аполлония есть по одному на каждом уровне, ведущем к шахте.

Мы бросаем заряды и даем Аполлонию увидеть, как мы убегаем. Через заднюю линзу я наблюдаю, как срабатывают заряды. Щель в двери превращается в столб огня. Золотые, закрытые импульсными щитами, поднимаются сквозь пламя и проскальзывают в ангар вслед за нами. Прямо в нанопроволоку. Нанопровод активируется и колеблется взад-вперед, как пила, со скоростью миллион колебаний в минуту. Она проходит сквозь броню как сквозь масло. Я никогда не видела, чтобы людей разрезали на такие странные точные блоки из мяса и металла, как первые трое, встретившиеся с проводом. Следующие двое пробиваются сквозь нее и преследуют нас. Затем вбегает Аполлоний в сопровождении Серых.

— Сейчас, – приказывает Холидей, и мои Львы поворачиваются к врагу и открывают огонь как один по целеуказателю Холидей. Первый Золотой распадается на части, когда мы с двадцатью пятью меткими стрелками сходимся в одном огне. Лев рядом со мной отшатывается назад, его руки ломаются, как прутья, когда в него попадают из импульсной перчатки. Холидей нацеливается на следующего Золотого. Как и двадцать четыре винтовки. Он уничтожен в пяти шагах от нас. Металл отскакивает от наших щитов. Одна из его ног попадает мне в плечо.

И всё это за четыре секунды. Это позволило Аполлонию подобраться ближе.

Второй прайд открывает огонь по Серым, вырывающимся из шахты, и Аполлоний бросается на мой прайд. Мы отступаем назад, как зыбучие пески, чтобы принять его. По нашему плану, шестеро из нас должны поливать его огнем, двое – стрелять сетями, а двое – развернуть щитовой купол.

Что-то идет не так. Это происходит слишком быстро и слишком близко, чтобы понять, что именно. Одного из Львов разрезает пополам. Его выпущенная сеть развевается над головой, как простыня на ветру. Другой Лев сбивается с ног. Я вижу Аполлония, несущегося ко мне в вихре темно-фиолетового металла. Я успеваю сделать два выстрела, прежде чем он оказывается на мне, как брыкающаяся лошадь. Не глядя, он врезается в меня плечом и отрубает Льву руку. Он не знает, кто из них я. Его удар плечом ошеломил меня, но он ожидал, что это вырубит меня. Я не Серая. Он смотрит в другую сторону, собираясь убить нашего последнего Льва из сетевого пистолета.

— Холидей, телохранитель.

У Аполлония тоже есть камеры в задней части шлема. Я достаю спрятанное лезвие. Моя рука привлекает его внимание, как кровь привлекает левиафана. Он поворачивается, воплощая собой ужас и металл.

— Да здравствует Львиное Сердце, – мурлычет он.

Его гигантское лезвие рассекает еще одного Льва, когда тот направляется ко мне. Оно сверкает прямо перед моим шлемом, защищенная сияющей синей эгидой. Холидей. Я пользуюсь моментом, ныряю низко, как учил меня Дэрроу, выхватываю лезвие и вонзаю копье Аполлонию в левое колено. Он не издает ни звука. Он бьет меня головой по макушке шлема, и мой дисплей вылетает.

Я падаю прямо на пол. Наш ловец стреляет. Сеть захватывает Аполлония и бьет током по его броне. Его лезвие оказывается в ловушке, но одна из его рук – нет. Он берет мое лезвие со своего колена и освобождает себя. Я вскакиваю на ноги и вижу, что купол щита поднят. Радужный полукупол выступает из спины Льва. Он заканчивается в полуметре над полом. Если он столкнется с полом, то взорвется, как бомба. Лев должен остаться в вертикальном положении и не вступать в бой.

Аполлоний заперт в щите вместе с восемью из нас.

Его люди снаружи, сражающиеся с другими моими Львами, приходят в ярость, видя, как рискует их командир. Холидей и два Льва стреляют в Аполлония на полном ходу. Его щит с грохотом разрушается. Он выпускает из рук мое лезвие. Оно вылетает из-под купола. Мои Львы набрасываются на него и сбивают с ног. Глаукус сковывает левую руку Аполлония. Другие хватают его за правую руку. Я изо всех сил бью его по коленям. Он подпрыгивает и падает на спину. Лев топчет его руку и выбивает из-под купола огромное лезвие. Я помогаю зафиксировать его ноги.

Теперь у нас есть шанс.

Холидей бросается вперед со своим мизерикордом. Оружие похоже на рукоять кинжала с двумя цветными концами и без лезвия. При зажатии черного конца магнитный заряд в рукояти выталкивает сверло из обедненного урана с фасонным зарядом. Если зажать красный конец сверла, в нем окажется достаточно транквилизатора гемантуса, чтобы усыпить грифона. Это новое оружие, дешевое в массовом производстве, и предназначено оно для рыцарей, облаченных в доспехи, которые стоят столько же, сколько снаряжение для целого легиона. Как у Аполлония.

Аполлоний видит, что мизерикорд приближается, и бросается на нас. Я едва могу контролировать одну из его ног. Лев хватает его за рога и ставит ноги на плечи Аполлония, чтобы удержать его для Холидей. Аполлоний скрывал свою истинную силу. Он рывком опускает шею и оттаскивает Льва на Холидей. Мизерикорд вонзается в плечо мужчины, и Лев понимает, что он мертв. Эта доза предназначалась для Золотого. Аполлоний откидывает голову в сторону и вонзает один из своих рогов в живот Холидей.

Глаукус кричит в гневе и выхватывает пистолет. Он выпускает полную обойму в шлем быка. На металле появляются вмятины. Пряжки. Глаукус стреляет снова, и я вижу, как пуля пробивает шлем у щеки. Аполлоний мычит, и его голова откидывается в сторону от Холидей. Кровь и зубы вылетают из дыры в бычьем шлеме. Стоя на коленях над Аполлонием, Холидей достает запасной мизерикорд и вгоняет его в горловую броню Аполлония.

Он не срабатывает. Лимон.

Она вбивает его снова и снова. Не получается. Оба конца. Мое сердце замирает. Затем я шатаюсь, когда Аполлоний стреляет ботинками. Мы ударяемся о купол со звуком гонга. Нас почти сносит. Мои Львы снаружи не могут больше сдерживать его войска. Всё еще удерживая его за ноги, я отдаю приказ убить его. Холидей вставляет винтовку в отверстие в его щеке.

Затем я слышу грохот. К нам катится круглый металлический шар.

Аполлонию не нужно было освобождаться. Просто его было достаточно сложно уложить, чтобы произошло нечто подобное.

Граната закатывается под купол-щит и взрывается. Сила удара отбрасывает меня в сторону. Ошеломленная, со звоном в голове, я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги. Но среди стонущих бронированных тел поднимается самое крупное. Я подхватываю Холидей и призываю к отступлению.

[1] лат. – Здесь обитают львы

[2] Ориг. particle shields

Достойная смерть

27. Виргиния. Достойная смерть

Оставляя за собой следы крови и машинной жидкости, мы бежим из инженерного цеха в боковой трамвайный туннель. Машина мертва. Мы бежим со всех ног в течение двух минут. Аполлоний следует за нами. Больше никаких звуков горна. Никаких насмешек. Он хочет убить нас.

Он был у нас в руках, но мы не смогли довести дело до конца. Мы оцепенели от шока. Львов осталось восемнадцать. Все ранены. Десять из нас, включая Холидей, не смогли бы бежать без боевого сока или своей экипировки. Глаукус подобрал мое лезвие. Я забираю его у него и похлопываю по переноске. Бедный Софокл.

— К черту шахту, – говорю я. — Мы прокатимся на этом дерьме.

— Если мы вообще доберемся до санитарной зоны, – с сомнением говорит Холидей. Рана в кишечнике начинает ее тормозить. Мы с Глаукусом помогаем ей.

Цицерон, похоже, тоже знает, где мы сейчас находимся. Он протискивается внутрь. Я чувствую, как сжимаются его силы. Перетекают с других уровней. Мы никогда не достигнем санитарной зоны. Мы не можем ни спуститься, ни подняться. Нам нужна помощь. Температура в зале Бастиона, которую я постепенно повышаю, перевалила за девяносто градусов по Фаренгейту. Кроме того, у нас всё еще есть сумки со снаряжением, которые я приказала Львам забрать из оружейной. У нас все еще есть шанс. Но он не очень хороший.

Мы не можем приблизиться к санитарной зоне. Поэтому, когда враг приближается, я веду своих Львов в комнату для летной подготовки, как можно ближе к гауптвахте. Харкая кровью, Холидей подпирает Льва, лишенного ноги, и вкладывает ему в руку пистолет. Ее шлем снят. Ее лицо бледное и вспотевшее.

— Мы оставили кровавый след. Мы сможем продержаться здесь. Выиграть время. Вы не пострадали. Возьмите плащ-невидимку и выскользните, – говорит Холидей. Она не может поднять левую руку. Ее плечо тоже прострелено, но меня больше беспокоит рана от рога. — Мы подвели вас в День Красных Голубей. Позвольте нам искупить...

Она выглядит подавленной, пока я поднимаю сумки со снаряжением, которые Львы ранее принесли из оружейной. Я направляюсь к боковой двери.

— Мы рядом с гауптвахтой, – отзываюсь я. — Держите оборону и будьте готовы двигаться.

— Он предатель! – кричит Холидей мне вслед. — Он может убить вас! Моя правительница!

Я не замедляю шага.

* * *

Замаскировавшись, я прячусь в нише напротив входа на гауптвахту, когда легионеры Вотумов проносятся мимо в темноте на звуки выстрелов. Мои Львы в осаде. Золотой в блестящем шлеме и белом плаще останавливается и смотрит на дверь гауптвахты. Это Цицерон ау Вотум.

— Большая дверь, – легкомысленно замечает он.

— Это ворота гауптвахты, господин, – отвечает центурион.

— Не поправляй меня. Это дверь.

— Вы хотите, чтобы Зеленые взялись за нее?

— Не говори ерунды. Оставь их на подъемниках. Лисандру не нужны заключенные. Ему нужна правительница и эта крепость. Давайте не будем уподобляться Минотавру и бросим мяч. И всё-таки… Большая дверь. Возможно, внутри похоронены мои друзья. Мне всегда было интересно, что случилось с Меркурием. Мы выясним после ужина. Идем.

Я дожидаюсь, пока они уйдут, и бросаюсь к воротам гауптвахты. Обнаружив мой имплант правительницы, их масса погружается в пол. На гауптвахте нет охраны. По понятным причинам экстренная эвакуация не распространяется на заключенных строгого режима. Я протискиваюсь внутрь и снимаю блокировку. В полумраке светится ряд камер. Внутри их обитатели наблюдают за тем, как я подхожу с сумками.

Шестьдесят три из них – Черные храбрецы, признанные виновными в измене Республике. Это изгнанники Всеплемени, слишком виновные и слишком высокопоставленные, чтобы их помиловать. Я прохожу мимо одного за другим, пока не натыкаюсь на страшный приз в камере вдвое толще остальных. Золотые называют его Небесным Ублюдком. Я знаю его как Валдира Нестриженого. Он лежит на своей кровати, заложив руки за спину.

Мне не нравится этот человек, ни капельки.

Валдир уже был мясником-подростком, когда увидел, как Дэрроу вручает Рагнару лезвие в грязи Эгеи. Этот момент произвел на юного Валдира неизгладимое впечатление. Он влюбился в моего мужа. И я имею в виду ту любовь, которую Патрокл испытывал к сыну Пелея. Не особо разбираясь в Овидии, Валдир выразил свою любовь на языке, который знал лучше всего: превратил врагов Дэрроу в пятна. Ему стало горько, как бывает тем, чья любовь безответна, когда Дэрроу объединил его с Сефи в силовой союз, чтобы сплотить Черных.

По крайней мере, такова моя теория.

Выше и моложе, чем Дэрроу, Валдир воняет мелочностью полубога. Он поразительно красив, особенно для Черного. Его глаза глубоки и угрюмы. Его щеки исхудали и усеяны веснушками. Он покрыт мускулами, похожими на веревки, и испещрен татуировками.

Его знаменитый длинный доблестный хвост исчез. Он сказал, что сбрил его сам за день до того, как мы нашли его в одном из самых дорогих борделей Марса, окруженного Розовыми и пьяного в стельку. Но он лжец, так что кто знает. Ему должно быть стыдно. Он предал Республику ради Всеплемени, а теперь Всеплемя распалось, его лучшие войска и все корабли украдены Вольсунгом Фа. Интересно, хотел бы он оказаться вместе с Фа и его братьями-волками, уничтожающими наши склады во Внешнем Поясе, вместо того чтобы гнить здесь, в этой камере?

Похоже, он рад видеть меня так же, как и я его. Мы не чужие друг другу. Слишком часто Дэрроу приглашал его на ужин в Цитадель. Я считала, что он плохо влияет на Пакса. Возможно, я недооценивала своего сына. Может, он хорошо повлиял на Валдира. Пакс видит в Валдире достоинства, как и в Лирии. И вот я здесь. Правительница, снимающая шляпу перед предателем.

Добрые слова не подействуют на этого человека, поэтому я бросаю ему вызов.

— Ты способен смотреть мне в глаза, – говорю я. — Интересно. Посмотришь ли ты в глаза Дэрроу, когда он вернется домой?

— Тир Морга мертв, Золотая. Свободные легионы мертвы, – говорит он бездушным голосом. Он не встает с кровати. — Сефи мертва. Мое...сердце мертво. Я мертв.

Вот уж кто точно не лишен драматизма. Можно подумать, что кровать в его камере – это кушетка для обмороков.

— Дэрроу не мертв, Черный, – говорю я. — Пока мы разговариваем, он уже возвращается на Марс. – Валдир смотрит на меня. В его угольно-темных глазах разгорается робкий огонь. Я даю этому огню хороший порыв ветра. — Тебе наплевать на меня. Тебе плевать на честь, на Республику и даже на то, что эти сирены означают, что Сообщество захватывает Фобос, а Золотые придут сюда и убьют тебя, как собаку. Но я знаю, тебе не безразлично, что думает о тебе Дэрроу. Так хочешь ли ты умереть здесь и запомниться ему как подлый предатель? Или ты хочешь посмотреть ему в глаза, когда я скажу ему: Валдир достоин прощения. Валдир помог защитить Республику, свою правительницу. Пусть Валдир лыс, но доблести в нем по-прежнему хватает.

Валдир садится. Его глаза сужаются при виде повреждений на моих доспехах. Может, он и не гениален, но в нем есть та низменная хитрость, которая мне нужна.

— Бастион пал, а ты отрезана? У тебя на поножах глубокие порезы от лезвия. – Я даже не знала, что у меня есть такие. — Изготовленный фальшион.

— Она оставлена Минотавром. – Губы Валдира кривятся. — Мои телохранители попали в ловушку неподалеку отсюда. Мне нужно, чтобы вы помогли мне спасти их. Мне нужны вы все, иначе я никогда больше не увижу своего сына. – Я поднимаю сумку с плащами-невидимками, оптикой и лезвиями. — Твой ответ, Валдир? Они умирают, пока мы тратим время.

Он опускает взгляд в раздумье.

— Что ждет моих братьев?

— Если мы спасемся – свобода. Если нет – достойная смерть.

— Мне нужны доспехи.

— Новоиспеченные. Но в коридорах темно, и температура приближается к ста градусам. – Я тыкаю пальцем в плащи-невидимки. — Я слышала, во времена Крысиной войны вы называли это охотничьей погодой.

Он раздумывает несколько утомительных мгновений, затем поднимает голову с устрашающей улыбкой.

* * *

Плащи-невидимки бесполезны, когда у противника есть тепловая оптика. Но в темноте, когда воздух горяч, как человеческое тело, меньше всего хочется столкнуться с восемнадцатью свежими Черными с лезвиями, которым нечего терять, и все они выбраны и возглавлены Валдиром Нестриженым. Мне не нужно отвлекать внимание. Мне вообще ничего не нужно делать. Я предложила свою помощь. Он сказал: «Задний эшелон должен быть в тылу». Я сказала ему, где находятся мои Львы и какое направление мне нужно очистить. Затем он отправился выполнять задание.

Я знаю, как это будет сделано. Однажды я совершила ошибку, спросив Дэрроу, чем полезен всадник на грифоне в туннельных боях во время Крысиной войны. Он рассказал мне за ужином. С каждой фразой мой аппетит убывал.

— Очень трудно разбить группы бронированной пехоты без артиллерии или машин, – объяснил Дэрроу, словно рассказывая, как чистить винтовку. — Поэтому ты не выбираешь их в качестве мишени. Ты нацеливаешься на их психику. Ты нацеливаешься на их групповое мышление.

— Сначала ты посылаешь туда такого человека, как Сев или Валдир с их лучшими гулями – так мы их называем. Если ты не можешь расставить гулей заранее, они должны пробраться как можно глубже в ряды врага, прежде чем затаиться.

— Затем ты убиваешь разведчика на подступах. Жестоко. Чем больше криков, тем лучше. Это привлечет любопытство и усиленный отряд. Отряд проведет расследование. Если сможешь, сделай так, чтобы они исчезли в тишине. Ты хочешь, чтобы остальные использовали свое воображение. Чтобы командир задумался, не послать ли ему еще один отряд, а может, и центуриона.

— Затем подтверждаешь их худший страх. Дай им предсмертное песнопение – мы берем с собой записи, когда у нас нет Черных. Ты хочешь предвкушения. Ты хочешь, чтобы они были готовы встретиться лицом к лицу с известным страхом, физически, психологически. Именно тогда твои гули просыпаются и начинают убивать командную цепочку.

— Затем в тишине и быстром темпе ты приближаешь свои основные силы и стараешься ударить по ним так сильно, как только возможно. Группы могут удерживать оборону вместе. Группы могут стоять до последнего. Но в одиночку – редко. Человеческому разуму очень трудно принять смерть в одиночку. Независимо от их количества, если ты вызовешь достаточно хаоса, они будут чувствовать себя одинокими. Особенно в условиях анонимности, особенно в темноте. Как только первые сломаются, остальные почувствуют, что им разрешено последовать за ними.

Когда Дэрроу увидел мой взгляд, он не сказал того, что собирался: когда они сломаются, тогда и начнется настоящая бойня. В тот вечер он больше ничего не произнес. Я тоже. Его взгляд был устремлен в прошлое и на всё, что он видел. Мой – на будущее и на то, что нам еще предстоит.

Валдир учился у лучших.

Ожидая в темноте, я вспоминаю ту ночь, когда слышу вдалеке первый крик. Крик длится полминуты. Потом тишина. Выстрелы. Тишина. Лающие команды. Стук металлических ботинок. Цицерон выкрикивает приказы. Затем предсмертные песнопения Черных. Аполлоний призывает своих людей быть храбрыми. Цицерон вызывает подкрепление. Затем, видимо, проснулись гули, потому что начинается настоящий хаос. Это не похоже на битву. Это похоже на ночной кошмар.

Через несколько минут из ниоткуда появляется гуль. Его кожа больше не бледная.

— Дело сделано.

Я следую за гулями в тренировочный зал. За пределами других комнат есть площадка, где люди тренируются в войне. На площадке, где когда-то собрались враги, лежат только бронированные трупы, а в центре – башня крови, мятущаяся и клубящаяся. Валдир не снял плащ. Его храбрецы призывают моих Львов выйти.

Мои Львы казались такими могучими в Ядре. Они почти стыдятся, когда, прихрамывая, выходят из комнаты и видят кровавую башню и то, что натворили храбрецы Валдира. Они бросаются ко мне, защищая, и встают между мной и оставшимися храбрецами. Черные понесли огромные потери. Только десять человек сопровождают Валдира. Одиннадцать из шестидесяти трех. Валдир, должно быть, видит мое выражение лица, потому что сбрасывает плащ. Его грудь рассечена в трех местах.

— Достойная смерть, – подтверждает он о своих потерях.

— Минотавр? – спрашиваю я.

— Почти. – Он пожимает плечами. — На нем была броня. Он убил десятерых. Вотум – четверых. Оба ранены. Оба в ярости. Они перегруппируются. После этого они последуют за нами. В следующий раз они убьют нас. Мы должны бежать сейчас.

— Сюда.

Я перехожу на бег. Идти скользко.

* * *

Мы добираемся до санитарной станции, но уже слышим приближение врага. Я помогаю Холидей залезть в фекальную трубу, через которую ежедневно стекают все отходы Бастиона 1, а Глаукус и Софокл сползают прямо вниз, в темноту. Она кивает мне, и я подталкиваю ее. Она исчезает, последняя из моих Львов. Я загружаюсь и держусь за борт. Валдир и его Черные ждут с пустыми лицами. Вдалеке пищат рации.

— Это ведет к заводу удобрений. Он находится в двух шагах от Лощин, – говорю я. — Дальше нам придется идти пешком. Через гидропонные фермы. Если они пойдут по шахтам, то смогут поймать нас раньше, чем мы доберемся до Лощин. Это будет гонка по открытой местности от...

Валдир кладет руку мне на голову и запихивает меня в трубу.

Двигатель войны

28. Лисандр. Двигатель войны

С бастиона, преграждающего нам путь в Сектор 8, в меня летят снайперские пули. Деметрий, Маркус, Кибер и Друзилла открывают ответный огонь и следуют за мной, пока я уворачиваюсь от атаки, чтобы укрыться за только что прибывшим танком, который Рон использует в качестве передового командного пункта. Муравью наконец-то удалось связаться с Горацией.

Мои охранники пьют воду и ждут, пока муравей – Зеленый, ощетинившийся антеннами, подключит свой кабель к порту в моем шлеме. Рон кивает мне изнутри танка. Я киваю в ответ. У нас всё хорошо. С противоположной стороны Сектора 1 в моем шлеме появляется лицо Горации, покрытое помехами

— Горация. Докладывай, – я едва могу говорить, так пересохло во рту.

— Мы несем большие потери, но мы почти прорвались через бастион в Сектор 2.

— Отличная работа, Горация. – Я отмахиваюсь от медика, пытающегося осмотреть три дыры, которые Львиная гвардия Виргинии проделала в моем бедре, кирасе и плече. Костюм заполнил раны сгустками регенерирующей плоти, а жидкая броня свернулась, чтобы заткнуть дыры в самой броне.

Маркус пинает назойливого медика под зад.

— Он в костюме. Сгинь.

Раздаются радостные возгласы, когда колонна подкрепления звездного панциря, направлявшегося к бастиону, трусцой проходит мимо. Аякс бежит с ними, сопровождаемый дюжиной Золотых новичков. Он поднимает свое лезвие, проходя мимо меня. Я салютую в ответ. Он хотел в последний раз ударить по упрямым защитникам бастиона. В день, когда он, кажется, не может потерпеть неудачу, кто я такой, чтобы отказать ему?

Отряды преторианцев и мои домашние легионы выстроились в туннеле в ожидании падения бастиона. Мы опережаем график, но нам нужно не сбавлять темп.

— Аполлоний, должно быть, уже мчится, как кинжал, к Лощинам, – говорю я Горации. — Он рассчитывает, что мы отвлечем их подкрепление. Как только прорветесь, продолжайте наступать. Не останавливайтесь. Не сбавляйте темп. Давите до последнего. Мы тоже несем тяжелые потери, но, если мы будем продолжать натиск, Аполлоний пробьет до Лощин. Если он это сделает, сектора обрушатся каскадом.

— Диомед всё еще в темпе?

— В темпе? Он его задает. Если бы у нас было десять таких, как он, мы бы уже обедали в Эгее.

Я преувеличиваю, но ненамного. Рыцарь Окраины – непревзойденный профессионал. Он присоединился к моей атаке, как и обещал, и не выбрал в качестве мишени такой славный приз, как комплекс Юлии или сами верфи. Вместо этого он отправился за цистерной с водой и затопил реактор, чтобы отключить всю энергию на всем Бастионе. Затем он взял на себя кредо дня – скорость, инициатива, шок – и вернулся на поверхность луны, чтобы вместе со своей фалангой устроить еще больший хаос в тылу врага в Секторе 6. Он остался без поддержки и погибнет, если я не доберусь до него, но это была его идея, и он ни разу не удосужился проверить, как далеко я нахожусь. Я сказал, что встречусь с ним в Секторе 6 в назначенное время, и он верит, что я это сделаю.

— Если мы будем двигаться такими темпами, я соединюсь с Диомедом чуть больше, чем через час.

Горация желает мне удачи и отключается. Я снимаю шлем, и Маркус протягивает мне шланг с водой. Я пью воду и вижу, что мои преторианцы тоже получили ранения. Львиная гвардия была суровыми ублюдками. Тем не менее мы прорвались сквозь них и вывели из строя реактор щита Сектора 1. С Аяксом, Кибер, Роном и его старой гвардией в моем двухсоттысячном отряде больше талантов, чем я когда-либо видел в таком маленьком подразделении. Я выполняю свою часть работы, но я не Ахиллес. Это не моя роль.

Слышен рев моих преторианцев и домашних легионов. Я выглядываю из-за танка. Аякс вскарабкался по обломкам пролома и снес последние республиканские звездолеты, блокирующие его. Он прыгает в сторону, и наши звездолеты вливаются через бастион в Сектор 7. Скандируя мой боевой клич, легионы бегут следом. Аякс отдает честь преторианцу внизу, который оказывал ему огневую поддержку.

— Черт, – ругается Маркус, восхищенный игрой Аякса.

— В самом деле? – говорит Деметрий. — Боевая машина.

— Он, конечно, мудак, но... черт.

— Просто ему нужна была подходящая машина, вот что.

Медик тоже наблюдает за Аяксом, вероятно, готовый приставать и к нему. Только Кибер не наблюдает за Аяксом. Она прислонилась к танку, ее глаза ягуара прищурены.

Маркус поворачивается ко мне.

— Господин, если он не убьет тебя, мы можем его оставить?

— Думаю, это можно устроить, – говорю я и смотрю, как Аякс летит назад. Он приземляется с грохотом.

— Воды? – спрашивает Друзилла.

Аякс берет шланг и пьет полминуты. Закончив, он сплевывает.

— А они говорили, что это место станет второй Крысиной войной. – Он указывает на моих охранников. — Вы четверо. – Они ждут оскорбления. — Эта огневая поддержка. Вы заслуживаете статуй.

— Тринадцатый, – только и говорят Друзилла, Деметрий и Маркус, но это звучит скорее, как очевидное. Такой рыцарь, как Аякс, раскрывается только тогда, когда он может закрыться. Для этого нужна хорошая огневая команда.

— Твоя мать учила нас, господин, – добавляет Маркус. Это шокирующе милосердно, но не настолько, как когда он говорит:

— Ты – лучший замыкающий, которого мы видели.

— После нее? – спросил Аякс, раздражаясь.

— Точка. – Когда-либо.

Аякс опускает глаза, кивает и поворачивается ко мне, глубоко тронутый. Он не знает, что делать с этим комплиментом. Медик начинает приставать к Аяксу. Кибер поднимает винтовку и стреляет медику в голову. Мы все ошеломлены. Кибер подходит к медику и раскрывает руку, чтобы показать спусковой механизм.

Террорист-смертник. Он ждал, когда Аякс взорвется.

— Как ты узнала? – шепчу я, всё еще немного ошеломленный.

— Не знала. Нутро, – говорит она.

Аякс даже немного раздражен ею.

— Я обязан тебе жизнью.

— Тринадцатый. – Она кивает мне, подразумевая, что Аякс в долгу передо мной, потому что она из XIII легиона Драконов, и XIII легион Драконов – это продолжение меня. Она смотрит на трех других преторианцев со странным выражением на лице.

— Давайте вернемся к этому, – говорю я. Мгновение спустя Рон выходит из танка. Я вхожу. Он не выглядит счастливым.

— У нас проблема. – Он делится сообщением с места нашей посадки на поверхности луны. Потрепанный вражеский дредноут ведет перестрелку с нашими кораблями и удирает в сторону безопасного Сектора 3. — Это Пандемония.

Аякс чувствует напряжение и закрывает вход в резервуар позади меня.

— Я думал, Юлия привязана к полюсу...

— Так и было. Она только что прорвалась и сбросила свой собственный Дождь. Вот. – Его палец оказывается между силами Горации и Бастионом 1.

— Сколько она сбросила? – спрашиваю я.

— Столько, сколько они смогли за минуту. Двадцать тысяч? Больше?

Я хмурюсь.

— Эта женщина безумна, но храбра. Надо отдать ей должное. И всё же я не вижу проблемы. Вот почему мы держим Цицерона в резерве. Пошлем его из Бастиона 1, чтобы он отрезал ей путь.

— Цицерона нет в Бастионе 1, – говорит Рон. — И его авангарда тоже нет.

Я оглядываюсь на Аякса. Он ошарашен. Я уже вызываю Цицерона с помощью мощных антенн танка. Вскоре на экране появляется его лицо. Он летит. Он не должен лететь.

— Цицерон, где ты?

— Не могу говорить. Мы на хвосте у Августус. Она бежит через сортиры.

Я замолкаю. Аполлоний должен был захватить Виргинию. Такова была его цена за публичную поддержку моей операции.

— Цицерон, сколько у тебя людей?

— Мой авангард, конечно, – он продолжает. — Я знаю, что ты злишься, но я не позволю марсианину присвоить себе славу. Этот день стал возможен благодаря Меркурию. Его народ и его честь не должны играть вторую скрипку перед таким тщеславным безумцем, как Минотавр.

Я закрываю глаза, слишком рассерженный, чтобы говорить, и слушаю, как мои войска вливаются в Сектор 7. Еще мгновение назад это были звуки победы. Как всё меняется в мгновение ока.

— Он погубил нас, – говорит Аякс. — Жадный маленький ублюдок...

Я могу наорать позже, но исправить ситуацию можно только сейчас.

— Цицерон, вызови Аполлония.

С неохотой он повинуется. Аполлоний в ярости. Так и должно быть. Цицерон вмешивается в его операцию. Я отключаю их связь.

— Патриции, мы сможем возложить вину на ответственного позже. Вам обоим нужно прекратить преследование и повернуть назад. Юлия уже на подходе. Она в тылу у нас. Мы полагаем, что у нее есть легион Пегаса и она направляется к вам. – Аполлоний уже отдает приказ разворачиваться. Цицерон всё еще не понимает опасности. — Цицерон, ты, скорее всего, нарвешься на контратаку, идущую со стороны Лощин. Они замедлят тебя, а потом на тебя сзади обрушатся Виктра и единственные войска Свободных легионов, не убитые на твоей планете. Самые лучшие войска. Если ты развернешься, то, возможно, сможешь проскочить мимо них. Если же нет, то ты и все твои люди погибнете через тридцать минут.

— Если ему повезет, – пробормотал Рон.

Цицерон смеется, но его голос звучит очень слабо.

— Это не может быть моим выбором.

— Я предлагаю выполнить приказ Аполлония. Я постараюсь прислать помощь. Удачи.

Рон и Аякс дают мне подумать.

— Рон, отзови людей. Скажи Горации и Диомеду, чтобы они сделали то же самое. Мы перенапряглись.

Он кивает.

— Ты сказал, что если мы не возьмем Фобос за день, то не возьмем его и за год, – говорит Аякс.

Я киваю.

— Она у нас в тылу. Допустим, Юлия не пойдет за ними. Допустим, она пойдет на Горацию, или на нас, или на Диомеда. Нам повезет, если мы не погибнем на этой луне, не говоря уже о том, чтобы завоевать ее.

— А если я отрублю змее голову? – говорит Аякс.

Я смотрю на своего друга. Он в своей власти, уверен в себе, компетентен, и это последний человек, которого Виктра хотела бы видеть в поисках ее головы. В его глазах нет тщеславия. Никакого высокомерия. Он рядом со мной, как я был рядом с ним, когда в Ладоне бушевала буря. В душе вспыхивает надежда.

Я бросаю взгляд на Рона.

— Если он возьмет только Золотых, то сможет добраться туда, – говорю я.

— Ему придется двигаться быстро, – отвечает Рон.

— Скорость, инициатива, шок, как ты сказал. – Аякс делает шаг ко мне. — Ты не стал бы тратить Глирастеса, свои корабли и своих людей на вторую Крысиную войну. Мы сражаемся не только с Республикой, Лисандр. Если Аталантия придет... – Он выглядит испуганным. — Это наш единственный шанс.

— Тогда я тоже пойду, – говорю я.

Он усмехается.

— У нас с тобой всегда были разные способности. Вот что я делаю. Атакую. Захватываю луну. Я буду прикрывать твою спину.

В моем сердце бурлит благодарность. Мы сталкиваемся лбами и больше не теряем времени. Он бросается к выходу. Рон смотрит ему вслед.

— Октавия послала бы Айю, – говорит он с одобрением. — А он лучше.

Это слабое утешение. Победа балансирует на острие лезвия Аякса.

— Скажи Аполлонию и Цицерону, чтобы ждали его. Пусть Горация и Диомед знают, что происходит.

Я поднимаю шлем и вместе со своими преторианцами отправляюсь в атаку на Сектор 7. Рев моей домашней пехоты возвещает о том, что Аякс уходит по грузовому туннелю. Пятьдесят Золотых рыцарей следуют за ним.

Переговоры

32. Виргиния. Переговоры

Лисандр идет параллельно со мной по металлической пустоши. Справа от меня на южном горизонте многообещающе сверкают огни звездолетов. Северный горизонт мрачнее – горная цепь из утилитарных плоскогорий, усеянных артиллерийскими обелисками, разбитыми молнией, как деревья. Вот уже две недели на большей части луны бушует война. Я с трудом узнаю ее.

Пока наши армии скрежещут друг о друга, их командиры скрываются на этом тайном совещании.

Я топаю вперед. Мои ботинки сварщика магнитные и тяжелые, как и было предписано. В условиях, когда честь практически умерла, требования обеих сторон для встречи были обширными и чреватыми подозрениями. Но в конце концов всё свелось к доверию. Доверие к тому, что никто из нас не хочет умирать, и доверие к тому, что мы оба больше выиграем от противника, обладающего хоть какими-то скромными социальными качествами.

В паре сотен шагов от шлюзов мы с Лисандром встречаемся под сенью разбитого военного корабля. Молодой Луна оказался физически более внушительным, чем я ожидала. В нем нет того мальчишки из сада Октавии, который раз за разом проигрывал мне в шахматы, не уставая от этого. Теперь он выше меня на полторы головы. Его импульсная броня, испещренная полевыми заплатами и нажимными печатями, принадлежит человеку, который неделями сражался в коридоре и вышел из него с репутацией удачливого и умелого командира на передовой.

Его лицо – отражение моего, изможденное от напряжения и бессонницы. Это не избалованный, титулованный принц. Это последний представитель рода Силениуса. Человек, который пришел посмотреть, сможет ли он тоже победить.

Мы с Лисандром придерживаемся традиции. Он прикасается открытой ладонью к своему сердцу и протягивает ее мне. Я повторяю жест и кладу свою ладонь на его. Его ладонь больше. Мы отступаем назад, и он протягивает аналоговый аудиошнур.

Палатинский акцент заполняет мой шлем.

— В ножнах мой клинок, скрепленный моим словом, – говорит он.

— Мои слова верны, скрепленные моим именем, – отвечаю я.

— Сальве, Августус.

— Сальве, Луна.

Он улыбается, почему-то всё еще немного стесняясь, а может, играя этим, чтобы успокоить меня.

— Как ты думаешь, сколько наших предков говорили друг другу такие слова? На официальных церемониях переговоров? – спрашивает он.

— На поле боя? Формально? Четверо, если не ошибаюсь.

— А не пять?

— Ты считаешь Океануса и Агриппу.

Он хмурится.

— Я не должен?

— Нет. Океанус, может, и был осколком Силениуса, но Агриппа был принят в мой дом после Генетических соглашений. В его жилах течет столько же августовской крови, сколько и в твоих. А это чуть больше одного целых девяти десятых процента.

Он улыбается.

— Ты всегда знала свою историю.

— С другой стороны, ты, кажется, предпочел театральность. Я помню более книжного мальчика. Более благоразумного мальчика. Ты научился играть на потрясениях.

— Научился. Твой муж – суровый учитель.

Лицо Лисандра не такое классически красивое, как у Кассия или Аполлония, вместо этого оно – идеал худощавого охотничьего пса. Как лицо Рока, только не романтическое, а напряженное. И это лицо больше не обожжено. По данным нашей разведки, его исправили прямо перед речью в Колизее. Прямо перед его настоящим дебютом. Он заменил шрам на следы печали. Аякс был близок ему.

— Сомневаюсь, что Дэрроу уделял тебе всё свое внимание. Ты, должно быть, гадаешь, что произойдет, когда он это сделает. Справишься ли ты?

Лисандр отвечает мне тем же тоном:

— Я здесь. Над его планетой. Разговариваю с его женой. Где он?

— О, я уверена, он появится, когда это будет наиболее неудобно для тебя.

— Уверен. Он захочет это вернуть. – Он поворачивается корпусом так, чтобы я могла видеть два лезвия, прикрепленные к внешней стороне его левого бедра.

Одно из них мне знакомо. Когда я подарила Дэрроу его лезвие после Училища, я и не подозревала, каким символом оно станет. Тактус и его товарищи по оружию высмеивали его за изогнутый клинок. Они были слишком смущены, чтобы фехтовать с ним. А Лорн – нет. Двенадцать лет спустя каждый ребенок знает его форму. Теперь Лисандр поглаживает рукоять. В вакууме от этого жеста нет ни звука.

— Виргиния, я и вправду полностью завладел его вниманием. На мгновение. На темной улице. Он был уставшим, был ранен, но и я тоже. Я сломал его меч. Вероятно, руку. И вонзил лезвие в его грудь. Потом он бежал, оставив свой клинок. Это была не трусость – его просто перехитрили. Как и тебя сейчас.

Я киваю на статую Дэрроу на севере.

— Ты уже видел ее вблизи?

— Пока нет, – говорит он. — Но к концу недели мы столкнем тебя с шеста, и я смогу взглянуть поближе.

— Обрати особое внимание на то, что у него в руках. Издалека это выглядит как сфера. Но это не так, по крайней мере в деталях. Это сотни мантикор, гидр, черепов, молотов, орлов, несколько Посейдонов, русалок, кентавров и полумесяцев, которые он снял с носов золотых военных кораблей. Нет места, чтобы включить в список корабли меньше класса эсминца. Ты понимаешь? Это последовательность в условиях жесткой конкуренции, Лисандр. Вот уже двенадцать лет. Одна битва не делает тебя властителем войны.

— У меня клинок Дэрроу. У меня военный корабль Дэрроу. Теперь у меня больше трети твоей луны. А еще у меня семьдесят тысяч ваших лучших солдат, окруженных в Секторе 3. Твои люди измотаны. У нас есть легионы, которые еще даже не высадились. К концу недели половина твоей армии будет отрезана и переправлена в Лощины, где мы их убьем.

— Отлично. Значит, за яйца, – говорю я.

— Прошу прощения?

— Ты не держишь меня за горло. Ты держишь меня за яйца. Ты можешь дергать и выкручивать, и это причинит мне ужасные муки. Но в конце концов это всего лишь яйца, а я женщина, так что я буду продолжать, терпеть без своих яиц и донимать тебя смертью от миллиарда порезов. Только это буду не я. Я не капитан, который идет ко дну вместе со своим кораблем. Я – правительница, которая делегирует свои полномочия людям, более подходящим для туннелей, темноты и ужасов, которые там происходят.

— Легион Пегаса насчитывает менее половины сил. Ты тратишь их впустую здесь?

— Нет. Крысиный легион. Думаю, даже ты их знаешь.

По его выражению лица я вижу, что репутация их не подводит.

— Они были на Меркурии... – говорит он.

— Конечно, конечно. Но ты же знаешь, как работают легионы. Как змеи, сбрасывающие кожу. Всё, что у нас остается, это старая кожа между театрами. Крепкая кожа. Ветераны, которые заслужили свое увольнение. Те, кто сражался лицом к лицу с Атласом. Ты их знаешь. Наши худшие, потому что они учились у врага. Странно, но их центурионы лично просили меня приехать сюда. Что-то насчет того, что ты насадил их братьев и сестер на кол от Гелиополиса до Тихе.

Он вздыхает.

— Это был Атлас.

— Бедняга. Его обвиняют во всем.

— Ты судишь о моем имени, а не обо мне.

— Да. Как несправедливо осуждать человека на основании того, что он не может контролировать. – Я улыбаюсь. — Тогда по какому отражению мне тебя судить? По твоей компании? По твоей политике? По твоим поступкам?

В его глазах мелькают шестеренки, и он искоса смотрит на меня.

— Блеф. Одни предзнаменования, никаких цифр. Может, вы и пробрались в Крысиный легион, но, если вы попытаетесь привести реальные цифры, Гелиос и Дидона выпотрошат их, пока они будут подниматься по гравиколодцу. Мы вложили деньги в Фобос. Мы возьмем его.

— Да. Потому что ты должен его взять. Аталантия ждет, облизывая губы в ожидании тебя.

— Вы можете тянуть с этим месяцами. Но мы оба знаем, где будет выиграна битва за Марс. На земле. В туннелях. Все это – кровь в канализации. Твоя, моя, и всё это в то время, как Аталантия становится сильнее.

Как ни странно, это моя проблема в той же степени, что и его.

— Да, – говорю я. — Я уже видела запись твоего обращения к «Двести». Я знала, что между тобой и твоей невестой не всё идеально, но, должна признаться, не рассчитывала, что ты открыто восстанешь против нее.

— Можешь ли ты винить меня? – спрашивает он.

— Ничуть. По правде говоря, я думала, что это было умело составленное и хорошо сказанное рассуждение.

Он улыбается: искренний комплимент был принят с радостью.

— Виргиния, я знаю тебя почти всю свою жизнь. Ты преподала мне несколько самых ценных уроков. Главный из них – что нам как народу нужен другой язык, кроме насилия, иначе эта война никогда не закончится. Во многом мы с тобой похожи, как никто другой в этой борьбе. Мы оба выросли в тени тиранов и ожидали, что будем такими же. Но ты не Нерон, как и я не Октавия. Ты доказала это, пощадив мою жизнь много лет назад. Позволь мне доказать это сейчас.

Наконец-то, проблеск света.

— Как?

— Решение этой... трясины. Если ты согласишься покинуть Фобос со всеми своими легионами, я гарантирую безопасный проход на планету.

— Включая тех, кто окружен?

— Да.

Это действительно щедро.

— А взамен?

— Вы обязуетесь не саботировать и не уничтожать верфи Юлии-Сан. Вы не оставите после себя ни диверсантов, ни убийц. Вы, по возможности, обезвредите свои мины-ловушки и передадите мне коды к системам защиты.

— Это кажется... великодушным с моей стороны, – говорю я.

— Это не так. Ты понесешь удар по своей репутации, а также вы потеряете место на орбите и возможность производить корабли. Но это уже потеряно. Этим вы остановите кровотечение, и ваша Республика будет жить, чтобы сражаться еще один день.

— И это всё, что я получу? – спрашиваю я.

— Захват Марса – сложная головоломка, в которой Фобос – лишь один из кусочков. Любая ошибка с моей стороны, и мое войско сломается или исчезнет в красной почве под ним. У меня будут верфи, но не будет свежего гелия. Наши запасы на исходе, как вам кажется. – Я улыбаюсь. — У меня будет луна, но множество союзников, жаждущих своей доли, и я потратил все свои корабли.

— Кроме одного. Я заметила, что ты используешь часть верфей для Светоносца. По-моему, я еще никогда не видела, чтобы кто-то занимался ремонтом кораблей во время битвы. – Он не отвечает. — Кому ты завещаешь луну? – Он выглядит неловко. — Да ладно, ты же не оставишь ее себе. Ты будешь выглядеть жадным.

— Аполлоний.

— Не твоему главному инвестору? Беллоне это не понравится.

— Из всех моих союзников, если бы ты могла заручиться лояльностью любого, кого бы ты выбрала? Будь ты на моем месте, – спрашивает он.

Я обдумываю вопрос. У нас с Лисандром схожий образ мышления. Я бы закрепила за собой того союзника, которого попытались бы украсть мои конкуренты.

— Позволь мне понять, чтобы всё было ясно: я должна помочь твоим военным усилиям, потому что нахожу тебя чуть менее отвратительным, чем Аталантия ау Гриммус, – говорю я.

— Лишь незначительно?

— Мне нужно немного больше, чем смутное представление о твоих намерениях против Аталантии, – говорю я.

— Когда я напал на Фобос, я закрепил за собой репутацию храбреца. Она была неустойчивой. Но из-за всего этого я потерял часть того блеска, который был у меня в Риме. Так что теперь мне нужно показать, что мои инвестиции окупаются. Если я это сделаю, у меня будет достаточно голосов, чтобы созвать референдум о лишении ее полномочий диктатора. Затем, когда ее иммунитет исчезнет, я вызову ее на Кровавую Арену и убью.

Я внимательно смотрю на него через стекло шлема. Или он говорит серьезно, или лжет еще лучше, чем я.

— Она прекрасный мастер лезвия.

— И я тоже.

— У тебя нет такой репутации.

— Хорошо.

— Если ты сделаешь это без причины для кровопролития, это выставит тебя незрелым, жаждущим власти ничтожеством.

— У меня есть причина для кровопролития. Аталантия убила мою мать и моего отца. Вот почему я попрошу у правительницы злополучной Республики о последнем одолжении в рамках этой милосердной и почетной сделки.

— Что именно?

— Мне понадобятся два оракула. Если ты можешь их выделить.

Я вспоминаю о своих танках в Эгее.

— Могу, если ты сможешь отдать Телемануса.

Он размышляет.

— На Вотума?

— Как раз то, о чем я подумала.

Он кивает.

— Думаю, нам с тобой важно понять, что мы находимся в состоянии войны, но она не закончится, пока мы не станем цивилизованными. – Он делает паузу. — Мы нашли тело Аякса, но я бы хотел получить его голову.

* * *

Мои друзья и командиры возмущенно ревут, когда я рассказываю им о сделке, которую заключила с Луной. Сидящая рядом с матерью Тракса багровеет от ярости. Брюзга качает головой и перечисляет потери, которые мы понесли. Только Холидей кивает в знак согласия со мной. Виктра ничего не говорит. Она откидывается в кресле, раздвинув ноги, с виски на груди.

Чар встает.

— Если мы потеряем верфи, мы проиграем войну. Корабли – наша единственная надежда.

— Конечно, ты так говоришь, – говорит Харнасс.

— Потому что я Синий?

— Потому что ты летчик-истребитель, парень. Алые, Синие, вермильоны – все вы сражаетесь до последнего, – говорит Харнасс. Его глаза сверкают на меня. — Ты думаешь, что мы сдержим флот? Сыграть на трениях между Луной и Аталантией?

Я улыбаюсь.

— Они сами себе злейшие враги. Мы передаем это Лисандру, он конкурент. Кроме того, он – наш лучший шанс уничтожить Аталантию.

— Значит, мы хотим наделить Луну силой, способную объединить Сообщество? – спрашивает Чар. — Это безумие.

— Он слабее. Он зависит от союзов. От того, как угодить жадным тиранам, которые считают себя самыми ценными союзниками, – говорит Холидей. — Он может объединить их, потому что они боятся Аталантии. И мы тоже должны бояться. Она – грубая сила и реалистка. Луна – идеалист. Когда ее не станет, его союзники будут бороться за то, чтобы заполнить образовавшийся вакуум. Будет раскол. Фракции. Слабость. Разве это не лучший план, чем биться головой о стену здесь, наверху? – Все поворачиваются и смотрят на шлакоблок женщины. Даже Виктра. — Что? Вы думаете, они захотят напасть на Марс после того, как заплатили такую цену за Фобос? Все люди, погибшие здесь, только что дали Марсу отсрочку, если только Аталантия не нагрянет. Так давайте создадим ей проблемы, а?

Виктра потягивает виски.

— Что ж, это решено. Нам нужно победить, чтобы этот солдафон смог выдвинуть свою кандидатуру.

Холидей выглядит смущенной. Я горжусь ею как никогда.

— В конце концов, всё сводится к одному вопросу, – говорю я. — Кто первым даст трещину? Марс? Или Золотые? Когда-то давно я поставила на нас свою жизнь. Глядя на людей в этой комнате, я бы сделала это снова.

— О, не надо эмоций, – говорит Виктра. — Ты – правительница. Мы должны делать то, что ты говоришь.

— Я рада слышать это от тебя, потому что я согласилась не разрушать верфи, когда мы будем уходить. – Никто не говорит, но я чувствую их беспокойство. — И тебе придется вернуть голову Аякса, Виктра.

Виктра гримасничает.

— Но я делала чашу для Севро. – Она вздыхает. — Ладно. Но правда, Виргиния. Минотавр в моем доме. От Севро и Дэрроу нет вестей. Мы потеряли Фобос. Ты сказала, что есть хорошие новости.

Я киваю Глаукусу. Он исчезает за дверью. Софокл с визгом выбегает из своего закутка в глубине комнаты и бежит за Глаукусом. Из зала доносится заразительный смех. Через мгновение Глаукус возвращается, толкая Кавакса в инвалидном кресле. Ниоба и Тракса бросаются к нему, пока Софокл пытается вдохнуть в его лицо воздух.

Виктра не двигается, но на ее глаза наворачиваются слезы.

— Черт. Я же сказала, не поддаваться эмоциям.

Хозяин трофеев

33. Лисандр. Хозяин трофеев

Передача Фобоса почти завершена, и пока что Виргиния держит свое слово. Это хорошо. Это значит, что война не закончится геноцидом на Марсе. Но это всё равно война. Поэтому, чтобы втереть соль в их раны, я устраиваю боевые почести, когда последний корабль Республики покидает луну.

Среди Золотых в их сверкающих доспехах и Серых под их гордыми штандартами идет немощный человек, несущий мой некогда белый плащ. Теперь он потемнел от крови и копоти. Человек так же разрушен, как и плащ. Он ужасно обгорел и похож на восковую скульптуру, которая слишком близко сидела к огню. Это не тот человек, которому я отдал свой плащ. Тот человек мертв. А этот из моего собственного отряда сверла-щупальца. Его шишковатая рука дрожит, когда он возвращает мне плащ. Я накидываю его на руку. Он грязный. Он говорит так невнятно, что я не могу расслышать, что он говорит.

Я наклоняюсь и прикалываю к его мундиру золотую фалеру в виде факела, сжигающего луну. Он смотрит на факел и начинает всхлипывать. Я кладу руку на его не обожженное предплечье.

— Эта боль временная. Твоя слава вечна. Да здравствует Орлоу из Гаммы!

Тысячи людей выкрикивают его имя.

Я мягко произношу:

— Я исцелю тебя. Ты – часть моего дома, а значит, и часть меня. Приходи ко мне, когда поправишься, и ты получишь всё, о чем попросишь.

— Да здравствует Луна, – шепчет он безгубым ртом. — Да здравствует Луна.

У меня на глаза наворачиваются слезы. Я позволяю им течь, прикрепляя фалеру к немногим оставшимся проходчикам, прежде чем продвинуться по иерархии. Все, кто участвовал в битве, получат фалеру. Лишь немногие из них – Золотые, и к ним прилагается благосклонность покровителя – возможность обратиться ко мне в любое время в будущем и попросить о благодеянии. Когда я подхожу к Серым, я целую Маркуса, Деметрия, Кибер и Друзиллу в щеки. Рону не нужна медаль. Он уже дукс. По его словам, новые почести украли бы у людей доблесть.

Есть много Синих, которые заслужили почести, но ни один не заслужил столько, сколько Пита. Кроме того, что она несла службу на Фобосе, когда Светоносец больше не годился для сражений, она превратила его в убежище. Она спасла бесчисленное множество жизней, используя корабль для сбора тысяч раненых и спасательных капсул с поврежденных кораблей Окраины в разгар битвы.

Ей я вручаю Гражданскую Корону. Сделанная из обычных дубовых листьев, она является высшей наградой, которую может дать генерал. В отличие от меньших фалер, ее ценность повышают не драгоценные металлы, из которых она изготовлена, а лишь сама честь ее получения, ведь спасение жизней не имеет цены. Позже ее вытатуируют на голове, чтобы носить с собой всю жизнь. Я испытываю к ней огромную благодарность. Только когда я увидел ее снова, я заплакал по Аяксу. Она знала, что он для меня значил. Я рассказал ей много историй о нашем детстве, когда мы плыли на Архимеде. Она держала меня в своих объятиях, и я чувствовал себя в безопасности, не нуждаясь в том, чтобы быть сильным.

Когда я, наконец, подхожу к Золотым, я с особой нежностью смотрю на несколько десятков новых мужчин и женщин, которые оставили свой след.

— В вас я вижу будущее, о котором мечтали завоеватели, – говорю я им. — Добродетельные рыцари, защищающие права всех Цветов на жизнь в мире, порядке и процветании. Именно вы, Новые Пастухи, будете нести пламя Сообщества. Для вас не будет никаких почестей. Быть Золотым – уже достаточная честь. Вместо этого я возлагаю на вас бремя.

Рон достает лезвия, сделанные на заказ. Каждое с жемчужным полумесяцем на кожаной рукоятке. Я надрезаю щеку напротив их шрамов нобилей, прежде чем отдать им лезвия. Они смотрят на меня так, словно я сам Силениус.

Зал взрывается аплодисментами. Я вижу, как Пита смотрит на Орлоу, Алого, который принес плащ. Несмотря на то, что он обожжен, он хлопает и кричит в почти трогательной радости. На мгновение она выглядит печальной. Неужели она не видит, что я здесь делаю? Она увидит. Они все увидят. После того как я закончу эту проклятую войну.

Завершив церемонию, я возвращаюсь к Рону, и он прикрепляет мой плащ.

То, что было белым, теперь запятнано кровью. Я не поворачиваюсь спиной, как это принято, чтобы посмотреть, дадут ли мне высшую честь, которую может получить гражданин, честь даже выше Гражданской Короны, потому что она может быть дана генералу только по одобрению его войск, – Полевую Корону.

Вместо этого я поворачиваюсь к ним лицом, давая понять, что не заслуживаю почестей. Им это нравится.

Рон произносит мне на ухо ритуальные слова:

— Помни, ты живешь ради павших, ибо по твоему слову они бежали в могилу. Пусть их жертва никогда не будет напрасной.

Голограмма оживает, показывая огромную статую Дэрроу, стоящую на северном полюсе Фобоса. Корабли всех моих главных союзников как один открывают огонь по статуе. Когда его монумент рушится, фигуры, заключенные в руках Дэрроу, наконец-то освобождаются. Кентавры, солнца, орлы, полумесяцы, черепа, золото – все они разлетаются в разные стороны. Мы отпускаем их. А что же с отступающей Республикой? Они смотрят, как падает их кумир.

— Per aspera ad astra[1] – ревем мы.

* * *

Розовые акробатки кружатся над диванами, расставленными в саду Виктры. Я срываю виноградину с подноса, проходящего мимо слуги, и кладу ее в рот. Я боялся, что меня сочтут слабым за то, что я пошел на компромисс с Виргинией. Это далеко не так. Мои союзники в восторге. Им нет дела до того, что мы позволили врагу отступить. Фобос сам по себе является трофеем, и даже Аполлонию не нравился стиль ведения войны, который требовался для его захвата – хотя именно он был ответственен за большую часть наших завоеваний. Я сэкономил нам год крови и сокровищ, получил вторые верфи для нашей фракции и плацдарм для осады планеты, и всё, что для этого потребовалось, – небольшой компромисс. Я опьянен успехом, но не в настроении праздновать.

— Можешь ли ты расслабиться? – Юлия ау Беллона наливает мне бокал вина из кувшина.

— Разве я не выгляжу расслабленным? – спрашиваю я и отпиваю глоток вина.

— Выглядеть и быть расслабленным – совершенно разные вещи, молодой человек. – Она вздыхает. — Аполлоний поклялся, что вечеринка будет со вкусом, чтобы не обидеть наших пыльных гостей, но, честно говоря, я ожидала, что это означает, что Розовые будут съедобными, – говорит Юлия, косясь на диваны Доминиона. Она ложится на бок рядом со мной, притворяясь, что пьяна сильнее, чем есть на самом деле. — Либо смирение умерило его либидо, либо ты держишь его под контролем сильнее, чем я думала.

Я возвращаюсь к своим мыслям об Аяксе и поправляю окровавленный плащ, а затем потягиваю вино.

— Не могу поручиться за его либидо, но полагаю, что ваша копейщица Паллас быстро становится авторитетом в этом вопросе. Предупреждаю вас. Южный путь – не путь к сердцу Аполлония.

Юлия смеется.

— Проституировать мою копейщицу? Мерзко. Она особенная. Как дочь для меня, правда. – Паллас, одетая гораздо серьезнее, чем на моей вечеринке, допрашивает Гелиоса ау Люкса, и, похоже, ему это нравится. Не хватает его тени, Диомеда. — Паллас любопытна по своей природе, особенно в отношении сильных и простых мужчин. – Юлия смотрит на меня. — Только не тех, кто прилюдно плюет в глаза ее покровителю.

— Я? – спрашиваю я, насмешливо обидевшись.

— Ты. Я финансировала половину этой затеи, а ты отдаешь Аполлонию верфи. Мне следовало бы отравить тебя за это.

— И всё же мы здесь, уютно устроившиеся, как воры, – отвечаю я. — Я обещал Аполлонию верфи...

— В обмен на то, что он станет военным чудом, которым он не был.

— Кто знает это лучше, чем он? – спрашиваю я.

— Цицерон, – отвечает она. — Всё еще дуется?

— Всё еще.

— Хорошо. Маленький идиот. По крайней мере, Аполлоний дуется яростно.

Я бросаю взгляд на Аполлония. Он лежит на кушетке в полном одиночестве, пьет вино из кувшина, а его ноги мнет Алый массажист с руками размером с обеденную тарелку.

— Он не дуется. Он в ярости. Аполлония нельзя наказать или обуздать. Всё, что вы можете сделать, – это последовательно доставлять ему удовольствие, пока он не поймет, что теперь его очередь.

— Полагаю, сейчас, – говорит она. — Иначе он бы исправил свое лицо. – Я киваю. Огнестрельное ранение на лице Аполлония настолько же уродливо, насколько он обычно красив. — Думаю, он единственный человек, которого я когда-либо встречала, у которого внешность всегда соответствует внутреннему миру. Возьмем, к примеру, Кассия. Такой волевой подбородок... – Ее глаза переходят на меня. Я понятия не имею, что она на самом деле думает о Кассии. — Что скажешь?

— Если они попытаются проникнуть на Марс, мы их поймаем, – говорю я. — Гелиос заверил меня. Что касается Дэрроу, он сделал всё возможное.

Я замираю, когда акробатка спускается по колонне из шелка. Розовая останавливается, перевернутая вверх ногами, ее глаза совсем близко от моих. Ее дыхание благоухает гвоздикой и розами.

— Мы разговариваем, – говорю я.

— Я не возражаю, – говорит Юлия. — Давай, выпусти пар.

Я продолжаю смотреть на Розовую, пока она со вздохом отступает назад по шелку.

— Вся моя энергия сосредоточена на этой войне, Юлия. Меня буквально ничего не волнует, кроме нашего дальнейшего пути.

— Это немного патологично и нездорово.

— Они отрубили голову Аяксу, – говорю я. — Люди умирают. Человек, который подарил мне сегодня этот плащ, Алый. Его лицо было наполовину расплавлено. Если бы вы видели его взгляд, его веру. Он верит, что мы знаем, что делаем. Я его не подведу.

Она выдерживает мой взгляд.

— Хорошо. Я тоже устаю от мелочей. Но мне нужна честность.

— Хорошо. Я не отдал вам верфи, потому что в этом не было необходимости, потому что вы не можете настаивать на этом вопросе или забрать их обратно. А если бы они у вас были, вы бы стали слишком могущественны. Марсу всегда нужны две семьи. Одна – с гелием, другая – с военной мощью.

— Значит, это будет Беллона, а я – Августус? – спрашивает она. — Отвратительно.

— Кто выиграл эту битву? Я отдал ему верфи, чтобы отдать вам планету. — У могущественных людей есть особая тишина, когда они понимают, насколько могущественнее они могут стать. Обычно они долгое время ничего не говорят, как, например, Юлия сейчас. — Я знаю, что мы потеряли много кораблей. Я знаю, что вы беспокоитесь об Аталантии. Но Виргиния считает, что мы собираемся обосноваться здесь, возместить наши потери, раз уж у нас есть две верфи. Создадим огромный флот, пока не нападем. Все так делают. Даже Гелиос. Он уже жалуется на это. Я предлагаю шокировать миры. Ударим по ним за три дня. Полный Железный дождь со всем, что у нас есть.

У нее отвисает челюсть.

— Лисандр.

— Если вам нужна планета, вы поддержите меня. Я собираюсь предложить это в конце вечеринки. Я знаю Аталантию. Она не позволит нам стать могущественнее ее. Она вмешается. Так что давайте действовать, пока она еще привязана к Луне. Скорость – наше оружие. Рон говорит, что это возможно. Аполлоний – ядерная бомба, которая вот-вот взорвется. Цицерон жаждет искупления. Окраине не терпится покончить с этим. У нас есть преимущество. Дэрроу там нет. Давайте победим.

— Горация сейчас работает над Дидоной. Если Дидона будет в деле, мы сможем защитить наши фланги от Аталантии. Так что я пойду проверю, в деле ли она. А вы хорошенько обдумайте. Думайте быстрее. Скорость – наше оружие. Давайте сделаем Марс вашим.

Я встаю. Она смотрит на меня.

— Когда ты успел обзавестись такими яйцами?

— Когда мои друзья начали умирать за меня.

Она хватает меня за запястье.

— Это твои союзники здесь рискуют. Окраина, конечно, согласится с этим... ты пытаешься произвести на них впечатление. Единство, я думала, это просто риторика. Нет?

— Юлия. Сообщество не существует без Окраины. Но до того, как Сообщество стало чем-то другим, оно было идеей. Эту идею нам и нужно вернуть. Мы пройдем через это вместе. – Я постукиваю себя по виску и отдергиваю руку.

Спутники Дидоны – более теплые представители ее холодного вида, по крайней мере по сравнению с крепостью изоляционистов Гелиоса – приглашают меня присоединиться к ним на диване рядом с Горацией.

— Итак, золотой мальчик, ты избавил нас от надвигающейся катастрофы, ублажив Августус. Что дальше?

— Именно об этом я и пришел спросить вас двоих.

— Дидона еще не дала мне ответа, – говорит Горация.

— Мы уже знаем, что скажет Гелиос, – отвечаю я. — Но Гелиос не станет задерживаться, если Аталантия придет, когда мы будем захватывать планету. Он просто передаст работу ей. Работа сделана. Так что, если Аталантия придет и поставит перед тобой ультиматум: уходи сейчас или защищай нас, что ты сделаешь?

Дидона внимательно наблюдает за мной.

— Чего ты хочешь, Лисандр?

— Я хочу получить Трон Зари. Я хочу, чтобы Аталантия умерла. Она убила моих родителей, потому что мои мать и отец были реформаторами. – Дидона смотрит на Горацию. Горация кивает. — От Окраины? Я хочу, чтобы твой народ поверил, что вы для нас больше, чем просто полезность. Что мы вместе рискуем и вместе получаем выгоду. Я знаю, что у вас есть вся необходимая пища с Подвязки Деметры. Но я знаю, что вашей цивилизации нужен лучший источник гелия. Лишения не должны быть образом жизни. Я хочу, чтобы марсианский гелий послужил топливом для второй эры процветания на Окраине. Я хочу реформ здесь. – Я киваю в сторону Розовых. — Я хочу, чтобы они были посвящены искусству, а не потреблению. Я хочу больше достоинства. Меньше насилия, больше закона. И я хочу, чтобы мы с вами могли говорить друг с другом напрямую, без тайн и интриг. Только так мы сможем исправить эти миры после войны.

Дидона откидывается на спинку кресла.

— Когда я впервые встретила тебя, то подумала, что ты – маленький коварный говнюк, у которого слишком много амбиций для собственного блага. Ты такой и есть, но всё это не только для твоего блага. Правда?

— Только в моменты моей слабости.

Она бросает взгляд на своих друзей. Один за другим они кивают.

— Значит, так. Если Аталантия придет, мы не убежим. А если Гелиос попытается, то ему придется стать первым в истории императором Доминиона Окраины, бросившим своих на поле боя. – Она наклоняется вперед. — Он скорее съест стекло, чем это будет написано после его имени в учебниках истории.

Горация касается моей руки. Я улыбаюсь ей и встаю.

— Я произнесу речь после ужина. Диомед здесь? – спрашиваю я.

— Рассматривает цветы и не срывает их, как обычно. – Ее спутники почти улыбаются. Я поднимаю взгляд на Розовых акробаток. — Нет. Настоящие цветы. Знаешь, Лисандр, мне нравится здесь Горация, но единственная причина, по которой мы так разговариваем, – это мой сын. Он твой чемпион, по крайней мере, наедине. – Я хмурюсь. Это могло бы одурачить меня. — Не обижай его, пожалуйста. Он гораздо мягче, чем кажется.

Я отправляюсь бродить по садам Виктры в поисках Диомеда. Пока я иду, звезды мерцают на деревьях, и я чувствую удовлетворение. Несмотря на трудности, всё идет своим чередом. С помощью преторианцев, стоящих на страже, я нахожу рыцаря Окраины, склонившегося над голубыми цветами ауры возле бегущего рудника.

— Тебя нелегко найти, – говорю я.

— Не совсем. Я один в саду.

— Мне пришлось спросить у преторианцев. Я даже не знал, что сад простирается так далеко.

— Тебе пришлось спрашивать у солдат или ты сам этого захотел? – Он наклоняется, чтобы рассмотреть пунцовый цветок в форме меча. — Хорошо иметь общий язык с мужчинами. Я ем со своими.

— Я слышал, каждый ужин.

Он указывает на цветок.

— У нас таких нет. Как они называются?

Я замолкаю.

— Побежденный враг.

Его глаза темнеют, и он несколько мгновений рассматривает цветок, прежде чес встать с отвращением.

— Плохое название для заурядного цветка в скудном саду.

— По сравнению с твоим садоводством, должно быть, так оно и есть.

Он поворачивается ко мне с каменным лицом.

— Как твое сердце? Твой друг. Я слышал, его голову вернули сегодня. Ты подарил ему солнечную смерть.

Я хмурюсь, собираясь солгать.

— Болит. Спасибо, что спросил. Ты единственный здесь, кто спросил.

— Как ты думаешь, почему?

— Аякс был мудаком. Никто не оплакивал Тарсуса. Я не уверен, что даже Аполлоний хоть раз вспоминал о нем. – Он ничего не говорит. Я киваю в сторону тропинки, и мы начинаем идти. — Ты говорил обо мне с матерью, – говорю я. Он ждет, пока я продолжу. — Спасибо. Но почему?

Он размышляет.

— Если Окраина и Центр откажутся быть союзниками, похоже, мы неизбежно станем противниками. В любом случае я думаю, что предпочтительнее иметь дело с тобой, чем с Аталантией.

— Твой отец и твой наставник – оба изоляционисты, – говорю я.

— Да. – Он кивает в сторону вечеринки. — Наш уклад на Окраине старше, чем у вас. Из-за этого у нас более древние поговорки. Старые предубеждения. Гелиос считает, что мы можем сжечь мосты за собой. – Он поднимает брови. — Центр всегда будет могущественнее, чем Окраина. В войне мы никогда не сможем победить, мы можем только сделать так, чтобы она не стоила вашего времени. Короче говоря, ты, похоже, делаешь то, что говоришь. Я всегда делаю то, что говорю. Я думаю, это важно.

— Я тоже. Я сказал, что Марс должен пасть. Я говорил серьезно. Сегодня вечером я собираюсь предложить запустить Железный дождь как можно скорее. Я хотел бы иметь возможность сказать, что мы с тобой договорились пасть в авангарде. Я со своими преторианцами, ты со своими...

— Лисандр, у тебя кровь. – Я проверяю свои раны. — Твои глаза.

Когда я протираю глаза, мои пальцы наливаются кровью, а глазные нервы ноют тупой болью. Нет. Нет, не сейчас. Только не так. Диомед собирается позвать на помощь. Я останавливаю его.

— Кибер? – говорю я.

Пауза.

— Отойди, ау Раа, – шепчет Кибер.

Диомед подпрыгивает, когда Кибер выскальзывает из тени.

— Кибер, я отравлен. Это «Плач». Позови Рона. – Кибер замирает. Она знает этот «Плач». — Кибер.

— Она ушла, – говорит Диомед. — Что я могу сделать?

Боль с каждой секундой становится всё сильнее. Я едва могу держать глаза открытыми. Это вино, которое налила Юлия? Виноград? Цветок в саду? Аталантия. Это должна быть Аталантия. Боль распространилась на позвоночник. Я сгибаюсь, как старик.

— Что я могу сделать?

Боль теперь в ногах и яйцах. Это как давление, сделанное из огня. Я сажусь и стараюсь оставаться как можно более неподвижным. Я едва могу дышать. Вечеринка вдалеке становится всё более размытой.

— Держи их вместе, – шепчу я. Я не слышу его ответа, мне так больно. В висках сверлят буравчики. Я тянусь к Мысленному взору. Октавия говорила, что Мысленный взор может остановить распространение яда по телу, но я не знаю, как его использовать. Я пытаюсь почувствовать свое тело, замедлить сердцебиение, но всё, что я чувствую, – это агонию и одиночество. Я знаю, что это от Плача, но не могу избавиться от бездны, разверзающейся внутри меня. Она поглощает меня, пока я не чувствую ничего, кроме боли и печали.

Я один в яме. Мальчик. Всхлипывающий. Я хочу умереть. Я хочу умереть.

[1] лат. — Через тернии к звёздам

Помни о Земле

34. Виргиния. Помни о Земле

— Моя правительница, будьте готовы к узкому лучу[1] с Архимедом. Если враг попытается перехватить луч, у нас будет ограниченное количество предупреждений, – сообщают мне мои техники. Я провожу руками по волосам. Сидя в своей каюте на корабле Дея Торис, я нервничаю еще больше, чем когда предстала перед Валдиром Нестриженным.

— Я понимаю. Отключите луч, когда понадобится. Мы не можем рисковать и выдать их координаты.

Мой корабль ждет своей очереди на посадку на Марсе. Враг думает, что мы просто проявляем осторожность, располагая наши крупные корабли над спускающимися транспортами, чтобы защитить их. На самом деле, они бы посмеялись, узнав о наших истинных намерениях. Когда узнают, так и будет. Остается надеяться, что они умрут со смеху.

Перед отлетом я прихватила с собой сувенир с Фобоса. Меню из гражданской закусочной в космопорту. Не знаю, почему. Может быть, потому что мне казалось, что отступление Республики с Фобоса – это последний миг умирающей эпохи. Я хотела сохранить реликвию того, что было и чего уже никогда не будет.

Я прогоняю мысли о поражении и просматриваю меню.

Один из пунктов вызывает у меня улыбку: «Безмерный голод Рагнара» – десерт-мороженое с помадкой, арахисовым маслом, грецкими орехами, вишней и бананами, который, как утверждается, настолько велик, что съесть его за один присест может только сама легенда. Если вы сможете сравниться с аппетитом знаменитого героя, блюдо достанется вам бесплатно.

Затем на экране над меню появляется лицо моего мужа, и я смотрю на него так, словно это первый мужчина, которого я когда-либо видела.

Кажется, не так давно я сидела на лошади и смотрела на двух молодых людей у озера в Училище. Там был Кассий, самый неотразимый человек на свете, которого я когда-либо видела, но он так привык притягивать к себе все взгляды, что ему требовалось свидетельство, чтобы зажечь искру.

Потом был другой мужчина. Темнее. Не в чертах лица, а в темной энергетике. Это был человек, которому не нужны были свидетели, чтобы гореть. Его энергия была магматической и партеногенетической, огонь воспроизводился сам по себе. С первого взгляда я поняла, что это могущественное существо, не имеющее ни манер, ни высокомерия, ни грации, только направление – то, что пронизывало меня насквозь. Он пробудил во мне не любовь. Это был страх. Но это часть любви.

Мне потребовалось время, чтобы разглядеть чувствительное существо, спрятанное за железными стенами. Сегодня времени не требуется. Я даже не вижу, что сделали с ним испытания. Это детали. Я вижу его энергию. Она не такая темная, как я помню. Его глаза мягкие, тоскующие, они так и тянутся через пустоту и обнимают меня.

— Ба, Мустанг.

Его мужской голос всколыхнул ил любви, и во мне проснулась та часть меня, которая дремала с тех пор, как он ушел.

— Ба, Жнец, – шепчу я.

Между нами, по-прежнему стоит щит, который поддерживают обе стороны. Любой из нас может быть программой, вражеской уловкой.

— Наш мальчик? – спрашивает он перед нашим заранее подготовленным тестом. Я нахожу это трогательным. Он не мог ждать.

— Жив, – говорю я.

Он опускает глаза, переполненный эмоциями.

— Когда он был создан? Подтверди.

— После твоего первого Дождя, – отвечаю я, вводя цифровой код. — Что ждало нас после нашего веселья? Подтверди.

Он называет код в ответ и улыбается воспоминаниям.

— Аплодисменты, недосказанность, завтрак, бекон и друзья.

— Аплодисменты? Если бы. – Я заставляю себя рассмеяться.

Это Дэрроу. Я чувствую себя не в своей тарелке. Не могу найти слов.

— Где ты?

Мой голос звучит так молодо. Так хрупко.

— С Кассием и Севро на «Архимеде».

— Живы. Кавакс тоже. И твоя мама. И твои друзья добрались до дома. Чар, Брюзга, Тракса, Харнасс.

Каждое имя доставляет ему радость.

— Я нахожусь в нескольких днях пути от дома при полном свете факела. Мы видим Фобос в наши телескопы. Насколько всё плохо?

— Вы же не на полном ходу, правда? – спрашиваю я.

— Нет. Мы зашли так далеко... но мы можем, если понадобится. Виргиния, насколько всё плохо? Всё, что мы видим, – это обломки. Они приземлились на планету?

— Нет. Никакой посадки.

— Мы потеряли Фобос?

— Да. Мы только что завершили эвакуацию.

Он нахмурился, как статуя у военной академии: командир обозревает вражеский строй и думает, думает.

— Но нет потока энергии. Никакой стрельбы.

Я была так зла из-за его ухода, что почти забыла, насколько он утешителен в качестве доверенного лица. Никакого осуждения, никакой ерунды, только безграничная компетентность. Некоторые люди уклоняются от проблем. Некоторые путаются в них или тянут за них, как за гордиевы узлы. Дэрроу задает вопросы, находит нервный центр, а затем вонзает в него копье. Единственный его настоящий стратегический недостаток – та самая непоколебимая агрессивность.

Я не смягчаю правду.

— Я сдала луну Луне в обмен на мирный переход.

— Когда?

— Пять дней назад. Потребовалось время.

— Если бы только мы не возвращались на Марс по эклиптике... – Он опускает голову.

Комментарий настолько вопиюще тщеславен, что я в ярости на него. Это разрушает чары, наложенные на меня его появлением. Что бы он сделал? Взмахнул бы руками и послал на врага чуму с фурункулами, волну наводнения, чтобы смыть их с секторов?

Но я останавливаюсь, прежде чем упрекнуть его. По его тону я могу сказать, что он уже не тот человек, который ушел. Он постарел, испытания прописались в его чертах. Его морщины на лбу превратились в глубокие складки. Он похудел, изможден и скрывает по меньшей мере пять ранений. Он прошел облучение, и его волосы только начали отрастать. У него есть борода, ужасная, косматая борода. Но изменения, которые я ощущаю, глубже, чем физические. Его беспокойная тревога не исчезла, но ее заглушает торжественная зрелость. Ничто так не дарит мудрость, как потери.

— Как думаешь, я совершила ошибку? – спрашиваю я.

Он размышляет.

— Честно говоря, я не знаю, пока лучше не разберусь в тактической ситуации. Мне понадобится полный отчет от твоих преторов, когда я вернусь.

Чем больше я смотрю на него, тем сильнее мои сомнения.

— Дэрроу, они знают, что ты где-то там. Они знают, что ты на замаскированном корабле. Лисандр прожил на Архимеде десять лет. Чем ближе ты будешь к дому, тем сильнее будут усиливаться их патрули. У них телескопы. Они могут не заметить тебя. Но ваш корабль не невидим. Они поймают тебя.

— Тогда приезжай и забери меня, – говорит он, как будто это так просто. — Отправляйся в поход с флотом. Виктра легко проведет операцию.

Я вздыхаю, не в силах описать битву и насилие, свидетелем которых я стала. Наконец-то я чувствую себя так, как он, должно быть, чувствовал себя на протяжении стольких лет. Словами никогда не передать ту угрозу, которую мы пережили. Интенсивность эмоций или цена того, что мы видели столько разрушены. Столько всего произошло, что я даже не вижу смысла рассказывать об этом – Аполлоний, труба с дерьмом, Ядро, Валдир.

— Дэрроу, мы не можем. Мы должны посадить наши корабли. – Он вздрагивает. — Это не самая блестящая стратегия, но это моя стратегия. Они почти уничтожили наш флот. Половины нашего флота нет, и у нас больше нет ремонтных верфей. – Даже если бы они у нас были, я понимаю, что не стала бы их посылать. Как сказать ему, что меня останавливает не только сложность прохода через вражеский флот? Он не понимает, насколько люди верят в его возвращение. Они считают, что достаточно будет того, что он просто вернется на планету. Но я помню море лиц за пределами Ликоса. Как они произносили другие имена после Дианны, но вынуждены были выкрикивать его. Они выкрикивают его имя, чтобы призвать его силу.

Марс нуждается в возвращении своего спасителя.

Но я смотрю на Дэрроу и не вижу спасителя. Я вижу измученного, бородатого выжившего, бредущего домой, не имея ни кораблей, ни людей, способных переломить ход событий. Он вернется, и что дальше? Он окажется в ловушке осады Золотых, как и все мы? Тактический риск не стоит стратегической выгоды или затрат. Он нужен нам снаружи.

Слова Пакса, сказанные на снегу, снова преследуют меня.

Квиксильвер будет слушать только одного человека. И он здесь, смотрит на меня.

— Нет, – бормочет Дэрроу. Он прочитал мое выражение лица. — Виргиния. Я всего в четырех днях пути.

— Дэрроу. – Я перевожу дыхание. Мне так больно говорить то, что я должна сказать. — Дэрроу. Я больше всего на свете хочу, чтобы ты был дома. Чтобы мы встретили это вместе. Увидеть тебя и Пакса в одной комнате. Но ты не можешь вернуться домой. Не сейчас. – Слова – как пуля. Как только они слетают с моих уст, я уже не могу взять их обратно. Да и не хочу. Они истинны.

Он замолкает. Я боюсь столкнуться с приливной волной эмоций, которые он выплеснет. Я боюсь, что он просто проигнорирует меня. Просто сделает то, что подсказывают ему его страсти. В конце концов он спрашивает:

— Почему нет?

— Ты уже больше полугода не участвуешь в этой войне. Времени на то, чтобы ты наверстал упущенное, нет. Я могу послать пакет, чтобы ты наверстал это – особенно с твоими Черными, Сефи, так много всего произошло. Ты должен поверить, что я знаю, что нужно Марсу, потому что чем дольше мы будем спорить, тем больше шансов, что они найдут тебя. А если они найдут тебя, то поймают. Убьют тебя. Это сломает Марс. Это сломает меня. Я не смогу этого вынести. Не после всего этого.

— Я проделал весь этот путь не только для того, чтобы проплыть мимо тебя, – рычит он.

— Ты проделал весь этот путь, чтобы умереть?

— Виргиния...

— Чтобы держать меня за руку, когда я буду умирать? Именно это и произойдет, Дэрроу. Любовь моя. Если ты когда-нибудь доверял мне, доверься и сейчас. Враг хочет, чтобы ты вернулся. Они хотят собрать нас всех в одном месте, чтобы уничтожить. Если ты придешь сюда, всё, что ты сможешь сделать, это дождаться, когда они нападут. Если ты будешь там, ты сможешь работать над проблемой. Ты сможешь набраться сил. А когда придет время, ты сможешь объединить свои усилия с нашими. С нашими кораблями внутри планетарных щитов Марс станет крепостью, овеянной смертью и зубами. Мы удержим планету. Мы предотвратим поражения. Я не позволю Марсу пасть. Но только от тебя зависит, найдем ли мы путь к победе.

Он хочет сказать, что я позволила Фобосу пасть. Я чувствую это. А может быть, мне кажется, что я чувствую это, потому что верю в него так же, как и все остальные. Что на моем месте он каким-то образом сотворил бы страшное чудо и обратил бы врага в бегство.

Он не отвечает.

— Дэрроу, это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. Самое трудное... – Мой голос срывается. Я борюсь со слезами. — Каждое утро я первым делом думаю о тебе. Может быть, пока я спала, пришли новости. Может, ты только что высадился в Эгее... – Я не могу сдержать напряжения в голосе. — Но ты нужен нам там, за линией осады, пока не сможешь вернуться во главе армады.

— Нет никакой армады.

— А если бы была?

Он не обращает на это внимания и смотрит на меня с такой болью, что я едва не отказываюсь от своих слов. Проделать такой долгий путь только для того, чтобы быть отвергнутым не презренным богом или иронией судьбы, а его женой.

— Должен быть другой выход.

— Если бы он был, думаешь, я стала бы просить тебя об этом?

Он опускает взгляд на руки, словно они виноваты в расстоянии и годах, разделяющих нас.

— Ты говорила мне не уезжать. Когда я покинул Луну. Я должен был послушаться. Я просто... хотел покончить со всем этим.

— Я знаю.

— Я думал, что последний рывок поможет нам нам прорваться. Я сам себя заглушил. Возложил всё на себя. Покончить с этим. Тогда мы смогли бы жить той жизнью, которую обещали себе. Испытали бы то будущее, которое мы хотели видеть у Пакса. Я знаю, это было глупо.

— Это было не глупо. Просто реальность более упряма, чем ты.

Он делает долгий, глубокий вдох.

— Знаешь, что я говорил себе там... каждый раз, когда мои ошибки усугублялись? Я сказал, Дэрроу, в следующий раз ты послушаешь Виргинию, болван. Если тебе повезет увидеть ее снова. Слушай ее так, как должен был слушать всё это время. Я не говорю, что ты всегда права. Но я знаю, что склонен замыкаться в себе. Иногда на годы. Это неправильно. Это не тот... путь, по которому я хочу идти. Это одиноко, а вместе мы всегда были сильнее. В конце концов, мы вместе создали наше племя. Мы создали Пакса вместе. – Он ухмыляется, с дьявольским блеском в глазах. Мне всё равно, что он делает это напоказ. Мне всё равно, что он не вернулся с обещанной победой. Может, он и проиграл на Меркурии, но он победил худшую часть себя: свою непримиримость. Кажется, ничто так не учит мудрости, как настоящая потеря.

— Итак. Поскольку время не терпит отлагательств, ты должна отдать мне приказ, моя правительница.

[1] Ориг. tightbeam (дословно «узкий» или «плотный» луч), т.е. ограниченно направленная передача, сигнал.

Ветры долга

35. Дэрроу. Ветры долга

— После Дня Красных Голубей Регулус аг Сан покинул Луну на своем флагманском корабле и исчез вместе с самыми современными кораблями своего личного флота обороны. Они были замечены между орбитами Марса и Венеры на станции Нарцисс, а затем еще раз одним из наших дронов-шпионов под плоскостью эклиптики. Последний раз они были замечены военной сенсорной станцией здесь. – Палец Виргинии коснулся небольшого астероида на внутренней границе Пояса. — Это было более восьми месяцев назад.

Голограмма Виргинии парит в салоне Архимеда. Кораблем управляет Аура. Дверь в кабину закрыта и заперта. То ли из уважения, то ли из ужаса, но над Севро, Кассием и мной воцаряется тишина, поскольку им становится ясно, что Марс больше не является нашим пунктом назначения. Единственный звук – это щелканье ножа Севро, которым он подстригает ногти.

Тк. Тк. Тк. Я знал, что он никогда не примет эту новость от меня. Надеюсь, он примет ее от Виргинии.

— Поначалу я подозревала, что Регулус построил себе убежище в Поясе. Возможно, серию боевых станций или бункеры Судного дня на случай, если война пойдет вразнос. Потом я нашла логоса Регулуса. Этот логос обменял свою свободу на книги Регулуса. Не те, о которых Регулус сообщал Республике перед аудиторами, а его скрытые счета и реестр сырья. Я узнала, что империя Регулуса была даже больше, чем я предполагала. Похоже, последние десять лет он добывал гелий из своих шахт в Киммерии, а также финансировал автономную добычу редких металлов в Поясе. Эти металлы – в основном сурьма, рений, неодим и тантал – необходимы для производства военных кораблей и оружия нового поколения.

— С момента этого открытия наши агенты и телескопы искали местонахождение его лаборатории и верфи. Несмотря на все имеющиеся в моем распоряжении ресурсы, эти усилия были тщетны, пока несколько недель мы не нашли его. Мы нашли Регулуса. – Слева от лица Виргинии появляется продолговатый астероид. Кассий вытягивает его наружу и расширяет. — То, на что вы смотрите, – астероид 12193. Астероид настолько непримечательный, что даже спустя шестьсот лет после открытия у него всё еще нет названия.

Нож Севро останавливается, пока компьютер рассчитывает расстояние от Марса до астероида на карте и выдает диапазон предполагаемого времени полета, основанный на потенциальных скоростях: чем быстрее мы летим, тем больше риск.

— Мы с моими аналитиками считаем, что этот астероид – не только база для операций Регулуса. Это фабрика и лаборатория для военных исследований. Учитывая корабли, которые Регулус забрал с собой, когда бежал, а также количество металлов, которые он добыл за последние девять лет, мы считаем, что на этом астероиде находится достаточно большая сила, чтобы изменить баланс в этой войне.

— Пять наших самых быстрых кораблей были направлены к этой станции. Мы потеряли связь со всеми ними. Является ли это глушилками Золотых или чем-то еще, мы не знаем. Ваш корабль обладает уникальным сочетанием характеристик, которые должны помочь вам добиться успеха там, где они могли потерпеть неудачу. Корвет-шептун, сделанный на Окраине, замаскированный лучшими технологиями Регулуса, и отвлекающий маневр в виде нападения на Цереру, который должен отвлечь достаточно их эскадрилий, чтобы вы смогли проскочить.

— Кто возглавит это нападение? – спрашиваю я.

— Претор Кьярти Инавран.

Я одобряю.

— Она опасный истребитель астероидов. Одна из лучших Орион.

— Ваша задача – провести разведку астероида, установить контакт с Регулусом и убедить его вернуть в бой всю накопленную мощь. Регулус считает, что Дэрроу и Севро мертвы. Никто, кроме Маттео, не может быть ближе к холодному сердцу этого ублюдка, чем вы двое. Я рассчитываю, что вы убедите его снова вступить в войну.

— Почему мы не можем просто передать им сообщение? – спрашивает Севро.

— Во-первых, наши ретрансляторы сейчас не работают. Во-вторых, необходимая сила сигнала насторожит наших врагов и приведет их прямо к астероиду. В-третьих, они не ответят.

— Квик упрям как псориаз. Что, если он не захочет возвращаться в игру? – спрашивает Севро, ища выход.

— Тогда вы заставите его вернуться, как заставили Лорна сражаться против Октавии. – Она смотрит куда-то в сторону и с тревогой смотрит на меня. Я думал, у нас будет больше времени. Виргиния подтверждает мои опасения. — Похоже, враг наконец заметил эту передачу и пытается отследить ее местоположение. «Светоносец» получит ваши координаты через несколько минут.

— Виктра, – говорит Севро. — Я хочу увидеть ее. Я хочу увидеть своего ребенка.

Виргиния – образец сочувствия.

— Мне жаль, Севро. Она уже на планете. Вы получаете это только потому, что это не блокируется щитами. Как только я туда спущусь... Ты можешь не услышать меня до своего возвращения. Если только щиты не падут...

— Она знает, что я жив?

— Она знала всё это время. Даже когда моя надежда угасла, она знала, Севро.

— Она хотела бы, чтобы я вернулся домой, – говорит он почти про себя.

— Она хотела бы выиграть эту войну, Севро. Ты же знаешь, что так ты защищаешь свою семью. После всего, через что ты прошел, ты жив. Не отбрасывай это сейчас.

— Мерзость просил передать тебе привет, – говорит Севро, и это выглядит как укол. — Если я когда-нибудь увижу тебя снова. Последнее, что он мне сказал: «Передай моей сестре привет».

Виргиния напрягается.

— Севро, я сожалею о том, что произошло.

— Так весело. Быть маленьким игроком в семейной драме твоего клона, – говорит он. — Я так рад, что ты спаслась и оставила меня позади.

— Я сама едва спаслась. Я хотела вернуться за тобой...

— Долг, однако. Я понимаю. Ты – правительница. Никаких обид, лошадка. Никаких.

— Ты хочешь, чтобы я что-нибудь сказала Виктре?

Он опускает взгляд.

— Нет. Она и так знает.

Затем он уходит. Кассий идет следом, чтобы дать мне возможность уединиться, но Виргиния просит его подождать. Я чувствую, как во мне зарождается школьная обида, что она тратит на него драгоценные секунды.

— Прошло так много времени, Кассий, но я рада видеть тебя на своем месте.

Он улыбается.

— А ты там, где тебе всегда было место. – Он колеблется. — Ты говорила с Лисандром, лицом к лицу? – Виргиния кивает. — Небольшой совет при общении с ним. Только потому, что он хочет сдержать свое слово, это еще не значит, что он его сдержит.

— Я запомню это. И, Кассий, Республика приветствует тебя. Я хотела бы предложить тебе повышение на поле боя до Рыцаря Зари Республики. Ты примешь это предложение?

Кассий моргает, ошеломленный, затем кланяется очень формально.

— Это будет честью для меня, моя правительница.

Он уходит, кивнув мне. Теперь, когда мы остались одни, Виргиния не скрывает своего беспокойства.

— Севро. Он...

— Мы работаем над этим, – говорю я. В ее глазах появляется печаль. — Что такое?

— Ничего. Чувство вины, я полагаю. Приятно видеть вас троих вместе, несмотря ни на что. – Она что-то скрывает, но я не настаиваю. — Дэрроу, есть кое-что, что ты должен знать. Агента, нашедшего Квиксильвера, зовут Лирия из Лагалоса. Она была невольной участницей похищения Пакса и Электры. И всё же мы с Виктрой в долгу перед этой девушкой. Не дай Севро убить ее.

— Невольной?

— Она всего лишь девушка. Она не знала. Но она с лихвой возместила это. И ты тоже не убивай ее. Твой сын отправил ее туда. Пакс верит в нее.

— Виргиния, ты же знаешь Регулуса. Возможно, он уже мертв.

Она качает головой.

— Возможно, но я думаю, что Маттео может быть союзником в этом деле. И еще одно: Вольсунг Фа и Черные, разграбившие Олимпию, в последний раз были замечены в набегах на астероидные города по вашему маршруту. Мне нужно, чтобы ты пообещал мне, что не будешь его искать.

Она рассказала мне о Фа, пока мы ждали, когда к нам присоединятся Севро и Кассий. У меня кровь закипела при мысли о том, что Сефи погибла в результате очевидного обмана. То, что мой Народ пошел с ним после этого, не укладывается в голове. Но сейчас это неважно.

— Я знаю свою миссию. Доверься мне.

Я успокаиваю ее, улыбаясь. Она молча смотрит на меня, и я чувствую, как нежно бьется ее сердце о мою грудь.

— Это труднее, чем я думала. Отослать тебя. Ты так близко. Слишком много нужно сказать.

— Это несправедливо, правда? – спрашиваю я.

— Нет.

Меня разрывает на части, что я не могу использовать эти последние секунды для нас.

— Виргиния... если Квик не вернется, если мы не сможем его заставить – возможно, есть другой вариант. – Я рассказываю ей об Ауре и предложении Афины Севро так быстро, как только могу.

— В Илионе? – спрашивает она, когда я заканчиваю. — Это добавит несколько месяцев...

— Я знаю.

Она замолкает. Я знаю, что с ней разговаривают ее техники.

— Дэрроу, я знаю, что тебе пришлось сделать, чтобы обеспечить мир с Ромулом, но я сомневаюсь, что все, кто пережил чистку, воспринимают это именно так. Ты не можешь отправиться в Илион.

— Ну, они всё равно меня не пригласили. Как долго ты сможешь удерживать Марс?

Я тяну время, чтобы провести с ней побольше времени.

— Столько, сколько потребуется. Я посылаю тебе пакет с информацией, чтобы ты знал, что я знаю о наших врагах. В нем – набор координат. Когда ты вернешься, все корабли Республики, не находящиеся под щитами Марса, направятся к этим координатам, чтобы встретиться с любыми кораблями, которые ты приведешь. Не спеши возвращаться домой, чтобы проиграть. Ты не можешь упустить наш последний шанс. Я сажаю наши корабли на Марсе, чтобы сохранить их для твоего возвращения. Так что пообещай мне, что не вернешься, если не будешь уверен в нашей победе.

— Я понимаю. – Смотреть на нее слишком тяжело. Я опускаю взгляд и продолжаю, стараясь использовать последние секунды с пользой. — Виргиния, мне нужно, чтобы ты кое-что сказала Паксу ради меня. Скажи ему... что я горжусь им. Что всё, что я делал, было ради него, даже если это таковым не кажется. Я не всё делал правильно. Но я думаю... я верю, что сделал это по правильным причинам. Скажи ему, что я люблю его больше собственной жизни. Скажи ему...

Я останавливаюсь, потому что она уже ушла.

Сигнал прервался на ее конце. Без ее голограммы в комнате стало темнее, как и внутри меня. Я задерживаюсь в тишине, потому что пока я задерживаюсь, пока я не поднимаю взгляд и не вижу, где когда-то был ее образ, она не кажется такой уж далекой. Я прочитал «Путь в Долину» достаточно, чтобы понять: с некоторыми течениями невозможно бороться, каким бы хорошим пловцом я себя ни считал. Гораздо лучше надеяться, что пороги, по которым я плыву, принесут меня к новым возможностям, новым союзникам. И всё же чем ближе мы приближались к Марсу, тем больше я позволял себе надеяться, что буду держать ее в объятиях, вдыхать ее жизнь, исправлять множество ошибок. Но, полагаю, пока нет.

Когда я готов взглянуть в лицо реальности, я смотрю в пустоту, которую она когда-то наполняла светом.

— Скажи ему, что мне жаль, что мы с ним так и не покатались на этом гравибайке, – говорю я. — Скажи ему, что, когда всё закончится, мы прокатимся от побережья до побережья. Только он и я.

* * *

Ужин проходит в молчании. Аура присоединяется к нам и задает несколько вопросов о нашем разговоре с Виргинией, но сдается, когда ни Кассий, ни я не вступаем в разговор. На корабле, который сейчас находится на миллионы километров дальше от Марса, чем в начале дня, становится всё более пусто, хотя никто не покинул его. Севро не присутствует на ужине.

После того как мы закончили, я беру у Севро тарелку с ветчиной и оставляю ее у люка спасательной капсулы.

— Прости, – говорю я. — Это несправедливо. Это не то, что я обещал. Если бы... если бы у нас было два корабля, если бы существовал способ отправить тебя домой с помощью катапульты, я бы это сделал. Это несправедливо, что я смог поговорить с Виргинией, а ты не смог поговорить с Виктрой. Это несправедливо. Мне жаль. Но они живы. Вместе. Как и мы. Они прикрывают друг друга. Они будут беречь друг друга. Так же, как и мы вернем друг друга домой. Я заткнусь сейчас. О, там есть еда, если хочешь. Это ветчина. – Я не могу удержаться и добавляю: — Мы с Кассием снова тренируемся утром. Если хочешь, присоединяйся.

Он ничего не отвечает, но это нормально. Я сказал то, что считал верным и правильным.

Я возвращаюсь на кухню, чтобы навести порядок, и нахожу покой в том, чтобы убедиться, что каждая крошка учтена и утилизирована. Кассий ищет такой же покой на дне своего кубка с вином. Аура исчезает и возвращается с лирой, которую сделал для нее Харнасс.

— Никогда еще я не была так долго вдали от Ио, – говорит она. — Я очень тоскую по дому. А ведь именно Афина сказала мне, что для рожденных рабами нет дома. Только тюрьма, которую хозяин обманом заставляет тебя называть домом. Настоящий дом для раба – в мечтах. За исключением Марса, где рабы воплощают мечты в реальность. Я всегда находила эту мысль прекрасной.

В ее песне нет слов, но она напевает вместе с нежными звуками лиры. Когда она играет, тяжесть наковальни войны ослабевает, и во мне зарождаются человеческие чувства. Я закрываю глаза и думаю о своем доме. Божественные деревья растут и раскидывают свои ветви в моем усталом сознании, теплый ветерок шелестит тунику моего сына, мягкий солнечный свет ласкает лицо моей жены.

Нежная музыка вызывает призраков из моего прошлого.

Рагнар снова жив, дикий, большой и храбрый. Я вижу, как его сбивают с ног Алые дети на Тиносе, как он выхватывает лезвие из моей руки на грязевом поле. Я вижу, как мой отец целует мою мать у нашего маленького кухонного стола. Я вижу Орион, ухмыляющуюся мне с мостика корабля, который мы называли домом. Я вижу Лорна, неодобрительно смотрящего на меня. Александра, смотрящего на меня в ожидании одобрения. Фичнера, уносящего меня в безопасное место в тот момент, когда я узнал, что он Арес, и сказал: «Это я, парень, это всегда был я». Я вижу, как Эо оглядывается через плечо, когда мчится в глубину шахт, застыв во времени, как свет звезды, который продолжается столько лет после ее смерти.

Слезы текут из моих глаз. Вытирая их, я вижу, что не одинок. Кассий тоже плачет. После того как Аура закончила свою песню, Кассий приносит кубки и наливает нам всем вина. Заметив, что я поднял брови, он наливает себе самую маленькую порцию.

С самыми красными глазами в комнате, он шмыгает носом, вытирает его рукавом и поднимает свой бокал.

— За двигатели, за реактор, за быстрые ветры, которые они изобретут. За наши сердца, за наши руки, пусть они поднимутся навстречу подвигам, смелым и верным. За Республику, за Марс, за надежду и свободу, да пребудут они вечно. – Он на мгновение задумывается. — За нашу правительницу, Золотую львицу, но мудрую, как сероглазая Минерва.

Мы пьем. Когда вино заканчивается, мы растворяемся в пустотах корабля. Ни Кассий, ни я не упоминаем о тренировках сегодня. Лежа на койке с «Путем» на груди, я смотрю в потолок на каракули, которые оставил Лисандр после десяти лет, проведенных на этом корабле, называя его своим домом. Мой взгляд останавливается на его фамильной фразе: «Lux Ex Tenebris».

Свет из тьмы.

Слова врага висят над моей головой, и я чувствую цель так, как не чувствовал уже давно. Я сделал то, что обещал себе сделать в тюрьме, которой был Марчер-1632. Я послушался Виргинию. Теперь всё остальное зависит от меня. Я выглядываю в маленькое окно койки и вижу Марс. Это больше не свет, по яркости которого можно судить о моем продвижении домой. В тот момент, когда Виргиния сказала мне, что я должен сделать, я думал, что моя надежда уменьшится при виде этого последнего проблеска Марса, но этого не произошло. Я держу свет внутри, даже когда мой дом уменьшается вдали, а наш черный корабль мчится к Поясу.

Юрисдикция

36. Лисандр. Юрисдикция

— Лисандр, проснись.

Я выныриваю из темноты, чувствуя боль. Знакомый голос говорит мне в ухо. Голос Питы, торопливый и встревоженный.

— Лисандр, ты меня слышишь? Тебя отравили и ввели в медикаментозную кому. Мы только сейчас вывели тебя из нее. Что-то случилось. Сожми мою руку, если ты меня слышишь.

Я понимаю ее, но не могу ответить. Моим телом овладело холодное пламя. Оно пробирается сквозь мои кости, как воспоминание об аде. Оно хочет быть горячим, это пламя. Что-то сдерживает его, какой-то наркотик. Я чувствую, как мои мысли затуманиваются.

— Так не пойдет. Он нужен нам в здравом уме. Он – баклажан. – Голос Цицерона. — Ты это слышишь?

— Что слышу? – говорит Пита.

— Ботинки. Они приближаются. Проклятье. Эксетер, должно быть, сказал им.

Раздается звук отодвигаемой двери. Ботинки вваливаются в комнату. Импульсное оружие воет. Демонический голос хрипит:

— Отойдите от Крови.

— Преторианцы, мы не желаем вашему господину зла. Это я. Цицерон!

— Господин, отойдите от Крови, или вы будете обстреляны.

— Слишком поздно, Кибер, мы уже вытащили его. – Пита трясет меня. — Проснись. Лунный мальчик. Ты слышишь меня? Ты должен проснуться. На карту поставлено всё.

— Преторианец Кибер, будь благоразумна, – говорит Цицерон. — Мы – ближайшие соратники Лисандра, не говоря уже о том, что я был твоим хозяином на Венере и буквально утопил вас всех в вине и Розовых. Кроме того, я глава Дома Завоевателей. Рон, слава богу, вот ты где. Прикажи своим людям отступить. Это абсурдное поведение.

Голос Рона звучит враждебно.

— Ты разбудил его? Мой приказы были четкими.

— Да, вы превышаете свои полномочия, патриций. Вы не имеете права...

— Капитан, я его дукс. Я имею полное право принимать за него решения, когда он недееспособен. Это вы не имеете права. Я также старший офицер на Светоносце, капитан Пита.

— Флавиний, что с тобой не так? – огрызается Пита. — Ты же знаешь, что он хотел бы, чтобы его разбудили. Он рисковал всем ради этого союза с Окраиной. Он никогда не простит нам, если...

— Пиитааа, – бормочу я.

Они прекращают спорить. Цицерон подскакивает ко мне, отпихивая Питу с дороги в порыве увидеть меня первым.

— Сальве, брат. Как ты себя чувствуешь?

— Дерьмо...

— Я скажу. Мы думали, что ты умер. Не поступай так со мной. Ты же знаешь, у меня робкое сердце. Моя сестра держит всё на плаву. Не волнуйся.

— Док…ладывай.

Рон подходит.

— Господин, вас отравили. Вы помните?

— Дождь... уже запустили?

— Ему нужна вода, – говорит Пита. И подносит металлическую соломинку к моим губам, смущая Цицерона и Рона тем, что они не подумали о моем комфорте. Больше всего я рад видеть Питу. Ее Гражданская Корона вытатуирована. На ее голове она смотрится уместно. Я глотаю вяло, но вода охлаждает пересохшее горло. Я задыхаюсь от нетерпения насытиться ею. Пита вытирает слезы с моего лица уголком своей униформы. Слезы кровавые.

Теперь я узнаю холодное пламя в своем теле. Я помню отравление.

— «Плач Медузы»… – бормочу я. Рон кивает. У меня даже зубы начинают болеть. Дальше будет хуже. Намного хуже. Мне требуется несколько мгновений, чтобы разобраться в путанице своих мыслей. — Как... долго?

— Восемь дней с тех пор, как ты отключился, – говорит Пита, не в силах скрыть своего облегчения. — Не напрягайся.

— Мы поймали убийцу Аталантии, – докладывает Рон. — Боюсь, это была одна из Розовых акробаток. – Та, что спустилась на шелках, чтобы предложить мне немного отдохнуть. — Рат не был уличен. У нас есть запись ее признания, если вы захотите отправить ее к «Двести» и подать официальную жалобу. Но некоторые уже знают. Многие в ярости. Ты стал еще популярнее, чем до того, как начал плакать кровью.

— Какое преимущество! – Цицерон слишком восхищен моим отравлением. — Она замахнулась и промахнулась, Лисандр. Это блестяще! Это может стать самым дорогостоящим покушением на убийство за всю карьеру этой гнусной женщины! У нас есть голоса. Мы можем созвать совет Двухсот и лишить ее полномочий. Может быть, даже хуже. Лисандр Непокоренный, действительно. Но не бери в голову, ты уже проснулся. Многое произошло.

— Расскажи мне, – прохрипел я.

— Лисандр... Окраина, они снимают осаду, – благословенно прямо говорит Пита. — Диомед хотел поговорить с тобой со вчерашнего дня. Рон не позволил.

— Ваша коллегия медиков решила, что для гарантии вашего выздоровления требуется еще девять дней, – объясняет Рон. — Я посоветовался с леди Беллоной и Аполлонием и приказал следовать их совету. Я не хотел рисковать вашей жизнью, господин.

— Где... Аякс? – Они замолкают. — О, простите. У меня немного не в порядке с головой.

Цицерон не может сдержаться.

— Лисандр, ты должен остановить уход Окраины. Всё, ради чего мы работали. Всё под угрозой. Дидона не послушает ни меня, ни леди Беллону. Заставь Диомеда прислушаться к тебе. Заставь его сказать матери, чтобы она осталась, или хотя бы рассказала нам, что происходит.

По выражению глаз Питы я понимаю, что она считает это сомнительным предложением и разбудила меня по другой причине. Ее рука сжимает мою.

— Есть и другой вариант, – говорит она. — Он сам мне так сказал.

Я киваю, вызывая раскаты боли.

— Проводите его.

Рон возражает.

— Господин, «Плач Медузы» еще не закончил с вами. И это не закончится еще какое-то время. Если вы останетесь в сознании, у вас может случиться шок. Риск для вашей нервной системы и отказа органов...

— Приемлемо. Проводите его.

Старый солдат выдерживает мой взгляд и неохотно кивает.

* * *

В комнату входит Диомед в своем сумрачном служебном плаще.

— Боюсь, я причинил беспокойство, – говорит он и с глубоким беспокойством осматривает меня, лежащего на больничной койке. — Но я рад, что ты очнулся. Флавиний думает, что я убил тебя, разбудив слишком рано.

— Чрезмерно опекающий, – пробормотал я. — Просто исполняет свой долг. – Если Диомед и не встревожился при виде меня, то его встревожил мой голос. Под этим беспокойством скрывается напряжение, которое мне ни капельки не нравится. Мои друзья не преувеличивали. Он уходит. Я борюсь с поднимающейся во мне паникой.

— Говорят, «Плач Медузы» неприятен, – говорит он, как всегда, сдержанно. — Я рад слышать, что ты выживешь. Тебе больно?

— Почему... вы уходите. Наш Дождь... – Новый всплеск агонии пронзает мою левую глазницу и превращает мой мозг в кроваво-серую кашу. — Что... – Я тяжело дышу, неуклюже отмахиваясь от его беспокойства. — Что случилось?

— Маяки Юпитера горят красным. Илион атакован.

Я не понимаю. Илион. Спутники Юпитера. Его дом.

Боль мешает думать, но не так сильно, как обезболивающие, вкачиваемые в меня через медицинский браслет. Формировать мысли – всё равно что идти по горло в иле.

— Нападение?

— Да.

— Ре... Республика. Дэрроу? Как?

— Нет. Не Республика. – Он колеблется. — Два дня назад мы получили экстренное сообщение от моей бабушки из Сангрейва и совета лун Газовых Гигантов на Ганимеде. Оба сообщения были подтверждены нашими длиннофокусными объективами в районе Пояса.

Он снова колеблется.

— Доверься мне, – говорю я.

— Илион атакован флотом Черных во главе с военачальником. Тот, кто может быть известен тебе по отчетам вашей разведки. Вольсунг Фа.

Я напряженно думаю.

— Предводитель пиратов. Тот самый, что напал на Олимпию? Украл... Пандору и флот Народа? – У меня такое чувство, будто я спал много лет. — Он совершает набеги на Пояс астероидов. На города Республики. Торговые посты. Он сражается с ними...

— Мы тоже так думали. Похоже, всё изменилось, – говорит Диомед. — Три дня назад Илионская гвардия отреагировала на рейд аскоманов на Гармагу, один из внешних спутников Юпитера. Вместо того чтобы столкнуться с рейдовой группой корветов аскоманов, как предполагала разведка, они столкнулись с военным флотом класса «ядро», состоящим из дредноутов и эсминцев, дополненных аскоманскими кораблями в таком количестве, с каким не сталкивался даже мой прадед. Илионская гвардия была полностью уничтожена.

Должно быть, я под кайфом от болеутоляющих. Флот обороны родины Раа исчез?

— Были предупреждения. Конечно. Моя бабушка... изоляционистка, которая слишком часто кричала «Волки!». Наша разведданные неполны, но мы считаем, что Фа объединил аскоманов и Народ. Он утверждает, что является отцом Рагнара Воларуса.

Мы тоже слышали этот слух.

— Так ли это?

— Мы не знаем. Я нарушаю закон, даже говоря вам, что мы не знаем. Как и вы, мы думали, что он всё еще где-то в Поясе, нападает на станции и торговые посты Республики. Очевидно, его разграбление Марса, его переворот над Сефи теперь кажутся не более чем ступеньками для его истинных амбиций: войны против моего народа, как раз тогда, когда мы меньше всего можем себе это позволить. Он увидел свой шанс и воспользовался им.

Очень умно. Но в итоге неудивительно. В этом и заключается проблема восстаний. Они подстрекают других к восстанию. Измученный, я повесил голову в вялой задумчивости.

— Диомед, Марс... в наших руках. Всё, что мы сделали здесь. Если ты уйдешь сейчас...

— Я знаю. Мне жаль, Лисандр. Но ни одна победа не стоит народного дома. Мы должны защитить Илион. Мы гораздо ближе, чем Теневая армада. Наши консулы согласны. Даже моя мать. Армады Дракона и Пыли вернутся домой во весь опор.

— Подвязка Деметры, – шепчу я. Ничто другое не могло заставить Дидону и Гелиоса отреагировать так агрессивно, кроме угрозы житницам Окраины. — Ты думаешь, что аскоманы смогут захватить Подвязку.

Он почти насмехается.

— Даже Повелитель Праха и Фабий не смогли захватить Ио. Но мы не можем позволить Черным бесчинствовать в нашей родной системе. Не всё так хорошо защищено. Мы обязаны защищать свой народ.

Я вздыхаю с облегчением за него. Если бы Подвязка пала, это означало бы голод и смерть. Окраина гораздо более хрупкая, чем кажется. Вдали от солнца жизнь тяжела.

— Когда ты уезжаешь? – спрашиваю я.

— Как только все войска будут погружены.

— Когда?

— Осталось чуть больше трех часов.

Несмотря на то, что я сочувствую Окраине, невозможно не думать о своем собственном положении. Без их кораблей, без их войск моей фракции будет трудно поддерживать осаду, не говоря уже о том, чтобы захватить поверхность. Я чувствую, как формируется второй раскол, и весь наш прогресс идет вспять. Мои союзники будут в ярости от того, что их бросили. Где-то Аталантия будет смеяться, а Республика протирать брови. Но Пита не разбудила бы меня, если бы я не мог что-то сделать с этим бедствием. Преисполненный безмерной любви к ней, я, прищурившись, смотрю на Диомеда.

Это просто боль, просто наркотики, или он гораздо более разговорчив и открыт, чем обычно?

— Тогда зачем меня будить? – спрашиваю я.

Он долго размышляет.

— Когда ты пришел в Илион, когда обещал союз, я думал, что ты мальчик, который так сильно хочет иметь значение, что готов пойти на всё ради этого. Даже на правду. На Меркурии я почувствовал, что мои подозрения подтвердились. Но потом ты стоял в Риме. Потом ты заговорил. Потом ты отплыл. И когда здесь потребовалась кровь, чтобы превратить красивые обещания в суровую правду, ты вскрыл вену. Ты сделал то, что обещал. Я беспокоюсь... Я знаю, что Аталантия – не такой лидер. Я боюсь ее. Если мы уйдем, союз распадется, но мы должны уйти, и ты должен пойти с нами. Докажи Гелиосу и всем, что этот союз – не просто удобство. Докажи, что за ним будущее. Мы не живем в тени Реи. Мы сами создаем свой свет.

Я никогда не видел его таким страстным.

Я не беру его за руку, несмотря на переполняющие меня эмоции.

— Если я... поплыву с вами, какие у меня будут гарантии... что вы вернетесь, чтобы закончить то, что мы начали здесь?

— Я связываю свою честь с этим. Мы дадим тебе Щит Акари. – Он улыбается. — И мой консул, Дидона ау Раа, дала мне право связать ее честь этим обещанием. Помоги нам, и армада Дракона вернется и поможет тебе.

* * *

— Щит Акари? – спрашивает леди Беллона. — Они не отдавали эту реликвию Золотым Центра с тех пор, как погиб Силениус. Должно быть, он лежит под метровым слоем пыли в Плутусе.

Не в силах стоять, я, должно быть, выгляжу жалко перед своими союзниками, сидя в плавающем кресле, на котором я приехал на экстренный саммит, проходивший в новой операционной базе Юлии – бывшем поместье Квиксильвера. Горация вернулась домой, чтобы управлять Меркурием. Цицерон стоит рядом со мной, решительно поддерживая мое обращение к союзникам с просьбой помочь Окраине. Естественно, Аполлоний прибыл последним. Он въехал в бывший дворец Квиксильвера на крылатой химере, которую взял в качестве военного трофея из домашнего зверинца Юлиев. После того как зверя вывели нервные стражники Беллона, я сообщил своим союзникам о бедственном положении Окраины и предложении Диомеда.

— Щит дается только в знак векового соглашения, – кивнул я в ответ. — С тех пор как умер Силениус, такого не было. Если мы изменим это, мы сможем превратить эту трагедию в единство.

— Диомед предложил его тебе? – скептически спросила она.

— Предложил, его поддержала мать и армада Дракона.

Аполлоний от души смеется.

— Черные напали на Илион. Глупцы. Сицилийская экспедиция, достойная Алкивиада. Какие губительные амбиции у этого Фа. У нас есть изображение дьявола?

— У Республики может быть, но не у нас, – говорю я, изо всех сил стараясь скрыть боль, которую испытываю.

— Восхитительно. Загадка. Но Флавиний был прав. Лучше дремать, занимаясь низменными делами и беречь силы для призывов более достойных состязаний. Поле славы – это Марс. Как только Дэрроу проскользнет туда, все имена будут ожидать наших сверкающих копий.

Поскольку слуги на собрание не допускаются, Аполлоний вынужден сам расчесывать волосы. Он выглядит неловко и с гримасой дергает за узел. Должно быть, ему надоела его неудобная и жуткая пулевая рана. Она покрыта первыми слоями работы ваятеля.

Аполлоний не закончил.

— Несомненно, ты опустился до того, что отправляешься в эту мрачную страну теней охотиться на монголоидов. Многое здесь осталось незавершенным, Лисандр.

Юлия наблюдала за Аполлонием во время его монолога с выражением усталой терпимости.

— Щит или не щит, но я согласна с Ратом, хотя он делает всё возможное, чтобы потерять интригу. – Юлия окидывает меня взглядом банкира, оценивая и мое предложение, и мою немощь. — Насколько серьезной является угроза? Даже Фабий не смог сломить Ио, не говоря уже о Сангрейве или Подвязке, а ведь у него была армада Меча.

— Достаточно серьезная, чтобы отозвать весь их флот, – говорю я.

Ее взгляд перебегает на Рона, стоящего позади меня.

— Ты согласен, Флавиний? – Рон колеблется и смотрит на меня.

— Ты можешь ответить, – говорю я.

— Он уже сделал это своими глазами, – говорит Юлия. — Но он верный человек. Не подставляй его под удар. Если это повлечет за собой беды нашей кампании...

— Это всё равно даст о себе знать, пойду я с ними или нет, – говорю я. — Мы просто не сможем захватить Марс без поддержки Дома Гриммусов или Дома Раа. Если судить по моему состоянию, первое никогда не произойдет, и мы стоим на пороге открытой войны с Гриммус. Это факт. Мы не можем помешать Диомеду уйти. Еще один факт. Но если они уйдут, их изоляционистская фракция не преминет воспользоваться нашим неучастием как предлогом, чтобы расторгнуть союз и не возвращаться.

— Я вижу и проблему, и возможность, – говорит Юлия. — Если мы не согнемся, то сами себя сломаем. Но что именно ты имеешь в виду?

Я делаю глубокий вдох и борюсь с болью, сковывающей мое нутро.

— Дома Рат, Беллона и ваши соответствующие клиенты будут поддерживать осаду Марса, продолжать ремонт на Фобосе и производство кораблей. Дом Луны и Цицерон с несколькими своими кораблями окажут помощь Окраине. Поскольку мой Светоносец не может сравниться со скоростью их армады, я и мои преторианцы отправимся вперед на корабле Диомеда или Дидоны. Цицерон последует за ними на Светоносце, с моими домашними легионами и собственными кораблями. – Предвидя их возражения против риска для моей персоны, я быстро объясняю. — Есть большая вероятность, что Окраина встретит и уничтожит флот Черных еще до того, как наши корабли доберутся до Илиона. Я не хочу упустить эту возможность, если наш вклад будет расценен как театральный. Если битва состоится, я приму в ней участие, чтобы никто не смог сказать, что я не помог своим союзникам.

Юлия хмурится.

— Вотум, это безумие единства укусило и тебя?

— Да, – говорит Цицерон. — Я стоил нам штурма на Фобос. Я знаю, что с тех пор к моему мнению стали относиться очень легкомысленно – и вполне обоснованно. Я приношу свои извинения. Я поставил свою планету... свои интересы выше этой нашей фракции. Но я считаю, что у нас есть моральный долг. Я считаю, что мы должны опровергнуть эту теорию о том, что у Центра нет чести. Именно поэтому я добровольно выставляю свой флагман и призываю всех вас внести свой вклад в это предприятие. Мы не должны допустить, чтобы цивилизация, даже самая отдаленная, подверглась мародерству со стороны варваров.

Аполлоний встает и прохаживается по комнате, расчесывая волосы в раздумье.

— Лисандр, я приветствую твою храбрость, но... скажи честно. Ты готов к этому? – спрашивает Юлия. — Ты еще не можешь стоять. «Плач» – не пустой звук...

Я протягиваю руку.

— Рон. – Он немного медлит, чтобы помочь мне подняться, но с его помощью я встаю на ноги. — Луна никогда не стоит без стража, – отвечаю я. — Так что всё будет так, как было всегда.

Аполлоний смеется, и я понимаю, что он думает о славе, которая достанется ему, когда меня не станет. Юлия закатывает глаза.

— Раз уж Дождь отменен, нам нужно время, чтобы построить наш флот здесь и на Венере. Я пошлю с тобой Паллас. – Она смотрит, как Аполлоний подбрасывает свое лезвие на тридцать метров в воздух, зевает и ловит его с закрытыми глазами. — Не умирай.

* * *

Через три часа после того, как Диомед оставил меня в моей постели, Рон толкает мое плавучее кресло через ангар в сторону высаживающейся армии Раа. Последние солдаты и инженеры Раа поднимаются вверх в гравитационном столбе по направлению к огромному проему в Песнь дракона. Рон выглядит так, словно идет на виселицу. Тысяча моих лучших преторианцев следует за нами. Я бы взял больше, но мобилизация всего легиона займет не меньше дня, а Раа очень пунктуальны.

— Господин, я должен еще раз выразить свою обеспокоенность, – говорит Рон. — Покинув Фобос, вы поставите под угрозу свою территорию. Вы оставляете дверь открытой для Аталантии, чтобы захватить ваших союзников. Не говоря уже о риске для вашей собственной жизни.

— Ты говоришь так, будто, оставаясь здесь с Аталантией, я не буду рисковать своей жизнью, – возражаю я. — Скажи мне, Рон, если бы мы плыли, чтобы защитить Меркурий, ты бы пел ту же мелодию? – спрашиваю я.

— Меркурий заслуживает нашей защиты.

— Я знаю, что ты не доверяешь Раа и что ты затаил на них злобу. Но мы не сможем построить будущее, если будем цепляться за прошлое.

Рон останавливает кресло.

— Господин. Я умоляю вас не делать этого. Это не только пустая трата вашего времени, но и оскорбление тех гвардейцев, что погибли в Илионе. Я держал язык за зубами, но теперь я должен им воспользоваться. Это предприятие недостойно вас.

Я смотрю в его жесткие глаза.

— Тебе действительно следовало разбудить меня. Я знаю, что ты поклялся охранять мою жизнь, но я надеялся, что ты знаешь и мое сердце.

— Ваше сердце, как и ваши друзья, не всегда может быть мудрым.

— Помни, ты – мой дукс, а не сторож. Я ценю твои советы, но ты подчинишься моей воле, и дело закрыто. – Я выдерживаю его взгляд. Глаза болят, как будто их проткнули ножом. Плач бродит по моему телу, как кошка по дому.

— Да, господин.

Диомед ждет меня вместе со своей матерью недалеко от абордажных войск. Оба не выглядят довольными. Густые темно-золотистые волосы Дидоны свободно струятся по ее правому плечу. Она одаривает меня скупой улыбкой, которая не отражается в ее глазах, и оглядывает преторианцев позади меня.

— Небольшое изменение в планах. Потенциально неудобное, вполне управляемое.

— Гелиос захватил власть над обоими флотами, – объясняет Диомед. — Лорды лун в панике. Бабушка наказывает мою мать за эту войну. Когда Гелиос узнал о твоих намерениях, он запретил тебе путешествовать с моей матерью.

— Как он узнал?

— Я рассказал ему, – говорит Диомед. — Это был мой долг.

— Мой сын. Он как палка в колесе. Он ошибочно принимает упрямство за мудрость, а болтливость – за честность, – говорит Дидона. — Но Гелиос еще может сказать – да. Он высоко оценил твое выступление на Фобосе.

— Какая похвала? – спрашиваю я.

— Он ни разу не критиковал тебя, – говорит Диомед.

— Настолько восторженное одобрение, насколько ты можешь получить его от старого осла, – уточняет Дидона, закатывая глаза, а затем окидывает взглядом весь ангар. — Скажи о муле, и он появится.

Гелиос и его изоляционисты идут через ангар. На правой руке Гелиоса сверкает перчатка бога Создателя пыли. Гелиос бросает взгляд на преторианцев.

— Я слышал, ты хочешь отправиться в пропагандистский тур, – говорит мне Гелиос.

— Гордыня погубила лучших людей, чем мы, – отвечаю я. — Мы отправимся с вами, если вы позволите, а мой Светонсец будет следовать за вами с небольшим флотом. Мои люди ремонтируют его уже две недели. Он не очень красив, но всё еще бьет. Рассматривайте этот флот как страховку. Если вам не нужен наш флот, не используйте нас, но позвольте нам проявить к вам уважение. Или расторгните наш союз здесь и сейчас.

Гелиосу не понравился такой ответ.

— Скажи мне, Луна. Ты когда-нибудь сражался с аскоманами из Дальних Чернил? Кто-нибудь из твоей... гвардии хотя бы видел их? Их тактика так же чужда вам, как и их язык. Вы пропадете.

— Консул Люкс, вы когда-нибудь сражались с ударными отрядами Народа Дэрроу? – спрашивает Диомед. В глазах Гелиоса вспыхивает досада на своего слишком честного протеже. — Мне не доводилось. Но преторианцы сражались, и Фа, похоже, завербовал многих ветеранов Дэрроу.

— Ты сомневаешься в нашем оружии? – спрашивает Гелиос.

— Нет. Только в нашем опыте, как вы сомневаетесь в опыте Луны. Возможно, нам есть чему научить друг друга.

Гелиос молчит долгое, странное мгновение. Когда он заговорил, его тон стал совсем другим. Это показывает, с каким уважением он относится к Диомеду, если не ко мне.

— Ты просишь меня доверять тебе, Луна. Очень хорошо. Докажи, что доверяешь мне. Идем, но на борт моего Создателя пыли я пущу не более десяти твоих убийц. Остальные должны следовать на твоих кораблях-улитках.

— Десять – это оскорбление для человека его положения, – говорит сзади Рон. — Он – Луна.

— Именно, – говорит Гелиос.

Я поворачиваюсь к Рону, пораженный его отсутствием дисциплины.

— Молчи, Флавиний.

Это движение посылает мучительные разряды боли через мой спинной мозг и икры.

— Он может взять с собой на Песнь дракона всех, кого захочет... – предлагает Дидона, настороженно глядя на Гелиоса.

— Десять, – говорит Гелиос. — И если он поедет с нами, то должен поехать со мной. Вам двоим и так слишком уютно.

— Десяти будет достаточно, – говорю я. — Спасибо.

— Выбирайте их и грузитесь. Мы и так потеряли время. Диомед, у тебя есть его метка. – Он поворачивается на каблуках и уходит со своим отрядом. Это потребовало много сил. Гелиос думал, что я не сделаю этого, а Флавиний пытался остановить меня. Я набросился на него.

— Флавиний, скажи мне сейчас. Должен ли я оставить тебя? Отвечай честно.

— Нет, господин. Я прошу прощения.

— Тогда выбери девятерых лучших из своих. Соберите снаряжение. И поднимайтесь на борт. – Я смотрю мимо него. Мы возьмем Деметрия, Друзиллу, Маркуса, Кориолана и еще пятерых из лучших Рона, но мой шепот пропал. — Ты видел Кибер?

— Да, господин. Ее подстрелил снайпер, – говорит Рона.

— Что, только что? Я только сейчас ее видел, – обеспокоенно говорю я. Рон подзывает Деметрия.

— Ее ранили по дороге в казармы за экипировкой, господин. Она выживет. А вот снайпер – нет, – говорит Деметрий. — Мы отнесли ее в медблок, пока она не истекла кровью. Зная ее, она последует за Светоносцем.

— Хорошо, – говорю я, вздрагивая. Боль стучит в висках и бежит вдоль позвоночника, вызывая боль между лопатками. Меня тошнит.

— А снайперы?

— Они были активны с тех пор, как вас отравили. Вот тебе и слово Львиного Сердца, – говорит Рон.

— Если они связаны, – размышляю я, а затем обращаюсь к тем, кто не входит в девятку, отобранную Роном, и прошу их передать Кибер мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления. Пока преторианцы разбирают свое снаряжение, я подхожу к Дидоне и Диомеду.

— Что Гелиос имел в виду, говоря «твоя метка»? – спрашиваю я Диомеда.

— Если ты сделаешь какую-нибудь пакость, я потеряю свой плащ, – отвечает Диомед с таким видом, будто одержал великую победу. Дидона недовольна. Она хмуро смотрит на Гелиоса, как будто у него выросли рога.

— В чем дело? – спрашиваю я.

— Единственная причина, по которой он согласился бы, – это если бы он беспокоился, что ты можешь нам понадобиться.

— Он уже сражался с этим Фа в Дальних Чернилах?

Дидона качает головой.

— Нет. Никто из нас не сражался. До этого нападения мы считали его мифом. Неважно. Аксоманы и Народ. Они просто генетические извращения и толстомордые пехотинцы. Они, скорее всего, разорвут друг друга на части еще до того, как мы достигнем Пояса. – Она втискивает что-то в мою руку. — Для яда. Это поможет. Диомед покажет тебе, как этим пользоваться. Хорошей скорости, ребята. Увидимся в Илионе.

ЧАСТЬ III. БУРЯ. Какофония

ЧАСТЬ III. БУРЯ

Ах, как бесстыдно эти смертные обвиняют богов.

Только от нас, говорят они, исходят все их беды.

Да, но они сами, своими безрассудными поступками,

усугубляют свои страдания сверх положенной им доли.

Гомер

37. Дэрроу. Какофония

Пока Архимед приближается к астероиду, на котором, как говорят, находится спасение Республики, я тереблю в руках ключ от гравибайка Пакса. На моих коленях лежит лезвие Траксы, Плохая девочка. Я благодарен за то и другое. Один – напоминание о необходимости не сворачивать с пути, другой – инструмент, помогающий мне в этом.

Астероид не выглядит таким уж большим. Серый, продолговатый, он лежит на внешнем уступе Пояса, добытого задолго до эпохи Овидия.

— Что ж, мы добрались сюда целыми и невредимыми, – говорит Кассий и потягивает свой кофе. Его термобелье плотно облегает шею. Синяк проглядывает и тянется к правому уху. — Тяжелая часть пройдена.

— Ты никогда не разговаривал с Квиксильвером, – говорю я и закидываю ноги на стену. Он ударяет меня в плечо. — Извини. – Я опускаю ноги.

— Вы с Квиком близки, – говорит он. — По крайней мере, судя по твоим словам. Я думал, ты его любимец.

— Верно, но... он может быть хитрым.

— Всё еще нет данных об энергии. Металл – да. Но это был шахтерский сектор..... Может, мне начать обстреливать астероид? – спрашивает он.

— Если он здесь, то уже заметил нас, – говорю я.

— У нас стелс-корпус.

— Да, сделанный его компанией. Он не задает вопросов, на которые у него нет ответов. Думаю, если он там, то уже давно наблюдает за нами.

— Держу пари, он в таком же ужасе, как и я, от состояния корпуса. Мой бедный корабль превращается в руины. Честно говоря, между тобой и Севро, это удивительно, что в коридорах нет дерьма в буквальном смысле этого слова.

— Извини. Обычно у нас есть уборщики, – говорю я.

— В самом деле? Он даже не смывает. Привилегированная жизнь – не оправдание неряшливости. – Он откладывает кофе в сторону, опрыскивает стену в месте прикосновения моей ноги чистящим средством и вытирает ее. — Ты действительно должен ценить вещи, которыми владеешь, Дэрроу.

Мы погружаемся в молчание, приближаясь к астероиду. Изредка по коридору доносятся доклады Ауры, которая управляет сенсорной станцией между кабиной и салоном. Единственные другие звуки – это шепот двигателей и трепет музыки Севро из машинного цеха в кормовой части корабля. До астероида осталось всего полчаса, и настал момент истины. Неужели мы проделали весь этот путь зря?

В целом наше тридцати шестидневное путешествие прошло хорошо. Может, оно и было сопряжено с беспокойством, но реальных угроз кораблю практически не было. Окраина уже перебросила большую часть своих сил из Пояса, чтобы поддержать армады Дракона и Пыли в их атаке на Марс. Лишь несколько их охотничьих отрядов заставили нас насторожиться. Что касается легендарных Черных пиратов, то на наших сенсорах не было видно ни одного. Это и неудивительно. Пояс настолько велик, что кажется угрозой здравомыслию, если попытаться осмыслить просторы, которые заполняют его астероиды.

Но заполняют – это не то слово. В Поясе астероиды плавают так далеко друг от друга, что больше похожи на острова в море, настолько огромном, что человеческий разум может понять его только с помощью метафор: если бы вы вылили всю воду из всех морей всех миров, когда-либо проплытых человеком, в гигантское кольцо, а затем опустили в него одну песчинку, то эта песчинка даже не представляла бы размер Земли на фоне огромных просторов Пояса.

Конечно, здесь нет такого массивного небесного объекта, как Земля. Вместо него – десятки миллионов астероидов в вихрях, уступах, скоплениях. Из них только два с половиной миллиона имеют диаметр больше километра. Лишь немногие из них обитаемы. Еще меньше – населенных чем-то большим, чем шахтерские форпосты или пиратские убежища. Те астероиды, на которых есть настоящие города, настолько редки и удалены от цивилизации, что являются драгоценными, как последние фонари перед бездонной тьмой Залива. Когда-то свет этих фонарей был белым, цветом Республики. Теперь их лампочки либо светятся синим Раа, либо не светятся вовсе.

За этими последними аванпостами лежит Залив, который когда-то был рвом, разделявшим Доминион и Республику. Он кажется бездонной пропастью, но его тьма не бесконечна. За Заливом лежит царство тени и пыли – массивные Газовые Гиганты и спутники, на которых веками обживались Золотые Окраины. Дом Раа руководит этой обширной цивилизацией со своего места на вулканической луне Ио.

На астероидах тоже есть свои города, например Приам в Троянском скоплении или Агамемнон в Греческом скоплении. Хотя эти города лежат на орбитальном пути Юпитера, они скрыты тайной расстояния и еще больше затуманены отшельничеством их жителей. Даже я мало что знаю об этих городах, их народах и путях.

За Юпитером, конечно, лежат орбиты Урана, Сатурна, Нептуна. Места, куда я никогда не плавал и где, вероятно, никогда не побываю. А за ними... далеко-далеко за ними простирается одинокий Плутон – там цивилизация заканчивается, и затем, в конце концов, пояс Койпера, где искры Сообщества время от времени вспыхивают на краю настоящей темноты, но никогда не задерживаются надолго.

Странное чувство, размышлять о том, какова жизнь в этих сферах. В Поясе я чувствую себя так, словно уже нахожусь глубоко внутри царства тьмы, но те, кто обитает в тени Гигантов, едва ли увидели бы меня стоящим на его пороге.

Последний раз я был так далеко от солнца, когда плыл к Луне на борту Утренней звезды. Теперь Лисандр спит в моей старой постели на Утренней звезде, а я – в его постели на Архимеде. Странные повороты судьбы.

Здесь страшно, и не из-за Золотых Окраины или легендарных Черных пиратов Пояса. Кажется, что солнце, как и жизнь, забыли о тебе, и ты можешь просто ускользнуть в темноту, и никто не узнает, куда и когда ты исчез. В какой-то мере это заставляет меня сомневаться в том, что я когда-нибудь снова увижу родные леса из божественных деревьев и окутанные туманом горные вершины.

Я замечаю этот страх и позволяю ему пройти сквозь меня.

Тогда Кассий бросает мне гранату, сотканную из беспокойства.

— Что, если Квиксильвера там нет? – спрашивает он. — Эта девушка, Лирия, звучит действительно непристойно. – Он оглядывается, чтобы убедиться, что Севро не стоит у нас за спиной. — Я имею в виду, что она похитила ваших детей, чувак. – Он кивает на ключ Пакса. — Я не отец, но это не просто что-то, о чем можно забыть. Я не хочу быть пессимистом. Но что, если Виргиния придумала этот флот, чтобы ты не отправился в самоубийственный поход и не попал в плен к Раа, пытаясь вернуться домой?

— Ты имеешь в виду, что, если она просто использует мою надежду и лжет, чтобы помешать врагу заполучить политическое и пропагандистское оружие, которое может вогнать кол в сердце Марса? – спрашиваю я. — А именно мою голову? – Я потягиваю свой кофе. — Тогда я бы сказал, что она выполняет свою работу.

— Черт. – Он откидывается на спинку кресла. — Я бы не хотел жениться на правительнице.

— Я и не хотел. Я женился на Виргинии, а она вышла за меня. Правительница и Жнец – это тени, которые сопровождают нас.

Он некоторое время размышляет над этим.

— Так что... если Квиксильвера здесь нет, или если он есть, но не хочет помогать?

— Беспокойство – это спираль со смертью в центре, Кассий, – отвечаю я.

Я чувствую, как Аура улыбается. Кассий закатывает глаза.

— Беспокойство – это спираль со... Да ладно. Ты пытаешься превзойти Стоунсайда?

Я пожимаю плечами. Я не так уверен в себе, как пытаюсь казаться, но как можно вести за собой, если не можешь идти, и как можно идти, если боишься каждого шага? Всякий раз, когда я начинаю сомневаться в правильности своего решения, я заставляю себя рассмотреть нашу ситуацию через призму «Пути в Долину». В такие моменты ко мне часто приходит часть десятого понимания книги:

Забвение необходимо для обучения, так же как выдох необходим для дыхания.

Выдох, вдох.

Обрести себя, затем снова потерять.

Таким образом, путь вечно ведет вперед.

Успокоив себя, я выдыхаю воспоминания о прошлых ошибках и сомнениях, а затем вдыхаю свежий взгляд. Мои тревоги могут быть основаны на неудобных истинах, но они, по словам Ауры, порождены праздным умом и праздным телом. Хуже того, мои переживания только усиливают чувство беспомощности. Вместо того, чтобы размышлять о том, правильный ли я сделал выбор, я сосредоточиваюсь на подготовке к следующему, каким бы он ни был.

Сейчас я понимаю, что был таким же, как Марчер: мусор из прошлого, кружащий по канализации. Но утром, когда мы отчалили от Марса, я понял, что передо мной стоит выбор: я могу оглянуться назад и увидеть, как свет дома уменьшается с каждым днем, и всё больше скучать по его теплу, или я могу сопротивляться желанию оглянуться.

В то утро я сопротивлялся и нашел в себе силы. С тех пор этот физический выбор превратился в психологический. С тех пор я не оглядывался назад и не оглянусь. Виргиния дала мне задание: вернуться с силами, достаточными для последнего шанса выиграть эту войну.

Теперь я – стрела, выпущенная из ее лука.

В этом путешествии не было простоя. Я учился у своего врага и подражал Аполлонию. Я составил план занятий и разделил его на три части: тело, мозг, сердце.

Что касается моего тела, то я тренируюсь с Кассием по шесть часов в день. Три после пробуждения и три перед сном. Мое тело в синяках, мышцы болят, руки в мозолях, а эго разбивается каждый день. Он фантастический классический фехтовальщик, и всякий раз, когда он ставит меня на место, он с улыбкой говорит: «Сталь точит сталь».

Он не ошибается. В хаосе сражений я стал неряшливым, моя уверенность в себе ожирела от успеха, в то время как мои враги изучали, как победить меня и Путь Ивы.

Тридцать шесть умножить на шесть – двести шестнадцать. Именно столько часов мы потратили. Я уже чувствую изменения. Кроме того, теперь я съедаю по десять тысяч калорий в день. Моя масса возвращается, как и волосы на голове. Я сохранил бороду. По какой-то причине она помогает мне чувствовать, что я нахожусь на миссии.

Мое сердце питают книги, которые я пишу, и книги, которые я читаю. Я пишу своему сыну, как делал это на Марчере перед сном. Это помогает мне вспомнить прошлое и не терять голову, глядя в будущее, которое у него будет. Я нахожу уроки в своих потерях, в своем горе и надеюсь, что передаю их вместо боли. И я читаю «Путь». Аура ежедневно терпит меня, но, если ее и раздражает моя череда вопросов о «Пути» или Афине, она это хорошо скрывает.

Я думаю, сила Ауры в ее реакции на страдания. В отличие от меня, ей не давали легких путей. Меня высекли, дали физическое шасси, через которое я мог выплеснуть свою ярость на миры. У Ауры был только один выбор: сделать свое сердце сильным, или миры сокрушат ее во всех смыслах.

Мозговой отдел учебной программы посвящен данным, которые прислала Виргиния. Пять часов в день я слежу за успехами своих врагов. Их у Атласа множество. Его кампания Луны по уничтожению продовольственных запасов была гениальной, как и умиротворение Северной Америки. Теперь он перешел к Южной Америке, и я стараюсь не зацикливаться на этом. Он самый опасный из всех, но борьба с ним – лишь часть войны.

Я читаю о Лисандре и его зарождающемся союзе с Окраиной, а также сводки разведки о силах Окраины и Доминиона, политике, личностях, промышленных возможностях и всех действующих лицах нашей драмы. Я узнаю о прошлом Лирии, об Эфраиме, Вольге и о том, как она добровольно отправилась с Фа. Эта часть беспокоит меня больше всего – Фа. Сведения о таинственном военачальнике и его аскоманах. Судя по тем отчетам, которые я читал, что-то не так. Его тактика на Марсе имела привкус спецназа. В наши дни нет недостатка в недовольных спецназовцах с обеих сторон, но, похоже, это может быть нечто большее. Мне нужно больше информации.

Этот тон в промышленности, заданный мной лично, повлиял на остальных. Архимед гудит в продуктивном ритме. Только Севро остается диссонирующей нотой.

От размышлений о нашем путешествии меня отрывает Кассий, хватающий меня за плечо.

— Мне кажется, или этот кратер выглядит так, будто он открывает рот и плюет в нас? – спрашивает он.

— Думаю, это плевок. – Я ухмыляюсь, глядя на странные звездные корабли, вылетающие из скрытого ангара, который открылся в одном из кратеров астероида. Корабли угловатые и сделаны из смеси перламутрового и прозрачного материала. Я никогда не видел таких кораблей. Кассий помрачнел.

— У них нет кабин пилотов, – говорит он. — ИИ?

— Может быть. Скорее всего, это беспилотники с пультом управления.

Он хмыкает.

По кораблю проносится высокий звук, и свет меркнет. Над ком-проектором появляется лицо. Мужчина красив, ему около пятидесяти лет. Его глаза розового цвета. Он приветствует нас с улыбкой.

— Дэрроу из Ликоса. У тебя борода!

— Маттео, – говорю я с облегчением. — Ты не удивлен, увидев меня.

— Нет, но всегда рад. – Его голос приобретает резкость. — Наши спитфайры проводят вас внутрь. Пожалуйста, не утруждайте себя управлением, ау Беллона.

— Просто Беллона, – говорит Кассий.

Маттео это радует.

— Интересно. Дэрроу, скоро увидимся.

Он исчезает, а я встаю, обнимаю Кассия за плечи и целую его в макушку.

— Теперь самое сложное, – говорю я и направляюсь к задней стенке.

Он кричит мне вслед:

— Скажи Севро, чтобы он убрал за собой в раковине!

Я иду по коридору, ведущему из кабины пилота, мимо сенсоров, через зал ожидания, мимо кают экипажа и желобов, ведущих к оружию, мимо четырех служебных помещений, по трапу в грузовой отсек, к двери в механический цех. Она запечатана, и я стучу. Севро не отвечает, и я распахиваю дверь.

Его орущая музыка чуть не сбивает меня с ног. Мой друг делает ножи. Он без рубашки, в татуировках и с невозмутимым взглядом смотрит на острие огромного тесака. Искры сыплются, когда он затачивает острие. Он поднимает взгляд, видит, что я кричу на него, и возвращается к своей работе.

Севро не хочет быть здесь. Он пришел, потому что должен был. Он понимает важность нашей миссии, но это не сделало его лучшей компанией. У него есть правила. Он делит с нами комнату или задание, если это связано с едой или кораблем. Но он не предается воспоминаниям. Он не шутит. Иногда за ужином он слушает, как Аура играет какую-нибудь мелодию, но чаще всего он уползает в механическую мастерскую или в свою каюту в спасательной капсуле.

Я несколько раз окликаю его по имени, но мне доводилось участвовать в сражениях, которые производили меньше шума, чем музыка уличной сцены Эйджа. На мой взгляд, Зеленым никогда не следовало встречаться с Черными. Они называют этот музыкальный стиль «какофония». Я выключаю его, так что между нами остается только визг точильного лазера о металл.

— Работаю, – говорит он, но точилку выключает. Он вытирает пот с тела тряпкой и ест ложкой подсолнечное масло – свою новую зависимость – из банки. — У нас было правило, – напоминает он. — Дверь была закрыта.

— Когда ты начнешь следовать правилам Кассия, я буду следовать твоим. Мы на его корабле, а ты продолжаешь оставлять беспорядок в раковине.

Он ворчит:

— Это Аура сделала. Грязновато для Розовой.

— Если ты собираешься лгать, то хотя бы приложи немного усилий. В любом случае, мы на месте. Я только что говорил с Маттео. Они открыли нам ангар для посадки.

Он подбрасывает тряпку вверх, и она разделяется на две части, падая на новое лезвие.

— Мило.

— Какое название у этого?

— Мерзость. – Он поворачивает тесак. Я осматриваю стену, на которой он устроил свой личный арсенал. Пока что он сделал Лисандра, Лилат, Атласа и Аполлония. Сомневаюсь, что это здорово – называть ножи именами людей, которые нанесли ему травму, но мы всё делаем по-своему.

— Ты идешь с нами? – спрашиваю я.

Он несколько раз поворачивает Мерзость.

— Я в раздумьях.

Мне кажется неправильным встречаться с Квиксильвером без него, но они всегда были как вода и масло.

— Ты всё еще не дал мне ответа. Может, на обратном пути научишь меня делать такую штуку?

Он смотрит на меня, идет ко мне с Мерзостью, проводит ее мимо моего лица и включает свою музыку его кончиком. Между нами раздается какофония, и я понимаю намек.

Табула раса

38. Дэрроу. Табула раса

Регулус аг Сан – многословный, грубый, безумно умный человек с многослойными и переменчивыми планами. По прозвищу Квиксильвер, он, прежде всего, осторожный человек. Полтора десятилетия спонсорства Сынов Ареса привили ему эту добродетель, если он не обладал ею до встречи с Фичнером. Наш корабль сканируют на предмет атомики и еще неизвестно чего, пока он выруливает в ангар под одним из крупных кратеров астероида.

Когда дверь корабля открывается и разворачивается трап, я спускаюсь один. Позади меня звучит музыка Севро. Несмотря на радушный прием, я ожидал, что выйду к фаланге автоматчиков. Вместо этого Маттео ждет в одиночестве. Он выглядит неуместным в мрачном ангаре, больше подходящем для роскоши венерианского двора или высокопоставленного лунного симпозиума, чем здесь, на разломе между цивилизациями.

— Дэрроу, мой добрый друг, мой борец. Снова вернулся из мертвых.

Я думал, что назову его дезертиром. Но я не могу сердиться, только не на Маттео. Может, Лорн и научил меня убивать, но Маттео был моим первым учителем в жизни после шахт – и во многих отношениях самым важным учителем. Он научил меня быть Золотым.

Когда я подхожу к нему, чтобы пожать ему руку, он широко разводит руки и обхватывает меня за талию. Я позволяю своим рукам обхватить его плечи и целую его макушку. Его волосы, ставшие темнее, пахнут жасмином.

— Как ты? – спрашивает он, когда мы размыкаемся. — Нам столько всего нужно наверстать.

— Прости, Маттео. Но у меня нет времени...

— У тебя больше времени, чем ты думаешь, – говорит он. Я хмурюсь. — Как ты?

— В отчаянии. Но ты это знаешь.

— Призраки обычно такие. Мертвые никогда не возвращаются без причины. – Он перевел взгляд на корабль. — Красивый корпус. Я восхищен мастерством. Но что вы с ним сделали? Он выглядит как ботинок нищего, сшитый из одних добрых побуждений.

— Налог на выезд с Меркурия, – говорю я. — Харнасс починил его, как мог.

— Мерзкая работа.

— Ну, он же военный инженер. Скрепки для швов, знаешь ли.

— Я имел в виду Меркурий. – Он вздыхает с глубоким сочувствием. — Я не могу представить, с какими ужасами ты столкнулся. – Маттео осматривает мои израненные конечности, мою обгоревшую и обглоданную солнцем кожу, мои свежие шрамы. Вместо того чтобы отвести взгляд, как это делают многие, чтобы сохранить образ неуязвимого Жнеца, он восхищается моими несовершенствами, анализируя раны, чтобы понять мою историю и еще больше любит меня за них. Хотя, я вижу, что ему не нравится борода.

— Я сожалею о Меркурии, Дэрроу. Что ты не получил подкрепления из-за промахов сената. Я скорблю о Свободных легионах. – Маттео протягивает руки и берет мое лицо в свои ладони. Я пытаюсь отстраниться. Он не отпускает. — Я скорблю по Теодоре.

Что-то в его глазах заставляет меня смягчиться. Может быть, потому что он видел меня в юности, после смерти Эо, в самом гневе. Может, потому что он учил меня танцевать, когда я был всего лишь новорожденным Золотым жеребенком на стероидах. Может быть, потому что я смотрю на него и чувствую, что меня видят.

— Всю свою жизнь Теодора была желанной, а не ценной. Ты ценил ее, и она любила тебя за это. Я никогда не встречал Розовую, столь чистую в своей преданности. Она была находчива, умна, но больше всего она находила удовлетворение в служении тебе, а затем Республике в качестве ее великого мастера шпионажа. Истинное удовлетворение сочеталось с целью. То, что ускользает от многих из нас. Она была героем нашего Цвета. Все свободные Розовые славят ее имя. Для нее было честью служить тебе, а для меня – знать ее.

Реквием застает меня врасплох.

— Я скорблю по Орион, – продолжает он, и я вздрагиваю. — Она была падающей звездой, и пройдет не один век, прежде чем человечество увидит еще одну такую же. Я скорблю по Александру. Я знаю, что ты взял его в долг перед Лорном и полюбил его несмотря на то, что видел в нем многое от себя. Он был лучшим Золотым своего поколения, но он решил создать себя по твоему образу и подобию Алого, и ему это удалось. Когда волны обрушились на Тихе, он доказал, что жил ради большего.

Мой голос замирает.

— Ты знаешь об этом?

Он кивает.

Слезы наполняют мои глаза, непрошеные, нежеланные. Всё во мне желает ожесточить сердце против боли. Вместо этого я позволяю себе эту боль, и, позволяя ее, я чту память мертвых вместе с Маттео и чувствую, что их свет был замечен. Не только мной, но и этим человеком, который знает мою историю и истории тех, о ком я заботился. То утешение, которое я думал найти в Севро, я нашел в Маттео.

— Я скорблю по Танцору.

Я не издаю ни звука, но, услышав имя нашего старого друга на устах Маттео, я снова становлюсь мальчиком. Я вижу, как Танцор курит сигарету, наблюдая за тем, как мы с Маттео отрабатываем манеры Золотых. Я вижу волнение Танцора, когда прожевываю перед ним карту с серпом во время нашей первой встречи. Его отцовскую заботу, когда я садился в шаттл, отправляющийся в Училище. Его страх, когда он захлебнулся собственной кровью в День Красных Голубей.

Сейчас я скучаю по Танцору больше, чем по своему отцу, даже больше, чем по Эо. Они были частью моей первой жизни. Танцор подарил мне вторую.

— Я никогда не встречал более искреннего духа, чем Танцор, – продолжает Маттео. — Он родился прокаженным среди угнетенных и стал принцем людей. Он был добродетельным и правдивым, таким, каким и должен быть мужчина. Он был упрям, иногда наивен, но никогда не глуп. Он обожал тебя, мальчика, которому мы помогли стать мужчиной. Он обожал и мужчину тоже, даже если иногда ему приходилось вставать у тебя на пути.

Я киваю. Это всё, что я могу сделать.

— Больше всего я скорблю по Севро...

— Дурной тон, – бормочет Севро. — Скорбеть по тому, кто еще не умер.

Глаза Маттео расширяются, когда он видит Севро, спускающегося по трапу нашего корабля. Очевидно, Маттео и Квик знают не всё.

— Извините, опоздал. Нужно было помыть посуду. Но мы пришли за металлом, Маттео. Не трахаться. Не плакать. За металлом. Так что, если не возражаешь, проводи нас к своему мужчине. – Он смотрит на меня. — Один из нас торопится.

* * *

Мы входим в кабинет Квиксильвера и оказываемся на улицах Луны. Сам кабинет скрыт за голограммой в натуральную величину. Севро бормочет себе под нос, наблюдая за мелодрамой.

Голограмма показывает толпу Низших Цветов, марширующих по улицам Луны, размахивающих знаменами и цепями. Небоскребы и парашюты заслоняют небо. За кораблем тянется огненный след. Луна сразу после Дня Красных Голубей охвачена пьяным, извращенным разгулом. Толпа поет «Запретную песню» и ликует, когда мимо проносятся гравибайки, волоча за собой рваные останки Серебряных. Многие представители деловой касты носят эмблемы «Сан Индастриз», но не все.

Я мельком вижу Квиксильвера сквозь голограммы. Он парит над изображением толпы. Мужчина крепкий, лысый, высокомерный и задиристый, как всегда. На нем черное кимоно, расшитое зеленым, и светящиеся тапочки.

— Я думал, что утешусь тем, что все они теперь голодают, променяв Республику на шайку маньяков, девиантов, клонов, Скелетов, Гриммусов и, что хуже всего, социалистов, – говорит Квик, когда я прохожу через толпу бунтовщиков. Севро не следует за мной вглубь комнаты. Он остается у входа в кабинет, где прислоняется спиной к стене, глаза его беспокойны и высматривают опасность. — Я не чувствую удовлетворения. Если и чувствую, то... ничего.

За хмурым взглядом Квиксильвера следует минута молчания.

— Конечно, я задаюсь вопросом, что я мог бы сделать по-другому. Я знаю, Дэрроу, это твой постоянный рефрен. Разница между мной и тобой лишь в том, что ты винишь себя, а я знаю, кто виноват на самом деле: толпа.

Он смотрит на толпу сверху вниз так, словно это муравьи, испортившие ему пикник.

— Так вот чем ты занимаешься целый день, – говорит Севро.

— Ах, нет ничего лучше сарказма от незваных гостей, – отвечает Квик. — Знаешь, с этой бородой ты действительно похож на своего отца, Севро. Для вашей же безопасности, пожалуйста, воздержитесь от любого насилия. Я не обязан был пускать вас двоих на борт. Помните об этом.

— Уверен, ты еще не раз напомнишь нам об этом, – говорит Севро. — Когда сойдешь с креста.

Мы с Маттео обмениваемся улыбками. Севро и Квик всегда были ублюдками по отношению друг к другу, но Квик мирится с Севро, как будто он его сын-паршивая овца. Он знал Фичнера с тех пор, как Севро был ребенком, и наблюдал за его взрослением издалека. Севро всегда носил обиду из-за Серебряного. Он считает несправедливым, что он живет с деньгами, а человек, сделавший всю работу, его отец, умер.

Он не ошибается, но мне кажется, что он не замечает, как никому другому не сходит с рук разговаривать с Квиксильвером так, как ему.

Квиксильвер ускоряет сцену, скучая. Толпа проносится мимо, а затем улицы, люди и их песни растворяются в цифровом дыму. Его тапочки тускнеют, и он спускается на пол.

Кабинет Квика просторен, но обставлен скромно. Пол из зеленого камня. Из почти непрозрачного окна открывается вид на сад. Остальные стены заполнены экранами, передающими необработанные данные. Кроме одного за письменным столом. Эта стена заполнена реликвиями прошлого. Среди древних копий и табличек есть несколько предметов, которые я узнаю, в том числе черный шлем с гребнем в виде звезды.

Квиксильвер теребит свой загадочный перстень с золотым глазным яблоком в центре, который он носит с тех пор, как я впервые его встретил. Я позволяю ему осмотреть меня.

Если Севро – его паршивая овца, то я – его золотой сын.

— Дэрроу. – Он протягивает свою руки и берет меня за обе руки. — Мой мальчик. Боги. Меркурий. – Он выдыхает. — Я сожалею о твоих солдатах. Они все были патриотами. Героями. Толпа не заслуживает их жертв. Но где же ты был?

Маттео поясняет:

— Мы наблюдали за приближением Архимеда с тех пор, как вы вошли в Пояс. – Я поворачиваюсь. У них, должно быть, очень длинные глаза. — И мы знаем, что Кавакс послал Кассия со свежим корпусом, чтобы помочь тебе сбежать с Меркурия, но где вы были в промежутке?

— Я застрял на одном из «Марчеров», – говорю я.

— База «Икар»? – хохочет Квиксилвер. — В самом деле? Боги, это вызывает у меня ностальгию. Помнишь, как мы отправляли команды на строительство этой чертовой штуки, Маттео?

— Как я могу не помнить? Ты часами бродил по пентхаусу и твердил, что Фичнер слишком дерзок. Что Вотум увидит строительные ялики и сдаст нас преторианцам.

— Ах, старые добрые времена. – Глаза Квиксилвера блеснули. — Это было по-настоящему захватывающе. Спартанская обстановка, однако. Приятного было мало.

— Это было... познавательно, – говорю я.

— И чему же ты научился?

— Перспективе.

— Перспектива, да? Знаешь, я как-то подслушал, как Магнус ау Гриммус сказал твоему старому компаньону Року, что потеря армии сделает человека либо философом, либо самоубийцей. Рад, что ты выбрал другой путь, нежели Фабий.

— После этого мы отправились на верфи Венеры.

Квиксильвер и Маттео смотрят друг на друга и смеются.

— Это был ты?

— Технически, это был он. – Я киваю Севро.

Они хмурятся. Значит, они не знают об аукционе. Севро смотрит на меня, и становится ясно, что он не хочет, чтобы они знали. Он смущен.

— Если вы знали о нашем приезде, то, вероятно, знаете, почему мы здесь. Виргиния прислала еще пять кораблей. Кто-нибудь из них добрался?

— Нет. Но агент твоей жены была предельно откровенна с Маттео. Она считает, что спасение Республики лежит здесь, с нами, – говорит Квиксильвер.

— А это так? – Я оглядываю комнату. Данные, возможно, передаются на древнем мандаринском языке. Не могу понять, что к чему, но продолжительность нашего путешествия с Маттео на лифте до кабинета Квиксильвера была достаточно долгой, чтобы я догадался, что он выдолбил весь астероид. Титанические усилия. Может быть, Виргиния все-таки была права, и астероид заполнен верфями и новыми военными кораблями. Однако какое-то предчувствие подсказывает мне, что здесь размещено что-то еще. Но что?

— Пойдем, – говорит Квиксильвер. — Давайте присядем, если мы собираемся злиться друг на друга.

Он ведет нас в утопленную гостиную с разложенными на полу подушками и капающим с потолка нептунианским дождевым столбом. По форме он напоминает каплю, сделанную из алмазов, которые дождем сыплются на эту далекую сферу. Севро не сидит на подушках вместе с нами. Он сидит на краю гостиной и наблюдает за нами.

— Севро, садись с нами, – говорит Квиксильвер. — Что бы ни случилось с тобой на Луне, я не виноват. Ты это знаешь. Мы с тобой друзья. Давай сядем и поговорим как есть. – Севро излагает ему суть. Квик бросает на меня обеспокоенный взгляд. — Хорошо. Что ж. Тебе пришлось нелегко, парень. Тяжелый забег. Поступай как знаешь. Ты имеешь на это право. – В его глазах появилось озорство. — Так принято в Республике Виргинии, не так ли?

— Если уж на то пошло, она проявила сдержанность, – говорю я. — Особенно с тобой.

— Умоляю. Если бы она послушала меня, «Вокс» был бы разгромлен много лет назад. Если бы она обращалась с ними так же жестко, как с моими Серебряными, от Сообщества остался бы лишь пепел. И ей не пришлось бы посылать сюда своего мужа, чтобы он тащил меня обратно на бойню.

— Я пришел не для того, чтобы тащить тебя. Я пришел поговорить.

Он скептичен.

— Итак, поговорим.

— Республика может не прожить этот год без твоей помощи, – говорю я. — Фобос пал перед альянсом Окраины и Лисандра. Они могут запустить Дождь на планету в любой день, если уже не запустили. Не говоря уже о том, что Аталантия ждет своего часа, блокируя Луну. Миллионы людей уже умерли от голода. Нам нужны все оставшиеся у тебя корабли и оружие, иначе мечта всей нашей жизни погибнет. У тебя есть причины злиться на меня, на Виргинию. Я не всегда был лучшим партнером и не давал обещанных результатов. Я не обладаю дальновидностью, как Фичнер. Как и тонкостью. Но мы вместе начали эту войну и вместе должны ее закончить. Я всегда прикрывал твою спину, Квик. Мне нужно, чтобы ты прикрыл мою в последний раз. Дай мне оружие, чтобы я смог бороться.

Он отпивает виски и смотрит на Маттео.

— Очень хорошо сказано, но кто сказал, что у меня есть оружие?

— У Виргинии есть твои книги, – говорю я. — От твоего старого логоса.

Бровь выгибается в сторону Маттео.

— Наш незавершенный проект. Я, кажется, сказал нанять команду?

— Я нанял троих.

— Вот дерьмо. Вот к чему мы пришли.

Я давлю на него.

— Мы знаем о металле и материалах, которые вы припрятали. Какой бы флот или оружие вы ни построили в тайне, здесь они ни к чему. Я пришел попросить тебя одолжить мне ваши корабли. Позвольте мне использовать их. Дайте мне оружие, необходимое для окончания этой войны, и я ее закончу.

Квиксильвер вздыхает.

— Боюсь, мы не можем этого сделать, Дэрроу.

— Не можете или не дадите? – спрашивает Севро.

— И то, и другое, на самом деле.

— Это не совсем так, – говорит Маттео.

Квиксильвер пристально смотрит на него, потом улыбается мне.

— Послушай, Дэрроу. Дело не в том, что я больше не верю в тебя. Я просил тебя сдвинуть горы, и ты это сделал. Я просил тебя развязать войну с небесами, и ты это сделал. Черт, мертвые боги следуют за вами по пятам, мои мальчики. То, что ты выжил на Меркурии, то, что ты нашел дорогу сюда... – Он качает головой с искренним и безоговорочным восхищением, которое меня тут же возмущает. — Этого достаточно, чтобы заставить старого нигилиста снова поверить в героев. Я верю в тебя, Дэрроу, по крайней мере в то, что вы с Севро будете сражаться до последнего. Но Золото снова поднимается. Силы Аталантии множатся с каждым днем. Луна – тот самый Луна, которого, как ты помнишь я сказал, мы должны были убить, – вновь пробуждает их дремлющий моральный дух и завоевал Окраину под свое знамя. Даже с учетом последних событий наше дело близится к завершению.

— Последних событий? – спрашиваю я.

Он не обращает на это внимания.

— Если быть до конца честным, я больше не верю, что у народа есть воля к победе. На самом деле я вообще больше не верю в людей.

— Ты никогда не верил, – обвиняет Севро.

Маттео пристально смотрит на него.

— О, так же, как и ты? – Квиксильвер смеется. — Тогда скажи это. Заяви, что сила Республики – в народе. – Квик ждет, но Севро только хмурится. — Нет? Видишь. Люди полагаются на узкий, острый край. Народ. Вы двое. Свободные легионы. Люди просто сбиваются в кучу, скулят и ждут. Ты тоже ненавидишь людей, Севро. Ты считаешь их слизняками. Когда они хоть раз обращались с тобой достойно? Когда они хоть раз прикрывали твою спину? Всё, о чем ты заботишься, – это твоя жена. Твои дети. И знаешь что? Это нормально. Это естественно. Справедливо. Но не веди себя так, будто я хуже тебя. Ты бросил Свободные легионы. Оставил Дэрроу гнить раньше меня. – Севро стыдливо опускает глаза. — Я ушел только после того, как люди вернули мне дар свободы на конце копья.

Настала очередь Маттео опустить глаза. Квиксильвер откидывается назад и ставит ноги на дождевую колонну, которая, если ее продать, могла бы прокормить двадцать лагерей ассимиляции в течение десяти лет.

— Квик, ты можешь сучить и стонать сколько угодно, но ты не сможешь прятаться здесь вечно, – говорю я. — Если Золотые уничтожат Республику, думаешь, они не станут охотиться на тебя? Аталантия пообещала Цереру тому мужчине или женщине, которые вернут тебя или Маттео, в качестве ее игрушек. Когда Республика падет, вы будете следующими. Прятаться негде. Некуда бежать.

На его лице появляется загадочная полуулыбка.

— А что, если бы было куда бежать, где спрятаться, где Золото никогда не сможет нас достать, где с человечества будет стерто пятно их правления, и мы сможем начать с чистого листа... Tabula rasa[1]... Ты бы пошел и стал частью этого будущего? Пойдешь ли ты со мной?

Я колеблюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Хватит с ним играть. Они наши друзья. Покажи им, – говорит Маттео.

— Им это не понравится, – говорит Квик.

— Мы договорились, что ты покажешь Дэрроу. Покажи им обоим. Они оба заслуживают того, чтобы знать, что война была не напрасной.

— Что показать? – спрашивает Севро.

— Мою мечту, – отвечает Квиксильвер и бросает суровый взгляд на Севро. — Я напомню вам, что насилие здесь не сработает. – С горделивой улыбкой он кивает в сторону окна, выходящего в сад. Я встаю и подхожу к окну. Из-за запотевшего стекла я не могу ничего разглядеть в саду, кроме того, что там есть листва и проточная вода. Я предполагал, что это кислородная ферма, но что-то в словах Квика и в слабо различимом изгибе сада кажется неправильным.

Затем непрозрачное стекло прояснятся, и открывается чудо.

Время останавливается, и мне кажется, что я снова выхожу из гравилифта за спиной Танцора, чтобы впервые увидеть поверхность Марса.

За стеклом не просто сад: это целый мир. Миниатюрный, но полноценный. Сотни разновидностей деревьев и плодоносящих кустарников изгибаются вдоль выдолбленной внутренней части астероида, обращенные к маленькому светящемуся солнцу, которое плавает в центре его нового мира. Фигуры сменяют друг друга по двое и по трое. Дети, понимаю я через мгновение. Гравитация такова, что дети, бегающие по деревьям или сидящие на полянах под руководством учителей-автоматов, прижимаются к земле, даже если кажутся мне перевернутыми вверх ногами или боком. Где бы они ни стояли, маленькое солнце в центре мира находится вверху.

— Что это за место? – спрашиваю я.

— Я родился слишком поздно, чтобы исследовать моря, и я слишком порочен, чтобы исследовать небеса, так что придется довольствоваться звездами. Это, мой мальчик, корабль межзвездного поколения. Мечта детства интроверта, которую он теперь может разделить с любовью всей его жизни. – Маттео берет Квика за руку.

Конструкция и технологии, представленные на выставке, лишили бы дара речи даже Виргинию, но не это вызывает комок в моем горле. В детях есть что-то странное. Я выбираю самого ближайшего среди них – девочку, бегущую от остальных через поляну молодых марсианских божественных деревьев. Девочка с оливковой кожей, ей около шести лет. Волосы и глаза у нее карие, а руки гладкие и чистые.

Без сигилов.

— Видите ли, мальчики. Проблема не в Золотых, по крайней мере, не совсем в них. Даже если мы убьем их всех, их работа будет жить. Проблема в Цветах. Сама иерархия. А те дети внизу, наши дети, они не Золотые, не Алые, не Синие и не Зеленые. Они – Homo sapiens, и они заслуживают того, чтобы унаследовать нечто большее, чем грехи нашего мира.

— Это не верфь и не крепость, – шепчет Севро. — Это спасательный плот. Вы бросаете нас...

Он встает и дрожит от ярости.

— У вас нет кораблей. Вы потратили весь металл на это... на это. – Мы все трое смотрим и ждем, когда Севро взорвется. Волосы на моих руках встают дыбом. У Севро тоже. Он оборачивается и видит полдюжины злобных красных глаз, смотрящих на него. Я не вижу, к чему прикреплены глаза, но чувствую их массу и опасность. Губы Севро кривятся. Не думаю, что он собирался драться, но, видя, что это было бы бесполезно, он становится таким злым, что его перестает бить дрожь. Он снова поворачивается к Квиксильверу.

— Тридцать шесть дней. К тому времени, как мы вернемся, будет семьдесят восемь. – В его глазах блестят слезы. — Ты видел, как мы приближались. Ты мог бы послать сообщение. – Его голос ломается. — Вы двое не отцы. Это не ваши дети. Вы трусы, играющие в богов. Сгните там. Сгните и умрите, Золотые.

Затем он уходит. Беспомощность его ярости разбивает мне сердце. Эта ярость была нашим топливом в самом начале. Нашей жизненной силой. Мы научились этому вместе давным-давно. Теперь это нам не поможет.

Забвение необходимо для обучения так же, как выдох необходим для дыхания.

Я оглядываюсь на сад и делаю вдох. Этот путь перекрыт, и никакие усилия не помогут.

— У этого места есть название?

— Мы называем его Табула раса.

— Тогда почему бы тебе не показать мне свой новый мир, старый друг? – спрашиваю я. — Помоги мне понять.

[1] Чистая доска (лат.)

Под золотым взглядом

39. Дэрроу. Под золотым взглядом

Когда я прогуливаюсь по саду Табула раса вместе с Квиком, в памяти всплывает старый разговор, который давным-давно состоялся у меня с Нероном на Львиной лестнице. Нерон сказал мне, что желает человечеству преодолеть этот застойный век, чтобы исследовать и колонизировать звезды.

Благородное чувство. И всё же трудно не позволить своему удивлению перед садом и кораблем Квиксильвера превратиться в угрюмый гнев отвергнутого любовника, которого променяли на более молодую модель. Когда-то у нас с Квиком были общие мечты. Даже если я вижу красоту корабля Квиксильвера, я виню его за то, что он создал его, за то, что он отказался от всего, за что мы так упорно боролись. В то же время я понимаю его мысли. Я слишком хорошо понимаю разочарование от ощущения, что он единственный, кто толкает гору.

Когда солнце село, детей выпроводили их учителя-автоматы. Теперь, когда они больше не населяют придуманный Квиком мир, они кажутся грезами, и единственным свидетельством их существования является случайная вмятина от маленькой ножки в траве.

— Кажется, это несколько непрактичный корабль, – говорю я.

— О, это всего лишь сердце корабля, – отвечает Квиксильвер. — Мы так его называем, и он таковым является. По крайней мере, в духовном смысле. Там океан тьмы. Металл и залы могут продержаться лишь на время. Я мог бы показать тебе двигатели, реакторы, жилые помещения, школу, водные станции, но это всё как. А это – фантастическое почему.

— Понимаю.

— Правда?

— Думаю, да. Вы хотите дать этим детям шанс, которого у вас не было.

Квик рассматривает меня, пока я провожу рукой по стволу божественного дерева, мечтая о том, чтобы под моими ногами была марсианская земля, а в легких – марсианский воздух.

— Как ты думаешь, Севро зарезал бы меня? – спрашивает Квик. — Если бы он знал, что может.

— Я думаю, он понял, что это не имеет значения. Это не превратило бы металл в флот, – говорю я. — Но вы бы не пустили нас на борт, если бы мы представляли угрозу.

— Нет. Я помню, как ты втянул Лорна в эту гражданскую войну. Заманил его в ловушку государственной измены, и ему пришлось сражаться.

— Тогда почему? – спрашиваю я.

— Почему?

— Почему позволил мне взойти на борт и вообще быть здесь? Зачем смотреть, как я проделываю весь этот путь?

— Мы проводили испытания двигателей, когда прибыл агент твоей жены. Они готовы, но теперь мне нужно окно для выхода. Мои двигатели, возможно и быстрые, но в конце концов, это большая масса, чтобы двигаться, а когда она начнет двигаться, ее не спрячешь.

Я размышляю над этим. Поскольку война сосредоточена в Центре, у Квика уже должно быть окно.

— Ааа. Теневая армада.

— Да, блуждающий флот Окраины. Среди прочих угроз.

— Где он сейчас? – спрашиваю я.

— Почти достаточно далеко, – отвечает он с мягкой улыбкой.

Он наблюдает за мной краем глаза, пока мы идем по заросшему травой полю к поляне с деревьями, покрытыми багровой листвой. Гравитация здесь выше, чем на Марсе.

— Ты изменился с тех пор, как я видел тебя в последний раз. Возможно, время, проведенное на Марчере, действительно чему-то тебя научило.

— Возможно. – Я смотрю на перевернутый мир у себя над головой. Между верхушкой дерева, к которому я прислонился, и теми, что свисают с потолка, должно быть более трех километров. — Это место. На его строительство ушло бы больше нескольких лет. Ты начал, когда мы победили.

— Да.

— Это было вызвано сомнениями или надеждой?

— И тем, и другим. Это всегда было моей мечтой, задолго до того, как мы с Фичнером вступили в сговор. Я пытался построить это место, когда ты был еще ребенком, но тогда всё было слишком амбициозно. У меня не было ни технологий, ни доступа к нужным ученым. Когда планеты пали к тебе, я выбрал лучших из Золота.

Он нервно крутит свой знаменитый перстень. Золотое глазное яблоко на кольце наблюдает за тем, как Квиксильвер усаживается в траву. Ветер шевелит листья. Странно ощущать его здесь, на астероиде, но мир, который он создал, похоже, имеет свои погодные условия, свою гравитацию и свое крошечное солнце.

— Все эти усилия, все ресурсы... ты мог бы создать для меня еще четыре Утренние звезды. Мы могли бы победить Золотых много лет назад, – говорю я, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучало обвинение.

— Впервые в истории человека называют злодеем за то, что он превратил мечи в лемехи[1].

— Я не называл тебя злодеем, – говорю я.

— Но ты так думаешь, даже когда льешь мне мед на ухо. Человек устает вкладывать деньги в войну. Как ты думаешь, что произойдет, если ты выиграешь, Дэрроу? Если ты сведешь Золото на нет? «Вокс» только что доказал, что ждет на другой стороне – конечно, с небольшим подталкиванием со стороны Золота. Но всё равно. Вы были на пороге победы, а люди уже отвернулись от вас. Даже если вы победите, эти миры никогда не избавятся от этой болезни. От Золота. Я усвоил этот урок давным-давно. – Он разминает ладони, крутя и крутя кольцо. Он смотрит на него с нежностью. — Знаешь, ты единственный человек, который никогда не спрашивал, почему я его ношу.

— Ты носишь его, чтобы люди спрашивали, поэтому я никогда этого не делал.

Он колеблется.

— Поскольку мы видимся в последний раз, я хочу, чтобы меня поняли. Чего бы я только не отдал, чтобы пережить этот момент с Фичнером. Полная ясность.

Он не спеша собирается с мыслями.

— У меня... был партнер в моих первых предприятиях, Дэрроу. Серебряный, которого я любил так же сильно, как Маттео. Он был... лучше меня. Там, где я уже сдался перед... жестокой природой реальности и стал прагматиком, он был мечтателем. Именно благодаря ему мы усыновили детей.

— У тебя были дети? – спрашиваю я.

— Четверо. – Он замолкает, снова и снова поворачивая свое кольцо. — После того как наше первое предприятие столкнулось с некоторыми трудностями и потерпело неудачу, как это чаще всего и бывает, наше имя было испорчено. Я взял ссуду у опасного Золотого, чтобы профинансировать наше второе предприятие. У меня не было выбора. Гильдия отстранила меня, так что, сам понимаешь, амбициозный я пригласил акулу в загон. Золотому показалось забавным вставить в договор пункт, позволяющий ему взыскать деньги плотью, если мы не выполним свои обязательства.

— Мы не возражали. Мы привыкли к таким... унизительным эксцентрикам, и наш денежный поток был стабильным. Но потом партию руды захватили пираты. Затем еще одну. И еще, и еще, пока мы не просрочили кредит, и мне не пришлось срезать по фунту плоти со своих бедер и ягодиц, чтобы отдать нашему кредитору. Он скормил их своим лошадям. Да. У него были плотоядные лошади. Униженный, мой партнер навел справки о пиратах.

— Конечно, ты не удивишься, узнав, что пиратами руководила не кто иная, как младшая дочь моего кредитора. Но тогда я был удивлен и наивен. Настолько наивным, хотя считал себя знатоком реальной политики. Я сообщил об правонарушении в соответствующие инстанции. К сожалению, эта «соответствующая инстанция» и мой кредитор вместе учились в школе риторики на Родосе.

— Неделю спустя дочь, ее отец и братья ворвались в наш дом. Они застали нас в постели, а наших детей – в их кроватях. Они завернули их в простыни, подвесили к потолку и били до тех пор, пока не перестала идти кровь. Я сидел под этим дождем... красным дождем... и понимал, что нет такого понятия, как власть. Насилие – единственная власть. Они сказали, что один из нас может выжить. Мой партнер отказался выбирать. Я выбрал себя.

Я молчу, позволяя ему излить горе на его собственных условиях.

— Только Маттео знает об этом. Мне было... слишком стыдно рассказать Фичнеру. Он бы умер за свою жену. Я боялся, как он будет смотреть на меня, зная, что я не умер за свою любовь. – Он вздыхает, избавляясь от многолетнего стыда, и продолжает отрешенно. — После той ночи меня пощадили и заставили играть на рынке в пользу моего кредитора, пока я не купил себе дорогу под крыло кого-нибудь покрупнее. Мне потребовались годы, чтобы отомстить. К тому времени, когда я закончил, Золотой, который причинил мне зло, был нищим, бездетным и преследуемым рыцарями-олимпийцами. Я сделал всё это с ним с помощью платежей, шепота и насилия со стороны других. В последний раз, когда я его видел, я вложил ему в руку ложку и сказал, что отдам ему жизнь по цене одного глаза.

Его большой палец скользит по радужной оболочке глаза, вделанного в кольцо.

— Я был верен своему слову. После того как он отдал мне глаз, я запечатал его в спасательную капсулу, работающую от ядерного генератора, и отправил ее в открытый космос. Это было тридцать восемь лет назад. Это кольцо время от времени получает сигналы его сердцебиения. – Меня немного подташнивает. — Он всё еще жив, подключен к питательным капсулам, не может двигаться, хочет, но не может умереть. Ему будет всего восемьдесят два года, когда мы пройдем мимо него. Мы следуем по его траектории, и с двигателями этой станции мы должны обогнать его через пять лет.

— Вот что делает прогресс, видишь ли. Он опережает прошлое, но мы никогда не сможем обогнать травму, которая определила наш курс. Я никогда не перестану быть тем трусом, дрожащим под трупами моей любви, моих детей. Я никогда перестану видеть эти золотые глаза, смотрящие на меня сверху вниз, насмехаясь, зная, что я не могу найти выход. Так же как ты никогда не сможешь забыть глаза Нерона, когда он убивал Эо. Мы все всегда находимся под их золотым взглядом. Вот почему я ношу это кольцо. Чтобы напоминать себе, как началась моя война.

Между нами воцаряется тишина. Через несколько минут я нарушаю его.

— Вот почему ты построил это место. Чтобы ваши дети никогда не узнали этого взгляда? – спрашиваю я.

Он кивает, и автоматы вдруг обретают смысл.

— Эти дети никогда не встречались с вами, не так ли?

— Нет. Я заражен, – говорит он. — Мы все заражены. Золото захватило судьбу человечества. Я не позволю им унаследовать цепи, которыми Золотые сковали всех нас. Эти дети родились свободными, и они будут свободны там, среди звезд. Свободны сойти с ума и сожрать друг друга до того, как мы достигнем ближайшей звезды. Или свободны построить лучший мир, чем тот, который мы покинули. Свободны стать теми, кем они решат стать.

— Может быть, ты всё-таки не реалист, – говорю я.

— Может, и нет.

— Продлишь ли ты свою жизнь с помощью теломеразы?

— Я еще не решил, – говорит он, размышляя. — Я знаю, что будет одиноко. Мы с Маттео готовы к этому. Но какой бог не одинок? Я действительно не думаю, что это плохо – считать себя таковым. В конце концов, боги созданы людьми.

Я рассматриваю его лицо, такое измученное воинственностью, испещренное бороздами борьбы, что оно вполне может сойти за нос военного корабля. — Хочешь знать, что я думаю?

— Возможно, твое мнение – единственное, которым я дорожу, – говорит он. Он делает паузу, и я понимаю, почему. В каком-то смысле он создал меня. Его первый ребенок после тех, кто умер. — В конце концов, ты – единственный человек, с которым мне хочется попрощаться.

— Я думаю, когда ты догонишь Золотого, который причинил тебе зло, ты должен проявить к нему милосердие. Не поддавайся искушению встретиться с ним снова. Уничтожь корабль, когда будешь проходить мимо. – Он закрывает глаза. — Ты спрашивал меня, чему я научился на Марчере. Этому. Цепи могут быть сделаны другими, но мы сами стремимся к ним. Покончи с его болью. Покончи со своей собственной. Кто знает. Может, ты найдешь больше радости в том, чтобы быть отцом, чем в том, чтобы играть в бога.

Он размышляет над этим. После этого его голос становится другим, как у человека, говорящего на незнакомом языке и удивленного тем, что он слышит его из собственных уст. Привязанность не свойственна Квиксильверу.

— Знаешь, я всегда называл тебя лучшей инвестицией, которую я когда-либо делал, Дэрроу. Но ты уже давно стал для меня нечто большим. – Он отводит взгляд, отстраняясь от собственной уязвимости. — Многие годы я думал о тебе как о сыне.

Как я и думал. Он позволил мне проделать весь этот путь только для того, чтобы не подарить мне чудо, в котором я нуждаюсь. Он не похож на мудрого сероглазого бога Одиссея. Он похож на других богов, которые мучили Одиссея. Эгоистичных богов. Он хотел, чтобы я его увидел. Не для того, чтобы понять его, а чтобы простить за то, что он сбежал. И хотя я зол, я действительно прощаю.

Я тянусь к его руке. Он вздрагивает, но позволяет мне взять ее и снять кольцо с глазным яблоком с его пальца.

— Твоя война окончена, Квик. Дальше я сам. Но любая помощь, которую ты можешь оказать мне без риска для корабля, была бы более чем желанной.

— Я не могу дать тебе достаточно, чтобы ты изменил свой пунк назначения.

Я ухмыляюсь.

— В Долину?

Он кивает.

— Был момент, когда мы могли победить, но мы упустили его. Этот момент прошел.

— Я когда-нибудь давал тебе советы по бизнесу? – спрашиваю я с улыбкой. — Тогда сделай одолжение, не советуй мне по войне.

Он смеется.

— Что тебе нужно? Кроме кораблей. Большинство моих были выведены из эксплуатации и использованы в качестве материалов для отделки Раса. Те немногие, что остались, нужны для защиты станции, пока мы не освободимся от этой адской системы.

— Ремонт, провизия, оружие, броня и агент моей жены. Но больше всего на свете мне нужна информация. Поскольку этот блуждающий мир предназначен для поиска нового дома, а вы наблюдали за мной по пути сюда, могу поспорить, что у него есть чертовски хороший телескоп.

* * *

Основная телескопическая решетка Табула раса похожа на торнадо из металла и стекла. Она состоит из нескольких частей и может выдвигаться из кратера, меняя вид. Решетка сужается, образуя сферическую смотровую камеру, подвешенную в темноте. Восемь менее мощных телескопов ближнего радиуса действия распределены вдоль поверхности астероида таким образом, что при наклоне своей оси телескопическая решетка может привести в действие любой из них без необходимости полностью перестраиваться. Система рассчитана на то, что ею сможет пользоваться даже такой астральный новичок, как Квик, а управляет ею искусственный интеллект.

— Покажи мне систему, – говорю я.

Я вижу, как в черноте за пределами камеры формируется галактика. На центральном пьедестале появляется второе трехмерное изображение. Оно не соответствует действительности. Там, где нет визуальной информации, которую можно было бы собрать, ИИ заполнил ее невидимыми элементами небесных тел. Я сжимаю систему в руках, пораженный.

Телескоп наделяет меня неполноценным всеведением Зевса. Единственное его ограничение – он смотрит с одной точки зрения – точки зрения Табула раса. При ближайшем рассмотрении можно заметить слепые пятна от астероидов, мешающие обзору, но впечатления от созерцания изображений, которые он собирает, не менее впечатляющие. Я вижу, как планеты вращаются вокруг своих осей, раскрывая маленькие секреты во время своего танца вокруг Солнца. Пока телескопы открыты и наблюдают, ИИ ведет запись, и я могу перематывать время по своему усмотрению.

Маттео был прав, у меня действительно больше времени, чем я думал.

Марс проплывает передо мной. Спутники Фобос и Деймос всё еще в руках врага, но осада Марса продвигается не так, как я опасался. Железный дождь еще не пролился. Далеко от этого. Почти половина вражеского флота пропала. Я отмотал время назад по старым записям, сделанным телескопом, чтобы посмотреть, может быть, они прячутся за планетой. Но их нет.

Я в недоумении наблюдаю за тем, как двадцать дней назад объединенные армады Пыли и Дракона устремились прочь от Фобоса. Искусственный интеллект телескопа отследил корабли с помощью одного из своих малых телескопов. Если бы он этого не сделал, не было бы никакой возможности снова найти армаду Окраины с их холодными двигателями на всех миллиардах радиальных километров, усеянных миллионами астероидов и обломками войны. Я смотрю на мрачное изображение Создателя пыли, ведущего армаду в Пояс астероидов. Я снова замечаю их два дня назад, когда они уже прошли треть пути через Пояс. Сейчас они находятся в ста восьмидесяти миллионах километров от Табула раса, но их курс, похоже, не приблизит их к ней. Они идут по прямой, чтобы перехватить Юпитер, и движутся быстро.

Второй флот следует с Фобоса через десять дней после первого.

Его возглавляет Светоносец, ранее Утренняя звезда.

Два флота направляются к Юпитеру. Но почему?

Зная, что ответ кроется в месте их назначения, я говорю ИИ, что хочу увидеть Юпитер, и жду, пока телескопы настроятся. Когда это происходит, планета проплывает над пьедесталом. Она превосходит меня по размерам. Из ста двадцати одного спутника, окружающих Газового Гиганта, видны тридцать два. Остальные скрыты массой планеты.

В течение нескольких часов я увеличиваю изображение и переключаюсь между спектрами света. То, что я вижу в течение этих часов, заставляет меня опуститься на колени в неверии. Прошло так много времени с тех пор, как я получал хорошие новости, что я не верю своим глазам. Но вот они передо мной. Хорошие новости.

И путь, ожидающий меня.

* * *

Десять часов спустя, когда ремонт Архимеда уже начался, я собираю Ауру, Кассия и Севро в отсеке телескопа. Севро пьет кофе, а Кассий прихлебывает из крошечной, казалось бы, бездонной фляжки бренди – я думал, он отказался от этой привычки во время нашего путешествия к Поясу.

— Теперь мы знаем, что Квиксильвер не вернется на войну. Насколько я понимаю, большая часть его флота была выведена из эксплуатации и переработана в материалы, из которых была построена эта станция, – говорю я.

— Значит, ты просто позволишь этому высокомерному куску дерьма убраться на задворки космоса, – бормочет Севро. — У него не должно быть счастливого конца.

— И что ты предлагаешь? – спрашиваю я.

— Мы не просто так сбросили этот коммуникационный буй, – говорит он.

— Да, чтобы сообщить системе о его местонахождении, если он не отдаст нам свои корабли. Приставив пистолет к его голове. Но если у человека нет денег в карманах, зачем его вообще грабить? – спрашиваю я.

Севро со вздохом уступает.

— Я даже не думаю, что ему нравятся эти Homo sapiens. Его дети. Скорее, как живые щиты жалости. – Его первоначальный гнев угас, и ему стало легче, когда он понял, что, как только ремонт Архи будет завершен, он отправится домой. Он поднял взгляд на телескоп.

— Ну и? Ты нашел наш маршрут обратно на Марс?

— В каком-то смысле, – говорю я. Его глаза сужаются. — Я не спрашивал твоего мнения, когда мы прибыли сюда, потому что мы подчинялись приказу нашей правительницы и у нас был всего один корабль. Я спрошу твое мнение после того, как покажу вам кое-что. Севро, мы с тобой уже говорили, и я знаю, что ты собираешься домой. Я не хочу давить на тебя, но я хочу, чтобы ты знал то, что знаю я.

Он насторожился.

Я активирую пьедестал. Спутники Юпитера заливают лица Кассия, Ауры и Севро мрачным золотистым светом. Севро смотрит вверх. Аура начинает улыбаться, пока не видит корабли Черных.

— В войне, особенно в той, что длится десятилетие, неизбежно появление стервятника, который будет охотиться на ослабленные силы, – говорю я. — В нашей войне наконец-то появился первый настоящий стервятник. Вольсунг Фа. Он обрушился на Сефи и Всеплемя, прежде чем они успели встать на ноги после восстания в Республике. Он украл ее трон, ее храбрецов, ее флот. Вместо того чтобы остаться на Марсе, где его в конце концов одолели бы, он увидел, что мы ослаблены в Поясе, и начал грызть наши города и торговые посты там. Похоже, наконец-то он почуял запах крови от кого-то еще.

— Мы все задавались вопросом, почему так мало следов Черных пиратов, многие из которых были моими старыми ветеранами, и которые, как предполагалось, совершали набеги по нашему маршруту к этому астероиду. Теперь у нас есть ответ. Они больше не в Поясе астероидов. Они напали на спутники Юпитера. Дом самих Раа.

Кассий кашляет.

— Черные... атакуют Илион. Это самоубийство.

— Не в этот раз. Торопясь покончить с Республикой, Гелиос и Дидона перебросили большую часть военных сил Окраины в Центр. Целых две армады, Дракона и Пыли, в результате чего для защиты всей Окраины остались только Теневая армада и местные флоты. От Нептуна до Юпитера в лучшие дни три целых семь десятых двух миллиардов километров. Поскольку Дракон и Пыль мчатся обратно, можно предположить, что Теневая армада в жопе. – Я ухмыляюсь. — Их застукали со спущенными штанами, и стервятник вцепился им в задницу.

— Есть еще Илионская гвардия, – пробормотала Аура. — Нет?

— Вольсунг Фа разбил этот гарнизон, – говорю я почти так, словно горжусь монстром, убившим Сефи. — В телескопе нет видеозаписи, но я видел обломки. В настоящее время в лунной системе нет ни одного корабля Окраины, противостоящего ему, насколько я могу судить. Корабли, которые он украл у Сефи, раньше служили на моей передовой. Флот Народа силен. Дредноуты, эсминцы. Это не какой-то незначительный рейд.

— Я не смог увидеть столько, сколько хотел бы – они умны, используют спутники как прикрытие. Но, похоже, – и это самое странное, – похоже, Фа присоединил корабли и храбрецов, которых он забрал у Всеплемени на Марсе, к аскоманам из Дальних Чернил.

Я указываю жестом на две дюжины тусклых кораблей, скрывающихся между спутниками. Они небольшие, может быть, корветы, но их дизайн не похож ни на один из тех, что мы когда-либо видели.

Кассий хохочет. Севро потягивает кофе. Он знает, что это хорошие новости для Марса. Ауру, похоже, вот-вот вырвет. Я усмиряю свой энтузиазм. Это Раа выставили дураками, но пострадает именно их народ.

— В этом и заключается проблема ИИ, – говорит Кассий. — Они – маленькие творческие зверьки. Аскоманы из Дальних Чернил... ну да, некоторые из них существуют. Возможно. Но они так далеко. И абсолютные дикари. Если таковые вообще остались. Они не могут строить корабли. Тем более бросить вызов Илиону. Если хотите знать мое мнение, этот ИИ провел слишком много времени в одиночестве и придумал нелепую выдумку.

— Или Фа собрал самый большой Черный флот со времен Темного восстания, – говорит Севро. — Может быть, он отец Рагнара. Пусть ест, скажу я. Жуй, жуй, злобный ублюдок.

— Лично я думаю, что он мошенник, но в любом случае его удача не продлится долго. Он не сможет противостоять армадам, идущим за ним. Даже с кораблями Народа. Гелиос сожрет его живьем. Но... я верю, что на ста двадцати одном спутнике Юпитера воцарится абсолютный хаос.

Севро смотрит на меня так, словно я самый большой в мире идиот, и снова отпивает кофе.

— Этот хаос можно использовать для проникновения на Илион. Я хочу принять приглашение Афины. Я хочу встретиться с ее агентами на Калике, вручить Шлем Ареса и использовать корабли, которые она собрала, чтобы завершить нашу миссию и вернуть их обратно, чтобы объединиться с кораблями Республики и закончить эту войну.

Мертвая тишина.

— Я надеюсь, что кораблей будет достаточно, чтобы посостязаться с Золотыми, но я не знаю наверняка. Что я знаю точно, так это то, что Виргиния и Виктра рассчитывают на наше подкрепление. Я считаю, что это наш последний шанс сыграть важную роль в этой битве. Я не буду заставлять никого из вас идти со мной, но я считаю, что должен идти.

— Дэрроу, – говорит Севро. — Ты не обязан этого делать.

— Меня послали на задание. Оно еще не выполнено, – говорю я.

— Приглашение Афины было адресовано не тебе, Дэрроу, – говорит Аура, немного обеспокоенная. — Если ты ответишь на него без Севро, я не могу обещать, что она даст тебе корабли.

— А почему бы и нет? – спрашивает Кассий.

Аура смотрит на меня, ожидая, что я скажу правду.

— Двенадцать лет назад, чтобы заручиться помощью Ромула против Рока перед битвой при Илионе, я предложил ему назвать имена всех известных Сынов Ареса на Окраине, – говорю я. — Раа воспользовались этой информацией и вычистили их всех.

— Вычистили?

— Они убили их, – говорит Аура. — И многих других.

Кассий ошеломлен. Он указывает на нас.

— И в его овсянке нет напряжения... или... сердечного яда?

— Ты, как никто другой, должен знать, что я верю в то, что человек может выйти из своей тьмы, Кассий, – говорит она. — Но я была агентом глубокой ячейки. Я не настолько хорошо знаю Дочерей, чтобы утверждать, что они все такие же всепрощающие, как я.

— Афина дала тебе «Путь в Долину», не так ли? – спрашиваю я. Она кивает. — Тогда, если ты сможешь доставить меня к Афине, я рискну, – говорю я.

Аура переживает за меня, но в то же время гордится.

— Было бы действительно лучше, если бы Севро приехал. Севро, ты сын Ареса. На тебе лежит ответственность помочь нам, – говорит она.

— Не буду врать, он чертовски хороший партизан. Ты бы нам пригодился, Барка, – говорит Кассий.

— Нет, – говорю я. — Севро сделал всё возможное и невозможное в своем служебном долге. Каждый раз, когда я просил. И даже когда я не просил. Он заслужил поездку домой. Теперь, когда Окраины там больше нет, у него есть все шансы добраться до поверхности и вернуться к своей семье.

Севро ценит это. Я вижу, как меняются его глаза, когда он представляет, как встречает своих дочерей и новорожденного ребенка. Его голос дружелюбен, но тяжел.

— Дэрроу, ты плывешь в зону боевых действий, и единственная безопасная гавань находится среди людей, у которых есть все основания пустить тебе пулю в голову... в лучшем случае.

Я киваю.

— Это путь, который мне доступен. Твой отец оставил его для тебя. Но мы братья, так что в каком-то смысле это и мое наследство.

[1] Лемех – 1) часть плуга, подрезающая пласт земли снизу; 2) кровельный материал в виде продолговатых деревянных дощечек (обычно осиновых), служащих для покрытия куполов, барабанов, шатров зданий.

Отправление

40. Лирия. Отправление

Стоя перед зеркалом, я провожу пальцем по розовой линии, огрубевшей кожи, огибающей мою голову чуть выше самой большой морщины на лбу.

— Вы раскроили мой череп, как автомат с конфетами, – говорю я.

— Я же говорил тебе, что это будет максимально инвазивная операция, – отзывается Маттео из медотсека.

— О, какие у меня были варианты. Так величественно.

— Шрамы исчезнут, но твой сарказм вернулся. Это хорошо. В первую неделю из твоего рта текли только слюни.

Он прав. Первую неделю после операции я бормотала как пьяная. Мои ноги не работали до второй. До третьей мне казалось, что я управляю телом марионетки. Только на четвертую я наконец-то снова почувствовала, что мое тело принадлежит мне. Самое главное, что мои воспоминания – мои, безопасные, ужасные, драгоценные. Но знала бы я, если бы их не было?

Если бы я была... как там Маттео называл это... Табула раса? Чистым листом.

Маттео навещал меня не каждый день, а когда навещал, то недолго и не очень содержательно. Но если учесть, что последние пять недель я провела в обществе только блестящих роботов, его улыбка заставляет меня чувствовать себя величественно, когда я выхожу из ванной.

Элегантный Розовый откидывается на диван. Мужчина сидит как шелковый. Все складки, ни одной заминки. Одетый в синие и зеленые цвета, он – единственная вещь в комнате, не ослепительно белая и не серо-стальная. Его улыбка исчезает, и он приподнимает изящную бровь на сетку передо мной.

— Проверка сетки, пожалуйста.

— Опять? – говорю я в раздражении.

— В последний раз. Подумай о моем сердце. Я не могу отправить тебя обратно в миры, гадая, будешь ли ты ходить, скрестив ноги.

Его взгляд возвращается к личному ежедневнику. Я, конечно, этого не вижу, но вижу, как подрагивают его пальцы, и понимаю, что он над чем-то работает. Я запускаю программу сетки и начинаю сортировать голографические блоки. На полпути цветные блоки начинают излучать частоты, призванные вызывать определенные эмоции. Я сортирую их на основе ностальгии, ужаса, сожаления, ревности, любви, веселья, жалости, радости, размещая эмоции на скользящей шкале между светлой и темной сторонами решетки. Когда я заканчиваю, спустя девять с половиной минут, Маттео встает и изучает мои результаты.

— Ужасно, – говорит он.

— Что?

— Твоя личность. – Он подмигивает. — Твой разум снова твой, Лирия. Почти. Ты всё еще чувствуешь это?

Я копаюсь в своем сознании. Паразита больше нет, но я всё еще чувствую... что-то. Говорят, люди, потерявшие конечность, чувствуют ее и спустя годы. Должно быть, с этим так же. Только это никогда не было конечностью. Это всегда было что-то чужеродное внутри меня, что я не могла контролировать. И всё же я чувствую, что мне не хватает его безопасности. С ним я чувствовала, что меня ждет что-то великое. Это утешало ту часть меня, которая боялась, насколько я мала в мире гигантов.

— Я чувствую это.

Он кивает, встает и идет в дальний конец комнаты. Я следую за ним, неуклюже ступая по его элегантному следу. Мы останавливаемся перед металлическим бассейном, залитым ярким светом. Маттео протягивает мне небольшой пульт управления.

— Уничтожь это. Оно никогда не было тобой. Ты никогда не была им. Нарисуй треугольник большим пальцем на призме. Уничтожь его и отчистись.

Я смотрю вниз на паразита.

Он неподвижно лежит в бассейне, безобидный, но соблазнительный. Его сердцевина размером с ноготь моего мизинца, плоская, а вокруг нее – тысячи полупрозрачных усиков, ореол из ангельских волос. Я не видела его с тех пор, как он покинул Фиг и забрался в мой собственный мозг в тот день, когда Виктра, Вольга и я разбились на Марсе. Эта мысль, это воспоминание о насилии, шевелит мой большой палец.

Я рисую треугольник.

Резкий свет над паразитом усиливается. Маттео отворачивает мою голову от света. От бассейна за моей спиной исходит тепло. Когда свет становится достаточно тусклым, чтобы я могда снова открыть глаза, паразит превращается в лужицу жидкого металла. Он стекает в сток. Маттео чокается со мной бокалом.

— Молодец, Лирия. Теперь ты свободна. – Наконец-то я чувствую себя свободной. — Ты будешь рада услышать, что посланцы правительницы прибыли. Дэрроу ожидает тебя.

Я уставилась на него.

— Что? Он здесь?

— Да. Через комнату. Его оборудование нуждалось в настройке. Но он пробудет здесь недолго. – Он делает паузу. — Он направляется на Окраину.

— Окраина. – Проносится у меня в голове. — Почему на Окраину? Марс скоро подвергнется атаке.

— О, Марс уже атакован. И Окраина тоже. На самом деле, Вольсунгом Фа. – Он улыбается и трогает свой кулон через куртку. — Я подумал, что это может тебя заинтересовать, ведь он убил твоего друга Эфраима.

— Эфраим не был моим другом.

— Нет, это была другая, не так ли? Как ее звали? Вульгара? Вольгана?

— Вольга, – говорю я. — Которую ты прекрасно помнишь.

Он подмигивает.

— Просто хотел убедиться, что с памятью всё в порядке.

* * *

Дэрроу – не самый крупный человек, которого я когда-либо встречала, но единственный из всех, кто сам создает свою гравитацию. Чем ближе я подхожу к его орбите, тем тяжелее ощущаю себя. Он лежит на медицинской койке под красным светом, его сопровождают только медицинские дроны. С его мускулистого, покрытого шрамами тела стекает пот. В одной его ноге больше силы, чем во всем моем теле.

Критиковать его издалека было проще. Вблизи, увидев его тело, я осознаю, насколько велика разница между нашими переживаниями. С какими врагами должен сражаться человек, чтобы быть сложенным, как военная машина, и при этом иметь столько шрамов?

Вживую его голос звучит ниже, и от него по моей спине пробегают мурашки.

— Ты, должно быть, Лирия из Лагалоса, – говорит он с кровати, не открывая глаз.

— Я хочу отправиться с тобой на Окраину, – пролепетала я.

Он открывает глаза.

— И как ты узнала, куда я направляюсь?

— Маттео сказал мне.

Он на мгновение замолкает. Даже его молчание пугает.

Наконец он спрашивает:

— Что еще Маттео сказал тебе?

— Что ты не получил нужных кораблей здесь, поэтому направляешься на Окраину. На которую напали аскоманы, ну и Вольсунг Фа.

— Он сказал тебе это?

— И многое другое, – говорю я.

Он ворчит.

— Должно быть, скучает по сплетням Гипериона.

— Я видела Вольсунга Фа, – говорю я.

— Правда? – Я слышу интерес в его голосе.

— Однажды он гнался за мной по коридору. Весь в черных доспехах. С шипами на них.

— Шипы?

— Он протыкал ими людей. Ему нужна была Вольга.

— А, тот раз, когда ты бежала с Пандоры, – говорит он.

— Ты знаешь, кто я. Что я сделала тогда, – говорю я.

Он по-прежнему смотрит прямо перед собой.

— По словам моей жены, мы тебя простили. И я должен позаботиться о том, чтобы ты добралась домой в целости и сохранности.

— Простили? К черту. Хватит с меня чувства вины за то, чего я не совершала. Я спросила, потому что если ты знаешь, кто я, то знаешь, что я близка с Вольгой. Чего я не понимаю, так это почему ты не возьмешь меня с собой, ведь я – единственный друг дочери Рагнара Воларуса во всех мирах.

Только когда я встаю перед ним, его глаза наконец встречаются с моими. Ему больно от своего лечения. И всё же я колеблюсь, зная лишь часть того, что видели эти глаза. Повешение Эо. Пылающие армады. Правительница, умирающая от его клинка. На одну ужасающую секунду я осознаю, каково это – быть им. Человек, проклятый использовать оружие врага для освобождения таких, как я.

И ради чего? Чтобы люди, как я, стояли, уперев руки в бока, и ругали его?

Вся злость, которую я испытывала к нему на протяжении многих лет, растворяется в реальности его существования. Я бы не хотела оказаться в Железном дожде. Я бы не хотела сражаться с нобилем со шрамом. А он сражался со всеми ними.

— Я не собираюсь спасать Вольгу, – говорит он. — Она, возможно, уже мертва или ей промыли мозги. Прости. Такова суровая правда. Этот Фа, похоже, не играет со своей едой.

— Но...

— Илион – зона боевых действий. Скоро станет еще хуже, и Фа недолго осталось жить в этом мире. Гелиос и вся мощь Окраины придут за ним. Ты солдат, Лирия?

— Нет, – признаю я.

— Тогда ты действительно не захочешь быть там...

— Это потому, что я Алая, не так ли?

Его глаза вспыхивают гневом, а затем так же внезапно смягчаются. Его голос тоже смягчается.

— Лирия, я знаю дух Алых. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять, что дух Алой не в ее доспехах, не в ее размерах и не в ее опыте. – Он вздыхает. — Послушай, Виргиния прислала мне твое досье. Я знаю, что случилось с вашим лагерем ассимиляции. Я знаю, что случилось с твоей семьей. Лагеря так и не стали тем, чем мы хотели. Я сожалею об этом.

— Мне не нужна твоя защита, – огрызаюсь я сильнее, чем хотела. — А теперь послушай. Мне не нужны твои сожаления. Вольга – моя лучшая подруга. Она мой единственный друг. Она отдала себя Фа, чтобы защитить Марс. Все просто позволили ей. Я их не виню, но у нее никого нет. Я знаю, каково это. Я обещала, что верну ее. У нее больше нет никого, кто бы боролся за нее. Неужели тебе всё равно? Разве она не истинная наследница Рагнара? Разве это не имеет значения для тебя? Он был твоим другом. Мы все это знаем.

Он морщится.

— Я не могу всё исправить. Если всё пойдет по плану, мы даже не увидим Черных. Скорее всего, только обломки, которые они оставили после себя. Но, как ни странно, они дали Марсу время перевести дух. Я желаю им удачи в их войне против Доминиона, а тебе – удачи в твоих путешествиях. Твой корабль отправляется завтра в 05:00. Возвращайся домой. Лично я отдал бы всё, чтобы сделать это.

Я ухожу, зудя от злости и чувствуя себя маленькой, как укус клеща. Почему-то я думала, что всё пройдет иначе, потому что он был Алым. Он Алый. Потому что я – Алая. Всё из-за того, что он знает, что я Гамма? Я думала, он увидит мой дух, мое упорство и упакует меня вместе с остальным грузом, которые дроны грузят на его корабль. Но нет. Мой шанс стать значимой улетучился вместе с паразитом.

* * *

На следующее утро Маттео рано будит меня.

Я принимаю душ и одеваюсь в тишине. Перед тем как выйти из комнаты, я смотрю на улицу через овальные окна и в последний раз слушаю песню, которая просачивается сквозь стекло. Она была со мной на протяжении всего моего выздоровления, и я думаю, что это будет единственное, по чему я буду скучать в этом месте.

— Тебе повезло. На корабле есть всё необходимое для приготовления блюд из наших собственных запасов. Им управляет сложный искусственный интеллект по имени Пилот, – говорит Маттео, когда мы входим в ангар. Y-образный корабль ждет нас с развернутым трапом. На противоположной стороне ангара ремонтируется черный корабль Дэрроу. Мне кажется, он немного похож на гадюку. Свет от сварочных дронов отбрасывает на пол дикие тени. — Пилоту, возможно, не хватает креативности, как следует из его названия, но он вернется на Марс так же эффективно, как это мог бы сделать любой человек.

— Что, если вражеские корабли атакуют нас?

— Он среагирует.

— А что, если я попытаюсь захватить управление? – спрашиваю я.

— Не будет никакого управления. Ты не нужна для функционирования корабля. – И всего остального. — Он отчалит через полчаса. – Он сверяется с хронометром. — Всё, что тебе нужно сделать, – это расслабиться, насладиться многочисленными удобствами корабля, и через тридцать три дня ты и твой попутчик приземлитесь в Эгее. При условии, что вас не собьют или вы не поубиваете друг друга во время полета.

Я останавливаюсь у трапа.

— Мой попутчик?

— Он уже внутри. Прежде чем мы попрощаемся, я хочу поблагодарить тебя, Лирия из Лагалоса.

— За что?

— За напоминание о красоте дружбы и о том, что любая толпа, в конце концов, состоит из людей. Благодаря тебе я буду вспоминать прошлое с большей любовью. – Вспоминать прошлое? Я не уверена, оскорблена я или нет, но я краснею, когда он наклоняется и целует меня в обе щеки. Он пахнет небом, цветами и солнечным светом.

— Дружба, – фыркнула я. — Дэрроу и остальные собираются найти мою подругу. А меня отправляют в другую сторону.

Его брови взлетают вверх.

— В самом деле. Прямо-таки под дулом пистолета. Счастливого пути. – Он направляется к выходу из ангара, насвистывая приятную мелодию.

Вход в холл с трапа ведет в корабельную гостиную, где на полу сидит татуированный мужчина без рубашки и пьет кофе из кружки. Я с трепетом смотрю на своего попутчика.

Гоблин с Марса. Святое чертово дерьмо. Я чуть не убегаю.

— Ты опоздала, – хрипит он.

— Что?

— Ты опоздала.

— Дэрроу сказал, что корабль отправится не раньше 05:00.

— Какого хрена, по-твоему, мы ждем, ржавая? Заправки? Чистого неба? Нет. Тебя. – Он наклоняет ко мне свою кружку. Он шлепает по полу. — Поехали, Пилот.

— Отрицательно, пассажир Барка. Это судно не может отбыть до указанного времени. Мы не единственные в Поясе астероидов. Ваше требование отклонено.

— К черту. Поехали.

— Отрицательно, пассажир Барка. Судно…

— Услышал тебя с первого раза.

— …не может отбыть до указанного времени.

Севро хмурится, глядя в свою кружку. Я неловко стою, пока он не бросает на меня сердитый взгляд.

— На что уставилась?

Я смотрю на потолок и чувствую себя глупо. Я оглядываюсь на него. Дэрроу весь такой тяжелый и молчаливый. Севро – словно смотришь в измельчитель древесины, не зная, в какую сторону он движется.

— Ты Севро Барка.

— Так они говорят.

— Я...

— Плевать.

— Меня зовут Лирия из Лагалоса.

— Плевать. Иди, займись чем-нибудь полезным со своим ртом.

Он кивает головой в сторону столовой. Я остаюсь стоять как вкопанная перед ним.

— Я хотела сказать... – Мой голос ломается. — Я хотела сказать, что мне жаль. За Улисса. – Он так резко поворачивает ко мне голову, что я отшатываюсь.

— Что ты сказала?

— Улисс... он...

Севро поднимает на меня глаза.

— Он?

Я уставилась на него. В ужасе. Он не знал. О боги. Я думала, он знает. Я думала, что правительница сказала бы им. Я думала, он знает, как Дэрроу знает, кто я. Он знает, кто я? Что он знает? Вот черт. Черт.

— Он? – снова спрашивает Севро. У меня в горле встает комок. Я сглатываю его. — Он? – Севро поднимается на ноги. Он выше, чем кажется. Крепкий, долговязый, с кулаками-кувалдами. В следующее мгновение я оказываюсь в воздухе, болтаясь на одной из этих рук-кувалд, которыми он меня душит. На руке вытатуирован череп волка. Он совсем не милый. Он ужасает. Я не могу дышать. Ноги дергаются. Я вижу ножи в кобурах у него на поясе. Ножи на полу. Они отправили меня домой с чудовищем. Я бью его татуированные руки. Это всё равно что удариться по дереву. — Он?

— Твой... сын... – Мне удается. — Улисс.

Хватка Севро крепнет. Он собирается убить меня. Мои легкие кричат, требуя кислорода. В глазах пляшут белые пятна.

— Это мальчик? – Он моргает и ослабляет хватку. — Почему тебе жаль? – Он трясет меня, как тряпку. — Почему?

Я не знаю, что ему известно, поэтому просто выкладываю всё начистоту.

— Я… я была на Пандоре. Я была пленницей Виктры, вместе с Вольгой. Фа и его аскоманы напали. Корабль был потерян. Мы сбежали на Марс вместе с Виктрой. Она оказалась в ловушке под деревом. Мы помогли ей выбраться, и втроем попытались добраться до безопасного места. Виктра родила ребенка до того, как мы ушли. Я помогла, чем смогла. Но мы были в рыбацкой деревне. Думали, там безопасно. Но это было не так.

Голос у него тихий.

— Он мертв?

— Мне жаль. Я думала, ты знаешь

Он уставился в пол.

— Как? – Я не отвечаю. Я боюсь. Не его, а потому что я знаю, что мои слова острее его ножей. — Как?

— «Алая рука». Они... забрали его. – Мой голос срывается.

— Как?

— Они прибили его к дереву.

Он отпускает меня, и я падаю на пол. Он падает, опустошенный. Прежде чем я успеваю извиниться еще раз, он сует мне в руки маленький серебряный кубик и говорит:

— Отнеси это правительнице.

Он проталкивается мимо меня и покидает корабль, спотыкаясь о трап, как пьяный.

Я следую за ним на расстоянии и наблюдаю с вершины трапа, как он выбегает из ангара. Когда он уходит, я остаюсь на корабле одна. Я верчу в руках серебряный кубик. Что это? Послание Виргинии от ее мужа? Или что-то для Пакса?

ИИ сообщает:

— Двадцать минут до вылета.

Успеет ли Севро вернуться вовремя? Вернется ли он? Неужели я совершу это путешествие в одиночку?

Я поворачиваюсь, чтобы вернуться на корабль, но останавливаюсь. Я не просто одна на корабле. Я одна в ангаре. Корабль Дэрроу стоит на противоположной стороне. Дроны-сварщики трудятся над его корпусом. Еще больше дронов снуют туда-сюда по грузовому отсеку. Его открытому грузовому отсеку.

Я оглядываюсь на свой корабль и его гладкие, одинокие коридоры. Я оглядываюсь на корабль Дэрроу. Улыбка расплывается. Я думаю о последних словах Маттео. Заставили вернуться домой под дулом пистолета. Не видя никакого пистолета, я бросаюсь обратно на корабль, летящий на Марс, кладу голокуб на стол в зале ожидания и выбегаю тем же путем, что и пришла.

К звездам

41. Дэрроу. К звездам

В день отбытия я проснулся, чувствуя себя как мумия, восставшая из своего саркофага. Квик сказал, что боли следовало ожидать, но я не ожидал, что после лечения световыми волнами почувствую артрит. Он сказал, что это поможет мне с подвижностью. Чтобы вытряхнуть пыль из суставов и разогнать кровь, я делаю утреннюю растяжку под ритмичные звуки из кораллового аквариума за единственным окном моей комнаты. За болью, возникающей при каждом первом движении, скрывается приятный сюрприз: гибкость выше, чем у меня была много лет назад. Я прыгаю и с легкостью касаюсь потолка. Проклятье, я буду скучать по Квику во многих отношениях.

Приняв душ и выпив чашку кофе, я на свежих ногах прохожу мимо апартаментов, предоставленных Кассию и Ауре, чтобы зайти в комнату Севро. Он с каменным лицом попрощался со мной накануне вечером, но я надеялся, что он передумает. Что я проснусь и увижу его храпящим в своей постели.

Похоже, он не передумал. Постель свежезастелена, а когда я прихожу в ангар, то вижу, что корабль, который Квик предоставил, чтобы доставить его и Лирию домой с моим посланием для Виргинии, уже ушел.

Раненый и опасающийся за свою рану, я пытаюсь отвлечься. Под звуки погрузчиков, загружающих паллеты[1] с гравибайками и оборудованием в грузовой отсек, я осматриваю отремонтированный стелс-корпус Архимеда, пока Кассий и Квик не присоединяются ко мне в ангаре.

— Отремонтированный и гладкий, как шкура левиафана, – присвистывает Кассий, проводя рукой по свежему стелс-материалу, покрывающему корпус. — Мои комплименты твоим техникам, Сан. Даже если их мозги полностью кремниевые. – Кассий с подозрением смотрит на строительных дронов.

— Этот материал – последнее поколение в своей линейке, – говорит Квик. — Его маскировочные способности превосходят возможности того поколения, которое Кавакс предоставил тебе для Меркурия. Однако он более хрупок при кинетических ударах. Как обычно, он работает только при отключенном щите, так что избегай пиратов и лунатиков, Беллона.

— А как насчет сциллов и левиафанов? – интересуется Кассий.

— Что ты там болтаешь о морских чудовищах? – спрашивает Квик.

— Ну, зная Дэрроу, мы разобьемся на Европе, и мне придется отбиваться от этих чудовищ веслом, – говорит Кассий. — Признаться, я считаю тебя трусом, Сан. Сбежать из схватки в такой момент. Но твоя станция – самая смехотворное предприятие, о котором я когда-либо слышал. Поздравляю с дерзостью, если не с чем-то еще. – Он протягивает руку Квиксильверу. — Желаю удачи за пределами Системы, Сан. Если найдешь планету с простодушными нимфами, пришли весточку.

Квик презрительно смотрит на его руку.

— Твой отец был порядочным человеком, несмотря на его глаза. Твоя мать им не была и не является. Что до тебя... ты, может, и порядочный. Но человек, которого ты убил как скота двенадцать лет назад, был титаном. В то время как ты растрачивал впустую весну своей жизни, он страдал, он боролся только для того, чтобы быть сраженным... тобой. Фичнер был моим другом. Я рад, что ты нашел общий язык с Севро. Но, нет. Гостеприимство – это одно. Но я никогда не пожму тебе руку, аурей. Если бы ты чего-то стоил, то Луна не возглавлял бы Золотую армаду. Не так ли?

Кассий стойко переносит все оскорбления, кроме последнего. Последнее – удар ножом в живот. Я показал ему Светоносца, идущего за Окраиной. Думаю, он боится конфронтации.

— Per aspera ad astra, приятель. – Он кланяется с безупречными манерами и удаляется.

Я задерживаюсь с Квиком.

— Кассий… он...

— Мне всё равно. Думаешь, он знает, что ты планируешь убить Лисандра?

— А я планирую? – спрашиваю я.

Он усмехается.

— Конечно. Ты знаешь, куда он направляется. Если представится возможность, как же без этого? Он – связующее звено между Окраиной и Центром. Он умрет... – Он делает ножницы пальцами. — Отличный способ использовать свой новый флот... если он существует.

— Может, ты и правда знаешь войну, – говорю я с мрачной улыбкой.

— Сможет ли он это сделать? – интересуется Квик. — Десять лет с кем-то – долгий срок. Сможешь ли ты отнять еще одного брата у этого человека? Позволит ли он тебе? – Я не отвечаю, потому что меня самого достаточно беспокоит этот вопрос. Квик жестом показывает на черный ящик, который входит в Архимед. — Пока вы спали, мы сняли с каждого необходимые мерки. Теперь у вас есть новая импульсная броня, которую ты просил. Мой последний подарок. Десять комплектов. Я знаю, что вы привыкли к ним, но с этой моделью вам будет трудно.

Я заинтересованно поворачиваюсь.

— Руководства прилагаются?

— А разве когда-нибудь не было?

— Я буду скучать по твоим подаркам.

— Ты будешь в восторге от последнего. Модель называется «Богоубийца I марки». – Он подмигивает. — Только не используй ее на мне. Боже, не улыбайся так. Это настораживает.

— Извини, – бормочу я. — Механизм, знаешь ли.

Его глаза сияют при виде Маттео, входящего в ангар с Аурой, рука об руку.

— Ну что за пара. – Он совершенно прав. Одного Розового достаточно, чтобы в зале перехватило дыхание. Они смеются, как два давно потерянных друга, выходящих из театра и болтающих обо всем и ни о чем.

Квиксильвер протягивает руку Ауре, когда они приходят, но наступает его очередь быть обделенным. Поцеловав Маттео в щеку, она проходит мимо Квика и направляется к нашему кораблю, словно не замечая самого богатого человека на свете.

— Она очень политична, – с ухмылкой говорит Маттео.

Квик вздыхает.

— Вполне справедливо. По крайней мере, мой последний упрек был от красавицы, а не от Беллона.

Он улыбается мне, когда дрон, следующий за Маттео, приносит шлем, который я видел у него на стене. Он поднимает его и ворчит от тяжести. Я беру его у него одной рукой. Шлем такой же формы, как и звездный шлем, который Фичнер носил как Арес, но он чисто черный.

— Это был первый шлем, который я сделал для Фичнера, – говорит он. — И самый лучший, но он пользовался им всего пару раз. Подумал, что он выглядит слишком дорого и наведет Золотых на мысль, что у него есть покровитель. Он не ошибся. Я действительно увлекся. Он сделан из ониксиума и совместим с большинством костюмов. Над ним работал один из моих лучших мастеров.

— У него есть название? – спрашиваю я.

— Сумеречный шлем, – заявляет Квик.

— Он никогда не преуменьшает, – говорю я Маттео.

— Ну, это название очень буквальное, – говорит Квик. — Надень шлем и скажи: «Я – Арес». – Я колеблюсь. Это кажется неправильным. Как будто я украл наследие. — Давай. Он заряжен.

— Пока нет, – говорю я. — Если Афина решит, что я должен, я так и сделаю. Но не сейчас.

— Я понимаю. Я тоже скучаю по Фичнеру. – Он выглядит немного разочарованным. — Ну что ж. Думаю, это прощание. Я не знаю, что еще можно сказать.

— Ты можешь сказать, что передумал. Что ты считаешь, что для нашей Республики еще не слишком поздно, – отвечаю я.

— Если бы я только согласился. – Он протягивает руку. Я нежно беру ее в свою. Его взгляд скользит к кольцу на моем мизинце. Он с трудом отпускает его. — Теперь всё в твоих руках. Ты знаешь, что я думаю. Но я старый трус. Докажи, что я не прав.

— Докажу. Если ты докажешь, что я прав.

Закатив глаза, Квик поворачивается, сжимает плечо Маттео и уходит, не оглядываясь. Маттео смотрит ему вслед, а потом поднимает глаза на меня.

— Мне жаль, что я не смог сделать больше, чтобы помочь. Не то чтобы я с тобой не согласен, но Регулус и эта станция... что ж...возможно, в конце концов, я смогу сделать здесь больше.

Я кладу руку ему на грудь, прямо над сердцем.

— Ты всегда был сильным, потому что ты нежный, – говорю я. — Спасибо тебе за всё.

Он кладет обе свои руки поверх моих.

— Это благородный поступок – не подпускать зверей к двери. Что бы ни говорили люди, они не смогли бы этого сказать, если бы ты этого не делал. – Он встает на цыпочки, но мне всё равно приходится наклоняться, чтобы он поцеловал мои щеки. — За Пакса. За Виргинию. – Он целует мой лоб. — За тебя. – Он целует мой нос и ухмыляется. — За Севро.

— Севро?

— Ну, он бы меня укусил.

Его глаза устремляется в сторону входа в ангар. Навстречу нам покачивается груда тяжелого оружия. Под ней находится Севро. Его длинные волосы исчезли. Бока его головы блестят от свежего бритья. Он сохранил лишь короткую прядь волос по центру головы. Его боевой ястреб вернулся. Его лицо грозно и сосредоточенно.

— На корабле уже есть оружие, – замечаю я, когда он проходит мимо.

Он ничего не говорит и просто поднимается по трапу на борт корабля. Обнявшись на прощание с Маттео, я следую за ним со шлемом и закрываю люк. Я нахожу Севро, сбрасывающего свое снаряжение перед напольным стеллажом с шестью новыми гравибайками.

— Твоего отца. Лови. – Я бросаю ему шлем, и он дает ему с грохотом упасть на пол.

Точно.

— Видел новую импульсную броню? – спрашиваю я, пытаясь хоть чем-то его порадовать. Она уже загружена в недавно установленные настенные стеллажи. Я присвистываю, подходя к нему. — Она тоньше, чем те модели, которые мы использовали на Меркурии. Они созданы для скорости. Двойное соединение, усиленный нагрудник, наношлем, адаптивная камуфляжная кожа, и он утроил мощность генератора. – Провожу языком по плечу одного из них, чтобы проверить вкус. — В него вплетено полиеновое волокно. «Богоубийца».

Я поворачиваюсь и вижу, что он всё еще разбирает свое снаряжение.

— Так, значит, ты идешь, – говорю я. — И ты вернул свой боевой ястреб. Почему ты передумал?

Он не поднимает глаз.

— Пока не могу вернуться.

Его голос звучит фаталистично, пугающе.

— Севро...

— Брось. Я здесь. Полетели.

Я поднимаю шлем с пола.

— Как бы там ни было, я рад, что ты летишь.

Он ничего не говорит. Я оставляю его в покое и направляюсь в кабину пилота, когда Архимед взлетает, чтобы оставить новый мир Квиксильвера позади.

[1] Паллеты (поддоны) – транспортная многооборотная тара, то есть самостоятельная транспортная единица, предназначенная для перевозки, комплектации, складирования и хранения продукции.

Крыса в машине

42. Лирия. Крыса в машине

Архимед – самый тихий корабль, на котором я когда-либо путешествовала. Настолько тихий, что я боюсь, что урчание в моем желудке можно услышать, когда я ползу по туннелю из своего маленького унылого убежища во вспомогательном реакторе в механический цех. Обертки от MRE и осушенные водяные пузыри, теперь наполненные моим дерьмом и мочой, тянутся за мной на шнуре, привязанном к моей лодыжке. Я вытаскиваю их за собой и заново закрываю решетку доступа. Я останавливаюсь в тусклом цеху, напрягая слух, пытаясь расслышать что-нибудь за ревом двигателей.

Мои губы стали белыми как мел и распухли. Голова раскалывается. Весь день я пролежала в своем укрытии с датападом, который дал мне Маттео, изучая нагальский, а мысли блуждали только об одном и только об одном. Еда. Еда. Еда. Я схожу с ума от голода и жажды.

Когда я не слышу ничего, кроме урчания двигателей, я пробираюсь через машинный цех к грузовому отсеку. На корабле уже конец рабочего цикла. Остальные должны быть в постели, автопилот ведет корабль в его долгом путешествии через Залив. Поначалу мое укрытие казалось удачно выбранным. Цех, расположенный в задней части корабля, прямо перед двигателями, редко посещается экипажем Архимеда, за исключением Севро. Большую часть дневных и ночных циклов я наблюдаю за его сваркой, заточкой углов, его ворчанием, проклятиями, хихиканьем? И музыкой. Боги, она просто ужасно великолепна.

Что он там делает?

Я знаю, что это моя вина, что он не едет домой. Похоже, он сошел с ума после известия об Улиссе. Черт возьми, лучше бы я держала язык за зубами.

Несмотря на то, что я провела девять дней, не будучи обнаруженной в качестве безбилетника, мое убежище имеет и свои недостатки. Мне приходится преодолевать сорок метров, почти всю длину корабля, чтобы пополнить запасы воды и еды. Пока что я отважилась только на две экспедиции за припасами. Каждый раз я рискую быть обнаруженной. Если я украду слишком много за раз, это будет замечено.

Неизвестно, как они отреагируют на безбилетника. Может, развернут корабль, а может, просто выбросят меня из шлюза за мою дерзость...

Я вспоминаю истории, которыми мы делились в лагере 121, об этих хваленых героях. Об их подвигах и о том, как мы с братьями и сестрами мечтали встретиться с ними. В этих фантастических историях мои братья и сестра всегда представляли, что мы будем их отважными копейщиками, как Дэрроу и Севро увлекут нас за собой в свои приключения, как накинут на наши плечи волчьи плащи, когда поймут, какие большие сердца скрываются в наших маленьких телах.

Но теперь, видя их, их шрамы, их машиноподобные конечности, задумчивую опасность в их глазах, что ж, это выжгло эту иллюзию, как сварочная горелка волосы. Это серьезные люди. Опасные, серьезные люди. Они должны быть такими, чтобы иметь шанс в игре, в которую играют. И всё же я надеялась, что они окажутся добрее.

Мое сердце колотится в грузовом отсеке, когда я прохожу под взглядом их новых блестящих боевых костюмов. Они стоят по стойке смирно на своих стеллажах, жуткие и огромные. Весь грузовой отсек предвещает насилие. Это место напичкано оружием и военными машинами.

Во что я ввязалась?

Я крадусь вверх по трапу, мимо медотсека, тренировочной комнаты и душевых. Подмышки и интимные места воняют, но я не могу помыться. Миновав эти помещения, я затаила дыхание перед самым опасным участком моей экспедиции – каютами экипажа. Ни из каюты Дэрроу, ни из каюты Розовой не доносится ни звука. Слабый гул голосов доносится через самую большую дверь – каюты Кассия. Он снова смотрит голограммы. Звякает металлическая бутылка, сигнализируя о том, что он проснулся. Его всегда легче всего вычислить, благодаря его привычкам. Пьет, как шахтер, в основном, когда остальных нет, в часы одиночества. Только в это время я могу передвигаться.

К счастью для меня, пьяные мужчины слышат, как старики: плохо. Я без проблем добираюсь до гостиной. Оттуда я попадаю прямо на кухню. Я вздрагиваю от легкого шипения открывающейся двери, а затем отшатываюсь назад. Запах свежей еды нахлынул на меня волной. Изо рта капает слюна.

Меня ждет прекрасное искушение. Там, на прилавке, под приглушенным красным светом холодильника, лежит пир для королевы – полбуханки свежего хлеба с открытым контейнером сливочно-желтого масла, мерцающий абрикосовый джем, набор вонючих, толстых сыров и великолепный, огромный окорок, сверкающий росистой глазурью меда. У меня болят слюнные железы, я падаю в обморок, но не могу прикоснуться к этому. Ни к чему из этого. Не смею. Этого будет не хватать. Нужно соблюдать дисциплину. Никогда не бери свежую еду, Лирия; это мое правило.

Бросив тоскливый взгляд на пиршество, я пробираюсь к кладовке, где выпиваю литр воды прямо из-под крана, затем наполняю пять новых пузырей и запихиваю их в сумку. Затем я беру MRE на несколько дней вперед, всегда выбирая из задней части контейнеров и беря только по одной штуке из каждого контейнера, чтобы не было заметно пропажи. Я колеблюсь, выбирая баночки с подсолнечным маслом. Их дюжина. Я уже взяла две, но это мое единственное лакомство. Наверняка еще одну никто не заметит. Я беру одну с заднего ряда, испытывая трепет от собственной смелости.

Пополнив запасы, я готовлюсь к обратной экспедиции. Но другой соблазн зовет меня, как сирена из одной из греческих сказок. Регенератор[1]. Я задерживаюсь перед ним на кухне, с вожделением желая отважиться на использование машины для своих MRE. О, попробовать горячую пищу вместо мертвого хруста обезвоженных калорий, который ждет меня в моем маленьком унылом закутке. Я могла бы обойтись одной порцией. Может быть, двумя. Если бы только я могла позволить себе шум, который издает машина. Нет. Я рассуждаю как сумасшедшая. У меня уже есть подсолнечное масло. Я и так достаточно капризничала. Я отстраняюсь, только чтобы почувствовать второй соблазн. Более сильный. Ветчина. О, милая Долина, ветчина.

Это огромная ветчина для огромных людей. Конечно, они не упустят ни кусочка. Или два. Нож лежит прямо на прилавке. Ветчина с кусочком масла. Кусочек хлеба. Я могу сделать себе сэндвич. Возникает золотая фантазия – я и мой сэндвич наедине в моем закутке, узнаем друг друга по-настоящему, небрежно. Я сделаю себе сэндвич. Я заслуживаю награды за всю эту смелость, не так ли? Я оглядываюсь через плечо. Берег чист. Я кладу сумку и протягиваю дрожащую руку за ножом, другую – за ветчиной, чтобы подержать ее, пока я отрезаю небольшой кусочек. Но ветчина такая большая, что я поддаюсь жадности и отрезаю кусок побольше.

Перекладывая ветчину, чтобы нарезать ее, я чувствую странное сопротивление ветчины, какое-то напряжение. Прищурившись, я что-то вижу. Слабая, почти невидимая нить, прикрепленная к ветчине и уходящая к стене, где она соединена с загадочным металлическим кусочком размером с ноготь.

Какая-то первобытная часть моего разума чувствует опасность еще до того, как логическая составляющая собирает всё воедино. Я только что заглотила наживку в ловушке. Черт. Черт. Черт. Что-то цепляется за мои ноги и выдергивает их из-под меня. Я переворачиваюсь вверх тормашками.

Кровь приливает к голове. Нож вылетает из руки, но я крепко сжимаю ветчину. В коридоре раздается топот ног. Я кручусь, размахивая руками, повиснув в воздухе.

Темная фигура со всех ног вбегает на кухню. На обезумевшем лице мелькает демоническая улыбка, которая растягивается, когда оно кричит на меня. С ветчиной в руке, перевернутая вверх ногами, я вскрикиваю, когда Севро бросается ко мне и заворачивает меня в мешок.

* * *

— Севро, отойди от шлюза и отпусти ее, – приказывает Дэрроу.

— Она ела наши припасы.

— Отпусти ее.

— Хорошо. – Голос Севро монотонен из-за темной ткани мешка. — «Севро, у тебя паранойя. Севро, тебе нужно больше спать. Твоя крыса воображаемая». Глупый Беллона. Я сказал ему, что у нас в стенах крыса. Я никогда не ошибаюсь в подсчете своего подсолнечного масла. – Он несет меня на плече.

— Скажи мне, что ты не причинил ей вреда. – Голос Дэрроу. — Севро.

— У нее всё еще есть скальп.

— Юпитер, Севро. Она всего лишь девушка.

— Что-что? – спрашивает теплый мужской голос с самым красивым акцентом, который я когда-либо слышала, когда он присоединяется. Кассий. — Сработала сигнализация шлюза. Где Аура? С ней всё в порядке?

Голос Розовой:

— Я в порядке. Мне показалось, что я услышала крик девушки.

— Я не кричала, – говорю я в мешке.

— Нет, кричала, – говорит Севро.

— Нет, не кричала. – Он пинает меня через мешок. Сильно. Боль пронзает мои ребра.

— Остановись, Севро, – рявкает Дэрроу.

— Это человек там в мешке? – спрашивает Кассий.

— Да! – говорю я. — Меня зовут Лирия! Я – человек.

— Это Алая разведчица? – спрашивает Розовая, Аура. — Бедняжка, выпусти ее.

— Нет.

Начинается потасовка, и Севро чертыхается от боли.

— Сукин сын.

Мешок расстегивается, и я оказываюсь на полу у ног Севро, Дэрроу, Кассия и женщины, настолько прекрасной, что она, должно быть, соткана из тени и звездного света. Я поднимаю на нее глаза, забыв о возвышающихся надо мной гигантах. Нет, из тени и тумана. Вот кто она.

— Привет, – говорю я ей.

Женщина мило улыбается, а затем обнюхивает плечо Севро.

— Это моча?

Севро достает нож размером с мою ногу.

— Севро... – говорит Дэрроу. Севро смотрит на меня с такой яростью, что мне кажется, он собирается меня убить. Дэрроу тоже замечает этот взгляд и спрашивает, всё ли с ним в порядке. Ярость вызвана не ветчиной или мочой. Она из-за того, что я рассказала ему об Улиссе. Остальные не знают. Это ясно как день, и взгляд ненависти несет в себе предупреждение: «Держи рот на замке».

Он знает, что я получила сообщение. Он уходит.

* * *

Кассий смеется так сильно, что ему приходится прислониться к стене. Аура не одобряет всю эту сцену. Она хмурится на Кассия и опускается на колени рядом со мной.

— Лирия, не так ли? Ты ранена? – спрашивает она. Я качаю головой и смотрю на Дэрроу.

— Что, по-твоему, ты делаешь? – интересуется он.

— Я же сказала, что могу помочь.

— Ну, она помочилась на Севро и выжила, – выдавливает Кассий между приступами смеха. — Назовите хоть одного человека, кому это удалось.

— Это абсурдно и жестоко, – говорит Аура и встает между мной и Дэрроу. — Разве она не одна из ваших агентов? Дай ей хотя бы переодеться, прежде чем допрашивать.

— Я не такая хрупкая. – Я отталкиваю ее и встаю на ноги. Боже, какой же Дэрроу высокий. Как и Кассий. Оба широкие, как амбалы. У меня напрягается шея, глядя на них. — Я поклялась, что помогу вернуть Вольгу, и я это сделаю.

— Я отдал тебе приказ, – говорит Дэрроу.

— Как ты помнишь, я не солдат.

— Севро поручил тебе передать послание моей жене.

— Корабль направляется в Эгею независимо от того, буду я на нем или нет. Я оставила послание на кухонном столе. Вольга нуждается во мне. Марс – нет.

— Кто такая Вольга? – спрашивает Аура.

— Дочь Рагнара, внучка Фа, – пробормотал Дэрроу. — Предположительно.

Аура удивленно смотрит на меня.

— Ты знаешь внучку Черного военачальника, напавшего на Илион?

— Она моя лучшая подруга, – говорю я, более чем гордясь этим.

Аура поворачивается к Дэрроу, чтобы отругать его.

— И ты сказал ей, что она не может полететь с нами?

— Это моя миссия, – говорит он.

Розовая на самом деле противостоит ему.

— Это на мои миры напали, Дэрроу. Учитывая, что мы входим в зону боевых действий, не лучше ли иметь за поясом столько инструментов, сколько в него поместится? Если ты не можешь найти ей применение, я гарантирую, что это сделает Афина.

— Черные, скорее всего, будут мертвы еще до того, как мы туда доберемся, – говорит Дэрроу.

— А если нет? – спрашивает Аура.

Я чувствую прилив вины за то, что набросилась на Розовую, и внезапную привязанность, как только она поддерживает меня. Не говоря уже о том, что Дэрроу прислушивается к ней.

— Я знаю, что Народ служил под твоим началом. Но они также бросили тебя. – Это, похоже, ранит Дэрроу. — Нравится тебе это или нет, но она на нашем пути.

Дэрроу почесывает бороду.

— Она не обучена.

— Есть и другие способы борьбы, кроме насилия, – говорит Аура.

— Она права, – соглашается Кассий, явно неравнодушный к Ауре. — Мне не помешал бы уборщик.

Аура бросает на него взгляд.

— Что ты умеешь делать, Лирия?

— Я знаю, как управлять кораблем в качестве члена экипажа. Рейнджеры научили меня эво-прыжку и стрельбе. – Брови Дэрроу взлетают вверх. — Я также умею немного летать. И, может, я и маленькая, но могу делать то, чего не можете вы. Я провела девять дней у вас под носом. Смог бы кто-нибудь из вас? Нет. Вы не пролезете в электрические каналы. Вы чертовски большие. Если бы не ветчина и этот сумасшедший ублюдок, я бы выдержала всю поездку. Не то чтобы это имело значение. Вы не можете повернуть назад. Вы потеряете восемнадцать дней.

Я перевожу дыхание и с надеждой улыбаюсь Дэрроу.

— Предлагаю смыть ее через шлюз, Дэрроу? Прямо-таки убить ее, – говорит Кассий, но затем подмигивает мне. Я краснею и улыбаюсь ему в ответ, когда понимаю, что он подшучивает. Он на моей стороне, возможно, только из-за Ауры. А еще он самый привлекательный мужчина, который когда-либо подмигивал мне за всю мою жизнь. Маттео был красив, но Кассий... О, вот это мужчина. Видя, что Аура пропустила его сарказм, он поспешил уточнить. — Но, если хладнокровное убийство не входит в меню, Лирия права. Мы застряли с ней. Лично я считаю, что чем больше, тем веселее. Мне бы не помешала лишняя рука на корабле.

Дэрроу затих, размышляя, но не в приятном смысле.

— Почему ты так уверена, что Вольга несчастлива там, где она сейчас? – спрашивает он меня.

— Ты ее не знаешь. А я знаю. Фа – чудовище. Он убил Эфраима. Этот Серый был ей как отец. – Кажется, это находит отклик в душе Дэрроу.

Кассий подает прошение от моего имени:

— Давай, Жнец. Малышка – братство Марса насквозь. Смотри, очевидно, что она хочет тебе врезать. Она даже руки скрестила.

Наконец, Дэрроу смягчается.

— Ты выполняешь мои приказы, Лирия. Меньше всего мне хочется перейти дорогу этим Черным. Моя миссия не в том, чтобы спасти Вольгу.

— Нет, в том, чтобы связаться с Афиной, – говорю я. Его лицо напрягается. — Прости. Я подслушала из воздуховодов.

Мне действительно нужно перестать так много болтать.

— Ты – актив, который я выбираю, когда и как задействовать. Согласна? Если наши цели совпадают, хорошо. Если нет – смирись. Возвращение на Марс с новыми силами – наш единственный приоритет.

— Согласна. Хотя у меня тоже есть условие, – говорю я. — Если я встречу Вольгу, ты меня отпустишь. Если только это не помешает твоей миссии. Как я уже сказала, я не под твоей защитой. Договорились?

Дэрроу вздыхает, сплевывает в руку и протягивает ее. Я делаю то же самое, и моя рука исчезает в его, когда мы пожимаем друг другу руки. Это первый раз, когда я прикасаюсь к нему. Меня пронзает электрический трепет. Если бы моя сестра была жива, если бы мои братья были живы, они бы умерли, узнав, что я наплевала в ладонь самого Жнеца, да еще и чуть не сломала себе руку. Не думаю, что он даже собирался сжимать руку так сильно.

— Я возвращаюсь в койку, – говорит Дэрроу, зевая. — Кассий, Аура, вы двое, похоже, ее чемпионы, так что она под вашей опекой. Найдите ей койку и займитесь ею утром.

Кассий отдает шуточный салют и растягивает слова:

— Да, император. С удовольствием, император. Хорошее решение, император. – Дэрроу наклоняется к нему, принюхивается и поднимает бровь. Кассий смущенно пожимает плечами.

— Хорошо. Так ты действительно можешь управлять кораблем или это были просто разговоры? – спрашивает Кассий, когда Дэрроу уходит.

— Я могу управлять.

— Прекрасно. – На этот раз он обнюхивает меня и смотрит на Ауру.

— Я разберусь с вонью, если ты найдешь чистую одежду, – говорит Розовая. — Пойдем, ты пахнешь как орикс.

— Как что?

* * *

Я не тороплюсь в душе. После девяти дней, проведенных в моей собственной вони, горячая вода – это сама Долина. Когда я выхожу из душа, меня ждет Аура. Я прикрываю грудь и низ и снова ныряю в воду.

— Это всего лишь плоть, – говорит она и бросает мне полотенце.

— Легко говорить, когда твоя так выглядит, – отвечаю я.

Она смеется. Красиво, конечно.

Когда я вытираюсь насухо, она ведет меня в каюту экипажа рядом со своей собственной. Она небольшая, но по сравнению с моим кубриком – это большой шаг вперед. В ней есть койка, письменный стол, шкафчики и голопроектор. А также куча конфет и космические карты Синих. Я смотрю на матрас, словно он сделан из ветчины. После сна на металле так оно и есть. Завернувшись в полотенце, я неловко стою под пристальным взглядом Ауры. Не знаю, что делать. Никогда еще я не чувствовала себя такой неуклюжей и уродливой, как в присутствии Розовой. Она могла бы быть сделана из воздуха. Возможно, именно эта неуверенность заставила меня огрызнуться, когда она встала на мою защиту.

— Спасибо, – говорю я ей. — За то, что вступилась за меня. Кто такая эта Афина?

— Она учитель и лидер. Она освободила меня, когда я была моложе, чем ты сейчас.

— Так кто же она? Вроде Ареса из Окраины?

— Арес был воином. Афина... строительница. По крайней мере, для меня. Тебе придется решить это самой, когда ты встретишь ее. Кассий принесет одежду. Тебе нужно что-нибудь еще? Может быть, колыбельную? Это был ужасный вечер.

— Мне не девять. О. Это была шутка.

— Не все целятся в тебя, Лирия. Рада, что ты на борту, – говорит она и удаляется.

Я жду в полотенце на кровати, пока в двери не раздается стук. Входит Кассий и бросает мне сверток с одеждой.

— Мой бывший пилот оставила свое снаряжение. Раз уж ты в ее каюте, я подумал, так тому и быть. Может быть, длинновата, но это лучшее, что у нас есть.

— Спасибо, – говорю я. — Куда она ушла?

— Кто?

— Твой бывший пилот.

Он морщится.

— С другим членом моего экипажа. – Он колеблется. — С Лисандром ау Луной.

Я смотрю на него.

— Ау Луна. – Он кивает через коридор на дверь Дэрроу. — Там спал Луна?

— Рано или поздно ты бы узнала...

— Безумие, – говорю я. — Луна там. А я здесь? – Я смеюсь, ошеломленная. — Почему он ушел? – спрашиваю я.

— Он решил быть Луной.

— О, – говорю я чуть мрачнее. — А она решила быть Синей?

Он, кажется, приятно удивлен моим вопросом.

— Да. Перешей это, как тебе хочется. В машинном цехе есть швейные принадлежности, но будь там осторожна. В наши дни там царит свинарник. Я также приготовил тебе тарелку. Немного ветчины. Но не ешь в своей комнате. Ешь за столом, как цивилизованный человек. Терпеть не могу крошек на своем корабле. У меня должны быть стандарты.

Я наблюдаю за ним некоторое время.

— Розовой здесь нет.

Он хмурится.

— И... что это значит?

— Она тебе нравится. Иначе с чего бы тебе быть со мной таким милым?

— Мне быть грубым? – Он флиртует, а я краснею. — Это твоя склонность? – Он вздыхает. — Может, сейчас такая мода. Я уже сто лет не был на Марсе.

— Нет, – говорю я. — Просто... я знаю, кто ты.

Над ним возникает облако, затемняющее его черты.

— И кто же?

— Ты... что ж. Ты – предатель. Перебежчик. Ты впустил Дэрроу в «Утробу дракона», чтобы сразить тирана Октавию. И... ты убил Ареса.

— Да. – Он делает паузу. — Давным-давно. – Теперь он выглядит грустным. Может быть, на мгновение он подумал, что кто-то не знает о его дурной славе. Может быть, на мгновение он подумал, что ему предстоит произвести первое впечатление. Он так удручен, что я чувствую родство с ним, потребность поддержать его. Сколько раз другие менялись, узнав, что я – Гамма?

— Они выбрали быть Золотым и Синей, поэтому они ушли, – говорю я. — А ты всё еще здесь. – Он смотрит на меня, и в его глазах вспыхивают искорки. — Мне бы не помешала компания, пока я разбираюсь с этой тарелкой. Ты можешь рассказать мне об Архимеде и о моей работе. Я хочу быть хорошей помощницей. Не хочу быть мертвым грузом. Не могу быть.

Он размышляет.

— Ты пьешь виски?

— «Красные глаза». Кровь сто сороковой пробы.

Он поднимает глаза, словно на небо.

— Наконец-то приличная компания. У тебя уже есть позывной?

— Алая банши, – говорю я.

— Невежливо начинать дружбу со лжи, – отвечает он. — Какой на самом деле? Ты можешь быть честна со мной.

Я морщусь.

— Трюфельный поросенок.

— О боже. – По его лицу расползается улыбка. — Тебе действительно не стоило говорить мне об этом.

[1] т.е. разогреватель

Фрагмент необъятности

43. Лисандр. Фрагмент необъятности

Через три с половиной недели после нашего возвращения на Илион Диомед делает неожиданное и замечательное приглашение присоединиться к нему на мостике Создателя пыли.

Я улыбаюсь стойким охранникам, поднимаясь на лифте из задней части корабля, где я и моя горстка преторианцев разместились по койкам. Должно быть, я первый, Золотой из Центра, получивший такое приглашение, за последние десятилетия. Я всё больше и больше верю, что у меня есть настоящий партнер в моем стремлении к единству Окраины и Центра.

Диомед, может, и неразговорчив на наших еженедельных ужинах со своими офицерами, но он разрешил моим преторианцам тренироваться вместе с его Молниеносной фалангой и предоставил им возможность пользоваться соляриями, садами и бассейнами, которые обычно предназначены для Серых ветеранов Окраины. Даже Рон смягчается в своем мнении об Окраине после тяжелых тренировок и хорошего заплыва, хотя еда всё еще не соответствует стандартам моих драгун.

За зоной поражения и огромной дверью мозг корабля Окраины бурлит, как оживленная библиотека, в которой царит порядок. В жизни Цветов, управляющих кораблем, могут быть личности, желания. Но на этом корабле они – биологические винтики в огромном военном корабле, в составе огромного флота, в составе огромной армии, в составе огромной цивилизации, простирающейся от лун Юпитера до Плутона. Кажется, их утешает относительная незначительность, а может, это гордость за то, что они являются важной частью столь масштабных усилий. Центр мог бы поучиться у них.

С точки зрения территории, Окраина – вторая по величине империя, которая когда-либо существовала, не считая Сообщества, когда Окраина была в его составе. К огромным размерам добавляется невероятно сложная логистика. Конечно, один искусственный интеллект, обладающий достаточной вычислительной мощностью, мог бы управлять ею в макросреде, но это было бы грубым нарушением наших гуманистических принципов. Вместо этого миллиарды людей работают согласованно, каждый из них подходит для выполнения своей задачи – задачи, чуждой и непрозрачной для любого другого цвета, как рыба для воды. Я чувствую умиротворение в центре этого маленького, но мощного осколка их цивилизации, и это укрепляет мою веру в раковое воздействие Республики на гармоничную систему, построенную нашими предками.

Такие люди, как Вольсунг Фа, существуют только благодаря тому, что начал Дэрроу.

Я вызываю Мысленный взор, когда поднимаюсь на мостик. Мои чувства, теперь сфокусированные, создают театр текстур, звуков и деталей. Но именно угри на носу Золотой женщины в молочно-белых доспехах и баритональное ворчание ее толстой глотки ошеломляют меня. Она – разрушительница. Огромная, жесткая, жестокая. Я смотрю на нее, как мальчишка, пораженный молнией Зевса.

— Я – кидемонас[1] мостика. Тебе выпала честь дышать под взглядом Акари. — Я отпускаю Мысленный взор и поднимаю взгляд, чтобы увидеть железный барельеф мертвого Золотого, смотрящего на меня с потолка мостика. — Ты отдашь свое лезвие мне на хранение.

Я с готовностью отдаю его.

— Личное замечание. – Она наклоняется вперед. — Тот удар по Фобосу. Просто. Грубо. Эффективно. Настоящее железо. – Она целует свой кулак и бьет себя в грудь. — Веди себя прилично, гахья. Я бы хотела от тебя больше подвигов. – Я заверяю ее, что так и будет, и прошу назвать ее имя.

— Офелия ау Загра.

— Загра, первая в проломе на Деймосе. – Она кивает, словно раздосадованная своей растущей славой, затем машет мне рукой. — Симуляция скоро закончится. Стой здесь.

Над просторами затонувших шахтных бригад, которые окружают приподнятую треугольную платформу, Диомед командует Создателем пыли. Его окружают боевые голограммы с горящими звездолетами. Его левая рука облачена в перчатку бога Гелиоса. Странно видеть в ней не Гелиоса, а кого-то другого.

Перчатка-цестус позволяет Золотому владельцу взять на себя управление основными системами корабля. Это передвижной мостик, но, если ваша ДНК не записана в файле, и вы сунете руку в цестус, говорят, что это смерть в четыре раза хуже, чем смерть от огня. Как они это измеряют, я понятия не имею.

Цестус не выводит интерфейс для Диомеда. Вместо этого его дисплей представляет собой созвездие свободно плавающих глобусов, управляемых едва заметным движением пальцев. Цестус – в основном церемониальный. Гораздо эффективнее и точнее доверить управление кораблем команде.

Наблюдая за командой, я как будто наблюдаю за танцем. Именно так сражаются на Окраине. Они полагаются на скорость, внезапность, элегантные атаки, а не на грубую силу, как это принято в Центре. Это напоминает мне об уроках владения лезвием Кассия.

С ностальгией по праздным дням, проведенных с Кассием на Архимеде, я наблюдаю с заднего мостика за тем, как команда Синих и Зеленых успешно отбивается от волны аскоманов, пока голограммы на командной палубе не исчезают и свет не становится ярче. Выступление было великолепным, но не соответствовало строгим стандартам Диомеда. Тем не менее он благодарит их за старания, которые они приложили за последние две недели его командования, и на экранах вновь появляется изображение, передаваемое на капитанский мостик камерами, расположенными на носу корабля. Мы почти миновали бескрайнюю пустоту Залива. Юпитер висит вдали, маленький, как капля янтаря.

Диомед жестом приглашает меня присоединиться к нему на командном треугольнике.

— Они думают, что в цестусе у меня потеют ладони, – говорит он о команде.

— А они потеют?

Он смотрит на цестус.

— Быть хозяином такой силы – значит быть пойманным в ловушку. Я предпочитаю свой эсминец. Быть драконом, а не вулканом.

Поскольку Гелиос со своими разведывательными эскадрильями факельных кораблей находится впереди основной армады, Диомеду доверили командование Создателя пыли. Это огромный знак доверия со стороны Гелиоса.

— Гелиос всё еще бежит в темноте? – спрашиваю я.

— Именно тогда он работает лучше всего. Не обремененный чудовищностью командования. – Он кивает в сторону дисплея, на котором отображается флот Окраины. Расположенный в виде шести копьевидных сфер, с пикетами на расстоянии тысячи километров. Опытному командиру гораздо интереснее сбросить с себя бремя материально-технического обеспечения армады и отправиться в путь с небольшой оперативной группой, возвращающейся домой только для дозаправки, перевооружения, ремонта и отчета. Сначала лезвие, чтобы резать врага, потом молоток, чтобы размозжить им мозги, пока они пытаются встать.

— Ты поел? – спрашивает Диомед.

— Белковая аминокаша с преторианцами, если это считается.

Он машет рукой своему слуге.

— Скажи поварам, чтобы приготовили форель на пару.

У меня внутри все замирает.

— Форель на пару. Какое лакомство.

* * *

В отсутствие Гелиоса Диомед становится хозяином Создателя пыли поэтому он вынужден пользоваться кабинетом Гелиоса. Именно там мы и принимаем пищу. Комнаты круглые и, конечно, обставлены по-спартански. Большинство из них предназначены для функциональных целей: комната для карт, комната для медитаций, небольшая личная ниша со звуками из дома Гелиоса на Каллисто, площадка для спаррингов и обеденная зона, достаточно большая, чтобы вместить две дюжины офицеров. Стол здесь такой же редкий и бесценный, как призрачный хищник: это Стол Матери. Он сделан из ветвей восьми деревьев-основателей Подвязки Деметры.

Мы с Диомедом едим в одиночестве и тишине у его живого края. Он доедает последнюю порцию приготовленной на пару форели, словно она такая же сочная, как маринованный в апельсиновом соке и рассоле калерийский угорь, но это, конечно же, не так. По консистенции рыба напоминает мокрый картон, а по вкусу – старые кешью. А вот овощи и бобовые были просто восхитительны. Морковь толщиной с мое запястье. Подвязочные бобы толстые и сочатся ореховым ароматом. Я сожалею, что осталась только форель. У Окраины никогда не получалось хорошо приготовить мясо, и то, что мы вообще его едим, означает, что скоро его получат войска. Раа никогда не любит питаться лучше, чем низшие, особенно в походе.

Для Диомеда форель – особое лакомство. Он делает паузу, чтобы съесть последний кусочек.

— Как боль от «Плача»?

— Утихла и стала не более чем тупой болью, – говорю я. — Ваши солевые бассейны и медики помогли. Но на самом деле это пиявка, которую дала мне твоя мать. Просто находка. – Я трогаю пиявку через рубашку. Ее зубы всё еще впиваются в кожу над поясницей. Она собирает токсины в крови своего хозяина и перерабатывает их, как вторая печень.

— Значит, ты сохранил ее? – спрашивает он.

— Только не говори моим преторианцам, – отвечаю я. — Они начнут еще больше разглагольствовать о теории лунатического заговора.

Диомед улыбается и откусывает последний кусочек. Он жует очень медленно и глотает с неохотой.

— Гелиос пролил первую кровь пять дней назад прямо на орбитах внешних лун, – говорит он, вытирая губы. Наконец, свежие данные, которые я просил. — Он вступил в бой и уничтожил разведгруппу аскоманов. Затем он отправился в темноту, чтобы проникнуть вглубь Илиона и преследовать основной флот Фа. Четыре дня назад он уничтожил два факельных корабля Народа. На них всё еще были эмблемы Республики.

— Как ты думаешь, Виргиния могла послать их? Или хотя бы подтолкнула их к этому? – спрашиваю я.

— Консулы обсуждали такую возможность. Ты знаешь ее лучше, чем я. Что думаешь об этом?

— Нет. Не в ее стиле. Насколько я понимаю, Олимпия и два других города были разграблены, а всех, кого Фа не поработил, он принес в жертву своему Всеотцу, прежде чем напасть на их астероидные владения. Похоже, Фа – всеобщий враг.

— Значит, творение Дэрроу? Насколько я понимаю, Черные считают его полубогом, если не богом, и он до сих пор не найден.

Я заглядываю под стол. Он смеется над шуткой.

— Честно говоря, лучше было бы позволить ему вернуться на Марс, чем постоянно беспокоиться, что он появится из ниоткуда и разорвет нас, пока мы будем есть форель.

— Для врага лучше быть сильным и заметным, чем отсутствующим и дееспособным, – соглашается он.

— Насколько я понимаю, Сефи была для Дэрроу как сестра. Если Фа изуродовал ее, как подозревает наша разведка... – Я качаю головой. — Не говоря уже о том, что если бы храбрецы Народа не покинули Дэрроу на Меркурии, это была бы совсем другая битва, – говорю я. — Так что нет. Это не Дэрроу. Хотя именно он виноват в том, что у Народа появился современный флот. За это мы можем винить его.

Диомед обдумывает это.

— Как твои преторианцы наслаждаются путешествием?

— Как собаки в стране кошек своего размера, – говорю я. — Они жаждут вернуться в Центр.

— Думаю, так оно и есть. – Диомед выковыривает из зубов кости своей форели. — Многие из их друзей, должно быть, погибли в битве при Илионе. Возможно, погибли от руки моего отца или от рук моих ветеранов. До того, как Дэрроу отплыл на Луну, а Сообщество распалось.

— Двенадцать лет назад. Думаешь, они затаили обиду? – спрашиваю я.

— Мы оба знаем, что это так.

— Это правда, у Рона долгая память, но он не дурак и не фанатик. Реалист – подходящее слово. Реалист и предан мне, – говорю я, пока слуги убирают посуду. — Он был моим инструктором по стрельбе и знает меня с самого рождения. Он знает, что Аталантия и Республика – мои враги. – Я размышляю. Диомед потягивает бокал редкого сливового ликера. Мой уже закончился. Придется купить в Подвязке ящик этого напитка для Аполлония.

— Признаю, Рон кажется более напряженным, чем ближе мы к Илиону, но этого следовало ожидать, – говорю я. — Как и ты. За две недели ты провел сорок тренировок.

— Я насторожен, но это не тема для обсуждения за обеденным столом. Пойдем. – Он благодарит стюардов, которые собирают тарелки, и приглашает меня присоединиться к нему в личной нише Гелиоса. Он садится в кресло в европейском стиле из чернильной кожи левиафана. Я рассматриваю стену с трофеями Гелиоса. Как и многие другие рыцари Окраины, он коллекционирует оружие, которым убивали его друзей или ранили его лично. Среди них – его собственная коллекция гасты и китари. Китари его дочери с вплавленным в рукоять кольцом Училища братства Диониса висит вместе с двадцатью другими клинками. Железные виноградины почему-то заставляют меня вспомнить Фессалонику и виноградники Аполлония.

Диомед откашливается, и я присаживаюсь на складной стул в титановом стиле.

Диомед складывает руки на животе и откидывается назад.

— Я тренирую команду, потому что я сам на взводе. Что тебе рассказывали в детстве? Об аскоманах, я имею в виду. Что они таятся там, в далекой темноте, как демоны в своих астероидных гнездах? Что они прилетают в наши миры, чтобы съесть непослушных детей и забрать их обратно, чтобы превратить их в рабов на своих алмазных шахтах? Да?

Я пожимаю плечами.

— Более или менее. Но моя бабушка в юном возрасте познакомила меня с несколькими образцовыми воинами, чтобы «привить мне иммунитет от страха». Она надевала на них ошейники в моей комнате, пока я ни научился засыпать по щелчку пальцев[2]. Она и представить себе не могла, что именно Гоблин будет преследовать меня в ночных кошмарах.

Диомед с сомнением смотрит на меня.

— Правда? Расскажи.

— Однажды, когда я был еще мальчиком, Севро ау Барка стащил меня с окна и засунул в мешок. Я был представлен Дэрроу как заложник.

— Жнец не был самым кошмарным из этой парочки?

— Нет. В отличие от Дэрроу, Севро не стесняется убивать детей, – говорю я.

— Я еще не встречал Гоблина с Марса. – В его голосе звучит разочарование.

— Когда и, если вы встретитесь, советую тебе убить его быстро и убедиться, что он мертв.

— Похоже, Минотавр не внял этому предупреждению.

— Нет. Очевидно, нет.

Он кивает.

— Я бы дал тот же совет, когда ты встретишься с аскоманами. Они – раса безжалостной тьмы. В конце концов, это их дом: тьма там, в поясе Койпера. А тьма всегда находит выход. Они – результат неудавшегося восстания. Потомки воинов, последовавших за королем Кутхулом. Они – непревзойденные выживальщики. Достаточно умны, чтобы понять, в чем они хороши, и достаточно мудры, чтобы понять, в чем нет. Считать их просто обитающими в космосе Черными – значит недооценивать их.

— Я не недооцениваю ни одного раба, ставшего мародером.

— Они – рабы, ставшие рабовладельцами. Они переняли эту практику у Центра, но затем усовершенствовали ее. Сделали ее более жестокой. Сам их внешний вид теперь – результат работы порабощенных ваятелей. Наши Синие, Оранжевые, Зеленые, Фиолетовые, Алые. Поколения этих людей были украдены из их семей, а затем выведены для новых поколений там, в их городах-государствах на астероидах. Эти Цвета живут в мучениях просто потому, что могут управлять энергосистемой, управлять истребителем, создавать оружие, развивать технологии. Король аскоманов рискнул бы пятью тысячами своих храбрецов, чтобы заполучить одного Оранжевого, как ваш Глирастес. Десять тысяч, чтобы заполучить хоть одного садовода из Подвязки.

Я чувствую укол грусти, когда вспоминаю образ Глирастеса, сгорбившегося над проектом, изрекающего безумные мысли о каком-то новом начинании.

— Они действительно ценят Бурых больше, чем Оранжевых?

— Садоводов Подвязки, да. Они существуют только в одном месте и являются основой всего нашего продовольственного снабжения. Ни один враг в истории не ступал на эту священную землю, где они разрабатывают и продвигают растения, которые кормят миллиарды.

— Почему же тогда Подвязка не находится под постоянной осадой? – спрашиваю я.

— Много причин. Она слишком далеко от их владений. Она слишком хорошо защищена. Аскоманы разобщены, живут племенами, и большинство их войн ведется друг против друга, – говорит Диомед и указывает на свою рыбью кость, как на дубинку. — И до сих пор у них не было кораблей, которые могли бы осмелиться встретиться с нашими в бою. Время от времени они наносили удары по нашим периферийным предприятиям. Заводы по переработке гелия, торговцы льдом, терраформеры, ониксианские шахты, ну, ты знаешь. Но теперь, благодаря глупости Фа и Республики, у них есть тяжелые корабли Центра. Нетрудно представить, чем грозит обмен идеями между Народом и этими рептилиями с Дальних Чернил.

— Значит, они приспосабливаются.

— Они быстро учатся. Им приходится. – Он наклоняется вперед и вытирает руки. — Мы всегда охотились на них, но они всё еще там. Даже мой грозный дядя не смог их искоренить. Более того, само его присутствие там взбудоражило их, как палка муравьиную колонию. Этот Вольсунг Фа возник как слух более десяти лет назад. Движение, возникшее после резни Атласа и объединившее осколки. Наши отчеты о нем, в основном о пытках захваченных в плен воинов. Мы так и не пришли к выводу, что это движение было организовано одним человеком и сколько племен он объединил под своим знаменем. Мой отец задавался вопросом: ушел ли Атлас, чтобы сражаться с Республикой, как он утверждал, или его прогнали, опасаясь того, что он пробудил там, в темноте?

— Вот почему вы не хотели войны с Республикой. Вы думали, что они могут вторгнуться...

— Вторгнуться? – Он смеется. — Мы никогда не думали о вторжении. У них не было для этого кораблей. Набег на спутники Нептуна, возможно. Вторгнуться на Илион? Наш Константинополь? Наш Рим? Никогда. Но, похоже, они пропустили Нептун и флот, который мы там разместили. Выставили нас дураками. Я не хочу, чтобы это повторилось дважды. – Его глаза сужаются и смотрят на меня. — Ты просил меня поделиться вектором нашего приближения с вашим флотом. Идем.

Диомед ведет меня в картографический зал, где надевает на мизинец маленькое голубое кольцо, и сто двадцать один камень отсоединяется от потолка и парят над столом. То, что Раа называют Морем Илиона, – спутники Юпитера, каждый со своей орбитальной скоростью.

Диомед ведет меня через внешнее кольцо мелких камней, примерно на пятой части пути он останавливается.

— Мы на полным ходу сюда. Калике, – говорит он и проводит пальцем по гладкому серому камешку. — Гелиос восстановил это место и использует его как свою операционную базу. – Его палец следует за серым камешком, который медленно движется вокруг Юпитера. — Затем мы придем сюда, – говорит он. Его палец перескакивает с медленного камешка на более крупный и быстрый белый мрамор, когда он проходит мимо. Теперь мы на два шага ближе к Юпитеру, который находится в центре за черным мрамором. — И начнем маневрировать с помощью рогатки. Двенадцать маневров подряд с использованием не более одного процента тяги. – Он повторяет этот процесс несколько раз, перепрыгивая между пролетающими камнями, пока между нами и Юпитером не остаются только четыре прекрасных камня: один голубой и зеленый – Ганимед, один глубокий сапфир – Европа, один стальной и коричневый – Каллисто, и последний, самый важный, ядовито-желтый, который движется быстрее своих компаньонов. Ио, родина Раа и Подвязки Деметры.

Я проверяю маршрут.

— Призрачное плавание, – говорю я в восхищении. — Правда, что это больше искусство, чем математика?

— Только для штурмана. – Он пожимает плечами. — Воистину, всё зависит от орбит. Иногда это плохая погода и неудобное расположение орбит. Иногда, очень редко, хорошая погода. – Палец Диомеда останавливается на Ио. — На прошлой неделе, перед тем как прервалась связь с Сангрейвом, моя бабушка сообщила, что Черные на земле. Корабли Фа будут находиться на осадной высоте. Масса лун и излучение Юпитера скроют нас. Они вряд ли не заметят нашего приближения.

— А каков прогноз погоды?

— Идеальные условия. Орбиты выстраиваются в линию так, что нам не придется терять скорость. Отсюда и такой подход.

— А я-то думал, почему Гелиос сам ведет разведчиков, – говорю я. На Калике флот будет уязвим. Сжат. Сократит расходы энергии на щиты, чтобы скрыть приближение от вражеских сканеров.

— Гелиос всегда ведет впереди. Кто может лучше защитить Калике?

Мой взгляд возвращается к Ио, где было замечено большинство крупных кораблей Фа, и останавливается на тонкой зеленой полоске, огибающей желтый камень, изображающий родную луну Диомеда.

— Что произойдет, если Черные захватят Подвязку Деметры? Ведь там производится более шестидесяти процентов сельскохозяйственной продукции всей Окраины, не так ли?

— Не захватят, – категорично отвечает он.

— Но если они прорвутся через боевые стены и щиты?

Он вздыхает.

— Окраина огромна и холодна. Если Подвязка перейдет к аскоманам, это будет означать голод для многих зависимых от нас миров. В частности, лун Нептуна и Урана. Но Подвязка пока не пала, как и Сангрейв. Если призрачное плавание удастся, а я верю, что так и будет, мы ударим по Фа, когда большинство его людей будут на Ио, и покончим с этой пародией еще до прибытия твоего флота.

— Затем Марс, – говорю я.

— Затем Марс.

— Значит, всё начинается здесь, на Калике, – говорю я.

— Да. И когда мы прибудем, я бы хотел, чтобы ты был на мостике.

— Зачем? – спрашиваю я.

— Если Окраина и Центр снова станут друзьями, такие моменты будут иметь значение. Я хочу, чтобы экипаж увидел тебя там. Более того, я хочу, чтобы Гелиос увидел тебя там.

— Ты будешь терпеть его недовольство ради меня?

Он пожал плечами.

— Пока он не вернется, главный здесь я.

[1] Ориг. kidemónas.

Существительное, означающее «хранитель». Происходит от древнегреческого κηδεμών (kēdemṓn).

[2] Ориг. But my grandmother exposed me to several warrior specimens at a young age to ‘inoculate me from fear.’ She’d put them on a collar in my room, until I could fall asleep at the drop of a pin.

Виноград и железо

44. Лисандр. Виноград и железо

На голодисплеях, окружающих командный треугольник, Калике размером с мелкую монету. Позади него вырисовывается Юпитер. Его мириады спутников мерцают, многие из которых еще далеки. Ио, наш конечный пункт назначения, где мы разобьем Фа, находится в четырех днях призрачного плавания. Пока что она находится на дальней стороне Газового Гиганта.

Диомед улыбается, когда Синий пилот, девочка лет двенадцати, бормочет:

— Господин, мы получили сообщение от консула Люкса. Передаю на связь. Пелена запрошена.

Экипаж мостика гудит, как счастливые пчелы, услышав эту новость и увидев первые вражеские обломки. Я жалею, что не нахожусь на борту Светоносца. Мой флот теперь на четыре недели отстает от флота Окраины. Разочаровывает. Вчера я разговаривал с Цицероном и Питой. Их переход через Залив, что зияет между Поясом и лунами Юпитера, занимает больше времени, чем ожидалось, из-за колебаний в реакторе. Боюсь, что Светоносец не внесет никакого вклада в конфликт.

Когда пелена окутывает командный треугольник стеной тьмы, на экране появляется голограмма. Ястребиное лицо Гелиоса смотрит на нас с мостика его факельного корабля.

— Всё плохо в винном мраке, – говорит Гелиос.

— Но если повернуть на восток, то ветер принесет радость. – Затем Диомед называет шестнадцатизначный код. Гелиос отвечает своим собственным кодом. Идентификация подтверждена, оба расслабляются. У Гелиоса на лице свежий ожог в форме ладони и тяжелые круги под глазами. Кожа свисает. Он измотан днями, проведенными за вражеской территорией.

— Юный дракон, ты, должно быть, завидуешь. Первая кровь за мной. – Гелиос ухмыляется из-за прижатых усов. — Ты пропустил отличную охоту, парень. Как поживает моя пыльная леди?

— Всё еще цела, консул. С нетерпением ждет твоего возвращения к цестусу, – отвечает Диомед.

Глаза Гелиоса сужаются.

— Почему Луна на моем мостике?

— Я подумал, это послужит правильным посланием, консул, – отвечает Диомед.

Гелиос замолкает, словно собираясь отдать приказ, но затем передумывает и ворчит:

— Возможно, ты прав. Возможно, нам еще понадобится его помощь в очистке от этих паразитов. Они наводнили аванпостами десятки лун. Несколько серьезных батальонов, но достаточно, чтобы местные жители чувствовали себя несчастными и еще больше усложнить ситуацию.

— Я и мои преторианцы жаждем битвы, консул Люкс, – говорю я.

Голограмма Дидоны появляется с мостика на борту ее флагманского корабля Песнь дракона.

— Гелиос, мы беспокоились, что ты зашел слишком далеко в своем изоляционизме, – говорит она без приветствия. — Ты оставался в темноте дольше, чем планировал.

— Разведка недооценила силы противника. Они хорошо оснащены. Аскоманы владеют кораблями в таком количестве, какого я никогда не видел. Но настоящую опасность представляют Народ. У них есть технология взлома кодов Республики, тяжелые патрульные корабли в дополнение к дредноутам. А эти дредноуты – передовой материал.

— Где остальная часть твоей охотничьей эскадрильи? Я вижу с тобой только три факельных корабля.

— Следят за главным флотом Фа. Четыре дредноута Народа всегда с «Пандорой». Они – его разрушительный таран. Я хочу, чтобы они всегда были на виду.

— А что насчет Сангрейва? – спрашивает Дидона, несомненно, думая о своих троих детях, которых она оставила в горном городе Раа.

— Сангрейв осажден, как и предполагалось. Но он держится, как и Подвязка. Командует Вела. Но не будем заставлять твоих детей ждать дольше, чем нужно, Дидона. Диомед, начинай сокращение, чтобы вписать флот в тень Калике. Я возвращаю «Создатель пыли» под свое командование для призрачного плавания, так что пусть твоя фаланга готовится к переброске. Я хочу, чтобы они были на твоем эсминце для битвы на Ио. Острие нашего копья.

Диомед рад это слышать. Гелиос ау Люкс откланивается, и с плеч Диомеда сваливается небольшой груз. Он поглаживает Узы Зевса и вздыхает. У него был Создатель пыли, и он его не испортил. Это всё, что можно сделать, когда ты не Гелиос ау Люкс. Он замечает, что я смотрю на него, и одаряет меня редкой улыбкой. Вот и всё.

В тридцати минутах полета от Калике, Песнь дракона Дидоны приказывает своей армаде сближаться с армадой Пыли. Брюхо дредноута скользит над более крупным Создателем пыли, пока корабли двух консулов не разделяет едва ли километр. По мере приближения к Калике факельный корабль Гелиоса и его эскорт сливаются с объединенным флотом. Его шаттл приземляется в ангарном отсеке, и он поднимается на гравилифте по защищенной шахте на мостик.

Гелиос входит через ромбовидную служебную дверь напротив блока спасательных капсул. Металлическая плита с лязгом закрывается за Гелиосом и его телохранителями. Я единственный на мостике, кто не отдает честь, когда Гелиос входит в сопровождении двух Золотых и четырех Серых в побитой оранжевой и серой броне фаланги Феникса.

Гелиос сгорбился от, должно быть, ранения в торс. Его белый олимпийский плащ так же грязен, как и его импульсная броня. В руках у него несколько богато украшенных топоров и копий. Диомед отдает честь, пока Гелиос не возвращается на командную палубу и с грохотом бросает захваченное оружие.

Капитан корабля вернулся и принес трофеи.

— Для боевых святынь, – рычит Гелиос на Диомеда с зубастой улыбкой. На лысой голове Гелиоса появились новые злые красные зарубки. Он лишь бегло кивает мне. Он измотан и явно ранен – в дополнение к своей горбатости, он еще и сильно хромает, – но его энергия всё еще бурлит. Его Золотые и Серые сгруппировались внизу. Я узнаю двух Золотых из его старой гвардии. Война, похоже, сделала их моложе и бодрее.

Особый интерес представляют копья аскоманов. Это длинные орудия с наконечниками из гладкого черного металла, испещренного рунами. Их черные наконечники длиной почти с мою икру и сделаны из другого, более блестящего металла.

— Ты выглядишь испуганным, Луна. Впервые видишь черный шпор[1]?

Я киваю.

— Это металл оксиниум?

— Встречается только на Койпере. Почти не уступает полиеновому волокну, если его смешать с углеродом. Проскользнет прямо сквозь импульсный щит или корпус. Давай покончим с этим, Диомед.

Диомед подзывает Загрию, огромную кидемонас с мостика. С вооруженной до зубов женщиной и тремя ветеранами-пылеходцами за ее спиной, контролирующими передачу власти, Диомед встает перед своим наставником.

— Консул Люкс, я отказываюсь от власти над Создателем пыли. Принимаете ли вы ее узы?

— Принимаю, Рыцарь Бури. Благодарю тебя за твою твердую руку.

Диомед снимает с руки цестус и сообщает код Зеленому в яме. Гелиос тоже сообщает код, и Зеленый официально передает управление кораблем Гелиосу. Синий объявляет, что передача зарегистрирована в центральной цепочке.

Под охраной двух Золотых офицеров Гелиос снимает перчатку и браслет, чтобы облачиться в цестус. Его мозолистая рука выглядит нетерпеливой. Оно и понятно. Сколько, сорок лет, он им командовал? Я бы тоже не отказался покинуть хрупкий факельный корабль и снова стать самым большим ублюдком в Море Илиона. Я скучаю по Светоносцу больше, чем думал.

Я отрываюсь от осмотра копья. И тут замечаю нечто странное. На правом бедре Гелиоса висит его знаменитая гаста – Солнечный Ожог. А на левом – китари с железной рукоятью, на котором изображена виноградная лоза дома Диониса. Я хмурюсь. Странно.

Рука Гелиоса странным образом скользит в цестус – сначала робко, потом внезапно. Как испуганный человек, прыгающий с водопада. На мгновение ничего не происходит. Взгляд Гелиоса устремлен на палубу. Внутри цестуса иглами будут взяты пробы его крови и костного мозга. Слова Гомера светятся на лентах цестуса в знак того, что он открылся. Гелиос прошептал их:

— Я тоже буду лежать в пыли, когда умру, но сейчас позвольте мне завоевать благородную славу. – Гелиос поднимает взгляд на Диомеда. — Приятно вернуться домой.

Диомед, Загрия и пылеходцы салютуют вместе с командой.

Я смотрю на виноградину на рукояти китари Гелиоса. Это оружие его дочери. Но оружие его дочери висело на стене в нише его кабинета. Я поднимаю взгляд на мужчину. Меня преследует та секунда напряженной сосредоточенности и страха, когда цестус проверял его ДНК.

Что это было? Диомед не заметил. Его взгляд прикован к сапогам Гелиоса. Я не вижу в них ничего плохого, но чувствую, что в данный момент что-то не так. Гелиос отстраняет Загрию и активирует пелену командного треугольника. Завеса тьмы окружает командный треугольник, скрывая нас от глаз и ушей Большого мостика. У меня нет оружия. У Загрии есть мое. Я пытаюсь привлечь внимание Диомеда.

— Загрия, останься, – говорит Диомед кидемонас перед тем, как она проходит сквозь пелену. Она останавливается, и ее пылеходцы, нахмурившись, оборачиваются.

— Что за красота скрывается за луной? – спрашивает Диомед. Еще один код. Руми, я полагаю.

Гелиос раздражен.

— Диомед, мы уже танцевали этот танец.

— Что за красота скрывается за луной? – повторяет он. Рука Загрии опускается на рукоять ее гасты. Ее пылеходцы начинают медленно окружать Гелиоса. Гелиоса это забавляет.

— Красавица за луной – это Создатель Луны, – отвечает он.

Диомед кивает и расслабляется. Затем, быстрый, как гадюка, он наступает на Гелиоса, хватает цестус и тянет Гелиоса за рукав.

На мгновение я не понимаю, что вижу. Мускулистое левое предплечье Гелиоса до локтя утопает в полосах цестуса. Его кожа бледная только до локтя, затем рука меняется. Кожа грубая и загорелая от солнца. Мышцы более упругие, кость тоньше. Идеальная розовая линия разделяет два несопоставимых типа кожи.

Загрия и пылеходцы выхватывают свои клинки.

Это может быть рука Гелиоса в цестусе, возможно, это даже лицо Гелиоса, улыбающееся нам, но человек, контролирующий Создатель пыли, – не Гелиос ау Люкс.

[1] Ориг. blackspår

Всеотец

45. Лисандр. Всеотец

На лице Диомеда отражается ужас, но его китари уже у горла самозванца. Загрия и остальные окружают их обоих.

Диомед шепчет:

— Сними перчатку или ты...

В нескольких местах броня самозванца приподнимается, открывая отверстия, похожие на соты, от щитка до наплечника. Что-то разлетается во все стороны, тонкий туман. Диомед отшатывается назад и кричит. Загрия и пылеходцы тоже.

Самозванец отступает от китари Диомеда. Я бросаюсь к Загрии, чтобы забрать свое лезвие. Но далеко уйти не успеваю. Сильная боль пронзает тыльную сторону моей руки. Я поворачиваю ее и вижу, что кожа пронизана десятками крошечных волосовидных шипов, похожих на глохидии кактуса. Из моего горла вырывается крик. Мышцы сводит судорогой, тело сводит болью.

Диомед и Загрия падают, дергаясь и крича. Я спотыкаюсь и падаю набок, приземляясь на полпути из пелены тьмы, окутывающей командный треугольник.

Меня встречают звуки выстрелов.

Большой мост представляет собой сцену резни. Компаньоны, которых самозванец привел с собой на мостик, уже закончили расправляться с Серыми на мостике и перешли к экипажу, расхаживая по ямам и стреляя вниз, пока стволы не запылали от жара. Они начали убивать, как только поднялась пелена.

Несмотря на мучительную боль в мышцах, мне удается проползти обратно в пелену к Загрии. Звуки выстрелов исчезают. Загрия и Диомед дергаются, как рыба на рыбацкой палубе. Самозванец беззаботно стреляет в головы трех поверженных пылеходцев и подходит к Загрии, чтобы наступить ей на горло, пока я не слышу хруст. Он смотрит на меня сверху вниз с лицом Гелиоса и вздыхает.

— Я не хотел, чтобы ты был здесь. Но если ты собираешься есть колбасу, то должен быть в состоянии переварить то, как ее готовят.

Он оставляет меня там и направляется к Диомеду.

— Кто ты? – Диомед невнятно бормочет с земли.

Я готовлюсь наблюдать за смертью Диомеда, когда самозванец приближается к нему. Вместо этого самозванец достает нечто похожее на черное яйцо и разбивает его о голову Диомеда. Чернильная жидкость растекается по голове Диомеда, а затем сжимается. Скорее всего он ничего не слышит и не видит, но, похоже, может дышать под этим материалом.

Затем самозванец поднимает цестус. Он светится глубоким темно-золотым светом и корчится, когда он берет на себя прямое управление основными системами корабля.

Не подозревая о нападении, флот снаружи продолжает сокращаться. Калике приближается всё ближе и ближе, и меня охватывает осознание. Если это не Гелиос, то факельные корабли Гелиоса не разведали спутник, и Фа, скорее всего, вообще нет на Ио.

Силы Окраины как призрак, плывущий в засаду.

Мое зрение искажается от боли, пронзающей мышцы. Всё вокруг приобретает кошмарный вид. Серый в шлеме и доспехах Феникса входит в пелену, его пистолет дымится и всё еще раскален.

— Мостик чист, господин. Сигнал тревоги не подан. Мы призраки.

Самозванец снимает пелену. Вокруг нас небольшая группа самозванцев, состоящая из Золотых и Серых, наносит последние штрихи в своем кровавом перевороте. Мостик больше не контролируется Доминионом. Рот Диомеда застывает в беззвучном крике за чернильной маской, сковывающей его голову. Его тело больше не двигается. Кажется, он полностью парализован. Боль в моем теле мучительна, но я не парализован. Не полностью. Я должен быть обездвижен, но я всё еще могу шевелить пальцами рук и ног.

— Хардлайн нейтрализована, – сообщает один из Золотых из защитной ямы.

— У меня ключ к управлению флотом, – добавляет одна из Серых. Только она не Серая, потому что ни у одного Серого нет встроенных в висок хардлайн-портов. Она подключена к консоли, как Зеленый. — Имплантация Гельминта. Две минуты.

— Отлично. Мы пришли раньше, – говорит самозванец. — Я сообщу Бледному Коню. – Его голос всё еще принадлежит Гелиосу, но его тембр не такой. — Это из-за того, как я хромал. Не так ли? – спрашивает он Диомеда, хотя Диомед его не слышит. Его пальцы танцуют в воздухе, когда он посылает на Калике сигнал и ждет ответа. — Гелиос переносит вес его на внешнюю плюсневую кость. Следовало больше тренироваться. Небрежно с моей стороны.

Корабль отвечает на сигнал.

Нас приветствует не лицо, а рой саранчи, сросшийся в подобие головы.

— Всё готово?

— Первая стадия завершена. Вирус работает по графику. Начинаем второй этап. Помните, пленных не берем.

— Fiat voluntas tua. Всеотец, прими эти пятна.

Fiat voluntas tua. Да свершится воля твоя.

Сигнал гаснет. Я перестаю пытаться шевелить ногами, когда самозванец поворачивается и смотрит на меня, чтобы убедиться, что я понимаю. Я понимаю.

Глаза другие, лицо, голос, но мой бессознательный разум без тени сомнения знает, кто этот самозванец. Это Атлас ау Раа. Он не охотится на Дэрроу, его нет на Земле, он не умиротворяет Южную Америку. И никогда не планировал. У него были планы, как он говорил, – планы, которые нельзя сорвать. Вот почему он посоветовал мне держаться подальше от Диомеда. Почему Аталантия ухмылялась, уходя после моей речи в Колизее.

Он работает с аскоманами. С теми самыми людьми, которых он годами пытался убить ради Октавии. Он собирается уничтожить армаду Окраины. Но зачем, ради какой выгоды?

Я спрашиваю, но знаю ответ.

Окраина так и не заплатила по счетам за свое восстание.

Теперь Атлас и его Горгоны пришли забрать долг.

Рой саранчи. Это был он. Вольсунг Фа.

Даже если сигнал мертв, звуки саранчи наполняют мои уши ужасом.

Смерть здесь, и голод приближается.

Серый Горгона кричит из коммуникационной ямы:

— Гельминт готов!

— Отправляй его, – говорит Атлас и начинает вести корабль с помощью цестуса. Вокруг него появляется хаос голографических глобусов с информацией. Во-первых, он начинает подавать огромное количество энергии в реакторы. Во-вторых, он берет под контроль противокорабельные орудия и подбирает решения для наведения на цель. И наконец, он вызывает Дидону. К моменту появления голограммы матери, Диомед уже не может ни слышать, ни видеть, ни даже дрожать.

— Гелиос, флот почти закончил свое сокращение. Твое визуальное изображение ухудшилось. – Дидона нахмуривает брови. Она делает паузу, что-то вспоминая. — Почему ты разгоняешь свой реактор? У твоих разведчиков есть враг...

— Дидона ау Сауд, за государственную измену своему Сообществу я приговариваю вас к смерти.

Дидона смотрит в ответ без всякого выражения.

— Вся власть...

Ее сигнал прерывается в потоке помех.

Благодаря маневру сближения расстояние, разделяющее два флагмана армады Окраины, невелико. Максимум несколько сотен метров. Песнь дракона считала себя в безопасности, окруженная своим флотом и расположившаяся над огромной массой самого мощного корабля их цивилизации. Щиты были опущены, чтобы не нагружать реакторы и сохранить тепловую активность. Приоритетом была скрытность. Поэтому, когда Создатель пыли стреляет в упор в незащищенное брюхо меньшего корабля, разрушения последовали незамедлительно. За ним следует шквал тяжелых рельсовых пуль, а затем несколько атомных бомб.

Это смертельный залп, направленный прямо на погребенный мостик Дидоны.

Ее дредноут слишком велик даже для Создателя пыли, чтобы уничтожить его одним залпом, поэтому Атлас выпускает три. Третий пробивает надстройку самого корабля и ломает хребет Песни дракона. Корабль почти разрублен надвое. Диомед и не подозревает, что от его матери теперь осталось меньше, чем прах.

Боль в моих мышцах и костях из белой превратилась в ровный красный цвет. Я проверяю руку. Она двигается вяло. Не думаю, что кто-то заметил. Мысленный взор невозможно постичь. Этого не может быть. Значит, дело в ядовитой пиявке, которую дала мне Дидона. Я не снимал ее из-за затянувшихся последствий «Плача», а также из-за растущей паранойи. Она перерабатывает яд. Только недостаточно быстро.

Похоже, Атлас только разогревается. Он разворачивает голограмму боевой сферы. Вокруг него пульсируют голограммы флота Окраины. Все эти корабли и все эти люди выглядят игрушками в его руках.

— Да свершится правосудие и совершится мир! – кричат Горгоны.

Атласу не нужно ничего говорить. Он поднимает Узы Зевса и сжимает их в кулак. Все орудия и торпедные аппараты лунокола открывают огонь по двигателям всех кораблей Доминиона в пределах досягаемости.

Щиты работают, только если они включены. А если они включены, то излучают на сенсорах, как факелы в ночи. Поскольку Калике считается свободным от врагов и приоритетом является скрытность, щиты на всем флоте опущены. Этот шквал более эффективен, чем мог бы быть в бою. Он не уничтожает армаду Окраины, но оказывает такой же эффект, как железные калтропы[1] на кавалерийскую атаку. Вскоре Атласа окружают корабли, истекающие атмосферой, потемневшей от потери энергии или из двигателей, изрыгающих синие и черные клубы дыма.

Реакция остального флота впечатляет. Даже если приветствуют Создатель пыли, они открывают по нему огонь. Хотя Создатель пыли – мощный корабль, против всей армады у него нет надежды. Вскоре мостик начинает содрогаться от ударов преторов Окраины, пробивающих щит Создателя пыли. Создатель пыли отстреливается из своих огромных орудий.

Затем начинается вторая фаза ловушки Атласа.

Пока флот борется с хаосом в его центре, с Калике, где в поверхность изрытой луны, должно быть, установлены пусковые установки, поднимаются волны торпед. Тысячи торпед. Десятки тысяч, накопленных для этого смертельного удара. Я ошеломлен этим зрелищем.

Корабли Окраины мчатся на перехват.

В этот момент третья эволюция ловушки Атласа заходит за изгиб Калике. Это переворот. Флот Вольсунга Фа не на Ио. Он здесь. Спрятанный за массой Калике, он мчится к осажденной армаде Окраины.

Я чувствую обреченность, которая, должно быть, сжимает сердца преторов Окраины, когда они видят, как к ним направляются переоборудованные республиканские эсминцы и факельные корабли, раскрашенные сигилом Народа в виде полумесяца. Между этими кораблями проносятся сотни неправильной формы малых кораблей, принадлежащих аскоманам. А в центре врага – разрушительные шары. Четыре дредноута и украденная у Юлии Пандора.

Те корабли Окраины, чьи двигатели не пострадали от Создателя пыли, могли спастись бегством. Их корабли быстрее приближающегося врага. Но если они убегут, то оставят своих братьев и сестер. Они делают смелый выбор. Глупый выбор. Они решают остаться, чтобы сражаться и умереть с честью.

Хаос воцаряется вокруг Атласа.

Ворчливые преторы Окраины лают команды, Синие пилоты рипвингов болтают, выбегая из ангаров навстречу варварам. Два флота ведут огонь из дальнобойных орудий. Разворачиваются зенитные экраны. Первыми встречаются стройные корветы и быстрые факельные корабли. Волны более мелких истребителей сливаются и поливают друг друга огнем. А затем разрушительные шары Фа объединяют свой огонь и начинают уничтожать крупные корабли Окраины один за другим. С Атласом направляющих их, это выглядит так холодно и зловеще, что я начинаю ненавидеть саму идею войны.

Я не могу позволить этому продолжаться. Пиявка делает свое дело. Боль уже почти прошла. Я снова чувствую свое тело, но я не знаю, смогу ли я ходить, а тем более сражаться. Я не могу изменить ход битвы. Не сейчас. У меня есть несколько драгоценных мгновений, прежде чем меня прикончат Горгоны. Что я могу сделать в эти мгновения, чтобы изменить ситуацию?

Мой взгляд падает на Диомеда.

Я могу спасти его. Осторожно я проверяю путь к дверям спасательной капсулы, расположенной у ямы для экипажа. Подключены ли они к цестусу? Нет. Я вижу ручные рычаги.

Я могу спасти Диомеда, а потом, возможно, и себя. Гравитация не слишком велика. Я смогу нести его. Я должен быть уверен, что яд выведен из моего организма. Вскоре Горгоны заняты войсками Окраины, пытающимися прорваться через двери моста. Я жду, пока внимание Атласа сосредоточится на важной перестрелке, и медленно встаю.

Мои ноги и руки словно налились свинцом. За глазами грызут муравьи. Я делаю шаг. Атлас поворачивается.

Я бросаюсь к гранате, висящей на поясе Загрии, нажимаю на детонатор и бросаю ее в Атласа. Он поворачивается и швыряет ее обратно в меня. Граната пролетает над моей головой и детонирует внизу. Я бросаю в него лезвие Загрии. Оно пробивает ему левое плечо.

Бросившись к Диомеду, я спотыкаюсь о ногу Загрии и падаю. Карабкаясь по полу, я хватаю Диомеда за ногу и тащу его с командной палубы. Мы вместе падаем с лестницы. Я приподнимаюсь, хватаю его за воротник куртки и тяну изо всех сил. Атлас кричит своим людям, чтобы они не стреляли. Я уже близко к двери спасательной капсулы. За спиной раздается топот сапог. Я тяну рычаг вверх. Дверь с шипением открывается. В меня попадает электрошоковый заряд под правую лопатку. Конечность немеет, но сила выстрела бросает меня и Диомеда в капсулу. Я уже собираюсь запустить ее, когда хлыст перехватывает мою левую лодыжку, и я рывком возвращаюсь на мостик. Проходя мимо, я ударяю по дверным регуляторам. Кончики моих пальцев касаются их. Дверь капсулы закрывается. С серией громких щелчков капсула защелкивается на месте и выпускается по спасательному желобу с Диомедом внутри.

Надеюсь, ему удастся избежать сражения снаружи, восстановиться и вернутся к своим войскам. Но поскольку некому управлять капсулой, а снаружи бушует водоворот, я знаю, что он всё равно что мертв.

Золотой Горгона, который зацепил мою ногу своим лезвием-хлыстом, переворачивает меня. Его лицо наполовину исчезло из-за гранаты. Он бьет меня по лицу, пока я не проглатываю зуб, а затем обыскивает и вытаскивает пиявку. Он тащит меня обратно к Атласу, прижимает мою голову ботинком к палубе и приставляет лезвие к моему виску.

— Токсичная пиявка. Они пропустили ее. Прикончить его?

— Пока нет, – говорит Атлас.

— Он, блядь, сочувствующий.

Атлас не обращает на него внимания и обращается к остальным.

— Не забудьте про скальпы.

Я смотрю на мир со стороны. У ног Атласа растекается лужица крови из его раненого плеча, но он перестает вести бой только тогда, когда Создатель пыли получает слишком много урона, чтобы внести еще какой-либо вклад. Он поворачивается ко мне, когда Черные и аскоманы заполоняют корабли Окраины, как вши.

— Они прибудут с минуты на минуту, господин, – взывает Горгона.

— Скоро им придется беспокоиться не только о нас, – говорит Атлас. Он садится передо мной на корточки.

— Диомед был нужен мне живым, Лисандр. Ты только что убил его, отправив туда.

— Что ты наделал?! – рычу я.

Металлический ботинок сильнее давит мне на голову.

— Отомстил за целый список прегрешений. – Он вздыхает. — По правде говоря, Аталантия приказала мне убить вас обоих. Но то, чего она не знает, не причинит ей вреда. Взять его. Мы здесь закончили.

Он бросает цестус на палубу.

Горгоны устанавливают заряды на ключевых узлах моста и следуют за нами через служебный коридор с охапкой скальпов. Выйдя из лифта, мы пересекаем частный ангар к шаттлу, на котором они прилетели.

— Стоять! Опустить оружие! – рычит голос. Вереница пылеходцев преграждает нам путь. Атласа это, похоже, не волнует. Его люди бросают оружие. — На колени!

Атлас и его люди повинуются.

— Это не Гелиос! – кричу я. — Это Атлас.

Глаза ведущего пылеходца расширяются в страхе. Затем ее голова исчезает над нижней челюстью. Всех остальных, кроме трех, срубает еще до того, как она падает на землю. Оставшиеся пылеходцы разбегаются, как кузнечики, и распадаются в воздухе, став жертвами безупречной стрельбы отряда. Атлас поднимает оружие и встает.

— Игнис! – раздается знакомый голос с другого конца ангара. У меня замирает сердце.

— Лунае! – зовет Атлас.

Я поворачиваюсь и вижу, как мой отряд из десяти преторианцев выходит из тени. Они движутся к нам в тактическом строю и опускают оружие. Мое сердце замирает, когда Рон, Маркус, Деметрий, Друзилла и остальные преторианцы, которых Рон выбрал для сопровождения меня на Создатель пыли, снимают шлемы. Они ухмыляются от уха до уха, но не мне. Атлас приветствует их всех по именам.

— Едва успели, – говорит Флавиний. — Аскоманы высаживаются по всему кораблю. Долг уплачен?

— За армаду Меча и даже больше, – говорит Атлас.

— Где Раа? – спрашивает Маркус.

Один из Горгон бросает в него токсичную пиявку.

— Не ссорьтесь, ребята. Всегда есть какой-то подвох, – говорит Атлас. Он кивает на шаттл, и меня заталкивают в него. — Вас так мало, Флавиний?

— Гелиос разрешил Крови взять с собой только десять преторианцев, – отвечает Рон.

Атлас оглядывается на меня и усмехается.

— У тебя отличный вкус на войска, юный Луна. – С этими словами он взлетает по грузовой рампе, а Маркус разбивает черное яйцо у меня над головой.

[1] Калтропы – оружие, состоящее из четырех шипов, один из которых расположен вертикально.

Солнце село

46. Дэрроу. Солнце село

Жуткий смех Севро эхом разносится по коридорам Архимеда. Больше никто не смеется.

Когда мы прибыли на Илион после полуторамесячного плавания через Залив, я ожидал увидеть битву между Окраиной и превосходящим по численности флотом Фа. Мы должны были воспользоваться хаосом и проскочить незамеченными.

Вместо этого, когда мы замедлили ход, мы обнаружили резню. Необъяснимую резню.

Армады Дракона и Пыли, темный цветок военной мощи Раа, были уничтожены. Их останки парят на орбите вокруг луны Калике, покрытые пеленой мусора и разбитых мечтаний Доминиона. Смех Севро больше всего раздражает Кассия и Ауру. Лирия просто ошеломлена видом поля боя. Мало кто видел что-то подобное. Даже я.

— Это Создатель пыли, – бормочу я. Военный корабль парит в центре поля обломков. Он такой же тусклый и весь в кратерах, как астероид.

— Был, – поправляет Севро и вытирает глаза рукавом. — Беллона, у тебя есть шампанское в этой куче?

Я мог бы присоединиться к Севро в праздновании несчастья Окраины, если бы оно не было таким полным и таким невероятным. Я даже не могу предположить, как Гелиос и Дидона могли быть так основательно уничтожены. Неужели флот Фа больше, чем мне показалось с помощью телескопа Квика? Или его засада – а это должна была быть засада – была просто настолько тщательной? Настолько неожиданной? У меня по коже поползли мурашки от вопросов.

Кто этот Фа? Ни один Черный, которого я обучал в течение десяти лет войны, не был достаточно стратегически и логистически изощрен, чтобы справиться с Гелиосом и его испытанными в боях преторами Ио, Каллисто и Ганимеда. Преторы, от которых у меня началась бы мигрень.

— Как это случилось? – спрашивает Кассий у Ауры. Она не имеет ни малейшего представления. Да и как бы она могла?

Может, Кассий и сочувствует Окраине, но я-то знаю, что он просто рад, что Лисандра здесь не было. Так как Светоносец всё еще пересекает Залив на несколько недель позже нас, он пропустил засаду, а способность Окраины помочь ему в его войне теперь нарушена, он вернется в Центр, и конфликт, которого так боится Кассий, будет перенесен на другой день.

Кассий и Лирия сгорбились на двух пилотских креслах, глядя на поле обломков. Я стою позади них. Аура сидит сразу за кабиной у сенсорной и ком-станции, а Севро расхаживает по залу, наслаждаясь мрачным предвкушением вражеской катастрофы.

— Ты получаешь какие-нибудь активные сигналы из городов Калике? – спрашиваю я Ауру.

— Нет, – отвечает она. — Судя по радиоскопам, это произошло десять дней назад. – Это совпадает с энергетическими вспышками, которые мы обнаружили, когда пересекали Залив. Калике тогда находился на дальней орбите. Скрытый Газовым Гигантом.

— Значит ли это, что агенты Афины на луне мертвы? – вслух задается вопросом Лирия, но голос ее срывается. Даже она знает, что они мертвы. Все здесь мертвы. Наконец Севро перестает смеяться. Он смотрит из зала на затылок Лирии, словно это она во всем виновата.

Приятный запах кофе – это всё, что осталось от оптимизма, с которым остальные начали день. Это должен был быть последний этап нашего путешествия через Залив и ознаменовать наш выход в Илионское пространство, где мы должны были встретиться с контактами Афины в городе Калике. Город превратился в кратер, а связные погибли или бежали. Вместе с ними исчезла и наша связь с Афиной.

Волосы падают мне на глаза, когда я задумываюсь.

— Кассий, ты можешь подлететь ближе? Нам нужно получше рассмотреть обломки, – говорю я. — Особенно Создатель пыли.

— Зачем? – спрашивает Севро. — Она там? Мы здесь, чтобы найти Афину. А не тратить время, заглядывая дареному коню в зубы.

— Мы можем сделать и то, и другое, – говорю я. — Вряд ли миссия состоит в том, чтобы искать контекст. Нам нужно знать, во что мы ввязываемся.

— Дэрроу, ты слышал, что Квик сказал о корпусе, – говорит Кассий. — Если мы попадем в это поле обломков, то получим повреждения. Мы не можем включить щиты. Флот Черных, который это сделал, всё еще там. Они увидят энергетическую сигнатуру щита.

— Ты прав. Тогда обходим по периметру. Шансов нет.

Кассий ведет Архимед по периметру поля обломков, держась подальше от более плотных участков. Тем не менее, каждую минуту или около того металл отскакивает от корпуса. Я вглядываюсь в кладбище кораблей, вздрагивая от каждого удара. После десятилетия войны ужасы для меня привычны, как мухи в хлеву. И всё же среди обломков я встречаю зрелище настолько бесчеловечное, что у меня внутри всё наливается свинцом.

Севро замечает это первым и бормочет проклятие Черным. В центре поля боя парит огромное чудовище, словно памятник злобному небесному богу. Оно дрейфует рядом с останками поверженного Создателя пыли – тысячами Синих, Серых и Золотых трупов, связанных между собой проводами в форме гигантского полумесяца Черных. От края до края длина полумесяца превышает четыреста метров.

— Это сделали твои люди... твои старые храбрецы? – спрашивает Кассий.

— Это, должно быть, были аскоманы, – говорю я без уверенности.

Отвращение, чувство вины, и сожаление переполняют меня. Даже когда я вел людей Рагнара на войну, я знал, что в наших Черных легионах всегда таились жестокие наклонности. Фа всколыхнул осадок зла из глубины их сердец. То, что он сделал с Сефи в Олимпии, распоров ее на части в «Кровавом орле», уже достаточно плохо. Но даже если он сделал это с моими врагами, это очередное извращение ставит его в особый пантеон людей, смерть которых я желаю видеть на своем клинке.

Несколько часов мы кружим по полю обломков, тщетно ища признаки выживших, которые могли бы рассказать о том, что произошло над Калике. Мы не находим ни одного. Только жуткие звуки ревенантов – голоса мертвецов на мертвых кораблях, взывающих в темноте о помощи или сообщающих о пробоинах в корпусах аскоманов.

— У меня есть кое-что, – говорит Аура, когда мы огибаем Калике и достигаем внешней границы поля обломков, где меньше радиационных помех. — Сигналов не так много. Похоже, у Черных есть дроны-крикуны, и они нацелились на ретрансляторы. Но этот сигнал идет из глубин Илиона. Он не закодирован. – Она нахмурилась. — Думаю, это Афина. Посмотрим, смогу ли я изолировать сигнал.

— Лирия, иди и посмотри, как это делает Аура. – Кассий подталкивает самую маленькую из нашей группы. Лирия вскакивает и направляется к сенсорной станции, пригнув голову, чтобы не встречаться взглядом с Севро в коридоре. Девушка могла бы раздражать меня тем, что пряталась на нашем корабле, как когда-то Ронна. Но я впечатлен тем, как серьезно она изучает функции и оборудование Архимеда. Достаточно сказать ей что-то один раз. Кассий привязался к ней. Боги знают, что они проводят достаточно времени вместе, позвякивая чашками до глубокой ночи. Я знаю, что она заполняет пустоту, которую оставили Пита и Лисандр, бросив Кассия, но меня удивляет, как она привязана к нему в ответ. Кассий ау Беллона – последний человек, который, как я ожидал, может понравиться Алому.

Голограмма оживает, как только Аура и Лирия изолируют сигнал. Светящиеся красные глаза Афины смотрят на нас сквозь пелену помех. Как и прежде, ее шлем – черный и коринфский по своему дизайну.

— Это Афина. Солнце село. Повторяю, солнце село. Всем спящим и ячейкам явиться к своим омега-факелам для эвакуации. Солнце село. Солнце...

Передача проигрывает борьбу с высокоэнергетическими помехами, идущими из глубин Илиона, и обрывается.

— Что это значит? – спрашивает Лирия. — Солнце село?

— На случай непредвиденных обстоятельств, – отвечает Аура. В ее голосе звучит страх. — Она созвала всех Дочерей в Гелиссон.

— Гелиссон?

— Ее оперативная база.

— Значит, это их версия Тиноса, – говорю я Севро.

— И где находится Гелиссон? – спрашивает он.

— Я не знаю.

Севро не соглашается с этим.

— Мы прошли миллиард кликов, а ты не знаешь?

— На каком спутнике он находится? Каллисто? Ганимед? Европа? На одной из внешних лун? – Я давлю.

— Криптея уже десять лет пытается убить Афину. Я была агентом глубокого прикрытия в Доме Раа. Я последний человек, который должен знать. Представляете, если бы меня когда-нибудь допрашивали?

В ее словах есть смысл, но Севро недоволен.

— Тогда как мы должны связаться с Афиной?

— На Калике были ретрансляционные станции для связи с ее сетью. – Мы все смотрим на разбомбленную луну. — Единственный другой вариант – подключиться к моему омега-факелу. Командный порт с жесткой связью.

— Верно, и где же твой омега-факел? – спрашиваю я.

Она колеблется, извиняясь.

— В Сангрейве.

Кассий опускает голову. Севро снова начинает смеяться, но его юмор улетучивается. Я закрываю глаза и с силой выдыхаю через нос. Почему ничего не дается легко? Почему я не могу просто вернуться к своей любимой? Моему сыну?

— Это плохо? – спрашивает Лирия. — Сангрейв?

Кассий снисходительно улыбается ей.

— О, это всего лишь древнее сердце силы Раа. Ось их военной машины. Неприступная цитадель, которую не смог взять даже Повелитель Праха. Да, это, пожалуй, наименее удобное место для путешествия.

— Афина что, идиотка? – спрашивает Севро. — Аура? Это дрянное шпионское искусство. Час любителя.

— Аура не виновата, Севро, – говорит Кассий.

— Конечно, ты бы так сказал.

— Севро, суд Раа работает в Сангрейве. Где еще может находиться мой омега-факел, чтобы я могла до него добраться? – спрашивает Аура. — Я знаю, что это не то, что мы ожидали найти, но мы всё еще можем связаться с Афиной. У меня есть способ обойти охрану. Есть семейные проходы, которые мы можем использовать.

— Как мы вообще можем обсуждать это как вариант? Дэрроу, это не то, что мы должны...

— Когда зарождается жизнь, смерть следует за ней по пятам, – перебивает Аура, цитируя книгу. — Когда обретается добро, зло оказывается рядом...

— Путь пролегает через границу между этими вещами, – отвечаю я. Аура улыбается.

— И что, черт возьми, это значит?! – кричит Севро. — Мы что, и впрямь должны руководствоваться твоими специальными толкованиями какого-то пыльного фолианта?

— Фолианта пыльной задницы твоего отца, – говорю я.

— И как у него всё прошло? – спрашивает он и смотрит на Кассия. — О. Точно.

Кассий не клюет на приманку. Я наблюдаю за обломками через иллюминатор. Если армаду Окраины смогли уничтожить, то я почему-то сомневаюсь, что Сангрейв остался таким, каким его оставила Аура.

— Если это единственный способ связаться с Афиной, то это наш путь, – говорю я. Севро недоверчиво смотрит на меня. — Кассий, возьми курс на Ио. Но иди медленно. Фа где-то там...

Архимед молча направляется прочь от Калике. Я поворачиваюсь, ожидая, что Севро удрал после нашей ссоры, но с удивлением вижу, что он всё еще там, и смотрит на меня так, словно я неузнаваем.

Как бы мне ни хотелось что-то сказать, чтобы заполнить пропасть между нами, я понимаю, что не могу. Я знаю Севро лучше, чем кто-либо другой, и сейчас он ничего не услышит. Никакие доводы и аргументы не прозвучат для него убедительно. Поэтому я пожимаю плечами и отворачиваюсь к иллюминатору, где Юпитер смотрит на меня, как бестелесный глаз, а луны, находящиеся в его власти, подмигивают, кружась на своих орбитах.

Свист. Долгое мгновение. Свист.

Мы все поворачиваемся, чтобы посмотреть на Ауру.

— Что это? – спрашиваю я.

Она хмурится.

— Сигнал бедствия, – говорит она. Севро смотрит на нее с подозрением. — Я подумала, что мы должны продолжать поиски на случай, если... кто-то остался жив.

— Это место кишит сигналами бедствия, – говорит Кассий. — Но это не значит, что кто-то остался в живых.

— Этот – сердцебиение, – говорит она.

— И почему Черные не засекли его? – спрашивает Севро.

— Он ближнего радиуса действия, кто бы его ни посылал, он должно быть дождался, пока они уйдут, – говорит Аура.

Я смотрю на Севро.

— Ты знаешь наших старых храбрецов. Ты действительно хочешь углубляться в систему вслепую? – Он, может быть, и пышет гневом, но умирать здесь он тоже не хочет. — Аура, укажи местоположение. Кассий...

— Если ты скажешь «лети как орел», я разверну этот корабль, – говорит он и толкает Архимед в поле обломков. — Смотри и учись, Лирия. – Он подмигивает ей. Кусок обломка ударяется о корпус. Мы все вздрагиваем. — Начиная прямо сейчас.

* * *

Спасательная капсула имеет форму яйца. Вместо того чтобы покинуть поле боя, как, несомненно, намеревался ее пилот, она оказалась врезанной в корпус мертвого эсминца. Она сильно повреждена. Мы с Севро выходим к нему в наших новых костюмах-богоубийцах и открываем люк. Севро входит первым.

— У нас есть передышка, – говорит он, когда я протискиваюсь в капсулу следом за ним. — Едва ли. – Энергии в капсуле почти нет, и внутри темно, если не считать отблесков наших фар. В ней парит один человек, с ног до головы покрытый серой броней, скрестив ноги в сидячем положении. — Большой ублюдок. Несомненно, Золотой. – Севро осматривает капсулу, собирая улики, и вертит трубкой, встроенной в отверстие на задней части шлема мужчины. — Он подключен непосредственно к кислородному резерву шаттла, к тому, что от него осталось. Вероятно, мозг уже мертв. Ты видел, как повреждены баллоны снаружи. Мое предположение: он попробовал систему связи, управлял двигателем, обнаружил, что они зашлакованы, и увидел, что запас энергии на исходе, поэтому надел этот комплект, чтобы защититься от холода, и лег спать, молясь, чтобы кто-нибудь его нашел.

В скрытом стеллаже я нахожу еще несколько комплектов брони. Одного не хватает.

— Похоже, это мостовая капсула, – говорю я. — Много комплектов Золотого размера. Это хорошо. Если он не умер, то, скорее всего, лучше понимает, что произошло, чем тот, кто находится в брюхе корабля. Давай отнесем его обратно на Архи.

* * *

Мы с Севро тащим единственного выжившего на Архимед, где укладываем его на медицинскую каталку, привезенную Лирией и Аурой. Аура уже собирается подключить к его шлему кислородный рециркулятор, когда Севро отталкивает ее руку.

— Ты тупая? – спрашивает он.

Я поясняю.

— Давай снимем с него броню, пока мы не накормили вражеского рыцаря О2. Лирия, принеси восьмимиллиметровый термоядерный резак. Ты знаешь, где он?

Она уже отправилась в механический цех. Мы слышим лязг, грохот, череду проклятий, а затем Лирия возвращается бегом. Она бросает термоядерный резак Севро, который принимается за работу над броней. Он не точен в своих разрезах, и кровь Золотого обильно капает на каталку.

С каждым куском брони, отрезанным Севро, я всё крепче сжимаю рукоять лезвия, потому что становится всё очевиднее, что тот, кого мы спасли, – не эльфик из тылового звена. У него мускулистые руки. Ноги толстые и мускулистые от тренировок в условиях высокой гравитации. Грудь как бочка, а плечи такие же широкие, как у меня. А потом, после того как Севро отрезал его термальный покров, на бледной коже мужчины появились шрамы. Их не так много, как у меня, но достаточно, чтобы заставить Серого пехотинца склонить голову в знак уважения. Это нобиль из первой линии. Убийца.

— Наручники, – говорю я.

Севро опережает меня. Когда человек скован, Севро работает над его шлемом. Он снимается с треском и лишь слегка забрызгивается кровью. Я так сосредоточен на крошечных щетинках, впившихся в руки мужчины, что едва не пропускаю вздох Ауры, когда Севро убирает черно-золотые волосы с его лица.

Доспехи этого человека могут быть неброскими, но его происхождение безошибочно узнаваемо. Это всё равно что смотреть на более мускулистую, мрачную и мужественную версию Атласа или Ромула ау Раа. Но в отличие от знаменитых братьев, этот мужчина молод и мускулист.

— Это тот, о ком я думаю? – спрашиваю я.

Аура задумывается, прежде чем кивнуть.

— Только если ты думаешь, что это Диомед ау Раа.

Севро смотрит на нее и небрежно прикладывает плавильный резак к мускулистой шее Диомеда. Я отбрасываю его, но Севро наблюдал за реакцией Ауры.

— Что ты делаешь? – спрашиваю я его.

— Он напал на Фобос, – говорит Севро, всё еще глядя на Ауру.

— Я думал, ты не читаешь пакеты данных.

— Только те, что имеют отношение к делу, – отвечает он. — Но я получил все необходимые данные. – Он отбрасывает термоядерный резак в сторону. — Информация. Рычаг давления. Обмен заложниками. Пораскинь мозгами, Дэрроу. Зачем мне перерезать ему горло? Аура, не собираешься дать своему старому хозяину кислород?

Аура подносит маску ко рту Диомеда. Севро поднимает на меня брови.

* * *

— Вот что. Сначала мы начнем сдирать кожу с пальцев ног Раа, – говорит Севро несколько часов спустя. Диомед пришел в сознание, но пока молчит. Севро достает один из своих ножей и откидывается на спинку одного из диванов в гостиной, его голос звучит мягко, словно он рассказывает детскую сказку. — Всегда нужно начинать с цифр. Я сделал разделочный нож, который отлично подойдет. В пальцах ног много нервных окончаний. Самые чувствительные находятся под кутикулами. После того как мы разделаем его пальцы, мы их посолим. А потом мы их порежем, верно? Один за другим. Потом я использую Щекотун, и мы будем продвигаться вверх.

Кажется, он наслаждается выражением ужаса на лицах Кассия, Лирии и Ауры, но я-то знаю, что он их просто накручивает, особенно Ауру, чтобы проверить, насколько она еще предана своему бывшему хозяину.

— Беллона, у тебя на борту есть кислота?

Кассий выглядит смертельно оскорбленным.

— Прошу прощения?

— Кислота. Лучше всего хлористоводородная или ипсорическая. Естественно, я предпочитаю яд тритона, но я не видел на борту аквариумов. Если только ты их не прячешь. Не прячешь же? – спрашивает он Кассия, но смотрит на Ауру.

— Нет.

— Жаль. Слышал, Раа крепкие. Возможно, потребуется ипсорик.

Волнение на Архимеде после выяснения личности нашего нового пленника ощутимо. К сожалению, он молчалив, как гранит, и так же непреклонен. Я расспросил Диомеда о Калике. Он уставился на меня в ответ, молча, не мигая, за исключением того момента, когда я упомянул о токсине, всё еще находящемся в его крови. Неизвестное соединение, которое, по-видимому, вызывает приступы судорог, периодически охватывающие мужчину. Я бы подумал, что это яд из оружия аскоманов, но крошечные волосовидные шипы, которые Аура извлекла из его пальцев и лица, говорят об обратном. Севро был отчасти прав в своем раннем диагнозе. Диомед был парализован до того, как каким-то образом оказался в капсуле, затем, должно быть, он пришел в себя, включил радиомаяк и облачился в броню. После этого он, должно быть, впал в некий медитативный транс, чтобы уменьшить потребление кислорода, потому что он должен был быть мертв.

Что, во имя проклятых миров, происходило вокруг Калике?

— На моем корабле не будет ни свежевания, ни избиения, ни засолки, – говорит Кассий. Он смотрит на Ауру в поисках поддержки. После Калике она замкнулась в себе. Вдвойне с тех пор, как на борт был доставлен Диомед. Вряд ли я единственный, кто это заметил.

— В любом случае, я бы предпочел получить ответы на вопросы о Калике до того, как мы доберемся до Ио, – говорю я.

— Я могу дать тебе ответы, – говорит Севро.

— О. Теперь они тебе нужны. Не рискнул бы разбиться вдребезги, но разделал бы на куски благородного человека, – говорит Кассий.

— Благородного? – Севро ухмыляется. — Ты действительно пропустил войну, парень.

Кассий расправляет плечи.

— Я не допущу пыток на моем корабле, Севро. Особенно пыток этого человека. Только благодаря ему я жив. Я в долгу перед ним.

— Теперь ты воображаешь себя частью Республики. Хм? Не так ли? – Он указывает на меня ножом. — Лорд-император. – Он указывает на себя. — Император. – Он указывает на Кассия. — Пилот.

— Он не поддается пыткам, – говорит Аура. — Чтобы сломить его, потребуется время и инструменты, которых у нас нет.

— Ты знала, – говорит Севро. — Он же твой хозяин, в конце концов. Прости. Был твоим хозяином. Странно, что он единственный выжил, а ты случайно нашла его сигнал?

— Это было предположение, – говорит она. — Сигнал был не в традиционном диапазоне. Это был семейный сигнал, которым он пользовался со своими братьями и сестрами.

— Никаких пыток, Севро, – говорю я. — Если Фа сотворил такое с их военным флотом, то, когда мы прибудем на Ио, думаю, Диомед будет в настроении рассказать нам всё по собственной воле. И у нас есть Аура. Она раздобудет нужную нам информацию. Не так ли?

Аура кивает.

* * *

Поскольку флот Фа всё еще на свободе, Илион кажется преследуемым, пока мы скользим вглубь системы. Некогда обитаемые луны лежат разбомбленные и тихие. Возможности наших пассивных сенсоров сильно ограничены. Они могут получать информацию только из физической среды вокруг Архимеда. Колебания света, излучение, тепло. Масса Юпитера, его лун и радиация, каскадами стекающая с планеты, представляют собой огромное мутное море, в котором могут скрываться враги.

При нашей осторожности до лун Галилея еще несколько дней пути; Ио, Ганимед и Каллисто скрыты за Газовым Гигантом. Европа мерцает, как темно-синяя пылинка в глазу Юпитера, покачиваясь на своей орбитальной траектории, а затем исчезает за массой Юпитера.

Преследуемый вопросами о Калике, оставшимися без ответа, я ищу Севро в механическом цехе. Поскольку любая вибрация представляет опасность для всех нас, он слушает музыку в наушниках. Он работает над своим основным комплектом импульсной брони. Когда я заставляю его наконец снять наушники, он качает головой.

— Боги, можешь ли ты быть еще более ревнивым, – говорит он, когда я спрашиваю его, что он думает о Калике.

— Я не ревную, – говорю я, раздражаясь.

— Ревнуешь. Ты не можешь смириться с тем, что Фа уничтожил армаду Окраины, а ты не понимал и не понимаешь, как он это сделал. Как я и сказал. Ревнивец. Или рисуешься. Как Беллона. Не думаю, что хоть один из Черных может сравниться с тобой в космосе.

— Если бы и был, то это был бы отец Рагнара, – говорю я.

Он фыркает.

— Значит, теперь ты думаешь, что это его отец.

— Могу я просто поговорить об этом без того, чтобы ты обсирал каждое мое слово? – Он пожимает плечами и продолжает лепить волчьи украшения на броню. Я прислоняюсь к плавильне и наблюдаю, как он прорисовывает резцы на шлеме. — Что не имеет смысла, так это то, что даже если Фа догадался, что Гелиос и Дидона плывут призраком, а Калике – их призрачная точка, мы должны были увидеть больше рассеивания в обломках. И мы должны были увидеть больше кораблей Народа и аскоманов в руинах. Невозможно нанести такой урон преторам Окраины, не получив при этом хорошего пинка. Просто невозможно. Это было слишком однобоко. Он должен был потерять половину своего флота, по крайней мере, даже в идеальной засаде. Как получилось, что всё прошло так гладко? Как им удалось застать их врасплох? Почему они не бежали? Их корабли быстрее.

Он заканчивает с резцом и откладывает скальпель.

— Честь, придурок. У Окраины и Кассия есть кое-что общее. Они новички в этой войне. Они не знают того, что знаем мы. Честь, если она вообще существовала, стала первой жертвой.

Несущий тьму

47. Лисандр. Несущий тьму

Дверь в мою комнату открывается со скрипом изношенных петель. Вместо немой Горгоны, приносившей еду последние десять дней, входит Рон. Он выглядит усталым, от него пахнет мылом. Кожа под его глазами потрескалась и покраснела. Это как раз тот участок, который остается незащищенным, когда человек надевает дыхательный аппарат крилла и защитные очки.

— Тебя не было, – замечаю я.

— У Горгон было задание. Подумал, что мы можем помочь. Ты же знаешь, я не люблю бездельничать. – Он одаривает меня осторожной улыбкой. Я остаюсь лежать на маленькой койке в комнате. — Могу я присесть?

— Похоже, тебе больше не нужно мое разрешение, чтобы что-то делать, – отвечаю я. Он садится с гримасой.

Снаружи вдалеке ревет вулкан. В моей комнате нет окон, но то, где приземлился факельный корабль Атласа, не вызывает сомнений. Ио, вулканическая родина Раа, их цитадель Сангрейв и Подвязка Деметры. После уничтожения армады Окраины, ничего не стоит на пути Фа, кроме наземной обороны и, возможно, моего флота.

Если они еще идут. Они увидят засаду в свои прицелы. Они услышат тишину. Они решат, что я мертв.

Несколько мгновений Рон смотрит на свои руки, ковыряя одну из мозолей, покрывающих ладони. Он не виноват, просто размышляет. В приглушенном свете комнаты татуировки в виде капель на его лице выглядят одинаково.

— Вы знаете меня как своего инструктора по стрельбе, – медленно произносит он. — Вы знаете меня как обладателя короны, как преторианского сублегата XIII легиона Драконов, как Рона ти Флавиния. Но я не всегда был таким. До Агогэ моим домом был Затерянный город. Меня звали Блошиный укус. И именно им я и был. Одной из миллиона блох в подмышках города. Таким я был, пока меня не нашли вербовщики вашей семьи. Дали мне кров, крышу над головой, шанс, цель. Стаю. Люди думают, что я из знаменитого рода, который всегда был на службе у покровителя. Нет.

— Мы столетиями живем на нарах в лудусе. По сотне на псарню. Большинство выпускников поступают в легионы Дома Луны. Может быть, пятеро из них в конце концов становятся достаточно квалифицированными, чтобы попасть в Преторианскую гвардию. Из моей псарни все сто поступили в Гвардию. Такого никогда раньше не случалось. И никогда больше не повторится.

— Они были моими братьями. Они были моими сестрами. Сорок шесть из них погибли в битве при Илионе, когда Раа предпочли Дэрроу Сообществу. Двадцать один погиб, когда Дэрроу прибыл на Луну. После двенадцати лет этой войны, которую Раа сделали возможной, от той псарни остались только Маркус, Друзилла, Деметрий и я.

— Я говорю тебе это, потому что знаю, что ты злишься. Я знаю, что ты чувствуешь себя преданным. Но не только у тебя есть долги. Не только у тебя есть гнев. Диомед был твоим другом, но едва ли. Так что воспользуйся моментом. Сопоставь свои потери с нашими. Мы, которые отдали свою кровь, свои жизни, свое будущее Дому Луны. Мы, которые отреклись от наследия, отказавшись от возможности иметь детей. Мы, готовые отдать за тебя жизнь, если ты только попросишь. – Он кладет свой преторианский кинжал на бедро. — И подумай, возможно, мы заслуживаем большего, чем благодарность, какой бы позолоченной она ни была.

— А что же причитается невинным жителям Окраины? – спрашиваю я.

— Не худшее и не лучшее, чем невинным жителям Луны, – отвечает он. — Нашему дому.

Его слова не ускользают от меня. Я вижу его яснее, чем когда-либо прежде. Но это не меняет того, что он сделал.

— Это была не акробатка. Ты отравил меня на Фобосе.

— Я думал, что со временем ты с этим разберешься.

— Как? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы в моем голосе не слышалось гнева. — Моя еда?

— Скажем так: возможно, вам не стоило отдавать свое предпочтение какому-то гребаному ржавому перед битвой. Никогда не знаешь, какие болезни, передающиеся через кровь, могут быть у этих паразитов.

Я киваю, понимая. Именно Рон нанес яд на мой плащ, прежде чем Алый проходчик вернул его. Мелочная ревность сводит желудок. Я злюсь на себя за то, что принял патриотизм этого человека за преданность. Значит, Кибер не из его круга. Возможно, ее подстрелил снайпер, но не из Республики. Он не хотел, чтобы она отправлялась в это путешествие.

— Ты знал, что это случится, – обвиняю я. — Калике.

— Да.

— Ты всё это время был в сговоре с Атласом? С самого Меркурия?

— Нет. Атлас связался со мной после того, как мы захватили Фобос. Он пересекал Пояс астероидов. Он не хотел, чтобы ты разделил с Диомедом его несчастную судьбу. Он поручил мне предотвратить это. Я потерпел неудачу, потому что вмешались Цицерон и Пита. И я недооценил твою устойчивость к яду. Если бы я не боялся убить тебя, я бы использовал больше. Ты можешь мне не верить, но я не хочу, чтобы тебе причинили вред, Лисандр. Яд был просто необходимым злом.

— Этот союз был для меня всем, – говорю я. — Это было будущее Сообщества.

— Будущее Сообщества должны решать его патриоты, а не предатели. Окраина ест то, что они нам подали. – Он встает. — Атлас вышел из операционной. Он спрашивал тебя. – Он открывает дверь. Маркус, Друзилла и Деметрий ждут в коридоре. — Мы ожидаем, что ты внимательно выслушаешь то, что он скажет.

* * *

Я следую за Роном по мрачным коридорам факельного корабля. Он называется Лета. Как и все любимые игрушки Атласа, он практичен, часто используется и совершенно неофициальный. Пока все думали, что он отправился умиротворять Южную Америку на более мощном Стиксе, он, должно быть, прилетел на Лете на Окраину и затаился в засаде. Отвращение, которое я испытываю к его методам и действиям, перекрывается абсолютным благоговением перед его возможностями и жестокостью. В общей комнате, заполненной Горгонами вне службы, раздаются радостные возгласы. Они раскуривают сигары и поджаривают тосты, когда я прохожу мимо открытой двери.

— Фа. Фа. Фа, – скандируют они.

— Что случилось? – спрашиваю я Рона.

— Подвязка. Его боевая стена была прорвана несколько часов назад. Армия Фа хлынула внутрь, как вода.

— Ваша миссия с Горгонами... – бормочу я.

Он кивает.

— Ничто не могло пробить щиты Подвязки извне. Атлас знал, как нанести удар изнутри. Отец показал ему еще в детстве.

Я опускаю голову. Миры перевернулись с ног на голову. Атлас вступил в сговор с Черными опустошителями против невинных. Эти сторонники жесткой линии празднуют резню как патриотизм. В комнате царит такая атмосфера группового мышления, что я боюсь, как бы меня не стошнило.

В медотсеке горит слабый свет, и я вхожу туда один. Атлас, объект стольких страхов, спекуляций и ужаса, что можно поверить, будто он находится во всех мирах одновременно, сгорбился на стуле, худой, усталый и изуродованный. Даже сейчас он изучает глобус Ио, который, похоже, построен из свободно текущей ртути, удерживаемой в стазис-поле. Он следит за вторжением, которое, без сомнения, было спланировано им до мельчайших деталей. Мне жаль всех и каждого, кто находится под его пристальным вниманием. Бедный Ио.

Впрочем, теперь вторжение в руках Фа. Руки Атласа отсутствуют по локоть. На красных отростках красуются серебряные стазис-рукава. Пара более толстых предплечий и кистей лежат выброшенными в металлическом бассейне вместе с вырезанной ваятельницей копией лица и глаз Гелиоса. Слева в резервуаре плавают конечности самого Атласа. Его глаза только недавно были вставлены обратно в глазницы.

Фиолетовая ваятельница Атласа осматривает его, только что, вживленные глаза с помощью большого монокля. Она отступает назад и улыбается ему в знак поклонения.

— Глазные нервы подключены, а дендриты полностью переплетены, господин. Но они не привыкнут в течение нескольких часов. Избегайте яркого света и голоэкранов. Не беспокойтесь о тумане на периферии зрения. К концу цикла ваше зрение прояснится. Всё будет не так плохо, как в прошлый раз.

В прошлый раз?

— Благодарю, Ксантус. Руки утром? – Она колеблется. — Я же говорил тебе, что это будет срочная работа. Сейчас решающий момент.

— Да, господин. Руки утром.

— Это был клинок, не так ли? – говорит мне Атлас. — Его дочери. Гелиос потерял свой китари в космосе, когда мы его забрали. Не был уверен, какой из них у него был с собой. – Глаза Атласа устремляются в мою сторону, когда ваятельница уходит. Они воспалены и налиты кровью. — Ave[1], Лисандр.

— Атлас. Или Всеотец?

Он морщится.

— Мерзкое это дело, божественность, но человеку не в первой скрывается за личиной божества. – Мой взгляд падает на кровать в одной из двух чистых палат медблока. Гелиос – или то, что осталось от Гелиоса, – лежит обнаженный на кровати за стеклянной перегородкой. Он представляет собой гротеск. Его руки ампутированы, глаза извлечены, а голову пронизывают провода, соединенные с веретенообразным Зеленым. Зеленый дергается над Гелиосом, как языческий жрец.

— Я думал, что освоить его физиономию будет самым сложным. Я недооценил, как трудно будет взять его живым. Крепкий мужик, – говорит Атлас.

— Достоверность подтверждена, господин, – пробормотал Зеленый. — Коды к защитной сети Сангрейва подтверждены.

Атлас вздыхает.

— Приятно быть уверенным. Молодец, Центикс. Отсоединись и отправь коды Бледному коню. Я хочу, чтобы с Ио покончили в срок. – Желтым он говорит: — Его долг выполнен. Отправьте его в Пустоту.

Я наблюдаю, как Желтые вводят Гелиосу инъекцию. Его грудь дважды вздымается, а затем замирает. Он умирает без боли. Я скорблю о достоинстве этого великого человека, как и о его кончине. Я уже оплакивал Диомеда, Дидону и благородную темную розу Рыцарей Окраины, которые, должно быть, погибли в засаде Атласа. Столько жизней, столько надежд, отданных на съедение чудовищам. Чудовищам, которые теперь владеют Подвязкой Деметры. Скоро падет и Сангрейв.

Должен быть способ сделать что-то большее, чем просто скорбеть. Предупредить их. Атлас не из тех, кто выпустит меня из клетки, если бы был какой-нибудь способ мне вмешаться, но сейчас мы в комнате одни.

— Твоя мать будет в Сангрейве, – говорю я. — Гея.

— Да, будет, – подтверждает Атлас. — Вместе с моей сестрой, племянницами и племянниками. И сегодня ночью, когда мы будем спать, или, может быть, завтра, когда мы будем завтракать, аскоманы войдут через наши семейные туннели, а Фа проломит главные ворота. После этого... ну, ты же изучаешь историю. Ты знаешь, что случается с городами, которые сопротивляются, а Сангрейв сопротивлялся Сообществу сотни лет. Поэтому его гибель будет соразмерной.

— Ты так сильно ненавидишь свою семью? Ты так сильно ненавидишь свой дом, что оба потеряли всякое право на существование?

Он оскорблен.

— Ненависть? Ты думаешь, это личное? Думаешь, это какая-то... мелкая месть, расплата за то, что меня отдали в заложники Луне, когда я был ребенком? Отвратительно. Я не Адриус ау Августус, – говорит он. Его глаза и лицо, обычно непроницаемые, как свод, в кои-то веки выдают содержимое, которое они защищают. Боль. Утрата. Абсолютная скорбь. — Я знаю каждый стих, выгравированный на каждой ступеньке Драконьего хребта. Каждый поворот в семейных туннелях. Каждое каменное выражение лиц, заполняющих святилище наших предков. Каждую тень в спальне моих отца и матери. Я знаю звуки Сангрейва, его запахи, его социальную жестокость и его физическую красоту. Я знаю цветы, растущие на стенах Стигийских колодцев, которые мой отец оставлял на подушке моей матери. Я знаю яично-вонючий вкус воды из Флегатона, этой священной артерии, которая семь столетий питала мой народ. Я видел, как здесь родилась моя сестра, и чувствовал кровь матери на ее пухлой коже, когда помогал отцу заворачивать ее в белье. Сангрейв всегда будет моим домом, Лисандр. Но мой дом должен умереть. Мое родовое дерево должно быть вырвано с корнем и сожжено до последней зеленой ветки. Я мучаюсь, но это не личные дела. Это государственные дела. Высшие дела человечества. Мои чувства не имеют значения, как и твои.

Он покачивается на стуле. Страсть отняла у него слишком много энергии. Вздохнув, он встает и направляется к потертому дивану. Повернувшись к нему спиной, я выхватываю скальпель и прячу его. Он садится, морщась.

— Сегодня у меня не так много сил, Лисандр. Но у тебя есть вопросы. Теперь, когда дело сделано, я отвечу на всё, о чем ты спросишь. Думаю, это справедливое предложение. Ты можешь либо попытаться убить меня этим скальпелем, либо присесть и узнать, насколько глубок этот туннель.

Он жестом указывает правой культей на свой брошенный стул. Когда я сажусь, сквозь стены доносятся очередные возгласы его людей. Я не откладываю скальпель.

— Фа служил с ними, не так ли? Он был Горгоной, – говорю я.

— Горгона однажды – Горгона навсегда. Его имя при рождении – Вагнар Хефга, и он лучший солдат, с которым я когда-либо служил.

— Он действительно отец Рагнара Воларуса?

— Генетически – да. Но генетика сама по себе не позволяет стать отцом. Эти двое никогда не встречались. Помни, род Гриммусов сколотил свое состояние на разведении и продаже Черных. В этих кругах хороший бык вроде Вагнара стоит немало, и его стали активно разводить после того, как семья Гриммусов выкупила его народ у Юлиев. От него родились сотни. Возможно, тысячи.

— Как долго вы планировали это нападение? – спрашиваю я.

— Ну, оперативные параметры менялись несколько раз после того, как твоя бабушка изгнала меня, но я работал над этим с тех пор, как мой брат заключил союз с Дэрроу и развязал войну против Сообщества. Сколько это? Уже двенадцать лет? Как говорится, время летит незаметно. – Видя, что я хочу большего, он продолжает. — Когда Октавия велела мне не возвращаться, пока я не истреблю аскоманов, мы с Горгонами поняли, что никогда больше не почувствуем солнца на своих лицах. Принять эту парадигму было непросто. Парадигма, пережить которую я не смог бы без Вагнара.

— Он стал моим другом. Моим доверенным лицом. Братом. Не братом, опьяненным собственным эгоизмом, а братом, верящим в нечто большее, чем он сам. Изгнанные во тьму, мы находили утешение в том, что проводили свои жизни, распространяя свет Сообщества. Это было нашим средством к существованию. Нашей религией. Затем произошла битва при Илионе. А затем пала сама Луна. И свет погас.

Он смотрит вниз.

— Ничто не может долго жить без света. Ничего хорошего. Я жаждал вернуться и всё исправить. Но у меня не было ни кораблей, ни людей, чтобы переломить ход событий, поэтому я использовал те средства, которые у меня были. Терпение, хорошие солдаты, несколько кораблей и мое образование. Годы, которые мы провели, сражаясь с племенами Дальних Чернил, в основном ушли на вынюхивание их гнезд. Ты не можешь представить себе, какая там бесконечная тьма. Я понял, что единственный способ выполнить свою миссию – это обращаться с аскоманами как с муравьями: выманить их, а затем заставить забрать яд обратно в свои колонии.

— Аскоманы ненавидят друг друга. Они даже не знают почему, ведь некоторые обиды так стары. К счастью, их ненависть уступает лишь их жадности. Поэтому я отправил Вагнара с пятьюдесятью Черными братьями покорять сначала мелких аскоманских вождей, потом военачальников и, наконец, их версию королей. Когда по племенам разнеслась весть о непобедимом воине из-за Пустоты, благословленным самим Всеотцом, объявившем священную войну мне, Сообществу, их личные обиды растаяли. Они поняли, что если объединятся под знаменем Фа, то Лорды лун и их залитые солнцем земли наконец-то станут досягаемы.

— Ты создал мессию. Черного Дэрроу.

— Да. Но у аскоманов не было ни навыков, ни вооружения, необходимыми для захвата Илиона. Поэтому я отправил Ксенофонта, моего лучшего Белого, домой, чтобы он стал полезен Сефи. Ксенофонт постепенно уводил ее от Дэрроу и в конце концов привел в ряды Вольсунга Фа. Добавив Народ к своей аскоманской орде, Фа наконец-то получил то, чего им не хватало – большие корабли, тяжелую штурмовую пехоту и опыт ведения современной войны.

Я откинулся назад, ошеломленный. Двенадцать лет! Всё это время Аталантия, ее отец и Дэрроу торговали планетами и кораблями в Центре, а Атлас работал над этим проектом.

— Это был ты. Запись со штурвальной камеры, которую гильдия Офиона продала Дидоне. Доказательство того, что Дэрроу и Виктра уничтожили верфи... Ты подтолкнул Окраину к войне.

Он не злорадствует, но кивает.

— Вообще-то, у Аталантии есть связи в гильдии Офиона. Она помогла купить запись у недовольной валькирии.

Меня ужасают последствия. Мои пальцы крепче сжимают скальпель.

— Неужели мы с Кассием не случайно наткнулись на Виндабону? На Серафину? Я с самого начала был твоей пешкой?

— Хотел бы я быть таким всезнающим, – пробормотал он. — Осторожнее, не придавай мне слишком большого значения. Шанс, похоже, не лишен чувства иронии. Твоя свобода воли всё еще в некоторой степени не нарушена. До Меркурия я думал, что ты мертв. Кассий хорошо тебя спрятал.

— Полагаю, поздравления уместны, – говорю я с горечью. — Ромул, Дидона и Гелиос мертвы. Илион стоит на коленях. Что теперь?

— Аутофагия[2]. – Я хмурюсь, и он объясняет. — Сохраненная деградация клеток для удаления ненужных или неработающих компонентов. Природа полна умных систем. Отдельные организмы превращают поврежденные ткани в новые. Отдельные организмы эволюционируют, чтобы справиться с трудностями, или вымирают. Целые биомы сменяют друг друга, сменяя одно поколение существ за другим, или превращаются в окаменелости под землей. Старая, непригодная жизнь перерабатывается в новую, более успешную.

— Цивилизация не является разумной системой. Она глупа – искусственная, неустойчивая проекция человеческого высокомерия. Она питается собственными мифами и на каждом шагу сопротивляется аутофагии. Часто на почве морали, которая обычно сопутствует процветанию. Это эволюционный флэтлайн[3].

— Стремление Окраины к независимости всегда было ахиллесовой пятой Сообщества. Несогласие – его дисфункция. Используя этот факт, Дэрроу и пришел к власти: сначала играя с Беллона против Августус, затем с Окраиной против Центра. Его вмешательство – это яд в теле мира[4]. Оно больно из-за нашего разделения. Наши самые благородные семьи охвачены жаждой мести. Ради власти. Разделение – это рак, Лисандр, и я удаляю пораженные ткани.

— Окраина не может не стремиться к разделению. Их военная гордость, их каста воинов, руководство моей семьи – всё это способствует раковой опухоли, угрожающей телу мира. Отсюда и Черные. Только когда Окраина будет смирена, когда ее гордыня будет посрамлена, когда она лишится средств, необходимых для совершения мятежа, и вспомнит, что должна бояться хаоса, придет спаситель и привяжет их к ее делу. Или... к его делу.

Я моргаю на него.

— Его?

— Аталантия планирует стать спасителем, и уже давно. И всё же я начинаю думать, что это может быть кто-то другой. Кто-то более подходящий для этой должности.

Я ничего не говорю. Атлас улыбается и продолжает.

— Печально, но факт: те, кто способен обрести огромную власть, зачастую не умеют ею разумно распоряжаться. Ни ты, ни Аталантия не являетесь идеальными кандидатами. Если она жестока до безобразия, то ты морален до предела. И то, и другое – обязательства. Но если твоя добродетель – это достоинство, то ее – роковой недостаток. Аталантия добивается власти путем разделения. Но я видел твои маневры, юный Луна. – Он смотрит, как я сглатываю. — Ты обретаешь ее, объединяясь. Интересно, мог бы ты стать тем спасителем, который нужен Сообществу?

— Нет.

— Нет? Ты не хочешь спасти миллионы жизней Доминиона? Миллиарды жизней, страдающих от этой бесконечной войны? Ты не хочешь стать моим лекарством от этой чумы? Ты не хочешь, чтобы я посадил тебя на Трон Зари, чтобы ты мог вести нас к светлому будущему?

— Я не буду участвовать в этом... геноциде.

— Тогда ты идиот. Хуже того, ты эгоист. Эти смерти нельзя обратить вспять. Они – невозвратная цена. Было бы логическим заблуждением позволить им повлиять на твое решение. А вот что должно повлиять на твое решение, так это то, что произойдет, если ты мне откажешь. Аталантия планирует позволить Окраине страдать от правления Черных в течение трех лет, прежде чем она придет как освободительница. Три года, Лисандр. Оценки жертв... ошеломляющие. Зачем это допускать? Твои корабли уже в пути; если ты решишь вмешаться, то спасешь сотни миллионов невинных жизней.

— Нет, – говорю я и встаю в тщетном протесте.

— Тогда мне придется убить тебя, Лисандр. По тебе не будут скучать. На родине уже готовят твою замену.

Я вздрагиваю.

— Что ты имеешь в виду? Клон?

— Ничего такого извращенного и неконтролируемого. Двойник. Мужчина по имени Лепид, выбранный из числа любовников Аталантии. Ты ей надоел, поэтому она просто сохранит твое имя и лицо. – Атлас небрежно бросает взгляд на труп Гелиоса ау Люкса.

Меня тошнит от этой мысли.

— Это не помешает Цицерону и Паллас уничтожить Фа. У них есть Светоносец и...

— А у Фа есть я, – говорит Атлас. — И у меня двести восемьдесят одна Горгона на борту Светоносца, ожидающая приказа. Цицерон доказал, что он твой верный друг, но это не помешает моим кошмарам вырвать ему горло, пока он спит. К тому времени ты будешь мертв, Аталантия сядет на Трон Зари, а Окраина погрузится в три года мучений, войны и голода.

Я опускаюсь обратно, ошеломленный.

— Если Окраина узнает о твоих действиях... так Дэрроу победит.

— В этом ты прав. Сожжение Реи было тактической ошибкой только потому, что все знали, кто отдал приказ и кто его выполнил. Но я извлек урок из ошибки Октавии. Я осторожный человек, Лисандр. Могут быть предположения, могут быть подозрения, но прямых доказательств моей причастности нет. Кроме того, ты слишком зациклен на Дэрроу, мальчик. Дэрроу не может победить. Дэрроу побежден. Его единственная сила – в тайне его отсутствия. У него не осталось средств, чтобы возродить свое дело. Нет союзников, к которым можно было бы обратиться.

— Что касается Марса? Августус и Юлия могут замедлить неизбежное, но не остановить его. Тем временем твой штурм на Фобос и последующее отсутствие облегчило Аталантии задачу нанесения удара по Марсу без угрозы для ее военного превосходства. Когда она решит захватить планету, она это сделает. С кораблями, подаренными ей Валерией ау Картией. – Он ухмыляется. — Что? Валерия может управлять верфями благодаря тебе, но умрет ли она за тебя? Думаю, нет.

Я смотрю в пол, гадая, что бы сказали мои мать и отец, увидев меня здесь с таким предложением, что сказал бы Глирастес. Что сказал бы Кассий. Он бы проклял меня за то, что я даже рассматриваю хладнокровное удобство реальной политики, которую изрыгает Атлас. Аякс бы усмехнулся, но совсем по другим причинам.

— Лисандр, я ценю твою нерешительность, – говорит Атлас. — Больше, чем ты думаешь. Если тебя это утешит, я делаю это не ради славы или собственного удовлетворения. Я делаю это, потому что верю в Сообщество настолько, чтобы быть тем инструментом, который ему нужен. Я чудовище, потому что чудовище необходимо. Но после, когда чудовище разбушуется и затерроризирует людей, им понадобится спаситель, который соберет их, напомнит им о лучших ценностях и поведет к лучшему, более единому будущему. Я принес в миры тьму во всей ее полноте, чтобы ты мог принести свет.

Я поднимаю на него глаза.

Атлас – образец убежденности. Его слова – не пустые обещания амбициозного политика. Его выражение лица не похоже на выражение лица самоуверенного командира, который никогда не знал поражений. Это священник, торжественный и решительный, знакомый с болью, знакомый со страданиями, который стал увереннее, мудрее от того и другого, чтобы достичь состояния сверхъестественного всеведения.

— Как только ты окажешься на троне, настанет время заняться проблемой дисфункции Сообщества. Чтобы приблизить его к более совершенному воплощению мечты Силениуса. Или же твоя история может закончиться здесь, а твоя смерть не станет даже сноской в истории. Выбор за тобой.

И этот выбор невозможен.

Мой разум замирает, пытаясь осознать масштабность момента. Атлас предлагает мне всё, ради чего я работал и боролся, не говоря уже о возможности остановить гибель сотен миллионов, но цена – моя душа.

Я думал, что покончил с разочарованиями, когда сидел с Аполлонием на Кладбище тиранов. Я сказал себе, что смогу играть в игру по правилам Аталантии. Затем в Диомеде, в Окраине, я увидел способ победить, который казался мне нравственным. В тот момент в Риме я создал иллюзию. И теперь, в разбитых останках этой иллюзии, я чувствую себя актером в постановке, которую считал драмой, и обнаружил, что зрители купили билеты на комедию.

В глазах Атласа нет насмешки. Они ждут моего ответа.

Я позволяю себе погрузиться в Мысленный взор, и корабль и мое беспокойство исчезают. Я вижу себя сидящим на Троне Зари, Восстание подавлено, на планетах царит мир, мои реформы распространяют процветание от Плутона до Меркурия, а Атлас, Аталантия и Рон мертвы у моих ног.

— Что ж, хорошо, – говорю я. — Я буду твоим спасителем.

Атлас отступает в тень. Его губы дрогнули в слабой улыбке, когда он сказал:

— Да здравствует Луна, приносящий свет.

[1] Ave — латинская фраза, которую римляне использовали в качестве приветствия. Фраза представляет собой повелительную форму от глагола avere («здравствовать»).

[2] Аутофагия (в переводе с греческого языка — «самопоедание») – процесс утилизации органелл и макромолекул в клеточных компартментах, образующихся при слиянии аутофагосом с лизосомами. Является естественным, регулируемым механизмом клетки, который разбирает ненужные или дисфункциональные компоненты.

[3] Ориг. flatline (плоская линия, изолиния)

[4] Ориг. corpus mundae

Щекотун

48. Дэрроу. Щекотун

Ночью меня будит стук. Мы всё еще в трех днях пути от Ио, но я предполагаю, что они нас нашли. Черные в коридорах. Аскоманы свежуют Лирию и Ауру в нулевой «G». Мои храбрецы-предатели смеются, топча Кассия сапогами и выпивая из черепа Севро. В темноте они похожи на ухмыляющихся жуков, их доспехи тяжелы, когда они тащат нас к трону Фа, чтобы сделать из нас «Кровавых орлов».

Нет. Я с криком просыпаюсь.

В комнате тихо. Постель теплая. Сигнализация молчит. Но кто-то стучит в дверь. Я хватаю Плохую девочку и открываю дверь, чтобы увидеть Лирию, стоящую там с безумным взглядом.

— Это Севро! Он пытает пленника.

Лирия уже бежит обратно по коридору. Я бросаюсь за ней, пригнув голову, чтобы не задеть перегородки. Я не единственный, кто услышал крик Лирии. Я сталкиваюсь с Кассием, когда он поднимается со своей койки в каюте с запахом альпийского дыхания. Джин.

Сколько же сортов выпивки у него в этой куче?

Мы отскакиваем друг от друга. Я отталкиваю его чуть более настойчиво, раздраженный тем, что он пьян, и веду в медблок. В коридоре за дверью мы находим Лирию и Ауру, которые пытаются взломать разбитые панели управления. По виду Ауры кажется, что ей плохо.

— Он сумасшедший, – произносит Кассий. — Я же говорил тебе.

Дверь толстая. Сквозь дюростекло я вижу мутное изображение Севро, сгорбившегося над Диомедом с кабелями в руках. Я бьюсь в дверь, но Севро либо не слышит меня, либо ему всё равно.

— Лирия, эти панели управления повреждены. Ты помнишь, как инициировать противопожарные протоколы? – спрашивает Кассий.

— Да. О, это размагнитит замок, – говорит она с приливом вдохновения.

— Иди на мостик, запусти их, а затем отключи протокол отключения кислорода. – Он дает ей свой пароль доступа, и она уходит.

— Иди с ней, – говорю я Кассию. Он игнорирует меня, и я делаю всё возможное, чтобы встать между ним и дверью. — Кассий, не подливай масло в огонь.

Я обращаюсь за помощью к Ауре. Она кладет руку ему на плечо, но он отмахивается от нее.

— Он может убить его.

Кассий не замечает отчаяния в ее голосе. А я замечаю.

— Кто-то должен заставить его взять себя в руки, – говорит Кассий.

Зал заливает светом пожарной сигнализации, и от двери доносится грохот. Дверь с шипением открывается, и Кассий движением кравата проносится мимо меня. Он первым входит в дверь. За ним следую я, потом Аура. Это жестокая сцена. Мне приходилось сталкиваться и с худшим: ничто не сравнится со скотобойнями, которые Атлас оставляет после себя. Но видеть, как твой лучший друг вырывает человеку зубы щипцами, а потом бьет током по оголенным нервам, – это больше, чем просто потрясение.

Кассий не находит слов.

— Ты... гоблин.

— Уйди. Я работаю, – говорит Севро.

— Севро, остановись, – говорю я.

— Остановиться? Что? Ты дал мне этот образ, – невозмутимо говорит он. — Разве не для этого ты меня привел? Разве не за этим ты всегда меня приводишь? Я не против грязи. Я должен поддерживать твой блеск. – Он с усмешкой поворачивается. — Я спрашивал о кораблях Афины. Мне нужно было знать, что они настоящие.

Я не могу сдержаться.

— И?

Севро оборачивается и улыбается, видя отвращение на лице Кассия.

— Он молчит на эту тему. Хочешь, я спрошу его о Калике? – Он держит зуб между щипцами.

— Отойди от него! – рявкает Аура и пихает Севро с такой силой, что тот едва не шарахается. Она ранит запястье, но Севро, как придворный, отступает в сторону, чтобы дать ей пройти. Аура бросается к Диомеду. Кассий, Севро и я наблюдаем за происходящим. Кассий выглядит удрученным, но не слишком удивленным.

— Кассий, я хочу, чтобы ты вышел. Аура... приведи его в порядок, но не снимай с него путы. – Она оглядывается на меня и кивает. — Севро, встретимся в моей каюте. Нам нужно поговорить...

Севро швыряет в меня щипцы. Я ловлю их, приводя его в бешенство.

— Я пришел сюда не для того, чтобы валять дурака. Ты сказал, что тебе нужны ответы. Этот Раа, сплошной блеф. Двадцать минут, и я дам тебе схему Калике. И ты посмотришь, не полна ли она дерьма. – Он тычет пальцем в Ауру.

— Только не так, – говорю я.

— Ладно. – Он отряхивает руки и, вальсируя, выходит из комнаты.

Кассий собирается последовать за ним. Я встаю у него на пути.

— Ты позволяешь ему.

— Ты хочешь надрать ему задницу? – Я нюхаю его дыхание. — Тогда вперед.

Кассий вылетает как пуля. Аура смотрит на меня, не веря своим ушам.

— Либо сейчас, либо когда мы не сможем себе этого позволить, – говорю я. — Они взрослые люди. Пусть сами разбираются. – Я смотрю на Диомеда и говорю Ауре. — Нам с тобой нужно кое-что прояснить?

Она встает и поворачивается. Один из ее пальцев явно сломан от толчка Севро.

— Я Дочь Ареса, – говорит она. — Но я также и человек. Ты знаешь об этом лучше всех. – Она указывает на дверь. — А теперь иди и проследи, чтобы они не поубивали друг друга.

Я встречаюсь взглядом с Диомедом.

— Достаточно справедливо.

Я следую за Кассием и нахожу его у подножия трапа, ведущего в грузовой отсек. На полпути к машинному цеху Севро оборачивается на Кассия и достает из сапога нож.

— Богатенький мальчик тоже хочет, чтобы его пощекотали? – Лезвие длинное, тощее и изогнутое. — Я называю его Лисандр.

— Пытаешь своих пленников. Прячешься за ножом. Ты не император. Ты одинокий маленький дикарь, вот кто ты, – говорит Кассий.

Севро изображает обиду.

— Это произносится как Гоблин.

— Этот человек спас мне жизнь. Он ранен и находится в плену. Это неправильно...

— Повтори? – спрашивает Севро. — Прости, я тебя не слышу. Ты слишком глубоко засел в бутылке. Звук отдается эхом. Скажи громче. Используй эту большую грудную клетку Беллоны.

Глаза Севро сверкают, как у ребенка, играющего со спичками. Этим двоим нужно изгнать гнев, и ни один из них не дрался ни с кем после Венеры. Я могу, по крайней мере, попытаться сдержать это здесь. Я чувствую всплеск раздражения и презрения к ним обоим. Я подавляю эти эмоции и пытаюсь вспомнить, что говорится в книге: «Если хочешь стоять прямо, то сначала нужно согнуться».

Вот пусть они и согнуться. Я сажусь на ящик, чтобы понаблюдать и убедиться, чтобы они не поубивают друг друга.

Вбегает Лирия, и я жестом приглашаю ее сесть рядом со мной. Сбитая с толку, она слушает меня.

— Диомед – военнопленный, – говорит Кассий с королевским достоинством. — У него есть права.

Даже я закатываю глаза.

Сквозь зубы Севро проскальзывает кислое хихиканье. Оно перерастает в грудной смех. Затем он прекращается так же внезапно, как и начался, а его голос становится странно спокойным.

— Твоя проблема, говнюк, в том, что ты хватаешься за любую возможность стать героем, потому что знаешь, что всегда будешь злодеем. Не можешь избавиться от этого золотого пятна. – Он подмигивает. — По той же причине Аура никогда не обратит на тебя внимания. Ты запятнан, парень. – Он ухмыляется. — Ты такое большое смазливое ничтожество. Не смог смириться с тем, что твой брат погиб на Пробе, хотя таковы были правила, установленные вами. Пришлось дуться. Такой большой, и такой маленький. Нуждающийся маленький Беллона. Грустный, одинокий Кассий. Ты пустой, парень. Ты даже не можешь стоять прямо, если женщина не поддерживает тебя[1].

Севро замахивается на Кассия своим ножом.

— Не смог спасти Юлиана. Не смог защитить Куинн, не смог заинтересовать Мустанг. Ты – мелкая сошка. Не смог спасти свою правительницу, потому что ты предатель, а затем не смог присоединиться к Республике, потому что тебе не рады. Вся эта история с Аресом. Но самое печальное, что ты потратил годы на это отродье Луны. Только для того, чтобы он бросил тебя ради мира, который прожевал тебя и выплюнул при первой же возможности. Такие провалы случаются лишь раз в жизни. Дэрроу слишком мил, чтобы рассказать тебе об этом, но, эй. Для этого я здесь. – Он надувает губы. — Собираешься пойти выпить, чтобы заглушить бу-бу? Завтра ты всё равно будешь себя ненавидеть, обманщик.

Оскорбление Лисандра прорезает глубочайшую рану в сердце Кассия. Мне грустно за друга, за одиночество в его жизни после того, как мы убили Октавию, после того, как Адриус убил его брата и сестру. Но я не могу заступиться за него. Он должен преодолеть чувство вины за убийство Ареса и сам противостоять Севро.

Тирада Севро возымела желаемый эффект. Кассий принимает боевую стойку и бросается на него. Севро убирает клинок в ножны. В ход идут кулаки. Кассий делает ложный выпад левым хуком и вкладывает значительную часть своего мощного тела в прямой удар правой. Севро мертвецки трезв и провел всю свою жизнь, приманивая более крупных мужчин в неразумные стычки. Он уворачивается и со всей силы бьет Кассия по яйцам. Из крупного мужчины вырывается воздух.

Прежде чем Кассий успевает согнуться пополам, Севро подпрыгивает, как лягушка, и бьет Кассия макушкой в челюсть. Зубы Кассия клацают. Кассий не падает, и просто чудо, что его челюсть не сломалась.

Пошатываясь, он выплевывает половину переднего резца, после чего снова встает в стойку. Севро не перестает наступать на него и обрушивает на него шквал ударов в левое ухо, а затем чуть не ломает ему лодыжку боковым ударом. Измученный, Кассий отступает назад после обмена ударами локтями и преодолевает некоторое расстояние толчковым ударом, который попадает в нижнюю часть груди Севро.

— Останови его, – рычит Лирия. — Он монстр. Останови его.

— Это зависит от Кассия, – говорю я.

— Посмотрите на Рыцаря Зари, – издевается Севро и бросается вперед, чтобы ошеломить Кассия комбинацией ударов, от которых у него из носа течет кровь. — Опять проигрываешь. – Кассий бросается на него. Севро легко уклоняется и дважды бьет его в правое ухо. — Это всё, на что ты способен. Пить, проигрывать и... – Севро выстраивает Кассия для апперкота. Он не попадает. Кассий неожиданно наступает на Севро, теснит его и, делая удар неловким, с размаху бьет левым локтем в незащищенную часть головы Севро. Локоть с треском врезается в череп Севро. Севро отклонился от удара ровно настолько, чтобы не потерять сознание, но Кассий в след наносит удар правым локтем, который попадает Севро в боковую часть головы. Трещина. Севро отшатывается назад, ошеломленный, и Кассий наносит удар правой ногой, который попадает в защиту Севро. Севро сбит с ног, его подбрасывает в воздух и отбрасывает на ящик. Он хрипит, держась за ребра.

Кассий выпрямляется и разжимает кулаки.

— Лежи. – Он ухмыляется, как прежде. Напоминает того гнилого себя, которого, как я думал, он уже перерос. — Я не виноват, что тебя не было рядом, когда твоя жена нуждалась в тебе больше всего.

Должно быть, я что-то упустил, потому что на Севро словно обрушилась глыба льда. Он бледнеет и смотрит на Лирию таким уязвимым взглядом, что я понимаю: есть что-то, чего я не знаю. Что-то ужасное. Лирия в ужасе.

— Кассий, прекрати... – умоляет она.

Севро молча бросается на Кассия. Он отпрыгивает в сторону, проходит под очередным ударом Кассия и впечатывает плечо в пах Кассия. Они падают. Севро забирается на Кассия и пытается укусить его за лицо. Кассий использует контрприем кравата, чтобы перекатить их обоих к нам. Зубы Севро щелкают по пустому воздуху. Он оказывается позади Кассия и обрушивает град ударов на его затылок.

Лирия бросается к ним.

Я хватаю ее за шиворот, но она вся в масле от работы на корабле и выскальзывает из моей хватки. Черт. Я вскакиваю. Ни один из мужчин не замечает ее приближения. Кассий отталкивается бедрами от Севро, выводя его из равновесия, и меняет их положение. При этом он заносит кулак, чтобы ударить Севро по лицу. Но его локоть врезается прямо в лицо Лирии на замахе. Она отшатывается назад, словно ее пнула солнечная кровь.

Она захрипела еще до того, как упала на землю.

Я кричу, чтобы они остановились. Кассий оглядывается через плечо и видит, как Лирия дергается на полу. Ее нос разбит вдребезги. Кровь льется рекой. Из маленькой Алой девочки вырывается второй мерзкий храп. Лицо Кассия опускается.

— Нет, нет, нет, нет.

Севро еще не закончил. Он вскакивает на ноги и бросается на Кассия. Я соскальзываю с ящика и бью его под левое плечо с такой силой, что его подбрасывает в воздух и он врезается в грузовые ящики. Он спотыкается, из его лица сочится кровь, левый глаз скрыт под массой опухших, багровых тканей.

— Хватит, – требую я.

Он тяжело дышит, уродливый, как чудовище, которое, по мнению всех детей, таится в шкафу, но он видит выражение моих глаз, Лирию, храпящую как пьяная, и прислоняется к ящику. Кассий баюкает Лирию на руках. Она всё еще храпит.

— Нейроблок. Кассий, в медотсек. – Он меня не слышит. Я ударяю его по голове. — В медотсек!

Кассий, спотыкаясь, выбегает из грузового отсека с Лирией на руках. Я остаюсь наедине с Севро.

— Доволен? – спрашиваю я его. — Набил брюхо ненавистью? Теперь ты сыт? Хватит тебе до Ио или тебе нужно спровоцировать всех, пока ты не наешься?

Севро бормочет что-то невнятное и сплевывает кровь. Взвинченный, он пробирается мимо меня и выходит из грузового отсека. Он показывает пальцем вслед Кассия.

— Ответственность. – Он указывает на меня. — Утопающий.

— И кем же это делает тебя? – спрашиваю я.

— Гоблином.

Он, кажется, не в восторге от этого. Он несчастен. Это совсем другой тон, чем я когда-либо видел у него. Он выглядит потерянным. Как будто его вот-вот стошнит.

Я смягчаю голос.

— Что он имел в виду, говоря о Виктре?

Он моргает. Отстраненно. Пустой от гнева. Пуст полностью.

— Севро.

— Это был мальчик, – хрипит он. — Наш ребенок. Это был мальчик, его назвали Улисс. Это имя, которое мы выбрали. Гармони убила его на Марсе. Прибила его к дереву. Меня там не было. – Чувство надежды, которое я лелеял с тех пор, как покинул Марчер, уменьшилось до размера пламени свечи. Ветер воет в моем сердце, черный, холодный. Свеча мерцает и почти гаснет. Я не знаю, что сказать. Севро выбит из сил. Он смотрит себе под ноги.

— Севро, прости меня. – Проходит полминуты. — Боги, мне так жаль. Когда ты узнал об этом?

— Безбилетник проболтался. У Квика.

Теперь всё встало на свои места.

— Разве ты не должен быть дома?

— Меня там не было. – Севро смотрит в пустоту. — Как я могу вернуться домой? Как я смогу посмотреть ей в глаза? Виктра. Через что ей пришлось пройти в одиночестве? Возможно, она была там. С Виргинией. Не хотела со мной разговаривать. Я пытался быть папой. Но это не то, что делают Барка. Мы можем быть кошмарами. Вот что мы можем сделать. Заставить врага бояться. Гоблин – вот, что им нужно. Здесь, снаружи. Гоблин доводит дело до конца.

— Как и Севро, – говорю я.

— Не-а. Видишь ли, это то, чему я научился на Луне. Мерзость напомнил мне о том, что я всегда знал в глубине души, но забыл. Дети. Жена. Деньги. Слава. Победа. Всё это мягкое дерьмо – не для меня. Мне не позволено иметь это. Севро жаждет всего этого. Севро слаб. Севро слабак. Севро хочет семью, мир и покой. Вот как клон заполучил меня. Нуждами Севро. Не Гоблина. Гоблин ест гвозди, срет огнем. Он может сделать то, чего не может Севро.

— Чушь собачья.

— Что?

— Ты меня слышал. Это чушь собачья, Севро. Не Гоблин удерживал Сынов Ареса вместе, когда я был в ящике Шакала, когда твой отец был мертв. Это был ты. Севро Барка.

— Из-за меня погибли люди. Если бы не Рагс и Танцор, всё бы сгорело. Если бы вы с Виктрой не объединились...

— Так ты хочешь сказать, что без своих друзей ты был бы раздавлен, а Восстание превратилось бы в пепел? – Я насмехаюсь. — Добро пожаловать в клуб, придурок. Как ты думаешь, где бы я был без тебя? Без наших друзей? Сдох бы в овраге, вот где. Мы поддерживаем друг друга. И всегда поддерживали. Это не слабость. Это единственная сила, которая у нас есть. Как никто другой, ты был рядом со мной. Ты был моим двигателем полжизни. Моя очередь. – Я положил обе руки ему на плечи. — Посмотри на меня, Севро.

Его глаза смотрят на меня из глубин печали.

— Я знаю, что ничего не могу сказать, чтобы исправить ситуацию. Я знаю, что миры были жестоки к тебе. Они слишком часто вырывали тебе кишки. Это всегда будет больно. Я не могу представить, как потеряю Пакса. Я твой лучший друг. Я готов умереть за тебя, Виктру, любого из твоих детей. Так что поверь мне, когда я говорю это: мы здесь не для себя. Так что если ты не можешь избавиться от своей боли, если ты не можешь внести свой вклад так, как, по твоему мнению, ты можешь, тогда вот он, шлюз: пожалуйста, выйди сам.

Он смотрит на меня в шоке.

Он не привык к такому. Я всегда мирился с его бурным нравом, его вулканическим гневом и мелким пренебрежением. Я знаю, что Гоблин – это часть его самого, но если он не поймет, что от него ждут, если его не окликнут, он погубит себя сам и, возможно, погубит нас вместе с собой.

— Ничего не поделаешь, – с горечью говорит он. — Я даже не знал ребенка. О моем папе тоже стоит забыть. Забудь этого сына шлюхи Беллоны...

— Я забил его брата до смерти голыми руками. Брата-близнеца Кассия. Я разрубил его старшего брата пополам. Наши друзья убили его отца. И так далее, и так далее, и так далее! – Я уже кричу, но, черт возьми, ему нужно взглянуть на ситуацию со стороны. — И несмотря на все эти гребаные убийства, Севро, все эти убийства – Кассий здесь, с нами, прямо сейчас, борется за наше будущее. Сражается за тебя и за твою семью на Марсе. Несмотря на ужасы лагерей, где та маленькая Алая в медблоке видела, как вырезали всю ее семью, Лирия здесь, с нами, прямо сейчас. И несмотря на мое предательство Сынов на Окраине все эти годы назад, когда тысячи людей были казнены, потому что я отвернулся от них, Аура сейчас здесь. Они все сражаются за твоих детей, за моих.

— Похоже, у тебя появилась замена Упырям. Это делает меня неуместным. Я просто выпрыгну из люка, – говорит Севро, но не двигается с места.

— Севро, я люблю тебя. И я люблю твою семью. Я не говорю, смириться с этим и превратиться в машину, я говорю, хватит вести себя как мудак и позволь мне помочь тебе перенести боль.

— Ты любишь Гоблина, – говорит он. — Ты любишь клинок, который из ниоткуда вонзается в горло врага. Как по волшебству. Прямо перед тем, как он прикончит тебя навсегда. В этом моя ценность для тебя.

— Ах. Брат, – говорю я со вздохом. — Думаешь, Виктра вышла бы за тебя замуж, если бы ты был только этим? Думаешь, ты был бы моим лучшим другом? Черт. Валдир убивает лучше, чем ты, и он хотел занять это место.

Он фыркает от смеха.

— Он хотел трахнуть тебя.

— Не хотел. – Севро смотрит на меня, как на идиота. — Не хотел. – Севро качает головой. Смех вызвал в нем небольшую перемену. Я рискую прикоснуться к его плечу. Он позволяет мне. — Хотел бы я, чтобы ты увидел то, что вижу я, парень. Что видит Виктра, что видят твои девочки, что видят миллионы Алых детей, когда мы смотрим на тебя. Гоблин – это священный ужас, да. Он полезный инструмент, он заставляет врага бояться, а наших людей – храбриться.

Севро щурится на меня, удивленный моим внезапным согласием.

— Но Севро Барка? – задаюсь я. — Аид. Он сцена, на которую иногда выходит Гоблин в качестве приглашенного гостя. Он тот, кто создал Упырей. Он тот, кто держит Жнеца в узде. Он всех держит в узде. Он был братом Рагнара. Севро – лидер, отец, друг. Именно ему Афина отправила это послание. Не Гоблину. Не мне. Нам нужно, чтобы Севро осознал, как высоко он стоит. Потому что, если Золотые смогут заставить его поверить в то, что он маленький и жалкий, то какая надежда у остальных?

Севро ничего не говорит. Он смотрит сквозь меня, его ввалившиеся глаза сверлят дыры в переборке позади меня.

— И последнее, что я тебе скажу, старый друг: ни Севро, ни Гоблину нет смысла сражаться со своими союзниками или действовать против своих друзей. Ты закончил с Упырями? Хорошо. Мое предложение остается в силе: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть тебя домой, к твоей семье. Украду для тебя корабль на Ио и прикрою твой побег.

— А как же шлюз?

— Мы знаем, что ты не такой человек. – Я крепко сжимаю его плечо. — Но если ты собираешься бежать с этой стаей, перестань грызть нам ноги, как будто мы все застряли в ловушке. Эта миссия важна, потому что ее выполняем мы. Подумай об этом. Когда мы прибудем на Ио, я отправлюсь на разведку. Сделаю ли я это один или с Севро, решать не мне.

Я хлопаю его по плечу и направляюсь в медблок, чтобы проверить состояние Лирии.

Мне бы хотелось сделать больше, но я не могу вернуться в прошлое и спасти его сына. Он не будет уважать жалость или считать, что заслуживает ее. В холодной тюрьме нашего разума мы остаемся наедине с ненавистью к себе, сомнениями и чувством вины. Никто не знает этого лучше Севро. Друзья могут протянуть руку через решетку и взять нас за руку, но они не смогут открыть нам дверь. Ключ есть только у заключенного. Всё, что я могу сделать, это напомнить ему, что мы ждем его, когда он выйдет на свободу.

[1] Ориг. Can’t even stand straight without a woman inflating your spine.

Vae victis

49. Лисандр. Vae victis[1]

Черные протезы, которые ваятельница Атласа наложила на мое лицо, чешутся почти так же сильно, как и фальшивая борода, свисающая с моего подбородка. Контактные линзы я ношу черные, а зубы покрыты золотым напылением. Скальпы, снятые с мостика Создателя пыли, висят на веревке у меня на поясе. Они окоченели и бьются о побитые бедренные пластины моей Черной брони.

Мой гравибайк тарахтит рядом с гравибайком Атласа над расплавленными речными землями Ио. Патруль байкеров Народа приветственно машет рукой, когда они проезжают мимо. Атлас машет в ответ. Его руки были прикреплены на место совсем недавно. Наша трехчасовая поездка из укрытия Леты причинила ему такую боль, которую мало кто может оплатить. Но мы прибыли к месту назначения целыми и невредимыми, облаченные в доспехи воинств варваров и с цифровым ордером Великого Фа. Хотя за последний месяц Фа усмирил все крепости Ио, кроме самых непреступных, пока я пересекал залив вместе с Диомедом, мы всё еще подвергались большему риску со стороны партизан Окраины, чем войска Фа во время нашего путешествия с Леты.

Мы прибыли на Плутус, чтобы сообщить Фа, что его ожидаемое трехлетнее правление над Илионом будет прервано, и обсудить логистику его поражения после прибытия моего флота. Атлас может полностью доверять этому человеку, но я прекрасно понимаю, что мы будем представлены на милость Фа.

Я боюсь этого всеми фибрами своего существа.

Боевая стена Подвязки Деметры простирается до самого горизонта. За стеной находится умеренный микроклимат среди адского ландшафта Ио. Сеть парадома, удерживающая давление, кислород и фильтрующая радиацию, парит над ним, как поверхность зимнего озера по утрам. Она преломляет свет искусственных солнц так, что они кажутся серебряными.

Город Плутус, административная столица Подвязки Деметры, кишит подразделениями Фа. Над городом парят два дредноута Народа, словно звери, нависающие над своей добычей. Ни один из них не является флагманом Фа. Хотя мы пришли поговорить с этим человеком, Пандора всё еще бомбардирует Сангрейв.

Мы замедляем ход наших байков, приближаясь к боевой стене. Я наблюдаю, как далеко вверху поток транспортов с продуктами ползет к растущему орбитальному каравану. Корабли, собирающиеся там, стекаются со всех концов Ио. Холод закрадывается в мое сердце, когда я понимаю, что они везут с Ио не только продовольствие. Диомед сказал мне, что для аскоманов рабы – высшая валюта. В то время как армада Окраины отплывала от Центра, аскоманы собирали жителей Ио, которые не могли укрыться в более сильных бастионах луны.

Эти рабы – часть «невозвратных расходов» Атласа. Многие из них заразились болезнями и унесут этот яд обратно в муравьиные гнезда. Отвратительная мысль.

На боевой стене, тела Черных и аскоманов всё еще извлекаются из обломков пролома командами Алых рабов, плотно укутанных от холода. Они складывают замерзшие кучи из трупов солдат Раа. Возле центральных ворот, где патрули стоят в очереди между огромными статуями, чтобы войти в город, сгущается движение.

Когда мы проезжаем через импульсное поле ворот, нас встречает тепло и изысканный свет. Воздух пригоден для дыхания, теплый и густой от дыма. Кристаллы серы, собравшиеся на моем байке и доспехах, смешиваются с потоком другого движения. За скоплением бронированной пехоты и боевых машин, управляемых Синими в странных металлических ошейниках, Аксоманы-надсмотрщики бьют длинными кнутами Алых пленников. Большинство трудятся тысячами, собирая тела на путях разрушения, которые расходятся от узких проломов к фруктовым садам и зерновым полям по обе стороны от Плутуса.

Аскоманы выше и стройнее Черных, их кожа либо цвета умбры, либо серая. Волосы у них жесткие, прямые, густые и черные. Они носят блестящие черные доспехи из оникса и лают друг на друга на нечленораздельном диком языке. Они похожи на людей, хотя и стали менее похожи на них благодаря тому, что на протяжении веков они использовали ваятелей в своих колдовских и извращенных целях. Некоторые из кретинов – маленькие, как дети, с демоническими мордочками мопсов и угрюмым характером.

Аскоманы – пятно разложения на лице рая.

Плутус, драгоценный камень в тиаре Подвязки, – город-сад, где земледелие воспринимается и как наука, и как философия. Сельскохозяйственный эдем со складами для урожая и академиями, беседками и лабораториями для своих выдающихся Бурых. Общественные парки, театры и бани для толп Алых рабочих. Безгранично питаемый приливным теплом планеты, он сам создает свою погоду и свой солнечный свет – жемчужный или серебряный, в зависимости от зоны посевов, – и веками процветал, неуязвимый за гарнизоном Раа, кинетических щитов и слоноподобных пушек на поверхности и на орбите.

Город оплакивает гибель своей триады защитников.

Щиты пали из-за Атласа и моих преторианцев. Дым от их диверсионной миссии всё еще клубится на западе от руин пилонов щита. Бомбардировки и потоки дикарей, жаждущих добычи, уничтожили два других столпа обороны города.

Я следую за Атласом, когда он лавирует сквозь поток машин к дороге, ведущей вдоль фруктового сада со сливовыми деревьями в пять раз больше, чем в Центре. Аскоманы лежат между деревьями, как сытые собаки, лакомятся плодами и дразнят Серых, прибитых к стволам деревьев. Это не самое худшее из того карнавала ужасов, который мы видим перед тем, как добраться до города, да и в самом городе, где оргия насилия в самом разгаре, но выражение лица молодой ионийской Серой, наблюдавшей за тем, как храбрецы под ней едят сливы, не дает мне покоя. Ее выражение не могло не отличаться от улыбки на доброжелательной статуе богини Деметры, которая высится на вершине вулкана к северу от города.

Мы паркуем наши байки во внутреннем дворике, пересеченном огромными столами, вырезанными из свежесрубленных деревьев. Подготовка к пиру идет полным ходом, даже когда в соседнем дворе конвейер аскоманских лесорубов расправляется с Серыми Раа.

— Удивительно, что ты не попросил Фа взорвать Подвязку, – говорю я Атласу, когда мы поднимаемся по деревянным ступеням в Беседку Акари. Как и у меня, его лицо скрыто протезами Черного. Его нос ужасно изогнут, щеки покрыты шрамами, а на лице вытатуирован череп Меченного. — Но, полагаю, даже у тебя есть свои пределы.

— Без надежного источника пищи нет цивилизации, – отвечает он. — Цель не в том, чтобы уничтожить Окраину, Лисандр, а в том, чтобы ты мог управлять ею, не покидая своего обеденного стола на Палатинском холме. Ты хочешь, чтобы твое правление было обеднено восстановлением инфраструктуры? Подвязка и хранилища семян строились в течение десятков жизней. Моя семья может притвориться, что это честь в нашей крови сделала нас хозяевами за пределами астероидов. А на самом деле? Это рука, которая держит Подвязку и сжимает за яйца Окраину.

— А что, если Фа решит не отпускать этот живот? – спрашиваю я. — Что, если он решит, что ему лучше быть королем, чем солдатом неблагодарного Сообщества?

— Хороший вопрос. Ты должен задать его сам.

Я останавливаюсь и прислушиваюсь к вою ветра. На байке я его не слышал. Теперь я больше ничего не слышу. Плачет сам город. Атлас поворачивается, поднимаясь на несколько ступеней. Его голос мягок.

— Лисандр, так было всегда. В хваленом прошлом, которое мы так почитаем, тысячи городов пали под натиском тысяч армий. Периоды потрясений сменялись периодами мира. Чем сильнее травма, тем дольше длится мир. Смирись с этим, и этот год станет последним годом войны в твоей жизни.

— Я буду ждать от тебя этого, – отвечаю я и марширую вверх.

* * *

Беседка Акари была избавлена от убийств и насилий, которыми пропитан остальной город. Фа захватил здание, в котором хранится история садоводства Раа, для себя и своего окружения.

Пройдя во внутренние помещения Беседки мимо воинов аскоманов, раскрашенных кровью и охраняющих ее двери, нас встречают три Черных ветерана в доспехах, усыпанных драгоценными камнями и инкрустированных золотыми знаками. Под абрикосовыми и яблоневыми деревьями Атлас обнимает их, как давно потерянных братьев. Все они – члены Киншильда, команды, которую Фа взял с собой, чтобы помочь ему подняться, и свободно говорят на общем языке. Один за другим Атлас представляет их мне и называет мое настоящее имя. Они преклоняют колени в знак уважения, но я вижу в их глазах замешательство.

Они не знают, почему я в Илионе.

Это замешательство разделяют еще пять Горгон Киншильда, которые возвращаются в течение следующих нескольких часов, чтобы присоединиться к нам вокруг круглого стола, установленного во внутреннем святилище Беседки. Я – неожиданный гость, и это заставляет меня нервничать. Горгоны приходят с кровью на сапогах, сажей и серой на мехах и плащах, только что что вернувшиеся с разграбления Подвязки или усмирения одного из ее городов. Сложив свои доспехи под деревом, они присоединяются к нам за столом, где пьют и смеются вместе с Атласом, как будто вернулись в казармы на Луне.

Беседа увлекательна как своей непринужденностью, так и глубиной. Очень быстро становятся очевидны признаки опеки Атласа. Их понимание политики, стратегии и логистики приводит меня в замешательство, особенно когда я слышу цитаты из Цицерона, Гоббса и Сенеки, использованные не только в правильном контексте, но иногда и с ловкой иронией. Я никогда не слышал от Черных столь утонченных разговоров. Но это не всё, что меня удивляет. Когда я спрашиваю у сидящего рядом со мной Горгоны, умноглазого мужчины лет пятидесяти или около того с тесаком вместо носа и молотками вместо рук, был ли он на Калике, он на мгновение опускает голову.

— Был, – говорит он.

— Почему ты опустил голову? Разве это не была славная победа?

— Я не нахожу славы в войне, – говорит он. — Удовлетворение – да, за хорошо выполненную работу. Я принял на свой клинок Алескандара ау Руна. Он был достойным противником и встретил достойный конец. Это было правильно. Я победил его как мужчина мужчину. Но другие, великие имена – Кассандр ау Мегара, Алетия ау Кодован, Талия ау Антос... Я видел, как рептилии расправлялись с ними, как их оплевывали, сдирали с них кожу. Их воинская добродетель, а это была именно добродетель, была отвергнута. Вот почему я склоняю голову, господин. В нашем враге есть чем восхищаться, а в наших союзниках – мало.

— Это не разубеждает тебя в своей миссии? – спрашиваю я.

— Нет. Рептилии не могут не быть рептилиями. Однако рыцари Окраины не могут сослаться на невежество. Они решили стать предателями Сообщества, построившего их миры.

— Ты называешь их рептилиями, – говорю я. — Как Лорды лун.

— Они и есть рептилии, господин. Возможно, не по физиологии, а по отсутствию эмпатии, – отвечает другой. — Века научили их, что от голода и нищеты можно избавиться только с помощью насилия. Они сражаются с другими племенами, которые являются их отражением, и поэтому их насилие и жестокость показательны и театральны.

— Они как будто никогда не видели света, господин, – хрипит тихий человек, которого Атлас, кажется, ценит больше остальных. Он худощав, красив, с орлиным лицом, ясными глазами и легкой шепелявостью. — Милосердие им буквально неведомо. Там, снаружи, мясо есть мясо. Понимаешь?

— Нет, пока нет, продолжай, Фергарус, не так ли? – говорю я.

— Да, господин. – Он размышляет. — Человек из пустыни, никогда не слышавший музыки, может прийти в город и услышать через окно песню скрипки. Неважно, знает ли он о сложности произведения или о том, с каким почтением культура относится к инструменту, он остановится и послушает, потому что сможет распознать редкость красоты. Эти аскоманы ворвались бы в дом и забили бы играющего до смерти за шум, поработили бы детей, сломали бы скрипку и сожгли дом. Всё. Они не ищут ни контекста, ни ассимиляции, только господства. Если это не вписывается в их парадигму, они это уничтожают.

— А что же Народ? – спрашиваю я.

— Народ наслаждается песней и слушает ее до конца, затем ломает человеку пальцы и крадет скрипку, чтобы продать.

— Ты ведешь себя так, будто все они одинаковы, – говорю я. — Это так?

Фергарус уступает остальным, но они подталкивают его к продолжению.

— Мы рисуем широкой кистью. У Народа есть благородные храбрецы. Некоторые из них – лжецы, обманщики и мясники. Но есть и достойные люди. Как и в любой армии. Мы все видели двойственность их натуры. – Остальные кивают. — Их воспитывали в поклонении силе, но, в отличие от аскоманов, они вкусили свет культуры, городов, парков и спектаклей. И всё же им кажется, что свет отверг их и плюнул им в глаза. Низшие Цвета, Республика, Серебряные.

Самый крупный мужчина за столом добавляет:

— Фа – это их катарсис. Их гнев на миры. – Он разводит руками, словно всё, что мне нужно сделать, это выглянуть в окно.

— Аскоманы просты, – говорит Фергарус. — Они требуют победы, еды и добычи. Обычные люди. Управление Народом занимает большую часть нашего времени. Они скучают по солнцу. Они скептически относятся к заявлениям Фа о том, что это их новое королевство. Не говоря уже о том, что они высокомерны. Луны кажутся им мелкой картошкой по сравнению с планетами, которые они завоевывали при Тир Морге. – Они закатывают друг другу глаза, словно измученные этим высокомерием. — Они тайно молятся Всематери, боясь, что их предательство Сефи навлечет на них страшный суд. И что хуже всего... – Он смотрит на Атласа. — Многие задаются вопросом, стоило ли им вообще покидать Тир Моргу. Ярлы никогда не посмели бы оклеветать своего короля, но храбрецы перешептываются и дуются, как провинившиеся дети, выбравшие не тех родителей после развода.

— И как вы с этим боретесь? – спрашиваю я.

— Смесь страха, импульса, грабежа, разделения, лжи, подкупа, публичных убийств, но самое главное – зрелища и внушение им любви к Рагнару Воларусу.

Я сижу, потрясенный сложностью армии, которую только что считал безмозглым воинством. А еще я никогда не видел Атласа таким радушным. Что бы Аякс ни отдал за половину улыбки, которую он с готовностью дарит любому из этих Черных. Но как Атлас мог уважать Аякса, который имел всё и ничего не отдал Сообществу, когда Атлас жил среди этих патриотов, отдавших всё для Сообщества, которое ничего не дало им взамен?

— Хорошо сказано, господа, – говорит Атлас. — Как видишь, Лисандр, долг, который я возложил на этих Горгон, требовал от них гораздо большего, чем быть простыми солдатами.

— Гораздо больше, – бормочу я. — И все они ладят между собой. Для такого стола Золотых как этот...

— Мы приготовим для тебя такой же, – говорит Атлас и касается моей руки. — Когда мы вернемся домой, это будет нашей первоочередной задачей. А что с Народом, друзья мои? Есть ли у Киншильда мысли? – Мужчины притихли. — Ну же, братья. Мы с юным Луной выслушали ваши мнения обо всех остальных.

От ответа их избавляет доносящийся снаружи рев.

Вольсунг Фа вернулся из Сангрейва, одержав победу, и, судя по всему, привел с собой дракона.

* * *

Мы с Атласом наблюдаем за возвращением Фа с его Киншильдом со ступеней Беседки. Из брюха Пандоры, опутанный огромной сетью, свисает дракон. Его чешуя переливается черным и пурпурным. Крылья почти полупрозрачные. Он тщетно бьется о сеть и издает жалобный вой. Мне кажется, что он взывает к своим хозяевам или детям. Кажется, что он плачет.

Фа спускается со своего флагманского корабля на гигантский плавучий алтарь, на котором лежат закованные в цепи Золотые пленники. Ни один из окровавленных, закованных в цепи ауреев не притягивает взгляд больше, чем король, восседающий на своем троне в черных шипастых доспехах, с нестриженым почетным хвостом и золотой короной. Корона увеличивается с каждой победой: якобы, когда шаманы аскоманов вырывают сигилы из рук пленных Золотых, они переплавляют их на корону, или на его трон, или даже на сам алтарь.

На протяжении всего представления справа от трона Фа стоит фигура – невысокая Черная женщина, одна из немногих женщин, которых я видел у Фа. Атлас сообщает мне, что это и есть объект вопроса, который заставил друзей Фа замолчать: Вольга, биологическая дочь Рагнара Воларуса, недавно доставленная с Марса. Что она должна думать обо всем этом? Интересно.

Любовь Фа к ней очевидна, и я с интересом наблюдаю за ними, пока не замечаю трех Золотых, которых не лишили сигил, как остальных.

Все они женщины – одна старая, другая среднего возраста и одна молодая девушка. Их держат на поводках телохранители Фа. При виде них над Атласом опускается туча. Она усиливается, когда процессия приобретает духовный оттенок, а дракон спускается с Пандоры, чтобы быть зарубленным Фа. Используя свое варварское оружие, огромную пилу, он взбирается на дракона и вырезает его сердце размером с человека. Он поднимает эту массу над головой и бросает ее в костер. Затем дракона разделывают, зажаривают и скармливают храбрецам. Зрелище, говорили они.

* * *

Пока внизу бушует пир, Фа встречает нас в своей каюте на борту Пандоры. Я потрясен переменами в его внешности. Он променял свои доспехи, свиту из аскоманов и ярлов Народа, а также фасад короля варваров на красивое кимоно из пурпурного шелка, повязки и бокал коньяка. Бокал крошечный и был бы уморительным в его огромных руках, если бы не его устрашающий рост и вид.

Неудивительно, что Гриммусы когда-то использовали этого человека в качестве жеребца. Он – вершина генетики Черных. Гигантских размеров, но с упругими мышцами, как у питона-альбиноса. Почти на две головы выше меня, со шрамами невиданных ранее форм. Одна из его рук металлическая, с когтистыми пальцами, на которые он надевает маленькие колпачки. Его челюсть тоже полностью сделана из металла. Страшный ожог забрал один из его глаз, а сам глаз был заменен на технологическую модификацию. Он деликатно ставит коньяк на нефритовый столик.

Он с улыбкой смотрит на Черное лицо Атласа. Его голос – самый глубокий из всех, что я когда-либо слышал.

— Всеотец, ты выглядишь настоящим варваром.

Они смеются и обнимаются. Атлас отстраняется и берет огромную голову мужчины в свои руки.

— Блестящее представление, старый друг. Ты – гордость кохорс нихил. Твои братья и сестра шлют тебе свои наилучшие пожелания. Они очень скучают по тебе и Киншильду. Ты бы слышал, как они тебя скандировали.

— И я скучаю по ним. Больше, чем я могу выразить. Киншильд всегда так заняты, тушат пожары. Гостей чуть меньше миллиона, и ни одной благородной беседы.

Когда они расстаются, то хлопают друг друга по плечам и смеются. Атлас обращает внимание на многочисленные повязки Фа.

— Ты ранен. Тебе нужны какие-нибудь антитоксины?

— Не как на Марсе. Язва Сефи вызывала зуд. Эти раны не тяжелые. Не зря у меня толстая броня. Сангрейв, конечно, разбит, как ты и приказал. Аскоманы грузят остатки населения на транспорты. Через три дня город превратится в могилу.

— Отличная работа. Действительно, отлично. Но, в самом деле, может, ты вынешь это? У тебя безумный голос.

Фа отсоединяет устройство от своего горла и кладет его на стол.

— Ах, так гораздо лучше. С таким баритоном трудно выговаривать слова. – Природный голос военачальника удивительно мягок и чувствителен. Он мошенник. Искусный мошенник. Единственное, что не является обманом, – это его физическая угроза, которую, как мне кажется, усиливает его очевидный ум.

Глаза Фа наконец-то переходят на меня, любопытные и сверкающие умом.

— Твой телохранитель тоже не Черный.

— Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

— Черные не прислоняются к дверным проемам, – отвечает он и кивает мне на плечо, прислоненное к дверной раме. — К неудаче.

Я выпрямляюсь и откладываю это в сторону.

— Я не его телохранитель, во всяком случае. Я – Лисандр ау Луна, – отвечаю я.

— Ты? Правда? – спрашивает Фа, очень заинтригованный. Он с сомнением смотрит на мои протезы Черного, а потом восхищенно смеется. — Так и есть. Ксантус в очередной раз превзошла себя. – Фа кланяется, но не преклоняет колени. — Господин Луна. Для меня большая честь встретить одного из представителей Крови. – Он поднимает бровь на Атласа. — Правильно ли я понимаю, что планы относительно бенефициара этого предприятия изменились? – Он ухмыляется. — Или новый Луна пришел, чтобы изгнать нас, как и предыдущий Луна?

— Прежний, – говорит Атлас. — Нам троим есть что обсудить, но сначала я должен увидеться со своими родственниками.

Я слежу за двумя мужчинами на гауптвахте, пока они не приходят в пустую камеру, где содержится сестра Атласа. Ее обитатель не видит и не слышит нас. Вела – суровый ветеран с еще меньшей харизмой, чем у Ромула, и большим огнем, чем у Атласа. Она лежит на кровати, не шевелясь. — Ты сломал ей позвоночник, – замечает Атлас.

Фа жестом показывает на несколько своих бинтов.

— На мою беду. Боюсь, это был единственный выход. Взять такого воина, как она, живым в завязавшейся схватке... очень сложно.

— Прошу прощения. Диомед должен был быть гарантией. – Атлас смотрит на меня.

— Мы прочесали поле боя и спасательные капсулы так тщательно, как только могли. Мой Киншильд считает, что он, скорее всего, испарился в результате взрыва. По твоей рекомендации я использовал атомику Гриммус, которую ты предоставил. Если бы я знал, что нам придется искать выжившего...

— Я не виню тебя, Вагнар. – Он настаивает на использовании оригинального имени Фа. Знак дружбы. Затем он бросает на меня раздраженный взгляд, чтобы показать Фа, кого он винит.

— Вела подойдет? – спрашивает Фа. — Даже со сломанным позвоночником?

— Подойдет, – говорит Атлас. — Мне нужна ее нервная система, а не позвоночник.

— И для чего именно она тебе нужна? – спрашиваю я.

— Он не знает? – спрашивает Фа.

— Не всё, пока не всё, – говорит Атлас.

— Ты сказал, что будешь полностью прозрачен, – говорю я. — Я присоединился к тебе, ценой своей души. Что, по-твоему, тебе нужно скрывать?

— Что такое душа для атеиста? – спрашивает Атлас у Фа.

Фа издает пукающий звук.

— Газы.

Атлас улыбается и переходит к средней камере. Я собираюсь продолжить разговор, но Атлас опережает мой вопрос.

— Минутку, парень. Скоро все мои карты будут выложены на стол...

Атлас замолкает, когда подходит к камере своей матери. Гея, старая матрона Дома Раа, сломлена. Ее пустые глаза смотрят на серую стену камеры, и она бормочет какую-то фразу, которую я не могу разобрать. Атлас наблюдает за ней несколько мгновений, его эмоции непостижимы.

— Мои племянницы и племянники. Моя мать видела, как это делается?

Фа колеблется.

— Она... собственноручно перерезала им горло, но не смогла заставить себя убить младшую. – Глаза Атласа смягчаются из-за матери. На мгновение ему кажется, что он сейчас заплачет. Вместо этого он обращает внимание на последнюю Золотую пленницу. Девочка, еще не достигшая половой зрелости, с покрасневшими глазами и вытянутым лицом Раа. Талия. Младшая сестра Диомеда.

— Похоже, ты тоже не смог, – говорит Атлас.

— Она похожа на тебя, и она очень сильно меня укусила.

Она действительно похожа на Атласа. Лицо у нее тонкое, глаза узкие и спокойные, в них та же отстраненная скука, которая так часто встречается в выражении лица Атласа.

— Ты не был таким мягким, пока Вольга не присоединилась к нам. Она была там с тобой? – спрашивает Атлас.

Фа морщится. Была.

— Я подумал, что тебе, возможно, нужен торг...

— Разве я когда-нибудь говорил о том, что мне нужно, а что нет, старый друг?

— Тогда я убью девчонку прямо сейчас. – Фа делает движение, чтобы открыть камеру.

— Нет, – говорю я. Атлас поворачивается и приподнимает бровь. Зная, что только доказательство ее полезности пощадит девушку, я колдую из эфира. — Окраина упряма и горда. Многие будут возмущены видеть меня как их правителя, даже если я стану их спасителем. Но если бы я вступил в брак с предком Акари, разве это не смягчило бы пилюлю?

Глаза Атласа сузились.

— Пройдут годы, прежде чем она достигнет совершеннолетия.

— Я думал, ты человек, который планирует будущее. Кажется расточительством обрезать это возможное будущее с нашего дерева, не так ли? Лучше иметь возможность выбора.

— Ты, как никто другой, должен знать об опасностях милосердия, – говорит Атлас. — Пожалуй, больше, чем кто-либо, кроме Дэрроу.

— Разница в том, что я видел, как Дэрроу зарубил Октавию. Талия видела только его. – Я наклоняю голову в сторону Фа.

Атлас мягко улыбается.

— Мы подумаем об этом. – Он отмахивается от Фа. — Идем. У нас есть планы, которые нужно обговорить.

Я задерживаюсь, пока двое мужчин выходят из гауптвахты. Талия старше, чем было мне, когда погибли мои родители. И моложе, чем я был, когда Дэрроу убил Октавию. Это вызывает у меня сочувствие. Если я сохраню ей жизнь, возможно, я верну часть своего долга Диомеду.

Гея – совсем другое дело. Когда я видел ее в последний раз, она прятала свое коварство за личиной дряхлости. Но горе сломило женщину. Она снова и снова шепчет одну и ту же фразу. Ту самую фразу, которую давным-давно варвар прошептал римлянину, объявившему цену капитуляции.

Vae victis. Горе побежденным.

[1] Горе побежденным (лат.)

Тяжелая голова

50. Лисандр. Тяжелая голова

— Так, ты хочешь сказать, что... – Фа замолкает после того, как Атлас рассказывает ему о новом порядке вещей.

— Твое правление продлится всего три недели вместо трех лет, благодаря Лисандру, – поясняет Атлас.

Король сидит за столом напротив нас с Атласом в своей каюте. Я наблюдаю за его огромными руками, особенно за металлической, и жду, что, когда он узнает о сокращении срока своего правления, начнется насилие. Но вместо этого он откидывает голову назад и смеется в полном восторге. Огромная тяжесть сваливается с его плеч, и на глаза наворачиваются слезы. Атлас наклоняется и сжимает его плечо.

— Слава Юпитеру, – говорит Фа.

Он морщится, видя мое удивление, и постукивает металлическим пальцем по своей чудовищной короне.

— Думаешь, мне нравится ее вес, господин Луна? – Он подталкивает ее ко мне. — Поклонение дикарям, обитающим на астероидах? Убийство гражданских лиц Сообщества? Подхалимство среди Народа Дэрроу? Нет. Один день под солнцем с песком между пальцами ног стоит десяти лет на троне. Одно представление «Джулио Чезаре» или «Парсифаля» больше радует мое сердце, чем десять тысяч, воспевающих мое имя. Мне не нужны почести. Я не жажду власти. Позволь мне избавиться от всего этого.

Я ошеломлен.

— Ты ничуть не сердишься? Ты возглавляешь величайшую армию Черных со времен Кутхула. Могущество, о котором народы старой Земли могли только мечтать.

— Война никогда не была моей страстью, только моей профессией, господин. Как только моя служба Сообществу закончится, я уйду на покой и буду коротать дни, хорошо питаясь, посещая оперу, наблюдая за скачками и купаясь в море.

Глаза Фа жаждут этого дня. Я смотрю то на него, то на Атласа.

— Тогда что ты получишь от этого?

— Удовлетворение. Гордость за то, что я выполнил свой долг и помог обеспечить прочное и мирное Сообщество и дальнейший прогресс человечества, – отвечает он. — А для себя – небольшую пенсию.

— Что ты ему пообещал? – спрашиваю я Атласа.

— Меньше, чем ему причитается, и больше, чем он просил, – отвечает Атлас. — Пентхаус на Гиперионе. Приморское убежище на Венере. Ранчо для пегасов в Швейцарии. – При этих словах глаза Фа становятся далекими и мечтательными. — Теломеразный бак, ваятеля, новое имя и двадцать лет мира.

— И дочь, – добавляет Фа.

Атлас морщится.

— И дочь.

— Вольга, – уточняю я.

— Ты бы видел ее, Атлас. Она яркая, умная, смышленая, впитывает всё как губка.

— Она присоединилась к тебе в бою? – спрашивает Атлас.

— Нет, я бы не стал принуждать ее к этому. Не в этом мире убийств. В каком-то смысле она мягкая. Она любит животных. Охота на дракона причинила ей боль. Но скоро у нее будут летающие пони. – Он хмурится. — Сначала она пыталась меня убить, но я ее переубедил. Она видела, как часто ее использовали и как я ничего от нее не требовал. Но она всё же присоединилась к охоте. Именно она поймала их символического зверя. Абраксеса. Заманила его в ловушку. – Он смеется. — Может, она и валькирия, но в ней есть и нотки фрилансера. – Он постукивает свой поврежденный глаз. — Достойный человек. О, Атлас. Думаю, этот Серый был бы одним из твоих любимых ножей.

— Она знает обо мне? – спрашивает Атлас, немного обеспокоенный волнением Фа.

— Нет. Конечно, нет. Она верит в то же, что мы продаем Народу. Что мы делаем это, чтобы создать королевство для Черных. – Он делает паузу. — Я боюсь, что она, в некотором смысле, слишком сильно в это верит.

— А когда она поймет, что это ложь? Потом, когда ты расскажешь ей обо мне?

Фа отмахнулся от вопроса.

— Она – существо городов. Она практична. Она поймет и примет нашу новую жизнь.

— Но действительно ли она поймет? – спрашивает Атлас.

Фа колеблется.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть вещи, которые мы не можем смыть, Вагнар. Как только она поймет, кто ты на самом деле, кому ты на самом деле служишь, она бросит тебя. Особенно если она верит, что у Народа должно быть свое королевство. Ты знаешь, как мне самому тяжело это дается. – Оба молчат, возможно, вспоминая трагедию, постигшую Атласа некоторое время назад. — Единственный способ для нее не обращать внимания на пятна на твоих руках – это чтобы ее собственные руки тоже были запятнаны, – говорит Атлас.

— Пролить кровь в бою? – Фа кажется нерешительным.

— Да... для начала.

Фа опускает взгляд в глубокую задумчивость, прежде чем согласиться с мудростью своего учителя.

— Она будет любить меня больше, когда поймет, чем я пожертвовал, да. Спасибо тебе, старый друг. Ты дал мне много пищи для размышлений.

Устав обсуждать личную жизнь Вагнара, я прочищаю горло.

— Может, тогда обсудим план битвы?

— Справедливо, – говорит Атлас. — План прост. Лисандр, после этой встречи ты сядешь на достаточно потрепанный шаттл Окраины и вместе с Роном и твоими преторианцами отправишься на луну Пасифая. Там ты отправишь сообщение своему флоту о том, что вы выжили в засаде на Калике. Ты прикажешь им двигаться дальше и встретиться с тобой там. После этого вы отправитесь на Ио и вернете себе Подвязку любым способом, который сочтете нужным. Ее щиты всё еще будут опущены, поэтому я рекомендую использовать Железный дождь, чтобы обеспечить максимальную видимость по всему Доминиону.

— А что насчет моего «врага»? – спрашиваю я и смотрю на Фа.

— Вагнар, извини. Фа оставит в основном аскоманов для гарнизона Подвязки, а сам отправится дальше штурмовать другие луны. Истреби этих ублюдков до последнего и спасай граждан, которых найдешь на их кораблях, Лисандр. Первые две волны транспортов уже заражены болезнями и отправляются на Койпер, так что истребление уже предрешено. Как только ты закрепишь за собой Подвязку и разместишь там гарнизон Центра, ты призовешь все оставшиеся силы Окраины объединиться с тобой для финального противостояния с ужасным Вольсунгом Фа. В этом противостоянии, на глазах у твоих благодарных союзников, ты убьешь его и развеешь его флот по ветру.

Я смотрю на Фа.

— Но убью я не тебя.

— Надеюсь, что нет, – говорит он со смехом, а затем более серьезно: — Ты убьешь Вольсунга Фа, но Вагнар Хефга будет уже далеко.

Атлас объясняет:

— Ксантус уже работает над головой, которую, ты сможешь показать Лордам лун. Вагнар сбежит с отборным отрядом – достаточным, чтобы пригодиться нам, если они понадобятся против Аталантии или Республики. Итак, Вагнар, я знаю, что сроки крайне сжаты, но хватит ли тебе трех недель, чтобы захватить все луны Галилея?

Фа обдумывает вопрос, как если бы Атлас спросил о покраске стены.

— Разграбить – нет. Уничтожить – да. Но нам придется прибегнуть к бомбардировке, если ты хочешь такого рода освещения событий.

— Освещения событий? – уточняю я. — Атлас, Калике и Ио – вполне достаточная бойня, чтобы...

— Чтобы смирить цивилизацию, которая меньше чем за поколение отмахнулась от сожжения Реи? – спрашивает Атлас. — Ты сам сказал это, Лисандр. Окраина гордая, упрямая. Они должны испытывать экзистенциальный страх. Европа, Ганимед и Каллисто должны пасть.

— Это сотни миллионов людей.

— Да.

— Это... беспричинно, – говорю я.

— Чем сильнее травма, тем дольше длится мир.

— Нет. Если таков твой план, тогда убей меня и посади Аталантию на трон.

Он оценивает мою решимость. Это блеф. Он знает это. Фа знает это. У меня не будет никаких рычагов воздействия, пока не прибудет мой флот. И всё же Атлас сдается, возможно, он всегда планировал это сделать.

— Очень хорошо. Я не безрассуден. Ты можешь выбрать одну луну. С Ио покончено. Остаются Европа, Ганимед и Каллисто. Кому из них ты предоставишь отсрочку?

— Я рекомендую... – вмешивается Фа.

— Спасибо, Вагнар, но если это единственная власть, которой я сейчас обладаю, полагаю, я доверюсь своему собственному совету, – говорю я.

Он кивает в ответ на мое уважительное замечание о том, что он перегнул палку, и терпеливо ждет. Это вопрос арифметики, поэтому я выбираю самый густонаселенный.

— Ганимед.

— Очень хорошо. Ганимед получит пощаду, – говорит Атлас так быстро, что кажется, будто он знал, что я выберу его, и, возможно, вообще не хотел, чтобы его уничтожали.

Мне становится не по себе.

— Вагнар, ты можешь отправляться на Каллисто, как только твои братья закончат пировать. Европа – после этого, пожалуйста. Сначала разгромим острова, а потом вторгнемся в Глубину.

Фа морщиться.

— Моим храбрецам это не понравится. Богатства находятся на поверхности, а Глубина – смертельная ловушка.

— Тогда подкупи их пиром, зрелищами, – говорит Атлас. — Победи их собственной религией. Скажи, что такова воля их Всеотца. Что угодно. Сожгите все свои капиталы. Это будет их последняя миссия перед нападением Лисандра. Там завелась зараза, которую я хочу искоренить.

— Прошу прощения, трудно забыть, что поддержка армии больше не является приоритетом. Будет сделано. Они любят свои пиры, – говорит Фа.

— И где же ты будешь во время всего этого, Атлас? – спрашиваю я.

— Ну, знаешь, где-то рядом, – отвечает он.

— Атлас, мне только что пришлось выбирать между лунами, которые нужно спасти от уничтожения. Я в деле, разумеется. Если сгоришь ты, сгорю и я. Если ты не впустишь меня в круг доверия сейчас, как мы сможем работать вместе и, как ты выразился, «делать дело»?

Атлас размышляет.

— Справедливо. Я буду на луне под названием Орфей.

— Нет никакой луны под названием Орфей, – говорю я.

— Ни на одной карте, нет. Это неправильная луна диаметром два целых один десятый километр с орбитой, расположенной так близко к Юпитеру и настолько скрытой радиацией и магнитосферой планеты, что немногие сенсорные системы могли бы ее заметить. А если бы и заметили, то их телескопы увидели бы необитаемую скалу, не представляющую особого интереса. Внутри этой скалы находится самое надежное хранилище на всем Илионе. Это хранилище охраняется элитным гарнизоном Рыцарей Тени. Его содержимое настолько позорно для моей семьи, что даже его хранители не знают, что именно они охраняют.

— Но ты знаешь? – спрашиваю я. Я даже никогда не слышал о таком понятии, как Рыцарь Тени. Атлас кивает. — Я умру в неизвестности? Вхожу ли я в твой круг доверия или нет?

— Очень хорошо. Я расскажу тебе то, чего не знает даже Аталантия, потому что, в отличие от нее, ты не будешь брызгать слюной по всему столу. Эта миссия была организована, чтобы лишить Республику ее Черного оружия, наказать Окраину, объединить ее с Центром под властью правителя и истребить аскоманов, да. Но есть и второстепенная цель, которая, возможно, важнее.

— Как ты знаешь, я провел большую часть своей юности в хранилищах твоей бабушки. Там хранится информация, которую ты не найдешь больше нигде. Я был особенно одержим отношениями между Акари и Силениусом. В своих чтениях я нашел истинную причину раскола между основателями нашего Сообщества.

— Семьсот пятьдесят лет назад Акари украл у Силениуса оружие под названием Идми. Идми – это вирус с модульным периодом полураспада, способный поразить любой из четырнадцати Цветов без вторичной передачи остальным. Это оружие, которое положит конец войне и обеспечит повиновение Трону Зари на тысячу лет. Какая планета, какой Цвет осмелится снова поднять оружие, если будет знать, что мы можем уничтожить бунтовщиков одним щелчком пальцев?

Тишина опускается на мое сердце, а в голове возникают образы нетронутых миров и городов, где всё еще светит солнце и дует легкий ветер, но где нет человеческой жизни, где нет смеха. Долгое время я не двигаюсь.

— Идми означает «я пожираю», – говорю я. — В переводе с хеттского, нет?

— Да. Пожирать, поедать, поглощать. Это корень слова «редактировать» во многих языках.

— Редактировать. В смысле, отредактировать Цвет?

— Да, на любой сфере, где он используется.

— Даже Золото?

— Даже Золото.

Я пытаюсь рассмеяться, чтобы развеять шутку. Атлас и Фа не улыбаются. Трудно принять реальность такого оружия. Может показаться, что достаточно просто применить его. Блокада планеты, удаление всех Алых или Черных. Санитария. Чистота. А в руках Атласа – террор, подобного которому еще не было. Но последствия этого невозможно понять до конца. Войны неудобны и дорого обходятся, атомика слишком разрушительна и радиоактивна, чтобы использовать ее без обратной реакции. Это... геноцид в бутылке. Это окутывает мое сердце холодным молчанием, сжимая его.

— Теперь ты понимаешь, почему я не рассказал об этом Аталантии, – говорит Атлас.

Я киваю и поднимаю глаза, недоумевая.

— Почему Раа, твоя семья, украла его, а не уничтожила?

— По той же причине, по которой человечество так и не освободилось от атомики. Боятся, что наступит такой страшный день, когда ее придется использовать. – Атлас разводит руки, словно говоря, что вот он, тот самый день для Окраины. — Вот почему мне нужен был Диомед. Гелиос сказал мне, что открыть хранилище может только Раа со шрамом. К счастью, теперь у меня есть Вела. Предвижу, что это будет самая трудная миссия в моей карьере. У меня нет информации ни об обороне базы, ни о ее гарнизоне. Полагаю, я потеряю много патриотов. Когда я заполучу Идми, я присоединюсь к тебе на Светоносце, Лисандр. Что касается тебя, Вагнар, то, боюсь, мы не увидимся до тех пор, пока не выпьем фессалоникийского красного вина в твоем пентхаусе на Гиперионе.

— Я с нетерпением жду, когда ты станешь моим гостем, – говорит Фа.

— Помехи вокруг Орфея будут сильными. Так что, если у вас остались нерешенные вопросы, сейчас самое время, – говорит Атлас.

У меня есть один.

— Ты убил своих племянниц, племянников, невестку, и я не думаю, что Вела переживет Орфею... так почему же Гея жива?

Фа и Атлас обмениваются забавными взглядами. Фа смеется.

— Действительно, господин Луна. Какой монстр сможет убить собственную мать?

Полуночные земли

51. Дэрроу. Полуночные земли

Мы прибыли на Ио и обнаружили, что там слишком опасно, чтобы рисковать сближением. Три дня мы ждали на орбите Ио под прикрытием слабой системы колец и магнитосферы Юпитера, пока внизу бушевали штормы размером с Землю. Мы кружили вокруг Юпитера в соответствии с орбитой Ио, наблюдая за потоками транспортных кораблей, пока Пандора и три дредноута Народа вместе с его большей частью флота не скрылись за луной в направлении Каллисто. Когда они исчезли за изгибом Юпитера, я сказал Кассию, что пришло время приближаться.

Виргиния всегда считала странным извращением, что многие луны Юпитера были названы в честь женщин или богинь, которых Зевс изнасиловал, а затем удостоил высшей пытки – вечное пребывание под его пристальным взглядом. Судя по тому, что я видел во время нашего путешествия по внутреннему Илиону, Фа был не более добр к лунам, чем Зевс к своим завоеваниям.

Ио одиноко плывет под нами, превратившись в руины.

Ее оборона разрушена. Города разрушены, их дым поднимается вверх, чтобы присоединиться к столбам, вырывающимся из четырехсот вулканов Ио. Похоже, только экватор был избавлен от гнева Фа. И не зря. Непрерывный пояс зеленого и золотого пульсирует жизнью на фоне адского пейзажа, изрезанного вулканами и пустынными, замерзшими серными пустошами.

Подвязка Деметры.

Хлебница Окраины. Инфраструктура, столь же важная, а может, и более важная, чем верфи Ганимеда, которые я уничтожил двенадцать лет назад. Не весь флот Фа улетел. Сотни странных боевых кораблей, которые могут быть только аскоманского производства, собираются над Подвязкой вместе с караванами космодесантников.

Я не могу не быть впечатлен. Из четырех лун Галилея – Европы, Ио, Каллисто и Ганимеда – Фа первым захватил самую твердую и внутреннюю луну. Именно так я бы и поступил: завоевал космическое господство, разгромив флот Раа, уничтожил их лунные базы обороны, а затем захватил Подвязку, чтобы взять всю их цивилизацию за горло. Теперь, когда это сделал другой лидер, жестокость, которой требовал этот поступок, кажется грехом против человечества. Последствия потери Подвязки выйдут далеко за пределы Илиона и затронут цивилизацию Окраины вплоть до Плутона.

Всё больше и больше Фа кажется моей тенью, той темной частью меня самого, которая знает, что кратчайший путь часто лежит через безжалостное применение жестокости.

На этот раз даже Севро не смеется. Отсутствие радости у Ауры, когда мы увидели разрушения вокруг Калике, объяснялось тем, что она боялась именно этого. Она была права, и Севро был прав, беспокоясь о том, что Афины и ее легендарных кораблей может больше не существовать. Но мы проделали этот путь не для того, чтобы теперь повернуть назад. Нам нужно связаться с Афиной, и единственный способ сделать это – зажечь омега-факел Ауры в Сангрейве.

Ио размером примерно с Луну и подвержена приливам. Одна сторона всегда обращена к Юпитеру. Луна находится в постоянном перетягивании каната между гравитацией Юпитера и других лун Галилея. Это создает тектонические движения, поэтому Ио постоянно истекает огнем из своего сердца. Шлейфы некоторых из ее вулканов извергаются в космос на расстояние до пятисот километров. Используя один из них для маскировки входа на луну, мы проскальзываем через патрули аскоманов и спускаемся к южному полюсу.

Я крайне опасаюсь подвергать Архимед риску, приближаясь к Сангрейву напрямую. Ракеты класса «земля-воздух» – либо партизан Раа, либо сил Фа, всё еще находящихся на луне, – представляют для корабля не меньшую опасность, чем вражеские истребители или большие корабли. Поэтому я приказал Кассию расположиться в нескольких сотнях километров к юго-востоку от города, в вулканической гряде на краю антиджовианских пустошей Нарамура. Надеюсь, извержения и вулканическая активность скроют наш корабль. Пока Кассий остается с Лирией, Аурой и нашим немым пленником Диомедом, я отправляюсь в грузовой отсек, чтобы снарядиться и сойти на берег. В коридоре мимо меня проходит Аура и бросает мне резинку для волос.

— Это был долгий путь со времен Марчера, – говорит она, пока я завязываю волосы. — Будь осторожен.

Я ударяюсь с ней кулаками и спускаюсь в грузовой отсек.

Севро ждет там, уже одетый. Я не знал, придет ли он, но, похоже, он все-таки решил вмешаться. Я киваю ему, и он помогает мне облачиться в доспехи богоубийцы.

Я пропускаю светскую беседу и показываю ему наш маршрут.

— Прямой путь ведет нас через заросли гор и вулканов. Там может скрываться что угодно, и мы не можем позволить себе быть сбитыми. Если наши запасы кислорода закончатся, диоксид серы в разреженном воздухе Ио вступит в реакцию с водой в наших легких и образует сильную кислоту. Поэтому мы направимся на запад, к Развалинам Каррака, а затем свернем к городу на стыке гор и пустоши. Здесь, к югу от Даркфолла. Жалобы? – Он качает головой. — Ты лучший на гравиботах. Я предлагаю чередоваться полетами-прыжками, но ты мастер по полетам. Я возьму на себя твою инициативу. Берешь руль. Ботинки в порядке. Давай сделаем это[1].

Трап опускается, и мы выходим в полумрак.

Мы с Севро летим от скудного солнечного света над равнинами, окрашенными в желтые, красные, черные, зеленые и белые оттенки, к полуночным землям, где в небе висит Юпитер, величественный, мятежный и огромный. С поверхности луны Юпитер занимает дугу в 19,5 градуса и, кажется, в тридцать девять раз больше видимого диаметра Луны с поверхности Земли. Даже многочисленные горы Ио, некоторые из которых поднимаются выше земного Эвереста, кажутся маленькими по сравнению с ними.

Мы пробираемся сквозь зубцы горных перевалов, над обширными серными равнинами, изрыгающими потоки лавы, пока луна не погрузится в тень Юпитера. Небесное явление, при котором Юпитер полностью закрывает Ио от солнца, происходит каждые сорок два часа. Температура поверхности падает настолько низко, что вся сера на луне превращается в иней. Ионийцы называют это явление нивальной ночью[2].

Темнота становится стигийской, нарушаемой лишь свечением вулканов, пульсацией расплавленных силикатных лавовых озер и миганием огней высотных патрулей аскоманов. Если Окраина и оказывает сопротивление аскоманам, то мы не видим никаких признаков этого, и это к лучшему. Пылеходцы, Черные, аскоманы – вот мои страхи в порядке убывания.

Мы чередуем бег с полетом на малой высоте с прыжками в гравиботах. Мы останавливаемся через случайные промежутки времени, и Севро вглядывается в черноту гор или пелену вулканических шлейфов, словно в них скрываются легионы. В моей армии нет лучшего разведчика, чем Севро, за исключением нескольких парней Валдира, но мы – жители теплых земель, мягкого мира, и я чувствую даже страх Севро.

Через час пути на запад мы достигли Развалин Каррака. Над этой бесплодной равниной в небе копошатся странные щупальца света. Это заряженные частицы, стекающие с Юпитера и образующие полярные сияния. Они окрашивают застывшие кристаллы серы в мутирующие оттенки фиолетового, лазурного и зеленого.

Дерзкие юные Синие, называемые «воздушными танцорами», из Даркфолла и Найтморна управляли этими полярными сияниями с помощью самодельных дедалийских крыльев. У Золотых слишком тяжелые кости для такого вида спорта. Сегодня в небе Синие не танцуют. Я вслух спрашиваю Севро, будет ли здесь танцевать кто-нибудь из Синих снова.

Он не отвечает, да и ему всё равно. За восемь дней, прошедших после стычки с Кассием, Севро почти не было видно, он предпочитал ночевать в машинном цехе или в спасательной капсуле и принимать пищу в одиночестве. Я надеялся начать всё сначала после того, как он рассказал о своем горе по Улиссу. Возможно, я был слишком строг к нему. Или я был слишком оптимистичен, но даже если он замолчал, он больше не разрывает команду на части.

Однако он комментирует доспехи Квика, а это уже кое-что.

— Жаль, что у нас не было этого десять лет назад, – говорит он о новом снаряжении.

Я не могу не согласиться. Снаряжение легкое, быстрое, незаметное без ущерба для мощности, а обновленный генератор может работать в костюме несколько дней. У него есть три режима энергопотребления. Типично для Квика, все они имеют дурацкие названия. «Рептилия» – для скрытности. «Люпин» – для обычного использования. И «Титан» – для убийства богов, видимо. Мы отважились попробовать только режим рептилии. Если здесь наши силы иссякнут, мы умрем.

Севро становится всё мрачнее, когда мы пролетаем город Даркфолл.

В отличие от многих лун с большой массой, Ио никогда не была терраформирована. Луна и ее воздух по-прежнему враждебны для жизни. Жизнь смогла упорно выживать здесь только под поверхностью луны или под куполами. Купола, которые когда-то хранили драгоценный кислород и укрывали жителей Даркфолла от радиационной бомбардировки Юпитера, теперь разрушены. Город, некогда славившийся своими ораторами, сопранистами[3] и философией, лежит тихий и холодный, пока мы пролетаем мимо. Как будто их стойких жителей съела сама тьма. Я думаю о транспортных кораблях, которые как мы видели покидали Ио, и теперь мы знаем, какой груз они везли.

Мужчины, женщины, дети, направлявшиеся в какой-то холодный астероидный город далеко за пределами цивилизации. Страшно представить, что их там ждет. Даже на Ликосе в шахты проникали слабые лучики надежды – шепот об Аресе, лучи солнечного света. Боюсь, пленники Ио не получат такого вдохновения. У меня в груди всё сжимается при мысли об их судьбе.

Если они действительно мои враги, то почему мне хочется плакать?

[1] Ориг.: “You’re better in boots. I suggest fly-hopper interchange, but you’re flight master. I’ll take your lead. Helm up. Boots prime. Let’s do it.”

[2] Ориг. nivalnight

[3] Сопранисты – певцы-кастраты, в XVI-XVIII веках исполнявшие верхние голоса в хорах католической церкви.

Сангрейв

52. Дэрроу. Сангрейв

— Чертов Беллона. Что он делает? Их там трое, – говорит Севро со своего места на гребне холма позади меня. В режиме рептилии наша броня холодная и обладает адаптивным камуфляжем. Севро трудно разглядеть ни в одном из моих окулярных фильтров.

С нашей позиции к югу от Сангрейва он наблюдает за приближением с юга. Я наблюдаю за северо-западом. Там нет жизни. Черные пришли и ушли. История Сангрейва, похоже, ничем не отличается от той, что мы видели повсюду на нашем пути. Смерть. Тьма. Тишина. Единственное отличие – кладбище боевых машин, раскинувшееся перед городом. Сангрейв пал не без боя. Мы проверили машины и обнаружили внутри замороженных Синих и Зеленых – а вовсе не Черных. На шеях у них были шрамы от болевых ошейников. Но, похоже, враг перерабатывает и забрал ошейники с их трупов.

— Трое, – рассеянно говорю я. — Должны быть только Кассий и Аура.

— Трое.

Я хмурюсь. Мороз потрескивает под моими гравиботами, когда я сползаю со своего поста, а затем прыгаю на тридцать метров, чтобы присоединиться к нему в тени. Он прижался к краю темной скалы, как горгулья.

— Лирия? – спрашиваю я. — Она не должна была покидать корабль с таким сотрясением.

— Это не Алая. Это Раа.

Я делаю паузу.

— Он привел Диомеда?

— Если только Лирия не набрала за ночь сотню килограммов. Беллона вне миссии. Он всё еще мастурбирует на свою честь. Может, тебе стоит предложить ему шлюз?

— Дай мне поговорить с ним на этот раз.

— Всё решено, – говорит он.

— Что ты имеешь в виду?

— Не твое дело.

— Продолжай наблюдение. – Я спускаюсь с нашей позиции и встречаю Кассия у подножия горы. Кристаллы серы звенят, когда он опускается на своих гравиботах. Его собственный костюм богоубийцы видоизменяется в зависимости от изменения освещения. Нивальная ночь на исходе, и кромешная тьма медленно превращается в кузнечный горн, иногда возникающий из-за преломления света лунного вулкана в воздухе, насыщенном частицами. Я ожидаю, что он начнет лепетать о доспехах. Но вместо этого голос Кассия напоминает голос человека, присутствующего на похоронах.

— Эти бедные люди. Я никогда не видел ничего подобного.

— Увидишь снова, если Аталантия возьмет Марс, – отвечаю я. Возможно, это слишком банально. — Ты привел Диомеда.

— Да. Не может быть, чтобы бы только вы с Севро каждый раз составляли план. Я больше, чем просто симпатичное личико и отличный пилот. Раа должен это увидеть, Дэрроу. Он заслуживает этого. Я знаю, ты считаешь его своим врагом. Но когда-то я тоже был им. – Я киваю, размышляя. — Неужели я был так неправ, когда взял его? Не хотел, чтобы его пытали? Я знаю, что пропустил войну, но, может, это и к лучшему. Вы с Севро ввязались в драку, из которой не можете выбраться.

— Может быть, – предлагаю я ему. — Но ты должен был спросить, Кассий.

— О, как Севро просил пытать его?

Вот тебе и мой авторитет. Неужели управлять миллионной армией легче, чем двумя моими лучшими друзьями? Я хмурюсь. Кассий – лучший друг? Странно, но мне так комфортно от этой мысли.

Гравибайк Ауры со стоном останавливается позади Кассия. Диомед возвышается позади Ауры на втором сиденье байка. Даже с учетом того, что ее стройные линии скрыты массой импульсной брони, она похожа на ребенка, сидящего перед големом. На нем нет брони, одет в облегающий эво-скафандр. Его лицо скрыто за сумрачным козырьком. Его руки закреплены за спиной на байке.

— Твоя идея? – спрашиваю я Ауру о Диомеде, когда она присоединяется к нам. Очевидно, что у нее глубокая эмоциональная связь с этим человеком. Она призналась мне в этом после драки Севро и Кассия.

— Нет. Это всё Кассий, – говорит Аура. — Хотя Диомед и был одним из моих хозяев, ты, кажется, забыл, что я решила покинуть его. Я предательница по отношению к нему, и не только в этом. Он не разговаривал со мной. Только с Кассием. Я сказала, что мы должны следовать твоим приказам, Дэрроу. Может, Диомед и не умеет лгать, но Кассий даже не представляет, насколько он опасен.

Кассий настаивает на своем.

— У Диомеда здесь были родственники, Дэрроу. Если ты позволишь ему разыскать их, он согласится дать тебе свое слово.

— Аура, ты знаешь его лучше всех. Выполнит ли он свое условие? – спрашиваю я. — Я знаю, что ты на нашей стороне, Аура. Обещаю, что не буду считать твое мнение скомпрометированным.

— Он мягкий, чувствительный человек... – Мы с Кассием смотрим на громадного зверя, прикованного к байку. Его список военных подвигов поет совсем другую мелодию. — Он также справедлив, добр и благороден. Но я никогда не видела его на войне. И он никогда не видел, как разрушают его дом. Я не могу сказать, что он сделает или не сделает. Особенно если он решит, что в этом замешан ты.

— Я?

— Раа считали тебя серьезной угрозой, Ганнибалом нового времени. Теперь многие из твоих старых храбрецов здесь.

Я вздрагиваю от этого.

— Он сохранил мне жизнь, Дэрроу, – говорит Кассий. — Я ему не нравлюсь. Он сделал это, потому что я сражался с честью.

— Да. Но я – не ты, – говорю я. — Я, безусловно, главная военная цель. И ты постоянно забываешь: у Золотых правила для Золотых отличаются от правил для Алых.

— Дэрроу, оглянись вокруг. Окраина вышла из войны против Марса, – говорит Кассий. — Это хуже, чем всё, что ты когда-либо делал. Если мы покажем ему это... Ну, мы могли бы сделать что-нибудь похуже, чем иметь здесь полезного Раа.

Кассий действительно пытается быть рыцарем морали. Если бы только миру было не всё равно. И все же я поддаюсь искушению. Пытки на него не подействовали, так что, возможно, это путь к пониманию Калике, а может, и к чему-то большему. Аура говорит:

— Я знаю Диомеда тринадцать лет. Ты знал его отца Ромула, да? – Ее шлем без выражения смотрит на меня, но ее лицо отображается на моем дисплее, запечатленное камерами в ее шлеме.

— Гораздо лучше я знаю его дядю, – говорю я.

— Диомед мог бы быть таким же, как его дядя, – всегда говорил его отец. Но Диомед хочет быть как его отец. Его мать, Дидона, возглавляла армаду Дракона. Скорее всего, она мертва. Его родня была в Сангрейве... Нарушить его честь, его честное слово, было бы высшим бесчестием по отношению к мертвым. А он любил их больше всего на свете.

Севро, видимо, надоело подслушивать, он спрыгивает с уступа и приземляется на байк прямо перед Диомедом. На мгновение он приседает на корточки, затем прыгает обратно к нам и приземляется в шквале серы.

— Сказал, что даст свое честное слово. Давайте не будем терять время.

— Ты уверен? – спрашиваю я.

— Он в скафандре. А я в этом. Он бесполезен, он – похлебка[1].

Я киваю Кассию, чтобы он отстегнул Диомеда с байка. Аура начинает показывать мне на карте, где находится доступ к семейным туннелям. Я останавливаю ее на полуслове. Она еще не видела сам Сангрейв.

— Нам не придется пользоваться семейными туннелями, – говорю я. — Парадная дверь распахнута настежь.

* * *

Когда-то Сангрейв был городом, вызывавшим благоговейный трепет. Столетия назад Акари ау Раа вырезал драконов в горном хребте, на котором расположены верхние уровни города. Он делал это с помощью орбитальных лазеров, пока его Алые не начали зарываться в саму луну. Город поднялся из замерзшей пустыни как доказательство изобретательности, величия и решимости Дома Раа, и он простирался под пустыней, всё глубже и глубже, как свидетельство векового процветания, за которым наблюдали предки Акари. Подобно айсбергу, большая его часть лежит под поверхностью невидимой. Даже сейчас, упавший, темный, с разбитыми статуями драконов и радиацией, вытекающей из их разбитых тел, как кровь, я чувствую себя ничтожным в его тени, и еще меньшим в тени достижений Фа.

Многие считали Сангрейв неприступным. Я знаю, что так и было.

Расположенная внутри и под горой, цитадель Раа питалась от приливного тепла самой луны и была соединена туннелями с подземными оранжереями. Даже с полусотенным гарнизоном она могла поддерживать щиты против орбитальных бомбардировок и кормить своих людей годами, а природные особенности и многоярусные оборонительные укрепления делали ее практически неуязвимой для наземного нападения. Предположительно.

Чтобы разведать все входы в горный город, потребовалось бы несколько дней, но у нас нет времени. Кроме того, ничто, кроме нашего отряда, не движется по склону, обращенному к югу. Ни у главного пролома, ни среди рухнувших башен или искореженных орудийных батарей, ни даже внизу, где серные отходы встречаются с огромными и неповрежденными наземными воротами в гору.

Войти в город через пролом – ровный туннель шириной сорок метров, заваленный разбитыми боевыми машинами и замерзшими защитниками, – всё равно что спуститься в некрополь. Они погибли во многих местах, защитники Сангрейва. В коридорах, в огромных гротах, некогда богатых растительностью. В бункерах, защищавших мирных жителей, на трамвайных путях и широких проспектах под огромными куполообразными потолками, сияющими лучезарной фауной и водопадами, текущими из подземных рек.

Сначала погибли городские фаланги в своих серо-голубых доспехах, затем вспомогательные войска в серо-голубых ливреях, а потом и горожане в простых хлопковых или шерстяных одеяниях иерархии. Иногда тела сложены в кучу на общественных агорах[2]. Иногда прикреплены к стенам над пустыми бутылками из-под спиртного. В основном они лежат там, где умерли, – убегая, в укрытии опорных пунктов или в попытке устоять против прилива.

Импульсные поля, создающие атмосферу в городе, в основном не повреждены, чем глубже мы проникаем в город. Мы снимаем шлемы. Воздух пригоден для дыхания, холодный и густой, с ядовито-сладким запахом смерти. Севро разведывает обстановку, и мы достигаем Хребта, не встретив ни одного живого существа. Обычно встречаются падальщики.

Достаточно широкая, чтобы по ней могла пройти сотня человек, Хребет представляет собой грандиозную каменную лестницу, соединяющую уровни подземного города. Арка из черного камня, высеченная сценами из истории семьи Раа, была украшена новым и отвратительным украшением: разлагающейся головой гигантского дракона. Я чувствую ее зловоние даже с пола.

Севро подплывает к голове и осматривает ее. Она достаточно велика, чтобы в ее пасти поместились четыре человека ростом с Севро.

— Абраксес, – бормочет Аура и оглядывается на Диомеда. Мы не сняли с него шлем и не развязали его, поэтому выражение его лица скрыто. — Символический зверь стада Раа. Это был дракон его деда.

— Интересно, где тело, – говорит Севро, возвращаясь после осмотра.

— В Подвязке? – предлагаю я.

Он хмыкает.

— Думаешь, они его съели?

— В этом был бы смысл, не так ли? – говорю я.

— Подожди, зачем им его есть? – спрашивает Кассий.

— Старый религиозный обряд. Их способ поглотить силу побежденного врага. В свое время такое случалось в межплеменных войнах на полюсах Марса. Фа съел сердце Сефи, если верить сводкам. Похоже, он возродил эту практику.

Мы идем дальше. Защитники оказали последний отпор всего на несколько уровней ниже по Хребту – Серые, Зеленые, Оранжевые, Алые, Бурые. Их трупы лежат вместе, равные если не в жизни, то в смерти. Я чувствую себя беззащитным, видя эти тела, скрученные вместе. Так много проблем, которые я создал, потому что ставил одни жизни выше других. Центр выше Окраины. Людей Марса выше людей Меркурия. Видя, что Фа сделал с Ио, видя мертвых жителей города, которых я планировал однажды «освободить», я испытываю чувство вины и ужас в равной степени. Но есть и кое-то еще: желание исправить эти ошибки.

Я знаю, что это глупость. У меня больше нет моей армии, а Народ отказались от мечты Эо и Рагнара, и я знаю, что во многом это моя вина.

Напрасно думать, что я могу что-то сделать здесь, но мой взгляд блуждает по Диомеду, и мне интересно, о чем он думает за этим шлемом.

Никто не жалеет, что покинул Хребет и перешел на уровень променада. Когда мы достигаем пешеходной развязки, где разделяются туннели к правительственному кварталу и рынку, я сообщаю своим спутникам, что мы расходимся.

— Севро, отправляйтесь на рынок вместе с Аурой и Кассием и зажгите омега-факел. – Я колеблюсь. — У меня есть дела с Диомедом.

Севро даже не останавливается. Он продолжает идти к рынку.

— Ты уверен, что не хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спрашивает Кассий.

— Нет. Мне нужно, чтобы вы работали вместе. Сможете? – спрашиваю я.

Он смотрит вслед Севро.

— Может быть. Он оставил мне бутылку лунной воли[3].

— А?

— Думаю, он делал ее в механическом цехе. Лирия может поручиться. Это приличная вещь.

— У нее травма головы, Кассий.

— Она выпила только глоток! Думаю, это была оливковая ветвь.

Аура и Кассий следуют за Севро по туннелю в сторону рынка, оставляя меня наедине с Диомедом. Он не такой высокий, как я, но шире в плечах, и я помню шрамы на его теле и мозоли на руках. Я осторожно подхожу к нему и думаю, не поступаю ли я глупо, пытаясь искупить свой грех перед отцом, общаясь с сыном. И всё же я снимаю с него шлем. Его грива темных волос рассыпается. Когда я вижу его глаза, я чувствую его бездонную печаль. Они покраснели от слез и паники, как у ребенка. Я представлял себе стойкого воина под шлемом. Вместо этого я вижу человека, чей мир разрушен, а дом наполнен призраками.

Мне не нужно изображать сочувствие в своем голосе.

— Диомед, я сожалею о твоей потере. Мне сказали, что у тебя здесь были родственники. – Он не отвечает. — Ты дал свое слово Кассию, но мне нужно, чтобы ты посмотрел мне в глаза и дал его мне. Если ты это сделаешь, мы сможем вместе поискать твоих родственников.

Он смотрит мне в глаза, как будто я говорю на иностранном языке. Затем он моргает, понимая, и торжественно кивает мне. Я жестом велю ему повернуться. Его ноги шаркают, и я расстегиваю наручники.

[1] Ориг. He slags around, he’s chowder.

[2] Агора (от греческого «ἀγορά» — «площадь») — рыночная площадь в древнегреческих полисах, являвшаяся местом общегражданских (народных) собраний.

[3] Ориг. moonswill

Каменные глаза

53. Дэрроу. Каменные глаза

Уверен, когда-то семейный комплекс Раа был местом скромной красоты. Оскверненый – слишком слабое слово, чтобы описать то, что сделали с ним войска Фа. В гроте у входа разлагаются тела. Подземный источник, протекающий по всему дому, мутный и пахнет гнилью. Извилистые залы, некогда расписанные изображениями басен и историй, изуродованы проклятиями и фаллосами, выведенными кровью. Я вздыхаю с облегчением, увидев, что язык не является ни нагальским, ни общим. Аскоманы разграбили это место.

Зная, что ждет Диомеда, я позволяю ему самостоятельно обыскать дом в поисках своих родственников. Свобода – это еще и лакмусовая бумажка для проверки чести человека. Пока он ищет, я осматриваю тела пятерых рыцарей, пытавшихся оказать последний отпор. Их кости сломаны, а тела покрыты колотыми ранами. Я беру образцы плоти вокруг этих ран, чтобы отнести их на Архи и сравнить с ядом, который мы нашли в тех шипах, извлеченных из рук Диомеда.

Затем я жду в гроте.

Мне становится дурно при виде тел, заполняющих ручей. Неужели двенадцать лет назад я сидел с Ромулом в его саду на Развалинах Каррака? Помню, меня забавляла его дочь Серафина, и я гадал, что ждет ее в будущем. Я пытаюсь представить, как она уходит на войну. Всё, что я вижу, – это маленькая девочка, запечатанная в звездном панцире. Она погибла на Калике? Здесь? На Фобосе? В начале войны?

Я чувствую себя старым, еще более старым, когда слышу стон Диомеда, доносящийся по коридорам. В нем я слышу горе, которое, как я боюсь, однажды испытаю сам. Как в тот день я буду вспоминать этот момент сейчас и задаваться вопросом, что я мог бы сделать по-другому, чтобы избежать гибели своих близких.

Я жажду отвлечься от своих эмоций, но время, проведенное с «Путем», закрепляет меня в моем собственном теле. Выдох, затем вдох. Обрети себя, чтобы снова потерять. Повторяю эту мантру до тех пор, пока не чувствую только дыхание в легких, прохладный воздух пещеры на своей коже, тяжесть доспехов на плечах, далекий ветер Марса в глубине шахты.

Когда я обретаю свой центр, я наблюдаю по штурвалу Севро, как он и Аура выходят на рынок, чтобы найти парфюмерную лавку. Они захватывают магазин – каменное здание, вырезанное в форме капли, – и, перешагивая через разбитые флаконы, пробираются в заднюю часть, где Аура укалывает палец иглой, спрятанной в стене. Камень дрожит, и открывая скрытую станцию дальней связи. Ее омега-факел. Она отправляет сообщение, и все трое устраиваются поудобнее в ожидании ответа.

Когда я думаю, что у Диомеда было достаточно времени для скорби, я ищу его. Я нахожу его стоящим на коленях в святилище предков Раа. Лица его умерших предков высечены на холодном черном камне вестибюля. Их сотни. Многие были разбиты или расплавлены энергетическим оружием.

Вода из трещины в камне высоко вверху капает на плечи Диомеда. Он сгорбился над двумя обезглавленными телами. Ребенок и, похоже, подросток. Я сочувствую этому мужчине. Из уважения я храню молчание и сажусь на скамью в углублении. Каменные глаза его предка смотрят на него с меньшей жалостью, чем я. Со временем я спрашиваю:

— Кем они были?

Диомед опускает руки, изнемогая от горя.

— Мои братья, Марий и Палерон.

— Это вся твоя родня? – спрашиваю я.

— Что?

— Это были все твои родственники, которых ты надеялся найти здесь? – снова спрашиваю я.

— Моя сестра Талия. Я не смог ее найти. Ни мою бабушку Гею, ни мою тетю Велу.

— Уверен, что здесь есть бункеры? – Он кивает. — Может, поищем их там? – Он даже не выглядит так, будто может стоять. — Если ты дашь мне координаты, я мог бы попросить Кассия поискать. – На мгновение я не уверен, что он меня услышал. Затем он снова кивает. Я вызываю Кассия, и Диомед безжизненным голосом сообщает ему бункеры, где могут находиться остальные члены его семьи. Севро не жалуется, ему ничего остается, кроме как ждать вместе с Аурой в парфюмерной лавке, пока Афина ответит на наше сообщение. Диомед кивает в знак благодарности, когда Кассий отправляется в путь.

— Мне жаль, – говорю я.

— Это ты сделал? – задается он.

— Нет.

— Что ты знаешь о тех, кто это сделал? – спрашивает он.

— Вольсунг Фа, Черный военачальник, который, похоже, объединил аскоманов, выманил у нас Народ после убийства Сефи на Марсе, а теперь держит Илион в своих руках. – Я делаю паузу, затем спрашиваю: — Ты можешь что-нибудь рассказать мне о нем?

Диомед игнорирует вопрос, вместо этого спрашивая:

— Почему ты не убил меня?

— А должен был?

— Мы на войне. Цель войны – убивать своих врагов.

— Я думал, что Раа должны знать лучше, – говорю я. — Ты ошибаешься по обоим пунктам. Будь я твоим врагом, я бы праздновал это нападение на Доминион, поскольку оно укрепляет сопротивление Марса Золотым Центра. Я бы оставил тебя блуждать во тьме или приставил бы к твоей голове импульсную перчатку и отправил бы тебя к Акари в Пустоту. Проблема в том, что я не считаю геноцид приемлемым, и у меня растет вендетта против того, кто его осуществил. Этот Фа.

— Как еще? – спрашивает он, заставая меня врасплох.

— Прости?

— Ты сказал, что я ошибаюсь по обоим пунктам относительно войны. Как еще я ошибаюсь, по твоему мнению?

— Смысл войны не в том, чтобы убивать своих врагов, а в том, чтобы прийти к приемлемому миру, потеряв при этом как можно меньше людей.

Глаза Диомеда сужаются. Он ничего не говорит, и я воспринимаю его молчание как сигнал к продолжению.

— Я буду откровенен. Через несколько недель Вольсунг Фа будет владеть всеми лунами Илиона. Ты не сможешь его остановить. Армии твоей семьи больше нет. Флота твоей семьи больше нет. Ио пала. Это была самая сильная оборонительная луна Илиона. Европа, Каллисто, Ганимед – все они падут одна за другой. Ты не сможешь их защитить. Хуже того, у Фа есть Подвязка. Это значит, что он может вести войну со всей Окраиной, даже не покидая Илион.

— Мы вернем ее обратно, – стоически говорит он.

— Может быть, у Доминиона останется достаточно сил, чтобы вернуть Подвязку – если флоты Урана, Нептуна и Сатурна объединятся с Теневой армадой, где бы она ни находилась. Возможно. Но им потребуется время, чтобы добраться сюда. А если Фа решит, что проиграл, что помешает ему уничтожить вашу способность выращивать продукты, просто из вредности? Вы не сможете исправить это сами. – Я наклоняюсь к нему, как Серебряный, передающий письмо о взыскании долга. — Но, возможно, в конце концов, вы не одиноки.

Диомед разражается лающим смехом, который эхом разносится по вестибюлю.

— Мне говорили, что ты плут. Моя мать была права. Ты перечисляешь мои беды, как будто у тебя нет своих собственных. На твой дом напали. Мы разбили твою жену на Фобосе, и даже сейчас Аталантия готовится к Дождю на Марсе. Ты прибыл в Илион не для того, чтобы всё исправить. Ты прибыл за кораблями, людьми или за тем и другим. Но за кем? Держу пари, за Народом. Пытаешься вернуть их в лоно, не так ли?

— Да, я прибыл и за кораблями, и за истребителями. Но ты ошибаешься насчет источника. Я здесь по завещанию нашей общей знакомой, Афины.

При этих словах брови Диомеда взлетели вверх, а затем сошлись в борозду. Если он до сих пор не догадывался, что Аура – Дочь, то теперь знает.

— Вполне логично, что террористы из Центра ищут тех, кто из Окраины. Интересно, какую помощь может предложить тебе Афина и ее группа, чтобы ты проделал такой путь?

— Учитывая, что среди твоих родственников есть те, кто из Крипеи, я уверен, что ты знаешь о различных пропавших кораблях Доминиона за последние тридцать лет. – Диомед никак не реагирует, так что я полагаю, что нахожусь на верном пути. — Это правда, что Окраина огромна, и ваши игрушки могут затеряться во тьме за пределами судоходных путей. Но на вашем месте я бы больше беспокоился о том, кто найдет эти потерянные игрушки.

— Тогда корабли. Как ты думаешь, сколько их?

— Достаточно, – блефую я. Ему виднее, чем мне. Но Афина не просто крала корабли. Она сказала, что они их еще и строят. По правде говоря, я понятия не имею ни о размерах, ни о качестве обещанного флота. — Достаточно, чтобы мы могли помочь переломить ход событий против Фа. Спасти Окраину от голодной смерти поколений. В наших общих интересах сделать это, и как можно скорее.

— Ты пытаешься стать посредником в заключении сделки между двумя сторонами, ни одна из которых не хочет ее заключать с самого начала. – Он морщит лоб. — Она террористка. Она назвала бы меня работорговцем, хотя я им не являюсь.

— А Аура назвала бы тебя работорговцем? – спрашиваю я.

Он замолкает.

— Она знает, что я никогда не думал о ней как о рабыне.

Его тон говорит сам за себя. Я чуть не смеюсь. Неужели я единственный, кто не влюблен в эту женщину?

— Может, ты и не работорговец, как те, кто из Центра, но у тебя в доме были Розовые. Не так ли? Был ли у них выбор своего призвания? Может, расспросить Ауру о ее жизни? – Он ничего не говорит.

— Послушай, Диомед. Ты прав, что я пытаюсь стать посредником в заключении сделки между противниками, но это лишь потому, что я считаю, что всем нам угрожает более серьезный противник.

— И какую же угрозу Вольсунг Фа представляет для Республики?

Мой интерком трещит.

— Упырь-1, мы получили подтверждение от Афины. Мы должны ждать дальнейших указаний, – говорит Севро.

У меня замирает сердце.

— Ты хочешь сказать, что она еще жива? – спрашиваю я.

— Похоже на то. Аура думает, что у нее всё еще есть активы на Ио. Мы должны ждать дальнейших указаний.

— Доложите, когда получите их.

— Зарегистрировано.

Связь отключается. Я вздыхаю с облегчением. Диомед всё еще смотрит на меня.

— На чем мы остановились? – вспоминаю я.

— Какую угрозу Вольсунг Фа представляет для Республики? – повторяет он.

— Никакую, – отвечаю я. — Он уже причинил нам вред. Но сущность, дергающая его за ниточки, очень даже представляет угрозу. За этим военачальником что-то или кто-то стоит. Такого врага всегда нужно бояться больше всего. Невидимый, который нападает из тени.

Диомед не поощряет меня продолжать, но и не спорит. На мгновение я вижу, как на его обычно бесстрастном лице проступают узнавание и удивление. Похоже, он и сам испытывал подобные опасения.

— Ты веришь в магию? – спрашиваю я. Он выглядит почти оскорбленным. — В ясновидение?

— Конечно, нет.

— Значит, ты согласен, что ни женщина, ни мужчина не могут предвидеть будущее.

— Ты издеваешься надо мной? Нет. Конечно, нет.

— Хорошо. Потому что есть кое-что, что не укладывается у меня в голове. – Я потираю руки, надеясь вытащить его из этой скорлупы. — Что-то во всем этом не сходится. У меня нет всей информации, но Виргиния передала мне кое-что, когда мы пролетали мимо Марса. Я получил кое-что еще от очень богатого старого друга. А остальное – моими собственными глазами.

— Эта кампания против Илиона организована. Это не случайный набег. Такого быть не могло. Мы знаем, что Вольсунг Фа – Черный уроженец Центра, каким-то образом объединивший различных аскоманов Пояса и Дальних Чернил. Ты не хуже меня знаешь, что на решение задачи такого масштаба уйдут годы. Но наш Черный друг на этом не остановился: он совершил переворот против недавно обретшей независимость Сефи, а затем увел у нее из-под носа легионы Народа и их флот. Я не могу смириться не с кражей как таковой – троны Черных часто завоевываются через кровопролитие, – а с точностью, с которой она была осуществлена.

— Значит, он умен для Черного. Но это не значит...

— Дело не только в его уме, не в его владении психологией Черных. Дело в логистике. Если Фа правил аскоманами на протяжении всего пути до Пояса Койпера – а это не меньше года пути, – как он догадался прибыть на Марс именно тогда, когда правление Сефи было наиболее уязвимым? Она только что восстала против Республики и заявила права на рудники Киммерии для своего племени. Может ли он предвидеть будущее? Или более разумно, что в этом спектакле есть определенная координация и терпение?

Диомед обдумывает эту мысль. Он сжимает челюсти. Я продолжаю.

— Эта кампания против Илиона была бы невозможна без флота Народа, без храбрецов Народа, без вашего флота, отправленного на войну в Центр. И всё же, судя по расписанию, все детали должны были быть в движении задолго до того, как Окраина объявила войну. Так... как же Фа узнал, что Окраина собирается вступить в другие отношения? До того, как это сделали ваши собственные правители? До того, как Кассий и Лисандр прибыли с доказательствами моих преступлений против Окраины? За много лет до этого, на самом деле. Может ли он предвидеть будущее, Диомед?

Он не отвечает, но мысли вихрем проносятся в его глазах. Я бы отдал почти всё, чтобы он изложил их словами.

— Тогда возникает вопрос о Калике. Армады Дракона и Пыли, два самых знаменитых флота в истории, возглавляемые одним из лучших полководцев Окраины, были уничтожены, а Фа даже не вспотел. Я видел его флот, когда мы высадились здесь: цел и невредим, и, если не считать этих дредноутов, весьма посредственен. Даже в случае победы этот флот должен быть разбит вдребезги. Похоже, во время засады он не потерял почти ни одного корабля. Ваш флот был сделан из фарфора? Неужели Гелиос стал некомпетентным в старости? А Дидона была такой же посредственностью? – Его челюсть сжимается. — Это было чудо? – Я замолкаю, ожидая, что он меня поправит. Он не поправляет. — Ты был там. Храни свои секреты, если это необходимо, но я думаю, что, скорее всего, здесь действовала невидимая рука. Невидимая рука, которая привела вас в засаду, которая втянула Окраину в войну в нужное время, возможно, даже подтолкнула Сефи бросить меня на Меркурии и искать независимости на Марсе.

Когда это всё произносится вслух, то кажется гораздо менее параноидальным, чем в моей голове.

— Может, я стал параноиком после десятилетия войны, – допускаю я. —Может, я замахнулся на призраков. Может, Фа достаточно харизматичен, чтобы объединить Народ и аскоманов. Достаточно ясновидящий, чтобы спланировать войну, которая была возможна только при отсутствии вашего флота. И достаточно гениален, чтобы расправиться с Сангрейвом и Подвязкой за десятую часть того времени, которое потребовалось бы мне. – Его глаза сузились, но даже если он ненавидит меня, он знает, что я знаю свое дело. — Невозможно? Нет. Маловероятно? Да.

— Но вот в чем дело, Диомед. Ни ты, ни я не дилетанты в военном деле. Я занимаюсь этим уже давно. И вот, что я понял, что война такого масштаба – дело до абсурда сложное. Одна только логистика продовольствия для одного звездолета... хавала Юпитеру, ваши люди разработали копперы. На войне ничто, и я имею в виду ничто – даже твои собственные испражнения – не может быть абсолютно предсказуемым. Война тяжела, но этот ублюдок делает ее легкой. Слишком легко, черт возьми. Итак, всё это вместе взятое, и что же нам остается? Остается лишь задать вопрос, стоящий в центре лабиринта: qui bono[1]. Итак. Qui bono, Диомед? Кому выгодны эти смерть и разрушения на Окраине?

Я отдаю должное Диомеду: тот, кто научил его сдерживать свои эмоции, заслуживает медали. Этот человек менее выразителен, чем даже каменные предки, которые наблюдают за нами со стены со своими постоянными усмешками. Я так сосредоточен на попытках высечь смысл из его каменного лица, что едва не выпрыгиваю из кожи, когда мой интерком трещит от входящего вызова Кассия.

— Упырь-1, ты меня слышишь?

Диомед с надеждой подается вперед.

— Я на связи, Орел-1. Ты нашел Гею или Талию? – спрашиваю я.

— Отрицательно. У меня вражеский контакт на западе четвертого сектора, – говорит Кассий.

— Черт. Неужели? Не думал, что враг до сих пор обгладывает кости Сангрейва. Аскоманы?

— Народ. – Мое сердце бьется быстрее. Я запускаю поток информации со шлема Кассия. Цепочка пленников пробирается сквозь мрак подземного гаража. — Небольшая команда. Должно быть, они всё еще бурят бункеры, чтобы убедиться, что достали всех. Судя по всему, они нашли несколько Синих и Зеленых, все с интерфейсными разъемами. Ценные Цвета. Узнаешь храбрецов?

Я увеличиваю изображение врага, показанное Кассием. Поверх своих тяжелых доспехов Черные носят бледные бараньи меха с малиновыми полосами. Воздушная кавалерия Кровавого Рога. Отряд Скарде. Эти следы. Из всех моих бывших Черных центурионов Скарде всегда был одним из самых жадных.

— Я узнаю их.

— Пока что я насчитал шесть храбрецов, – докладывает Кассий.

— Их будет больше, – предупреждаю я. — Не вступай в бой. Ты слышал Севро. Мы ждем указаний от Афины.

— У меня есть элемент неожиданности. Я могу взять их.

— Нет. Это не пираты Пояса, к которым ты привык. Я тренировал этих храбрецов. Они сражались на передовой на Земле и Марсе. И если они часть более крупного военного отряда, то сообщать им о нашем присутствии – последнее, что мы хотим сделать.

— Зарегистри... – Слово застревает у него в горле, когда в сотне шагов позади первой появляется еще одна колонна пленников. Я ругаюсь.

Новая колонна состоит сплошь из Розовых и Фиолетовых детей. Ни один не старше четырнадцати лет. Они олицетворяют собой образ несчастья. Судя по их испуганным лицам, они знают, что их ждет. Они помнят государственную пропаганду – рассказы о бледных восставших мясниках и их сатирских аппетитах к молодой плоти, – как и благородный Кассий. Его биометрические данные отражают тревогу в его голосе.

— Дэрроу, ты это видишь?

— Вижу, но...

— Я не могу просто позволить этому случиться.

— Кассий, послушай меня. Мы не можем оставить омега-факел или скомпрометировать это место. Они не должны знать, что мы здесь. Нам нужны инструкции о месте встречи. Не вступать в бой. Доложи в парфюмерию. Помни, зачем мы здесь. Мы так близко. – Я чувствую на себе взгляд Диомеда. Так и тянет вмешаться, чтобы внушить ему, что мы не враги, но риск слишком велик. Аура и Севро молча слушали наше общение. Наконец Аура вступает в разговор.

— Послушай его, Кассий. Когда мы доберемся до Афины, мы сможем спасти их всех. Подумай о высшем благе.

— Это работа Дэрроу, – говорит он.

— Кассий. Ты умрешь. Ты не сможешь в одиночку справиться с двенадцатью из них, – говорю я. — Отставить.

— У них дети, – говорит он, и его броня переходит из режима рептилии в режим люпина, настраиваясь на бой. — Прости.

Он не пытался разоблачить мой блеф, но я раскололся, как яйцо.

— Чертов Беллона, – бормочу я. — У меня есть твое местоположение. Проследи за ними до их корабля. Жди моей поддержки. Мы можем заглушить их связь с помощью наших скафандров, а потом разделаться с ними вместе.

Я слышу улыбку в голосе Кассия.

— Принято, Упырь-1. Поторопись. Если они доберутся до своего корабля раньше, чем ты, мы их никогда не догоним. У меня не будет другого выбора, кроме как взять всю славу себе.

— Упырь-2, ты ближе. Поддержи его, если я не успею добраться вовремя. – Севро не отвечает. Его интерком включен. Я знаю, что он меня услышал. — Упырь-2?

— Отрицательно. Я на задании.

— Севро...

— Ты говоришь мне бросить нашу единственную связь с Афиной? В одиночку? Здесь? С Черными поблизости? Нет. Беллона хочет потратить свою жизнь на лунатиков. Пусть. Я здесь ради своих детей. Может, хоть раз подумаешь о своих?

Никогда еще Севро не ранил меня так, как этими словами. Я пораженно молчу. Я вижу, что Диомед наблюдает за мной. Должно быть, моя боль написана на моем лице, потому что впервые его глаза смягчились.

— На мне нет гравиботов. Я замедлю тебя, – говорит Диомед. — Иди. – Я колеблюсь. — Я встречусь с остальными в парфюмерии. Я знаю об этом. У тебя есть мое слово. Иди.

Он определенно лжет, но я посеял семя, которое нужно было посеять. Даже если он покинет нашу компанию, мы заслужим его уважение, а беспокойство о невидимой руке сохранит его интерес.

Я вылетаю из святилища и вызываю Лирию, пока мчусь через дом семьи Раа. Она отвечает из кабины Архимеда далеко на севере.

— Трюфель? Ты меня слышишь? Ты сказала, что умеешь летать. Пришло время доказать это. Веди Архимед к Сангрейву. Лети низко. Подбери Ауру и Севро, а затем окажи огневую поддержку, если сможешь. Она нам понадобится.

[1] Cui bono? – латинская фраза, означающая «кому это выгодно?»

Пелла! Пелла! Пелла!

54. Дэрроу. Пелла! Пелла! Пелла!

— Упырь-1, у нас мало времени, – говорит Кассий. Он последовал за Черными за пределы Сангрейва. Они уже почти добрались до своего корабля с пленниками. Я прошу его держаться. Он больше не может. Я бегу быстрее. Мои гравиботы бьют по каменным ступеням Хребта. Бум-бум-бум, перепрыгивая по десять ступенек за раз. Черт возьми, и я начинаю лететь по головокружительной спирали вверх. Опасно набирать такую скорость в закрытом помещении.

Изображение со шлема Кассия поступает на мой шлем, занимая угол моего экрана. Он наблюдает за своей жертвой с высокогорного входа в город. Под его позицией Черные выводят своих новых рабов из массивных ворот, окруженных каменными кариатидами, к транспортному кораблю. Корабль припаркован в центре похожего на амфитеатр углубления в горе.

— Они загружают их. Если они поднимутся в воздух, этот корабль обгонит наши гравиботы. Я должен замедлить их.

Я так внимательно слежу за его подачей изображения, что у меня начинается головокружение, и я чуть не врезаюсь в поваленную статую, когда он падает со своего насеста на скалы внизу. Он останавливается всего в двух метрах над склоном – всегда патрицианский шоумен – и рикошетом под почти прямым углом проносится по западному склону горного хребта Сангрейва.

Я избегаю столкновения и обретаю уверенность. Моя скорость удваивается. Вестибюли, проходы, гроты проносятся мимо. Я достигаю пролома, через который мы вошли в город, как раз в тот момент, когда Кассий начинает атаку. Он летит низко и быстро над темным склоном горы. Воины не видят его приближения в тусклом свете. Выхватив лезвие справа от себя, он обезглавливает Черного, толкая Розовых мальчиков на пандус транспорта. Остальные едва ли замечают, что это произошло. Кассий поворачивает траекторию полета вправо, чтобы отрубить руку другому Черному, который держал двух Фиолетовых пленников. Повернувшись в сторону шума, он ударяет третьего Черного в глазное стекло его шлема.

Трое убиты. Осталось девять. Но теперь он завладел их вниманием.

К тому времени, как я выхожу из главного пролома и взмываю в небо, Кассий вылетает с другой стороны от Черных. Изящный летчик, он поглощает только те гравитационные силы, которые ему необходимы, чтобы замедлить свой рикошет обратно в них и прорваться сквозь их ряды при повторном заходе. Этот маневр называется «пелла» – бронированный Золотой рикошетит туда-сюда, как мяч между двумя стенами, убивая с каждым проходом. В давно минувшие времена «пелла» была впечатляющей и надежной тактикой. На третьем году войны мы научили наших храбрецов Народа противостоять ей. Кассий попался на удочку.

Я набираю высоту и направляюсь на запад, к месту боя. До него три километра. Ветер обдувает мое тело. Изломанный горный хребет расплывается подо мной, когда я набираю скорость. Бой по-прежнему скрыт от моей прямой видимости, но я с нарастающей тревогой слежу за трансляцией Кассия.

Он мчится обратно к Черным, совершая маневр «пелла», но вместо растерянного врага, потрясенного и ошеломленного его внезапной атакой, он обнаружит организованного противника с тактикой, отточенной на полях убийств Центра. Он не услышит, как первый заметивший его Черный крикнет: «Пелла! Пелла! Пелла!». Не услышит он и того, что его товарищи подхватили призыв и выкрикивают номера, выстраивая клинья по трое. К тому времени, когда он настигает их, Черные уже сформировали свои клинья. Почти все клинья возглавляет храбрец со щитом или в тяжелых доспехах и с тяжелым триарийским копьем, а с флангов его прикрывают тяжелые орудия.

Кассий быстр, поэтому враг не спешит открывать огонь, но Кассий тратит столько времени на уклонение от неожиданного залпа, что его атака проходит впустую. Он притворно отступает, давая врагу брешь, и пропускает клин Черного достаточно близко, чтобы нанести удар по шлему ведущего Черного. Лезвие с визгом отскакивает от тяжелого металла, и Кассий едва успевает отмахнуться от копья, чтобы оно не пронзило его бедро. Он отбрасывает назад свою импульсную перчатку, пропуская двух других. Он потратил свой заряд только на один клин и, проходя мимо, не видит, как Черные с гравиботами выстреливают вверх из клиньев, чтобы преследовать его.

Я приближаюсь. Я осматриваю небо. Всё чисто. Кораблей поддержки нет. Я вытаскиваю Плохую девочку, заряжаю свою импульсную перчатку и взлетаю на несколько тысяч метров выше, пока не оказываюсь прямо над кораблем Черных. Кассий и Черные – точки внизу. Других врагов я не вижу ни в одном направлении. Я наклоняюсь головой вниз и отключаю свои ботинки. Свободно падая, я наблюдаю за Кассием. Он рикошетит обратно для следующего выстрела.

Незнакомый с тактикой Черных, он не сразу понимает, что клиньев стало меньше, чем раньше, и к тому времени, как он соображает, куда делись остальные Черные, они уже с криком несутся на него, как соколы. Я предупреждаю его, и он отклоняется вправо как раз вовремя, чтобы увернуться от копья первого Черного. Он достаточно быстр, чтобы разрубить сеть ловца пополам и отклониться вверх как раз перед тем, как она окутывает его, но не видит тяжелого молота, который бьет его в левое плечо, как стрела, поражающая орла.

Кассий кренится в сторону и падает вниз в облаке разлетевшихся кристаллов серы. Я продолжаю падать, всё еще невидимый для противника. В поле зрения камеры шлема Кассия попадают камни на земле, когда он пытается отдышаться. Он пытается встать и падает, перекатываясь вбок, чтобы увидеть шестерых храбрецов, бегущих на него с топорами размером с Алых и ножами для снятия скальпов, предназначенными для таких волос, как у него. Пора сосредоточиться. Я отключаю его визуальный канал и выбираю цели по высоте.

Черные в воздухе образуют треугольник над полем боя. Я обрушиваюсь на них на скорости сто восемь километров в час. Я прорубаю шею самому высокому Черному. Возвращаю свой клинок. Рублю еще одного слева от себя, продолжая спускаться к третьему. Он поворачивается ко мне прежде, чем я добираюсь до него, поэтому я стреляю в него, когда он поднимает рельсотрон. Его импульсный щит выдерживает первые два взрыва. Третий выгибает щит назад до непрозрачного свечения. Он деактивирует его как раз перед тем, как он расплавится внутри. Он отклоняется влево. Я экономлю боеприпасы, зеркально отражаю его траекторию влево, пируэтом прохожу мимо его импульсного огня, отбиваю его топор в сторону и пробиваю копьем слабую броню у его горла, после чего несусь по земле.

Скарде должно быть стыдно. Его парни сегодня ленивы. Они думали, что выпороли Ио. Будь они всё еще в моей армии, я бы не потерпел такого отсутствия дисциплины. Эта мысль наполняет меня презрением. Эти люди бросили меня. Они оставили Свободные легионы умирать. Теперь умрут они.

Против Черных скорость – это всё. Соедините это с постоянным перемещением между вертикальными уровнями в сфере боя, и у вас появится шанс.

Я обрушиваюсь на стаю Черных как раз в тот момент, когда они выслеживают меня с земли. Я стреляю в одного в упор и бью хлыстом другого. Третий корчится, когда клинок Кассия пробивает ему спину. Тот, которому я проткнул горло в воздухе, наконец приземляется с грохотом. Я тут же взлетаю вверх, волоча за собой Черного, которого мой хлыст зацепил за ногу. В двухстах метрах вверху я превращаю хлыст в лезвие. Лезвие пронзает его бронированное тело. Отпущенный, он падает вниз. Я следую за ним и использую его массу, чтобы скрыть свой спуск.

Раненый храбрец в свободном падении беспорядочно бросается на меня. Я остаюсь вне пределов его досягаемости, но достаточно близко, чтобы его друзья на земле не заметили моего приближения, пока не станет слишком поздно. Я отклоняюсь от своего укрытия как раз перед тем, как храбрец ударяется о землю.

Мой трюк обманул не всех. Что-то надвигается на меня слева. Удар сотрясает меня. Мое зрение меркнет. Через полсекунды я просыпаюсь, тело пронзают иголки. Рельсовая пуля. Огромная. Должно быть, попала в мой импульсный экран. Вмятина размером с яйцо поселилась в левой нагрудной части моей брони.

Разъяренный вмятиной на своем новом снаряжении, я ищу, кого бы убить.

— На два часа, – зовет Кассий. Я слежу за ним по камере заднего вида своего шлема – пятно серого металла, несущееся ко мне, как автобус. Я жду, поднимаюсь на гравиботах, переворачиваюсь и рассекаю голову Черного по центру, когда он проносится мимо на скорости, наверное, шестьдесят километров в час. Я возвращаюсь, приземляюсь и стряхиваю кровь с клинка. Она застывает в виде длинной нити и разлетается, ударившись о землю.

— Двигатели горячие! Двигатели горячие! – кричит Кассий.

Я поворачиваюсь и вижу, как двое уцелевших храбрецов отступают к одному из транспортов. Они открывают по мне огонь. Я активирую эгиду, и она переводит энергию из импульсной перчатки в голубой щит на моей левой руке. Я вздрагиваю, когда снаряды пробивают барьер. Корабль взлетает, и перед самым закрытием дверей Кассий отталкивается своими гравиботами и приземляется, как кузнечик. Двери захлопываются за ним, и двигатели корабля со стоном, поднимаются в воздух.

Дерьмо.

Я взмываю в воздух, преследую его и приземляюсь на его корпус, прежде чем он наберет достаточную скорость, чтобы обогнать мои ботинки. Я втыкаю лезвие в корпус, чтобы получить сцепление с поверхностью. Шагая, как старик с тростью, я медленно продвигаюсь к кабине. Транспорт быстро набирает высоту. Проходя мимо него, я отрубаю антенну связи. Антенны вращаются в сторону сужающейся земли, черной, если не считать рек магмы. Мимо проносятся темные облака, окрашенные в красный цвет внешними огнями транспорта. Как раз перед тем, как я добрался до кабины, транспорт трясется. Меня застают врасплох, я выпускаю лезвие и врезаюсь в верхнюю орудийную башню.

Я ошеломлен. Падаю. Кручусь, как лист, среди черноты и облаков. Я задерживаю падение ботинками, ориентируюсь, выныриваю из облачной мглы и вижу, как транспорт на юге прорезает тьму светом, когда он резко падает вниз.

К тому времени, когда я настигаю его, транспорт терпит крушение у подножия вулканического хребта. Не зная, что найду внутри, я первым приземляюсь на верхний корпус, чтобы достать клинок. Я тихо молюсь, когда нахожу Плохую девочку там, где я ее оставил, – наполовину застрявшую в корпусе, недалеко от кабины пилота.

Тракса убила бы меня, если бы я потерял ее фамильный клинок. Я выдергиваю его и иду обратно вдоль верхнего корпуса к трапу. Я спрыгиваю вниз как раз в тот момент, когда оттуда выскакивает Кассий. Он едва не сносит мне голову, замахнувшись вслепую. Я отклоняю его удар и выкрикиваю его имя. Он осознает свою ошибку, разражается хохотом и обнимает меня. Шлем к шлему.

— Черт возьми. Черт возьми. Ты не преувеличивал. Эти вороны умеют драться. Но черт возьми... сам Вулкан погладил бы свои чресла об эти доспехи. – Он проводит перчатками по забитому, забрызганному кровью снаряжению.

— Идиот. – Я пихаю его. — Ты чуть не погиб.

— Сейчас, сейчас. Я просто хотел увидеть Жнеца в открытом поле, – говорит он. — Вердикт вынесен. Ты представляешь угрозу как для дикарей, так и для цивилизованных людей. – Я делаю паузу, впервые вспоминая битву. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз чувствовал себя в таком состоянии. Я невольно улыбаюсь от уха до уха. Тренировки с Кассием вернули мне искру.

— Ты ранен? – спрашиваю я.

— Контужен, конечно. Так что не пихай меня больше. Один из них ударил меня молотком.

— Я видел. Это был большой молоток.

— Точно. Но о чем это говорит? Что мои доспехи первоклассные?

Он поворачивается. На нем, как ни странно, только царапины. Я смотрю на вмятину на своей. Это несправедливо. Затем я вспоминаю о гражданских, ради которых он рисковал нашей миссией.

Я направляюсь в трюм транспорта, ожидая худшего. Тусклый салон заполнен клетками. Пленники, предназначенные бог знает для чего, не погибли в результате аварии. Они кашляют за грязными нанопластовыми барьерами, прижавшись друг к другу в страхе, поникшие и оцепеневшие от убогости кислородных фильтров клетки. Несколько Розовых сломали ноги или руки при приземлении. Они плачут в объятиях Зеленых архитекторов. Меня тошнит от этого зрелища, пока я не понимаю, что они плачут не от ужаса. Они плачут от облегчения. Я помог Кассию не для того, чтобы спасти их. Я помог Кассию, потому что не хотел, чтобы он умер. И он умер бы за незнакомцев. Во мне растет уважение и любовь к этому человеку. Севро назвал его поверхностным. Это не так. Отнюдь. Он слегка покачивается рядом со мной.

— Да. Конечно, контужен. Но неплохой счет за доброе дело.

— Неплохой счет, – признаю я. — Совсем не плохой счет.

— То, что ты сказал Диомеду... – Я поворачиваюсь, уже думая о том, как мы будем эвакуировать гражданских. Его шлем находится рядом с моим. Значит, он слушал. — Что это было?

— Просто теория.

Затем позади нас раздается грохот, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на наш реальный счет.

Полубог

55. Дэрроу. Полубог

Четыре темных треугольника мчатся к нам над вулканической равниной. Это штурмовики Республики, расписанные древними черными рунами Всеотца. Прежде чем я успеваю вызвать Архимед, из их раздутых подбрюшьев, словно жала, вылетают помехи, и наши дальние коммуникаторы замирают с насекомоподобным визгом.

— О, Боже. Это нехорошо. – Голос Кассия наполнен помехами.

— Я же говорил тебе, что они будут не одни, – отвечаю я. Это не то, что должно было произойти сегодня, так что, конечно, это произошло. Я даже смеюсь. Возможно, это должно было случиться, чтобы я понял, что не могу продолжать убегать. Я должен занять свою позицию. Как Кассий с Севро. Неужели я так боюсь своих храбрецов и чувства вины, которое они вызывают во мне?

Когда штурмовые корабли становятся размером с ноготь большого пальца, из их брюха разворачивается Черная воздушная кавалерия.

— Так что же? По пятьдесят на каждого из нас? – спрашивает Кассий.

— Похоже на то.

— И они будут так же хороши, как те, с которыми мы только что сражались?

— Лучше. Видишь дроппер с золотым знаменем барана? Это ярл Скарде.

— Ярл Скарде? Кто он такой?

— Тот еще сукин сын, – отвечаю я. — Мы не хотим с ним драться.

— Верно. А у нас есть такой выбор?

— У тебя был. У нас нет.

— Верно. Где, черт возьми «Архимед»? – спрашивает Кассий.

— Забирает остальных, как только они закончат с омега-факелом. А потом отправится к нам, – говорю я. — Если не нарвется на собственные неприятности. С Лирией за штурвалом...

— Она может доставить его сюда. Но будет слишком поздно, – говорит Кассий и оглядывается на трюм. Может, гражданские и не видят Черных, но они слышат бой военных барабанов, доносящийся с кораблей.

— Я не уйду, так что давай не будем препираться напоследок. Ты можешь спрятаться в вулканах, затеряться среди них.

— Ой, заткнись.

— Ты нужен Марсу. Твой мальчик...

— Если Пакс вырастет таким же глупым, как ты, я буду гордым отцом. Я тебя не брошу.

— Правда? – Он кажется невероятно тронутым. — Ты действительно готов умереть здесь, рядом со мной? Я просто... ну... я думал, это твое с Севро дело. Спасибо, Дэрроу.

Должно быть, его ударили по голове сильнее, чем я думал.

— Мы не умрем. У меня есть план.

— Я знал, что он у тебя есть. Хитрый ублюдок. Так какой план? Ты привел еще одного из друзей Портобелло?

— Принеси мне головы тех, кого ты убил. Сейчас же.

— Есть. – Он спешит к транспорту и возвращается, неся головы убитых им Черных. — Что теперь? – Я нанизываю их обоих на лезвие, как оливки. — Ну. Это гротескно.

— Мы убили их боевых братьев. Лучшее, что мы можем сделать, это ткнуть их носом в это, чтобы они просто не уничтожили нас своими штурмовиками.

— Какой-то план, – пробормотал он. — Эти маньяки служили в твоей армии?

— По сравнению с Горгонами они милашки. Сейчас они наблюдают за нами, видят головы своих братьев на моем клинке. Когда они подлетят ближе, то увидят, насколько хороша наша экипировка. Они любят экипировку, а таких доспехов они еще не видели. Вот тогда-то я и раскрою себя.

Он замолкает.

— Раскроешь себя?

— Да. Я для них что-то вроде полубога.

— Как Персей?

— Скорее, как Геракл.

Он поворачивается ко мне.

— И они еще называют меня высокомерным.

Я пожимаю плечами.

— У тебя когда-нибудь было триста тысяч Черных воинов, скандирующих твое имя, прежде чем пасть под Железным дождем? – Он молчит. — Тогда держись за меня, если хочешь жить.

Он встает позади меня. Я шагаю вперед, держа лезвие в правой руке. Искаженные жаром, поднимающимся от потоков магмы, воины формируют единое стоголовое чудовище, состоящее из сверкающих доспехов и развевающегося меха. Чудовище растворяется, когда они окружают нас и вбивают в землю, как полутонные гвозди, пока мы не оказываемся окруженными куполом из огромных убийц. Их боевые шлемы украшены золотыми трофеями-сигилами. Их оружие комично велико. Топоры, копья и винтовки, с которыми с легкостью не справится даже Золотой.

Они крайне недовольны головами на моей лезвии.

— Да Гуффан и Тролнир! – кричит берсерк. Он указывает своим длинным топор на две из голов, находящихся у меня в руках. Затем он поет реквием на нагальском языке, похожий на песню. — Здесь пали Гуффан и Тролнир, рога Бледного Барана, которые разбили Сангрейв и пали в Волчьем дожде на Землю. Отомстите за них!

Это настолько четко, насколько это возможно.

Дюжина храбрецов изрыгает проклятия, но их вождь сдерживает их. Скарде худощав для Черного. На нем сильно потрепанная зеленая броня с черными рогами боэтийского барана, вырывающимися из его шлема. Он парит над нами с грацией русалки. Его плащ величественнее, чем бараний плащ его людей. Он пурпурно-белый. Чешуя дракона. Чешуя всё еще переливается всеми цветами радуги. А значит, свежая. Очень свежая.

Скарде был одним из моих бывших центурионов спецназа. Он не был моим любимым командиром Черных. На самом деле даже Севро находил его немного жутким. Хотя Скарде не так знаменит и страшен, как Валдир Нестриженный, он хитрый воин и надежный тактик. Хотя в душе он черств, в нем есть та низкая хитрость, которая делает некоторых презренных людей совершенно незаменимыми на войне. Решительный, жестокий, его главной слабостью всегда была жадность размером с дракона и гордыня размером с планету.

— Тот факт, что он здесь роется в мусоре, – хорошая новость. Это означает, что он, скорее всего, вне сети, – говорю я Кассию.

— Да. Это хорошая новость.

Скарде наконец приземляется и обращается к нам на смеси нагальского и общего, что примерно означает:

— Клянусь пузатым членом Броккра, посмотрите на эту броню! Она мне нужна. Я хочу ее. Я получу ее. Истинные сородичи могут взять первого Золотого, который убил ваших братьев. Военные сородичи могут взять второго Золотого, который прячется за первым, как побитая шлюха. Не повредите броню. Никакого тупого оружия или плазмы. Не будьте неряхами, парни. У мастеров должно быть что-то, с чем можно работать.

Дюжина копьеносцев отделяется от остальных и направляется ко мне. Они нисколько не торопятся.

— Nak sada tjr na fan! – кричу я, прежде чем они успевают пройти половину пути.

Они останавливаются и переглядываются, сбитые с толку тем, что слышат свой родной язык из уст Золотого, особенно произнесенный с акцентом Шпилей Валькирий.

— Nan fada hyr kan. Du van sombrjn schleppen fan dag, Skarde. Тот, кто прикоснется ко мне, будет кастрирован, если не первым, то последним, Скарде, – добавляю я на общем языке. — Ты всегда был распутным псом-падальщиком, вынюхивающим лишние жилы. Следовало ожидать, что ты будешь сидеть на корточках над трупом Сангрейва. Но похищать детей? Это что-то новенькое.

Скарде застигнут врасплох и озадачен столь специфическим оскорблением. Он смеется, но это больше похоже на хихиканье. Я представляю, как его пронзительные глаза сужаются, собираются, замышляют что-то из-под своего влажного шлема. Он поднимает руку, останавливая своих людей.

— Твои доспехи тяжелы. Из Центра, как и твое лезвие. – Он задерживает взгляд на лезвии, думая, что узнает его. — Ты знаешь меня по полям сражений, Золотой? И как получилось, что акцент Шпилей украсил твой скользкий язык?

Я смеюсь над ним. Он не испытывает отвращения к этому. Более того, его это интригует.

— Когда ты продал свою фалеру за Волчий дождь, я знал, что ты не сентиментален, Скарде. Не думал, что у тебя и память дерьмовая, – говорю я.

Скарде отстегивает свое огромное копье от магнита на спине, вытягивает его на полную трехметровую длину и кладет на плечо.

— Назови себя или я воткну его тебе в глаз так глубоко, что твой отец почувствует щекотку в заднице.

— Что-то вроде того, что Рыцарь Страха сделал на Меркурии, а, Скарде? Со Свободными легионами? С мужчинами и женщинами, которых ты когда-то называл братьями по оружию? О, нет. Я забыл. Тебя там не было, потому что ты – неверный клятвопреступник.

Черные в замешательстве переглядываются.

— Назови себя, – требует Скарде.

— Прежде чем вы занялись лунами, вы освобождали планеты от моего имени. Как низко вы пали. Ты знаешь меня, Скарде. Вы все меня знаете. Или ты забыл человека, который вложил лезвие в руки Рагнара?

Я опускаю шлем, чтобы открыть лицо воинам и ледяному, ядовитому воздуху Ио. Это ужасно больно. Кожа начинает быстро болеть. Они откидываются назад, как будто мочатся. Я думаю, это от страха. Я очень надеюсь, что это страх. Потом один делает знак защиты. Моя кожа словно отваливается. Бедный Ромул. Не хотел бы я так умереть. Я делаю очень разочарованное лицо и позволяю появиться очень странной, очень злобной улыбке.

Я снова поднимаю шлем, отключаю звук, тяжело дышу и жду. Если я буду следующим, кто заговорит, мы с Кассием умрем.

— Тир Морга, – шепчет Скарде. — Ты мертв. Погиб в песках Меркурия.

— Вместе со своими братьями из Свободных легионов? – спрашиваю я. — Со своими сестрами? Я взывал к небу о Валдире, о Сефи, о тебе, Скарде. Я молился Всематери, чтобы род Рагнара вспомнил свои клятвы. Чтобы они выполнили свое обещание следовать за Утренней Звездой. Защищать Республику. Но нет. Скарде нарушает клятвы. Как нечеловек. Теперь ты здесь, играешь в Золотого в темноте. Как ты можешь жить с таким позором? Где Сигурд? Где твой сын? Как он может смотреть на своего бесчестного отца?

Чувство вины разрушительно действует на уверенность в себе, особенно у воинов. Черные могли бы убить нас, не потеряв ни одного человека. Но они наблюдают за мраком и яростью вулканов, словно ожидая появления армии. Но это не всё, что их сдерживает. Черным нравится воевать. Не только из-за жестокости, хотя и это им нравится, но и из-за истин, которые война выставляет на всеобщее обозрение. Когда враг приближается, а ты оказываешься в тылу, тогда и узнаешь, кто на самом деле твои братья и сестры. В течение десяти лет, где бы ни шли ожесточенные бои, им достаточно было взглянуть на небо, чтобы найти меня в пути.

Я знаю фалеру Дождя на их доспехах, потому что приколол ее к груди каждого из них. Трое носят платиновую подвеску крысы, одиннадцать – белый кулак Земной кампании, остальные – конские шлемы с белыми гребнями из конского волоса легиона Пегаса.

— Работает? – спрашивает Кассий. — Всё это казалось ужасной провокацией, Дэрроу.

Я игнорирую его.

— Во что ты превратился, Хафнар... и ты, Лотгар... и ты, Лока. Это ведь ты, Лока? Я вижу значок крысы. Ты сражался со мной в туннелях Марса. «Большой Кузен», – не так ли называли тебя Алые дети? Ты носил их ленточки в волосах. А теперь... что. Ты забираешь маленьких мальчиков и продаешь их на рынке? Или оставляешь их себе? Ты научился поведению своего нового хозяина? Ты и меня ему продашь?

Вместо того чтобы признать свою вину, они принимают отрицание.

— Он не может быть Тир Морга. Он слишком маленького роста, – говорит один из них.

— Это оборудование «Сан Иднастриз». Восьмибитные винты. Возможно, это он. — Я знаю этот голос. Сигурд, сын Скарде. Приветливый молодой человек, не такой умный и не такой жадный, как его отец, он обожает аркады и ночные клубы Республики и когда-то был влюблен в Траксу. — Это Плохая девочка у него в руках.

— Это трюк Золотых! Пристрелите его и давайте заберем их снаряжение. Я хочу вернуться в Подвязку и поиграть в садах с моими новыми нимфами, – гремит другой.

— Сдери с него шкуру, негодяя, что произносит имя Рагнара всуе, – шепчет берсерк. — Сдери с него шкуру. Сдери его. Сдери этого самозванца. – Берсерк бросается на меня с двумя пробивающими броню кулаками. Сигурд призывает его остановиться. Он не останавливается.

Я уклоняюсь под левым ударом берсерка и обхожу его с фланга, где отрубаю ему обе ноги по колено, а затем для пущей убедительности сношу голову. Сенсоры моего шлема предупреждают меня. Сверху спускаются еще двое. Один – как ястреб, другой – как тигр. Я стреляю прямо вверх, минуя ястреба, разрубаю тигра пополам, а затем обрушиваюсь на ястреба сзади, как игла. Мой клинок проходит сквозь его заднюю броню и вонзается в позвоночник, я сбиваю его с ног и пригвождаю к твердой земле. Для них это может показаться сверхъестественным. Но они не чувствуют подколенного сухожилия, которое я только что растянул. Левое. Оно болит, как от укуса змеи. Я стремился к драматизму, а не к форме. Я слышу, как Кассий произносит: «Тск. Тск.»

Ветер воет, мужчины умирают у моих ног. Не желая больше испытывать меня, некоторые из храбрецов делают знаки защиты. Сигурд, стройный для Черного, с рогами кудо, торчащими из шлема, бросается вперед и обнажает горло. Скарде оттаскивает сына назад и называет его идиотом. Голос Скарде едва превышает ропот.

— Тир Морга. Как...

— Почему, Скарде. Не как. Я здесь, чтобы забрать то, что принадлежит мне по праву. Жизнь Вольсунга Фа. Он убил Сефи. Сестру Рагнара. Вашу присягнувшую королеву, насколько я знаю. Я пришел, чтобы объявить ему ашвар. Я пришел, чтобы потребовать кровного поединка, на который я имею право, как сын Шпилей Валькирий.

— Тир Морга... этому не бывать. Ты должен покинуть это место. Когда Фа узнает, что ты жив, он предложит гору гелия за твою голову. Он не будет сражаться с тобой. Он сбросит атомы на любой город, в котором, по его мнению, ты находишься. Он испепелит целый континент из космоса, чтобы убить тебя. Он не соблюдает ашвар.

— Значит, он лицемер. Разве не так он возвысился? Заявив, что мстит за Талию, свою погибшую жену?

— Вот моя голова. Приди и забери свой гелий, Скарде.

Он не посмеет, только не перед своими людьми. Они могут даже убить его за это. Не все, но кто-то. Может быть, во сне. Может быть, когда он будет укладывать в постель своих новых рабов. Он знает об этом, поэтому невозможно сказать, действительно ли у него есть честь, когда он говорит:

— Мы не будем сражаться с человеком, который дал Рагнару лезвие. Нет. Мы не дикие псы. Но тебе здесь не место. Окраина – это и твой враг. Позволь нам поиграть с ним. Мы помогаем тебе. Возвращайся на Марс.

Так они оправдываются перед собой?

Сигурд подходит к отцу.

— Отец, сколько раз я слышал твои стенания по поводу Фа? Его благосклонности к аскоманам. Его жестокости? Его кровной гвардии? Разве это не знак? Разве не об этом мы молились...

Раздается шипение, затем тройной звук – паннг, фффттт, бшшшшшш. Сигурд спотыкается. Черный слева от него дергается. Линии голубого огня проходят по импульсному щиту этого человека, прежде чем щит с воплем рушится. Что-то врезается в нагрудник другого храбреца, пробивает его, а затем детонирует. Из него брызжет кровь. Скарде использует собственное тело как щит для своего сына Сигурда, и отступает под защиту своих людей.

— Snjeg! Снайперы! Тестудо![1]

Я настолько ошеломлен, что Кассию приходится повалить меня на землю. Над головой свистят пули.

[1] Тестудо (черепаха, прибоевой порядок) – сомкнутое боевое построение, использовавшееся римскими легионами во время сражений, особенно осад. Первый ряд легионеров держал щиты перед собой, а следующие ряды – над головой, образуя сплошной защитный панцирь из щитов.

Пылевые мыши

56. Дэрроу. Пылевые мыши

Когда Черные начинают выстраивать свои ряды, два призрака появляются и перепрыгивают через ближайшую магматическую реку. По форме они напоминают людей, но сделаны из искаженного воздуха. Плащи-невидимки в паре со скользящими лодками, и двигаются быстро.

Один из призраков устремляется к одному из основных скоплений Черных, образующим бок тестудо, выстреливает в них мигающим предметом, после чего уносится прочь. Второй призрак бросает ЭМИ-бомбу. Она пульсирует, но из строя выходят только два костюма. Град снайперского огня обрушивается на тестудо. Перекрывающие друг друга щиты поглощают самое худшее.

— Мыши! Мыши! Мыши! – вопит Черный.

— Тестудо-Х! Бастион! Бастион у прокса! Шипы на запад!

Затем первая взрывчатка детонирует белым. Вторая детонирует через мгновение, и оба призрака исчезают в образовавшемся дыму. Призраки были невысокого роста. Достаточно низкими, чтобы быть Алыми. Это совсем не пылеходцы.

— Дочери, – кричит Кассий, стоя надо мной.

— Ни хрена себе!

Над равниной раздается страшный грохот: в один из кораблей Черных попадает ракета. Он падает в пятидесяти шагах слева от меня, раздавив храбреца. Ракетные магазины детонируют. Ударная волна отбрасывает Кассия от меня. Взрывы растапливают слой серного льда. Я поднимаюсь на колени. Желтый туман заволакивает поле боя.

Почти ослепнув, я нахожу Кассия, распростертого на земле неподалеку. Я помогаю ему подняться. Термальное излучение бесполезно, поскольку на периферии сражения находится магма. Туман войны становится буквальным, бойцы, неясные големы и духи – причудливые, атавистические силуэты, появляющиеся и исчезающие в произвольном порядке. Огромная масса бросается на меня, а затем загадочным образом лишается правой ноги от левого колена вниз. Кассий в шоке ругается, когда четвероногая тень вскарабкивается на Черного, размахивает огромными когтями, а затем направляется в нашу сторону странной, виляющей походкой. Кассий поднимает лезвие.

— Куонская гончая, – предупреждает он. Я отталкиваю его в сторону, когда зверь проносится мимо на четвереньках, мелькая ножами в каждой руке, и снова исчезает в желтой мгле. — Что за хрень?

— Севро, – отвечаю я с ухмылкой. В конце концов, у Афины были активы на Луне. — Пусть поохотится.

— Откуда он взялся? Где «Архи»?

— Не знаю. Мы должны покончить с этим быстро. Найдем Скарде и уложим его. Держись за меня.

Вместе мы охотимся сквозь туман. Призраки мерцают. Черные скачут, как боги. Один взмывает в воздух, а затем исчезает во вспышке, которая преломляется в тумане – уже застывшем в кристаллической форме – и превращается в слезы белого огня, когда его руины обрушиваются вниз.

— Скарде, на пять часов, – говорю я Кассию. Огромная, увенчанная рогами масса несется на огромной скорости за убегающим призраком. Скарде приземляется, и его копье пронзает призрака, пригвождая его к земле. Он разрывает призрака, срывает с него шлем, и облик в плаще-невидимке рассеивается, показывая кричащую Алую женщину, насаженную на его копье. Скарде швыряет ее в поток магмы, а затем размахивает тяжелым кулаком в пустоту. Его удар вызывает брызги крови, а затем появляется труп. Кристаллы серы отлетают обратно, а скипботы призрака бьются о землю, пытаясь вырваться, хотя их владелец уже мертв.

Нашим потенциальным спасателям не спастись.

В этом-то и заключается проблема привлечения пристального внимания Черных воздушных кавалеристов. Они умеют держать удар, а если вцепились зубами – будь, то на земле или в небе, – то уже не отпустят. Они грызут до тех пор, пока вы не пожалеете, что вообще не решились их испытать.

Первую минуту преимущество было на стороне Дочерей. После этого ситуация начала меняться, причем в худшую сторону. Но я вижу наш шанс: Скарде вытаскивает копье из очередного трупа и бросает его в магматическую реку. Он один. Трое храбрецов спешат вернуть его в свой строй. Я беру на себя Скарде и отдаю Кассию храбрецов. Я включаю ботинки и стреляю в сторону Скарде, как болт из баллисты. Боевое чутье Скарде просто поразительно. Каким-то образом он видит, что я приближаюсь. Освещенный пульсирующей красной рекой, он стреляет в меня, пока я лечу на него. Энергия трещит по моему щиту, но щит выдерживает.

Я переворачиваюсь, лечу спиной к земле прямо под удар его копья и пробиваю заднюю поверхность его бедра. Лезвие рассекает металл и находит плоть. Я резко останавливаюсь и, перевернувшись в полете, встаю на ноги. По мне бьет гравитация, но я позади Скарде. Со всей силы я всаживаю лезвие в силовой блок, скрытый под броней его поясницы, и кручу. Посыпаются искры. Броня умирает с воплем, а Скарде застывает, словно окаменевшая Медуза.

Я бью его ногой, но он не падает на колени. Тогда из ниоткуда появляется Севро и выбивает ему ноги. Скарде падает. Севро выхватывает у него из рук копье и бросается в бой. Я хватаю оба рога барана на шлеме Скарде. Усилием своих доспехов я поднимаю гиганта в воздух, чтобы подвесить его над рекой магмы. С Кассием, прикрывающим мою спину, я максимально увеличиваю громкость своих внешних динамиков, соединяя их с броней Севро и Кассия. Даже я потрясен масштабами звука, издаваемого нашим триумвиратом.

Голос, похожий на раскаты грома, разносится над полем боя:

— ЭТО ЖНЕЦ. У МЕНЯ ВАШ ЯРЛ. У МЕНЯ ВАШ СКАРДЕ. СДАВАЙТЕСЬ.

Никто не слушает, даже Скарде, болтающийся подо мной. Битва превратилась в беспорядок, растянувшись на километр. Она не заканчивается только потому, что я этого хочу. Черные смотрят на меня из своих тестуд или с неба. Призраки разбегаются в разные стороны. Тела лежат разорванные и изломанные. Куски тоже. Нога. Голова. Туловище. Убийство не прекращается. Не может. Никто не может позволить себе не стрелять. Мне снова напомнили, почему я ненавижу войну. Я кричу и кричу, но даже голос бога, спонсируемого «Сан Индастриз», бессилен остановить убийства.

Лишь тихий голос дает надежду на прекращение насилия – тихий голос и корабль, который уравнивает шансы. Слова Лирии прорываются сквозь помехи. Я смотрю на небо.

— Вот моя девочка! – кричит Кассий. Я не знаю, кого он имеет в виду – Лирию или свой корабль.

Архимед мчится к нам, сверкая пушками. Лирия летает неаккуратно, но Архимед мощнее штурмовых шаттлов. Кто бы ни находился у орудий, он смертельно точен. Один из вражеских шаттлов погибает в огненном шаре. Это действует на Черных отрезвляюще, и они наконец начинают замечать, что я держу их военачальника за рога над рекой. Я призываю Лирию не стрелять, когда вижу, что Сигурд ведет людей своего отца к отступлению на другой берег реки под защиту оставшихся кораблей. Архимед опускается, чтобы защитить Дочерей, которые выстраиваются вокруг Севро. Он летит ко мне, всё еще держа в руках копье Скарде. Кассий летит в другую сторону, чтобы помочь мирным жителям. Они кивают друг другу.

Севро тычет копьем в бронированное брюхо Скарде, когда тот замирает в воздухе.

— Двигайся. Ты загораживаешь путь, – рычу я. — Он тяжелый. – Я сбрасываю Скарде на нашу сторону реки. Севро приземляется на снятую броню человека, чтобы оказаться со мной лицом к лицу. — Не торопись, – говорю я ему.

Он ворчит.

— Я был на задании. «Архи» сцепился с двумя кораблями Народа возле Сангрейва, когда подбирал нас. Дочери пришли на помощь, но их корабль затонул. Большая неразбериха. И всё благодаря Беллона.

— У них нет корабля?

— Я только что сказал, что он затонул.

— Тогда переправь их раненых на борт Архи. Помоги Кассию с гражданскими и детьми.

Севро смотрит на Черных, собравшихся вокруг Сигурда на противоположном берегу реки.

— Мы должны убить их всех.

— Мы не можем. В буквальном смысле, и они должны передать от меня сообщение Народу. Гражданские. Раненые. Иди.

Что-то бормоча, он оставляет меня наедине с Черными. Ворча, я переношу Скарде на другой берег и бросаю его массу перед его сыном и храбрецами. В живых осталось чуть больше шестидесяти человек. Хотел бы я видеть их глаза, а не побитые шлемы. Я закапываю свое презрение. Они будут записывать меня на свои камеры. То, что я скажу здесь, распространится по основной армии, как лесной пожар.

Я пихаю Скарде носком ботинка.

— Он жив, и в его шлеме еще есть немного воздуха. – Я вздыхаю. — Братья, я пришел сюда не для того, чтобы проливать вашу кровь. Но посмотрите на себя. Что бы подумал Рагнар? Во что вы превратились? Оглянитесь вокруг. Разве это правильно? Это тот дом, который вам обещали Рагнар и Сефи? Где склонившиеся божественные деревья и летние моря? Где виноградники и мраморные города, сверкающие на осеннем рассвете? Где дети, которые поют ваши имена и осыпают вас весенними цветами? Вы потеряли их в эту... вашу зиму насилия. Вы потеряли самих себя.

— Я пришел не для того, чтобы судить вас. Я пришел не для того, чтобы наказать вас. Я пришел напомнить вам о данных вами клятвах! Это братья находят нас, когда мы теряемся. Братья, которые ведут нас домой, к очагу и чертогам наших матерей и отцов. А теперь идите и расскажите воинам о том, что вы здесь видели. Скажи им, что Тир Морга пришел, чтобы вызвать Вольсунга Фа на поединок. Скажите им, что Тир Морга пришел, чтобы привести вас домой, как того хотел бы Рагнар. Но самое главное, передайте Фа, чтобы он ждал меня.

Я ухожу от них, понимая, что только что открыл ящик Пандоры, но хватит с меня этого Черного мошенника.

К тому времени, как я пробираюсь в грузовой отсек Архи, он забит Розовыми детьми и Зелеными архитекторами. Дочери разбросаны по правому борту вместе со своими жертвами. Воздух наполнен криками раненых и детским плачем – и всё это во имя победы. Я направляюсь в кабину пилота и слышу тревогу Лирии еще до того, как оказываюсь там. Три сигнатуры приближаются к нашим сканерам.

— Босс, нам пора сваливать, нам пора сваливать, – говорит она. — Большие корабли на подходе. Большие корабли.

— Кассий идет с последними гражданскими. Севро идет следом. Следи через камеры. Как только он вернется, взлетай и направляйся к вулканам. Касс возьмет управление. – Я сжимаю ее плечо. Она вся взмокла от пота. — Хорошая работа, Лагалос. – Она улыбается мне в ответ, нервничая. — Это была Аура за оружием?

— Отрицательно. Мрачный ублюдок. Раа.

Немного ошеломленный, я возвращаюсь к желобу на верхнюю орудийную башню. Диомед опускает взгляд.

— Дети? – спрашивает он.

— В безопасности.

— Мне вернуться на гауптвахту?

Я заглядываю в главный зал. Три Дочери несут обугленный комок мужчины в медотсек. Я опускаю голову обратно на люк.

— У меня всё еще есть твое слово? – Диомед кивает. — У нас гости. Оставайтесь при оружии.

К тому времени, как я возвращаюсь в грузовой отсек, Кассий поднимается на борт с последними детьми. Три Розовых мальчика прижались к нему. Возможно, они задержали дыхание, вдыхая воздух Ио, но холод настиг их. Их пальцы будут отморожены в тех местах, где они сжимали его ледяную броню. Он нежно передает их Ауре. Я кричу ему, чтобы он шел в кабину пилота. Корабль содрогается, и Лирия взлетает.

— Куда мы летим? – спрашивает Кассий, проходя мимо меня.

— Я выясню. А пока оторвись от них в районе вулканов и выведи на орбиту в одной из колонн пепла, как только сможешь.

— Это те Дочери, за которыми мы пришли? Они искалечены.

— Кассий. В кабину. Сейчас же.

Он уходит. Как только он уходит, раздается крик: Севро приземляется вместе с Черным с рогами куду. Дочери вскакивают на ноги и наводят винтовки.

— Черт возьми, Севро. Нам не нужен заложник, – говорю я. Корабль содрогается, когда Лирия взлетает.

Сигурд поднимает руки, показывая, что у него нет оружия. Севро встает перед винтовками.

— Он перебрался через реку и метнулся ко мне, чтобы сдаться. Подумал, что теперь, когда Фа знает, что мы здесь, нам может пригодиться информация.

— Фа – это чума. Для моего народа. Для всех народов. Я хочу помочь тебе убить его, – говорит Сигурд. — Многие из храбрецов верят так же, как и я. Они обрадуются, увидев, что ты жив, Тир Морга.

— Хорошая мысль, – говорю я Севро. — У кого-нибудь из вас есть наручники?

Женщина, широкая как наковальня, бросает мне наручники из армированной проволоки. Я надеваю их на Сигурда. Женщина смотрит на Черного, и я понимаю, что она, должно быть, лидер Дочерей. Ее гибкий скафандр желто-загорелого цвета, как пустоши Ио, и на нем видны швы значительного уменьшения размера. Нижняя половина ее лица закрыта чешуйчатым криллом, остальная часть обернута желтым платком. Глаза скрыты за затененными очками, на которых запеклась кровь Черных. Она снимает очки, открывая безошибочно узнаваемые алые глаза юпитерианки сверхтяжелого веса, выведенных для работы в условиях радиации и гравитации, в 2,4 раза превышающей земную. Самые редкие представители нашей породы. Большие тела. Большие сердца. Короткие жизни.

— Афина? – спрашиваю я.

— Чон. Хилиарх Черных Сов. Афина послала нас, чтобы мы привели вас к ней, – говорит она.

— Они нас не ждали. Очевидно, – говорит Севро. — Они проводили операции по эвакуации гражданских на Ио.

— Значит, Кассий был на верном пути, – говорю я в ответ на хмурый взгляд Севро. — Рад встрече, Чон. Приятно видеть красноглазую в бою. – Я протягиваю ей руку в перчатке. Она смотрит на нее, но не берет.

Голос у нее глубокий и мужественный.

— Ты позволил уйти их ярлу. Нам пришлось оставить своих мертвых. Я потеряла половину своей колонны. За десять минут я потеряла больше, чем за четыре недели боев. И ты хочешь пожать мне руку?

Я убираю руку.

— Где Афина? – спрашиваю я. — Нашему пилоту нужно знать, куда лететь.

— Европа. Афина взяла Глубину, – отвечает Чон.

— Какой город? – спрашивает Севро.

— Всю, черт возьми, – говорит она. — Мы знаем, что Европа – следующая, после Каллисто. Мы готовы. Глубина неприступна. Мы взорвем морские лифты, как только они войдут в атмосферу. Даже рука Черного недостаточно длинная, чтобы достичь дна моря. Но Фа пусть утонет, если попытается.

Аура в замешательстве.

— А люди на поверхности?

Чон пожимает плечами.

— Это вопрос к Афине.

Фонари в шторм

57. Лирия. Фонари в шторм

Корабль содрогается от турбулентности, когда мы опускаемся на Европу. Мои магботы лязгают, когда я вхожу в крошечную гауптвахту Архимеда. Черный сидит за дюростеклом. Он ростом с Дэрроу, но немного стройнее. Он с недоумением смотрит на меня, когда я сажусь на корточки на полу. От качки корабля у меня болит голова.

— У меня есть вопросы, – говорю я по-нагальски.

— Кто ты? Как ты говоришь на нашем языке? – спрашивает он.

— В камере сидишь ты, – отвечаю я. — Вопросы задаю я.

— Ты та, кто взломал дверь и отключил камеру, – говорит он, кивая на камеру наверху. — Дэрроу не знает, что ты здесь. Так что давай будем вежливы. Я Сигурд, сын Скарде, из племени...

— Вольга Фьорган. Это имя тебе знакомо? – Он фыркает. Я достаю пистолет, который взяла в оружейной, и кладу его на колено. — Это имя тебе ни о чем не говорит? – Он хихикает. — Что смешного?

—Ты говоришь: «Это имя напоминает мне о яйцах».

— Оу.

— Это не твоя вина. У нас есть много слов для снега, льда, смерти и особенно для яиц. Я очень хорошо говорю на общем, если предпочитаешь говорить на нем, – отвечает он на общем. — Тебе не нужен этот пистолет. Я друг Алых. – Я сужаю глаза. — Ты мне не веришь. Всё в порядке. Я в камере.

— Вольга Фьорган, – говорю я.

— Да. Я знаю это имя. Среди нас не так много женщин-черных. Часть глупости, которая привела нас сюда, заключалась в том, что мы обвиняли их в годах нашего рабства. Они продали нас, своих мальчиков, это правда, но это был невозможный выбор. Продай нас или все их дети умрут, мальчики и девочки. Золотые умеют перекладывать вину. Но это Воларус. Не Фьорган.

— Что еще? – спрашиваю я.

— Я не знаю. Я из Пятой группы. – Он показывает на пять железных браслетов на своем запястье. — Не из Первой группы. Мой отец слишком часто жалуется, чтобы заслужить благосклонность Фа. Но воины любят сплетни. Я знаю, что она внучка Фа, но Фа называет ее дочерью. Она следует за ним, как тень...

— Она не в заточении? – спрашиваю я.

Он хмурится.

— Насколько я знаю, нет. Я слышал, ей было поручено сражаться на Каллисто.

— Поручено?

— Ja. У нее есть собственные солдаты. Для того, чтобы сделать это королевство для Народа. Хороший маленький солдат.

Я качаю головой.

— Это неправда. Она никогда бы не стала помогать в этом.

Он пожимает плечами.

— Если ты назовешь меня лжецом, нам придется драться. – Он ждет, а я нет. — Также ходят сплетни, что она родилась неестественным путем. Урод из пробирки Гриммусов. И...

— Она не урод, – огрызаюсь я.

Он улыбается, немного грустно.

— Мы все уроды, – говорит он и показывает свои сигилы. — Они сделали нас такими.

* * *

Когда становится ясно, что Сигурд больше ничего не знает о Вольге, я закрываю за собой гауптвахту и иду обратно в грузовой отсек. Мы уже низко, близко к морю. В иллюминаторе видны три города, покачивающиеся на западе, как одинокие фонари, и, как фонари, они ждут, когда их задует.

Надвигается ветер Черных, и, судя по тому, что я слышала, как Чон Черная Сова говорила своим войскам, что Золотые Европы ничего не смогут сделать, чтобы остановить его. С Ио покончено. Каллисто расцветает атомными грибами. Ганимед прячется за орбитальными щитами. Корабли Европы уничтожены на Ио, пытаясь защитить Подвязку и их лордов-вассалов, Раа. Плавучие города-острова морской луны уязвимы. Их жителей ждет гибель. Афину – нет. Она и ее Дочери в безопасности под водой.

Предположительно.

Я прохожу мимо Ауры, когда она объясняет Розовым детям, какое убежище нас ждет. Они собрались вокруг нее, когда мы путешествовали с Ио на Европу. Она согревает их сердца рассказами о доброте и милосердии Афины и обещает, что ни одна армия не сможет проникнуть в Глубину.

— Глубина – это собрание городов под морями Европы, которые являются самыми глубокими на всех планетах, – говорит она. — Эти города были вырезаны в твердом ядре самой луны. Всё началось с добычи полезных ископаемых. И как всё остальное, она развивалась. Она стала местом для промышленности, исследований и, да, производства оружия. Но Афина захватила все шесть городов Глубины. Если она это сделала, значит, у нее есть армия, которая защитит нас всех, и оружие тоже. Мы будем в безопасности там, внизу, даже если Черные будут пыхтеть на поверхности.

Розовые дети улыбаются словам Ауры. Один из них, мальчик не старше одиннадцати лет, с волосами цвета заката, кладет свою маленькую ладошку мне на руку.

— Ты тоже будешь в безопасности, – говорит он. — Не надо выглядеть такой грустной.

Я целую его руку и оставляю его на время сказки.

Как бы я хотела снова стать такой же молодой. Ничто больше не кажется безопасным. Даже мои воспоминания. Даже мои друзья. Может ли Вольга действительно быть военным командиром Фа?

Я направляюсь к иллюминатору, чтобы понаблюдать за волнами.

В трюме царит полумрак, в котором слышны шум дождя и рев океана. Ящики с оружием скрипят от ударов. Большинство Черных Сов – те, кто не лежат в медблоке, накачанные обезболивающими, – храпят на протяжении всего этого. Они страшные, и я горжусь тем, какими страшными могут быть Алые, но в то же время я видела, что с ними сделали Черные. Разрывали их на части, как бумажных кукол, когда хватали их. Если бы я не появилась с Архи, всё бы быстро пошло наперекосяк – так сказал Кассий после того, как мы покинули луну. Он поцеловал меня в макушку, и мы подняли тост с самогоном Севро.

И всё равно я чувствую себя идиоткой. Чон может разбить меня в пух и прах, Черный может разбить Чон в пух и прах, а я-то думала, что буду идти среди них и получу шанс спасти Вольгу. Чертова идиотка, вот кто я. Не похоже, чтобы Вольга сильно хотела, чтобы ее спасали. Я почесываю шрамы от операции на голове. Теперь они покрыты дюймом вьющихся волос.

Архимед сотрясается от турбулентности. Если бы не магботы, прикрепляющие меня к палубе, я бы оказалась на заднице. Из настенных динамиков доносится голос Кассия, предостерегающий всех, кто не находится в аварийном кресле. Но будь я проклята, если пристегнусь, как все остальные.

— Лирия, вернись и присоединись к нам, – зовет Аура. Я отмахиваюсь от нее. Может, она и рада играть роль старшей сестры, но ладонь этого мальчика в моей руке заставила меня вспомнить о Лиаме.

Сколько таких мальчишек, как Лиам, Вольга убила на Каллисто?

Я стараюсь не представлять. Я стараюсь видеть только то, что находится за окном. Я должна запомнить достопримечательности, чтобы потом рассказать своему маленькому племяннику, как выглядела Европа, когда мы снова будем вместе на Марсе. Не то чтобы я могла разглядеть много городов или Европу.

За пределами иллюминатора Европа скрывается за пеленой дождя и тумана. Зеленые молнии хлещут по небу. Волны бродят во мраке, как усталые шахтеры, возвращающиеся домой со смены. Я скучаю по тому, как ждала на вершине туннеля, когда мой папа вернется домой. Я скучаю по маме. Больше всего – по сестре. Я думаю о своих братьях, погибших на войне.

Я не должна быть здесь.

Я прижимаюсь носом к окну. Вода кажется всё ближе. Само море поднимается к нам. Нет. Что-то поднимается из моря. Мое сердце бьется быстрее. Массивный плавник пробивает линию моря, за ним следует маслянисто-черная масса с бледно-розовыми полосами, вздымающаяся вверх, вверх, вверх с ужасающей массивностью. А затем он погружается вниз, вниз, вниз в бурлящую темноту.

Я остаюсь в благоговейном ужасе. А я-то думала, что вулканы на Ио – это самое безумное, что я увижу на Окраине. Я знаю, что магии не существует. Я знаю, что всё это наука. Но если я не разбираюсь в науке, то это с таким же успехом может быть магией. Насколько я знаю, то, что всплыло из черных глубин, было здесь задолго до того, как ледяной слой Европы был превращен в море Дискордии. Я слегка вздрагиваю.

— Рагнар всегда хотел прокатиться на одном из них.

Я поворачиваюсь. Севро смотрит на меня с расстояния в один шаг. Как ему удалось подкрасться ко мне? Я проверяю его ноги, предполагая, что он надел магботы, чтобы держаться на ногах. Конечно же, нет. Ноги мужчины босы, длинные ногти впиваются в решетчатый пол. Он покачивается, держа в руке банку подсолнечного масла, в заднем кармане – бутылка сиропа, а во рту – нож.

— Подсолнечное масло? – протягивает он нож, покрытый густой коричневой слизью.

— Я не голодна.

— Разговор с Черным поможет, – говорит он.

Конечно, он знает. Он всегда затаивается. Я осматриваю воду.

— Что это было?

— Левиафан. Самая крупная рыба по эту сторону Титана, – говорит он.

— Есть существа и покрупнее?

— Всегда. Видишь золотые полоски на верхнем плавнике?

Я качаю головой. Он выглядит разочарованным.

— Почему?

— Левиафаны – символ рода Калибаров. Правящего дома Европы. Циаксарес – их гордость и отрада. Трехсотлетний бык. В два раза больше любого другого. Вон тот, внизу, был, наверное, среднего размера. Всегда хотел увидеть Циаксареса.

— А Калибары, они ездят на этих штуках? – спрашиваю я.

Он кивает.

— С помощью герметичных костюмов ты сможешь спуститься с ними на пару десятков кликов вниз. Не самое здоровое хобби и не самый добрый вид спорта. Левиафаны – не самые преданные существа. Иногда они съедают своих хозяев. Голодные ублюдки. У каждого из них по пять желудков, которые нужно наполнить. Я бы предпочел солнечного дрейка или белого грифона. – Он делает паузу. — Или единорога. На чем бы ты прокатилась?

Я обдумываю его странный вопрос.

— Не на левиафане. Может быть, на пегасе. На чем-нибудь приятном.

— Ты встречала пегаса?

— Ну, нет. Но мои братья росли, представляя, что они служат в легионе Пегаса.

— Они не милые, эти пегасы. Картии разводят еще и плотоядных.

— А есть что-нибудь приятное? – бормочу я. Он смотрит на меня, воспринимая вопрос слишком философски. — Почему ты со мной разговариваешь?

— А почему бы и нет?

— Ты никогда не разговариваешь со мной. Как правило.

— Мое правило – не разговаривать с мертвым грузом.

Я бы улыбнулась, если бы только что не узнала, что Вольга, возможно, теперь кровожадный военачальник. Что бы на это сказал Эфраим?

— Ты настоящий ублюдок, – говорю я. — Ты ведь знаешь об этом, верно? Оставил Дэрроу и Кассия на произвол судьбы.

— Они ушли с задания. В итоге я спас их задницы.

Я бросаю взгляд на Розовых детей.

— Да? Что ж, у меня новое правило. Я не разговариваю с ублюдками.

Я отворачиваюсь к окну.

Он молчит несколько минут, но остается стоять за моей спиной, пожевывая внутреннюю сторону щеки, преодолевая бешеную турбулентность и даже не спотыкаясь.

— Я хочу кое-что узнать, – говорит он. Я не отвечаю ему, и несмотря на то, позволю ли я ему или нет, он собирается спросить.

— Ты помогла похитить моих детей, неосознанно, или, как ты говоришь, по незнанию, но ты была в этом замешана, – медленно говорит он.

— Да, – говорю я. — И мне было не по себе, поэтому я рисковала своей шеей, чтобы вернуть их обратно.

— И по-видимому, ты заслужила доверие Виргинии и Вик. Достаточно, чтобы ты стала свидетелем рождения... ты была рядом ради... моего... – Он не может произнести слова, но я начинаю понимать, о чем он спрашивает.

Корабль раскачивается. Костяшки пальцев побелели от сцепления с поручнями у иллюминатора, а сердце начинает чернеть, чем дольше я держусь, пытаясь унять гнев на него. Я сдаюсь, и это приятно.

— Хочешь прямо? Я помогала ей принимать Улисса, – говорю я. — Я... слышала ее первые слова, обращенные к нему. Вольга тоже была там, охраняла дверь, пока всё это происходило. Позже я сняла его с дерева, где они его убили. Я пыталась похоронить его в земле. Я не знала, что еще можно сделать. Думаю, Виктра хотела, чтобы я присутствовала при его погребении, потому что знала, что я предпочла бы быть той, кого хоронят. Я бы поменялась с ним местами.

— Почему?

Я замолкаю, прежде чем подбираю слова.

— Он был ребенком. Он ничего не сделал. Я натворила много глупостей. Я не такая уж и хорошая. – Я думаю о детях моей сестры. — Это было неправильно, вот и всё.

— А эта Вольга?

Я вытираю слезы с глаз.

— Черт. Вольга съела бы свой собственный пистолет, если бы это позволило вернуть ребенка Виктре на руки. Клянусь. Вот чего я не понимаю. Она милая. Я знаю, что она натворила дел. Она совершала ограбления вместе с Эфраимом, пока я не столкнулась с ними, кто знает, что она натворила. Но я думаю, она хорошая. Может, мне нужно было, чтобы она была такой? Когда она отдалась Фа – даже после того, как он убил Эфраима, а он был для нее как отец, – я сказала себе, что она жертвует собой, чтобы он оставил Марс в покое. Чтобы люди не пострадали. Слышать, что она следует за Фа, я не могу в это поверить.

— Но ты веришь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не называла Сигурда лжецом. – Я пристально смотрю на него. — Знаешь, почему? Потому что ты знаешь, что люди могут и будут разочаровывать тебя. Даже эта твоя подруга может тебя подвести.

— Так вот почему ты не хочешь брать шлем своего отца? – спрашиваю я.

— Что, черт возьми, ты вообще об этом знаешь? – бормочет он. Я пожимаю плечами. — Кассий, этот болтливый мелкий засранец.

— Я не крыса, не могу раскрыть свой источник, – говорю я. — Но, если ты спросишь меня, я думаю, это потому, что ты думаешь, что подведешь всех.

— Нет, – говорит он и отводит взгляд. — Это не так.

— Тогда что?

Он долго не отвечает.

— Просто все хотят, чтобы я носил шлем моего отца. Сколько себя помню. Как будто мне это суждено. Никуда от этого не деться.

— Но ты же носил его раньше, – говорю я. — Ненадолго. Все это знают.

— И оно меня поглотило, – бормочет он.

— Почему?

Он еще немного пожевывает щеку. Молния окрашивает его лицо в зеленый цвет.

— Отец не хотел быть Аресом. Он сказал мне об этом. В последний раз, когда я видел его перед смертью. Он ненавидел это. Я знаю, что он имел в виду. Это сделали Золотые. Они с мамой сделали меня. Это была его тюрьма. Понимаешь?

Я размышляю об этом, глядя, как за окном бушует море.

— Мой па был крысой, – говорю я в сторону иллюминатора. — Он доносил на людей в нашей шахте. Раньше я считала его идеальным, потому что он был моим отцом. Потом я его возненавидела. Но потом я поняла, что он делал это для нас. Теперь, когда я думаю о нем, мне кажется, что он был просто человеком, который делал всё возможное в том мире, в котором находился. Я не могу осуждать его за это. Я не могу сказать, что я лучше или хуже. Но мне грустно. Он смирился со своей тюрьмой. Он даже не пытался выбраться. Этот шлем... для отца, возможно, он ненавидел его. Но, возможно, это была не его тюрьма. Может, это был его ключ к освобождению.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Его глаза смотрят в окно, и я задаюсь вопросом, слушал ли он вообще, особенно когда он поворачивается и уходит.

— Это наш последний разговор? – говорю я ему вслед.

— Только если ты снова станешь бесполезной.

Европа

58. Лирия. Европа

Полет заканчивается вскоре после того, как шторм стихает. Когда мы приземляемся, то оказываемся на острове, предназначенном для рыбной ловли и выращивания солнечной энергии. Гражданские выходят первыми вместе с несколькими Черными Совами. Судя по всему, они отправляются на собственной подводной лодке в другой город на Глубине. Мы направляемся в сказочный Хелиссон, тайный оплот Афины. Кассий находит меня в грузовом отсеке, оттирающую рвоту, оставленную укачанными Зелеными.

— Лирия. Я зол на тебя. Все уборные грязные. Ты пренебрегла своим долгом.

— Что? Ты сказал, что я не обязана продолжать чистить уборные, как только справлюсь с управлением.

— А мое слово – это моя гарантия, – говорит он.

— Я летела на Архимеде на Ио. Я…

— Моя дорогая, я говорю это от всего сердца. Это был не полет. Это было просто «не разбиться». То, что ты избежала финала на жесткой палубе, не означает, что мои уборные должны быть лишены твоей ласки. – Он щиплет меня за щеку. — Твое лицо. Это шутка. – Я тычу в него рвотной шваброй. Он отбирает ее быстрее, чем я успеваю моргнуть, и вешает на стену.

— Ты снисходительный хмырь, – говорю я.

— Только к своим любимчикам. – Я краснею, когда он подмигивает мне.

— Значит, ты останешься здесь? – спрашиваю я.

— Колонны Моисея отключены. Архи так просто не спустишь. В любом случае, лучше не прятать корабль для побега под водой, а я не оставлю свой дом без присмотра, когда вокруг столько соли, воров и варваров. Не смотри так обеспокоенно. Если Черные придут, у меня есть корабль-невидимка.

— Когда они придут.

— Точно. – Он смотрит на нескольких Черных Сов, разгружающих ящики. — В любом случае, не уверен, что мне там будут рады. Стоит убить одного военачальника-террориста... – Он вздыхает, потом хмурится. — Я должен спросить. Ты всё еще намерена отправиться за Вольгой?

— Думаю, да.

— Даже после того, как ты увидела Черных на Ио, ты не боишься?

— Нет, – вру я ему.

— Тогда ты сумасшедшая, девочка. Ты видела тех людей? Ты видела тот молот, которым они меня били? Меня. Эта штука предназначалась для того, чтобы забивать гвозди побольше тебя. Огромный молоток. – Он прав. Он выше даже Дэрроу, а мускулов у него больше, чем у всех моих братьев вместе взятых.

— Все видели молоток, Кассий. Ты заставил нас следить за твоим каналом.

— Хорошо. Тогда ты знаешь. Всё это время Севро поносил меня за то, что я пропустил войну. Я не очень люблю свой народ. Но мне действительно жаль, что им пришлось столкнуться с этими Черными. Они уже не те, что были раньше, когда я был в твоем возрасте. – Он почесывает шею. — Эта война – не та, что раньше. Раньше была хоть какая-то доля цивилизованности. Поэтому, мысль о том, что ты имеешь хоть какое-то отношение к этим чудовищам, вызывает у меня тошноту от беспокойства. Поклянись мне, что мы поговорим, прежде чем ты сделаешь какую-нибудь глупость или согласишься на нее. Дэрроу умеет заставить людей соглашаться на глупые поступки.

— Например, отправиться на верфи Венеры?

— Я никогда не претендовал на роль образца для подражания.

Его забота заставляет меня чувствовать себя странно. С грустью покидая его, я оглядываюсь на коридоры, ведущие в Архи. Здесь я чувствую себя как дома.

— Хорошо, я буду советоваться с тобой, прежде чем принимать какие-либо неверные решения. – Я сплевываю в руку и выпячиваю ее. Он это ненавидит. Но он плюет в свою, и мы обмениваемся рукопожатием.

— Хорошо. А теперь проваливай, грязная оборванка. Я слышал, Глубина мрачна и уныла, как сонет лунатиков. Ты не захочешь ее пропустить. – Он протягивает мне крошечную флягу. Я беру ее и слегка встряхиваю, чувствуя, как содержимое плещется в ней. — Пришлось убедиться, что она достаточно хороша для твоего взыскательного вкуса, – говорит Кассий.

Я благодарю его и спускаюсь по трапу, чтобы присоединиться к остальным. Я останавливаюсь под дождем и бегом возвращаюсь к нему. Он улыбается, немного смущенный. Я торопливо говорю:

— То, что ты сделал на Ио. Почему ты это сделал. Это просто... – Я опускаю глаза, чувствуя себя глупо, зная, что ему не нужны комплименты от меня. — Не знаю. Я просто думаю, что ты хороший человек, у тебя огромное сердце, и мне кажется, люди недостаточно говорят об этом. Просто хочу, чтобы ты знал, что я это вижу, Беллона.

В кои-то веки у него нет слов произнести что-нибудь ироничное. Его глаза блестят, он наклоняется, смотрит мне в глаза и целует меня в щеку. Меня охватывает желание защитить его и его слишком хрупкое сердце.

— А теперь иди. Пока я не попытался тебя удержать, – говорит он.

Я догоняю Дэрроу и остальных как раз в тот момент, когда они спускаются по трапу навстречу новой группе тяжелобронированных Алых десантников. Это крепкие, мужчины и женщины с толстой шеей, круглыми головами, лицами, похожими на пятки бродяги, и большими пушками. Они приветствуют Чон салютом.

Оранжевый мужчина с тонкой челюстью и огромными глазами хватает Чон за руку.

— Арес сражался.

— Афина сражается, – отвечает она. Он повторяет обряд с Аурой, но уже немного кокетничая.

Розовая, похоже, нервничает в присутствии своих людей. Если бы она была под глубоким прикрытием, то, наверное, чувствовала бы себя чужой среди Дочерей. Она продолжает с беспокойством поглядывать на Диомеда. Оранжевый присвистывает, когда замечает Дэрроу и Севро сквозь дождь.

— Честь имею, Жнец, Сын Ареса. Честь имею. Когда пришло сообщение... Ну. Я не поверил. Честь имею. – Его глаза сужаются при виде Сигурда, как будто он считает, что руки этого человека должны быть не просто связаны за спиной, а полностью отрублены. Самая необычная его реакция была на Диомеда.

Он просто начинает смеяться.

— Как пали могущественные. – Он плюет на Золотого. Диомед не реагирует, и дождь вскоре смывает плевок с его лица. Как обычно: выражение скуки на лице мужчины словно высечено в камне. Кажется, я ни разу не видела его эмоций, разве что иногда, когда он смотрит на Ауру, а она этого не видит. Движение на горизонте отвлекает мое внимание. Я щурюсь от дождя и различаю огни островного города, вырисовывающегося во мраке как гора.

Когда я оглядываюсь на группу, почти все уже спустились по лестнице. Чон машет мне рукой.

— Теперь уже со дня на день, девочка. – Я подбегаю. — Ты – пилот. Лирия из Лагалоса. Чон. – Она протягивает руку. Она в полтора раза больше моей, и хватка у нее крепкая.

— Я не совсем пилот, – говорю я и спускаюсь по лестнице вместе с ней.

— Понимаю. И я тоже не совсем солдат, – хмыкает она, совершенно неубедительно. — Этот человек был Кассием ау Беллона? Довольно позолоченное дополнение к Жнецу.

— Напомню тебе, что он спас тех детей и Зеленых, – говорю я.

— Да, ценой жизни половины моих людей.

— Мне жаль. – Она пожимает плечами. — Ты газовый шахтер, да? С одной из плавучих буровых установок на Юпитере? – спрашиваю я.

— Ты прядильщица шелка? Разводишь пауков? Разве не этим занимаются Алые девушки на Марсе? – отвечает она.

— Еще они поют, – говорю я. — И служат на передовой.

— Правильно, девочка. Именно так. Мы – нечто большее, чем просто полезность, для которой нас создали, – говорит она.

Пораженная тем, что любой Алый может или хочет идти нога в ногу с Черными, я захотела встретиться с ней, как только она появилась на борту. Однако с каждой секундой она не нравится мне всё больше.

Мы спускаемся по лестнице и выходим в док для подводных лодок. Мы проходим мимо дюжины мертвых Серых в легкой броне, сваленных в кучу. Похоже, это бывшие стражи Солнечного острова. На их нагрудных пластинах красуется черно-золотой морской зверь.

— Циаксарес, – пробормотала я.

— Что ты знаешь об этом чудовище? – спрашивает Чон.

Я пожимаю плечами.

— Скоро он может оказаться в меню. Пожиратели драконов приближаются.

Подводная лодка, которая нас ожидает, по форме напоминает ломтик лунного сыра. Вслед за остальными я прохожу в герметичный трюм, расположенный в верхней части плотного и сильно залатанного корабля. Здесь воняет ржавчиной, рассолом и потными телами. Солдаты Чон пристегиваются ремнями безопасности к ряду кресел, прикрученных к полу. Их хватит на сотню пассажиров. Моя группа занимает ряд на противоположной стороне трюма. Дэрроу пристегивает ремни Диомеда прежде, чем пристегнуться самому. Сумка, которую он взял с собой, лежит на полу у его ног. Дэрроу и Диомед выглядят комично на маленьких сиденьях. Севро выглядит так, будто он скорее поплывет вниз, чем пристегнется к своему креслу. Его беспокойство очевидно.

Я занимаю место рядом с Аурой. Она нервничает не меньше Севро.

— Не любишь подводные лодки? – спрашиваю я.

— Никогда не была на них, но стараюсь осваивать всё новое, – отвечает она, не сводя глаз с Чон.

— Она тебе не нравится, не так ли?

— Я этого не говорила.

— Мне не нравится.

— Чтобы вести войну, нужны разные люди, – говорит она. — Можешь ли ты представить, как она развлекает гостей при дворе Раа?

— Тебя я тоже не могу представить там, – говорю я.

Она смотрит на меня, пораженная.

— Спасибо.

Я не успеваю ответить, как Оранжевый приказывает нам приготовиться, и подводная лодка погружается в море. Ремни впиваются мне в плечи. Желудок подпрыгивает к горлу. Мы падаем вниз. Корпус скрипит от нарастающего давления. Севро выглядит так, будто его вот-вот стошнит. Дэрроу зевает. Я пытаюсь перенять его спокойствие.

— Проходим через сумерки, – вскоре произносит капитан. — Впереди полночь.

Аура сжимает кулаки, и я тянусь к ее руке. Она разжимает их для меня, и становится немного легче дышать.

К тому времени, как я поворачиваюсь в своем кресле, чтобы посмотреть в маленький иллюминатор, сумеречный уровень океана уже позади. Муть и тьма скрывают большую часть тайн полуночного уровня, но вскоре появляются яркие представители фауны и рыбы в прозрачной воде. Они тянутся, как жилы голубого, золотого и зеленого огня. Аура рассказывает мне, что их привлекают сюда теплые воды струйного течения, и они плавают километровыми стайками. По выражению ее глаз я понимаю, что она тоже впервые видит чудеса этого океана. Я предполагаю, что Дом Раа, где Кассий был пленником, должно быть, находится на поверхности.

— Входим в глубинную зону, – говорит капитан.

За теплыми водами простирается бескрайняя тьма, в которой не видно даже очертаний чудовищ, называющих ее домом, и мы спускаемся всё ниже и ниже к владениям Афины.

Подводная лодка стонет от давления. Тьма становится непроглядной. Вдалеке тускло мерцает свет. Вскоре огни становится яркими и отбрасывают голубовато-белую дымку на пестрые стены подводных городов, которые прорастают из темного каменного ядра подземного мира Европы. Я вздыхаю. Это выглядит волшебно, мрачно и странно. Где-то в ядре луны Афина ждет с ключом, чтобы спасти Марс. И всё же я не могу перестать думать о тех, кто находится на поверхности.

Неужели она оставит их умирать?

Двигатели подводной лодки оживают, когда мы приближаемся ко дну океана. Но Аура не убирает свою руку с моей. Капитан направляет нас ко входу в траншею, утыканную металлическими дверями доков, покрытых коркой гигантских глубоководных ракушек размером с корову. На орудийных установках, расположенных поблизости, ракушек нет. На одной из установок открывается люк, и из него выскальзывают три темных снаряда. Они исчезают позади нас, направляясь к какой-то отдаленной опасности. Мы вступаем в войну внутри войны – история, которая длится столько, сколько я живу. Я смотрю на Чон, на Ауру, на Дэрроу. Он снова зевает. Как и Диомед. Севро наконец-то перестал извиваться.

Подводная лодка заходит в открытый док и с грохотом и стоном опускается на стойку, которая поднимает ее из воды. Аура отпускает мою руку. Я вытягиваю ноги и жду, пока отстегнутся ремни безопасности моего кресла. Через иллюминатор я вижу движение за пределами корабля. Тени, движущиеся по тускло освещенному причалу. Мои глаза быстро привыкают, и по спине пробегает холодок. Тени что-то несут в руках.

Наручники. Большой набор. А потом еще один. И еще.

Я оборачиваюсь и вижу, как Севро с трудом удерживает глаза открытыми. Диомед на этот раз зевает еще глубже, чем Дэрроу. Они оба моргают, словно пытаясь не заснуть.

— Дэрроу! Что-то не так! – кричу я. — У них там цепи!

Дэрроу никак не реагирует, только поворачивается, смотрит на Чон и поднимает брови.

— Это не обязательно должно быть так, – говорит он.

Она смотрит на него в ответ и постукивает себя по бионическому носу.

— Знаешь, я могу учуять мускусный запах мужчины за сто шагов и сказать тебе Цвет его последнего траха, но я всё еще не могу почувствовать запах газа цероноцина. А ты? – Он не отвечает. — Этот бренд создан для Золотых.

— Нет! – кричит Севро и начинает дергать ремни, как животное в клетке. — Нет!

— Не сопротивляйся, – бормочет Дэрроу. — Севро, не сопротивляйся им.

— Чон, что ты делаешь? – спрашивает Аура. Она борется с ремнями на своем кресле.

— Воля Афины. – Чон встает. Тяжелые Алые встают вместе с ней. Их доспехи оживленно мерцают, когда их генераторы взревывают. Я дергаю защелку своих ремней. Ничего не происходит. Я тяну снова, и ремни сжимаются, крепко привязывая меня к креслу. Севро рычит от ярости. Я выхватываю свой пистолет, но Аура котями вцепилась в него.

— Нет, – говорит она.

Пистолет падает на пол, вне пределов досягаемости.

— Лирия, не надо. Чон, это наши друзья...

Я достаточно худощава, чтобы проскользнуть вниз через ремни моего сиденья и зажать пистолет между ног. Я перекладываю пистолет обратно на колени, он ударяется об ремни и едва не соскальзывает. Я хватаю пистолет и направляю его на Чон. Что-то твердое и металлическое ударяет меня по затылку. Я вижу черные точки. Мой мозг болит. Я не могу освободиться от ремней. Что происходит? Чон хватает Дэрроу за волосы и обнюхивает его. Он смотрит в ответ, сонно. Я потеряла пистолет. Аура кричит, приказывая ей остановиться, зовя Афину. Другой Алый открывает сумку у ног Дэрроу. Он кричит остальным и с ворчанием поднимает черный шлем. Чон качает головой.

— Я подумала, что смогла бы учуять запах старого Алого тебя, – говорит Чон Дэрроу. — Но теперь ты лишь Золото. Алый должен знать, что некоторые долги нельзя прощать. – Она бьет его по лицу стальной перчаткой. — У Сынов, которых ты предал, были мужья. У них были жены. У них были дети и внуки. – Она бьет его снова. Его голова запрокидывается. Ауре каким-то образом удалось освободиться от путов. Пистолет у нее в руках. Она направляет его на Чон и стреляет над головой. Чон снова бьет Дэрроу. Аура снова стреляет из пистолета.

Аура так зла, что плачет.

— Мы не такие. Что ты делаешь?!

Чон поворачивается, облизывает губы.

— Похоже, не только у Раа на спине была эта маленькая Розовая.

Из-за двери доносится голос.

— Чон. Что ты делаешь? – Чон останавливается. Дверь подводной лодки открывается, и внутрь входит плотная женщина в черном шлеме с шипами и простом черном комбинезоне. Тяжелые косы темно-рыжих волос спадают до середины спины. Ее смуглые мускулистые руки покрыты татуировками, набитые белыми чернилами. Солдаты расступаются.

Афина.

Чон стыдливо опускает глаза.

— Убирайся, – говорит Афина. Чон бормочет извинения.

— Убирайся. Сдай оружие. Явись в Убежище. Аура права. Мы не такие.

Чон повинуется. Афина подходит к Ауре и медленно помогает ей опустить оружие.

— Аура, наконец-то мы встретились. Моя самая храбрая Дочь. – Она целует ее в лоб. — Я думала, ты заблудилась в Центре. Я должна была догадаться. Молодец. – Розовая падает на колени, дрожа. — Нет, нет. Мы никогда не падаем на колени, Дочь, и уж тем более ты. Ты принесла мне всё, о чем я просила, и даже больше. Гораздо больше.

— Ты сука! Мы доверяли тебе! – рычу я на Ауру. — Что это значит?

Афина поворачивает шлем. Ее светящиеся красные глаза впиваются в меня.

— Справедливость наконец-то восторжествовала.

Афина

59. Дэрроу. Афина

Я просыпаюсь в холодной комнате с кислым химическим привкусом во рту и головной болью. Сквозь стены доносится грохот машин. Когда я сажусь, меня начинает подташнивать. Воздух тяжелый, с запахом ржавчины. Огромные цепи звенят. Они легкие в условиях низкой гравитации, но толщиной с мои запястья, и приковывают меня к полу. Я нащупываю[1] Плохую девочку. Ее нет. Как и ключа Пакса. Туман в моей голове не спешит рассеиваться, и я вспоминаю, что произошло.

— Ты разговариваешь во сне.

Я не один в комнате. На полу, прислонившись спиной к стене сидит женщина. Ее темно-рыжие волосы спадают на плечи тяжелыми косами, переплетенными серебряными нитями. Рядом с ней лежит изогнутая черная гаста. Она читает мой экземпляр «Пути в Долину». Обе руки у нее искусственные, с семью пальцами.

Я потираю виски.

— Где Севро?

— Разве тебе не интересно, что ты говорил во сне?

— Севро.

— В безопасности. Здесь ему никогда не причинят вреда. Мы многим обязаны его отцу. А вот тебе и Раа может не повезти. Не говоря уже о Черном.

— А Лирия?

— Алая, которая пыталась застрелить Чон? Она сейчас с Аурой. Ей не причинят вреда. Она не сделала нам ничего плохого. Но я удивлена, что Алая, ставшая жертвой ваших лагерей ассимиляции, так защищает Жнеца. – Она хмуро смотрит на меня. — Ты тоже выглядишь удивленным.

Она невысокого роста, но плотная. Тяжелобронированная Алая, как Чон. Нос у нее римский по своей архитектуре и кривой. Кожа у нее темно-черная. Глаза гранатово-красные, большие, широко расставленные и узкие. На вид ей под сорок. Рукава ее закатаны, а предплечья, как и шея, и лицо, покрыты белыми татуировками. Имена.

— Думаю, я должен спросить. Корабли настоящие? Или это была просто приманка?

— Они настоящие... если Черные их не нашли или не уничтожили. А что касается приманки? Нет. Они не могли быть приманкой, потому что не было ловушки. Аура была послана только за Барка. Но когда она подала сигнал из Сангрейва... что ж, я поняла, что от этого уже не убежать. – Она вздыхает, затем слегка машет книгой.

Я не брал ее с собой. У них Архимед. И Кассий?

— Жизнь легко представить в виде пути. Но в такие моменты я думаю о ней как об ускорителе частиц. Ты и Дочери: вы – два высокоэнергетических луча, летящих со скоростью, близкой к скорости света, прежде чем, наконец, столкнуться. Это столкновение обнажит основные составляющие твоей и нашей природы. Я не хотела этого столкновения. Не с тобой. Не сейчас.

— Почему нет?

— Я вытащила нас из пропасти ненависти. Я вытащила себя из-под обломков, в которые ты превратил мою жизнь. А теперь... тот переполох, который вызвало твое присутствие. Ненависть, которую оно пробудило... Что ж. Дочери требуют справедливости, и я – лишь их воля.

— Это не обязательно должно быть столкновение, – пытаюсь я.

Она улыбается.

— Поэтому ты не сопротивлялся в подводной лодке?

— Я не сопротивлялся, потому что чувствовал запах ржавчины на ветру. Я верил – и до сих пор верю, – что нахожусь среди друзей.

— Что ты имеешь в виду?

В ответ я цитирую полное четвертое понимание:

Высшее благо – это ветер в глубоких шахтах,

Он течет сквозь скалы, вокруг людей и над землей.

Ветер не замечает этих препятствий, хотя без них его путь был бы иным.

Когда ты чувствуешь запах ржавчины на ветру, услышь эхо инструментов в темноте.

Улыбнись и возрадуйся.

Путь лежит перед тобой, и ты – на нем.

Всё, что тебе нужно, это идти.

Она закрывает книгу. Ее глаза напоминают мне глаза Танцора, только, в отличие от его глаз, в них нет любви ко мне.

— Аура сказала мне, что ты... понимаешь книгу. Я отнеслась к этому скептически.

— А теперь?

— Всё еще настроена скептически, но, признаться, впечатлена твоей способностью запоминать.

— Можешь ли ты позволить себе быть скептиком? Марс в осаде. Черные у твоей двери. Мы оба Алые. У нас нет времени, чтобы вот так вцепляться друг другу в глотки...

— Алая? Я? – Она смотрит на меня, потом говорит: — Я полагаю, что пришла из шахты. Как и ты. Наш корабль летел над Юпитером. Меня отсортировали как девочку. Поскольку я не была выбрана для размножения, мою грудь прижгли вскоре после полового созревания. Меня выбрали в качестве газовой мухи, чтобы собирать гелий с Юпитера на воздушных крыльях. Алая? Я никогда не была Алой. Ни Серой, ни Золотой. Я человек. Ты можешь смотреть на меня глазами хозяев, но ты не будешь сортировать меня в соответствии с их бесчеловечными ярлыками.

Я начинаю думать, что, возможно, мне не следовало приходить сюда. Я оглядываю камеру. Она мне знакома. Похожа на ту, в которой меня избивали преторианцы, пока Тригг и Холидей не спасли меня от Адриуса в Аттике. Единственное отличие – вентиляционные отверстия в потолке вместо стоков в полу.

— Здесь вы меня убьете?

— Нет. Но это место имеет большое значение. Это одна из комнат, где Криптея убила Сынов Ареса, которых ты предал Ромулу. К счастью для тебя, мы не такие, как Криптея. Мы не прячем свое насилие в тени. Тебя будут судить. У тебя будет возможность защитить себя. Как и у Раа.

— И когда меня признают виновным?

— Если тебя признают виновным, ты будешь казнен. – Она берет гасту, прислоненную к стене. В ее руках она огромна и длиннее ее роста. Черная, с радужными прожилками. Я узнаю металл. Она поворачивает ее достаточно близко ко мне, чтобы я смог прочитать текст, выгравированный на боковой стороне клинка. Это Запретная песнь.

— Этот клинок был изготовлен нашим величайшим мастером, Оскандой. Она назвала его Пирфорос. Несущий огонь. Он был предназначен тебе, когда ты вел нас к свободе. Ты не умрешь от веревки или газа, Дэрроу с Марса. Если тебя признают виновным, это будет твой конец.

— Ты действительно думаешь, что Севро поможет тебе, если ты убьешь меня? – спрашиваю я.

— Нет. Но боюсь, что многое изменилось с тех пор, как я отправила Ауру на его поиски. Мы больше не можем тратить наши корабли на вашу войну. Они нужны здесь, чтобы захватить власть, как только Фа уйдет.

Я почти смеюсь.

— Ты думаешь, они просто уйдут?

— Они налетчики, эти аскоманы. Мы переживем их здесь. Когда только они уничтожат Золотых, мы шагнем в пустоту. Может быть, тогда на Окраине наконец-то воцарится справедливое правление. Не то чтобы тебя это касалось.

— Республике нужно...

— Нет. – Она встает. — Не прячься за бедственным положением Марса. Ты не бог, Дэрроу. Ты не можешь взмахнуть рукой и повергнуть врага. Марс обречен. Республика проиграла. Это не радует меня. Но я считаю, что ты заслужил эту расплату. – Она достает из кармана голокуб. — Мужчины и женщины, которые рисковали своими жизнями ради тебя, которые умерли ради тебя, не имели ни похорон, ни публичного суда, ни публичной казни. Они просто исчезли. Исчезли, вычеркнутые из всех реестров, всех записей. Сделали так, будто их вообще никогда не существовало.

Я знаю, что мне нечего сказать, поэтому молчу. Я киваю на белые татуировки на ее предплечьях. Она проводит большим пальцем по именам.

— Это доказательство того, что эти люди существовали. Доказательство, которое я ношу с собой повсюду. – Она надменна. Она исполняет свое горе. И всё же я понимаю, почему Фичнер выбрал ее руководить Дочерями. В ней есть спокойная харизма и сила, уверенность, выработанная трудностями.

— Эти бедные души верили в Ареса. Они все верили в Эо. Все они верили в тебя. Я верила в тебя, – говорит она. — Надежда, которую я ощутила, когда ты привел нас к победе над Фабием... – Она смеется про себя. — Ну, я забыла, что проходчики привыкли с головой погружаться в темноту, обгоняя обломки, которые они оставляют за собой. – Она бросает голокуб мне. — Мы – твои обломки, Дэрроу, и мы имеем значение. Ты так хорошо запоминаешь, выучи имена тех, кого ты предал.

Она направляется к двери, потом останавливается и достает мою цепочку и ключ Пакса.

— Что это? – спрашивает она.

— Это от моего сына. Он сделал для меня байк.

Она бросает его мне обратно и захлопывает дверь.

В ее отсутствие я злюсь на ее непримиримость, на предательство Ауры, на абсолютную бессмысленность того, что мой собственный народ убивает меня. Я должен был бороться, когда увидел, что Чон что-то замышляет, за мгновение до того, как Лирия выкрикнула предупреждение. Я должен был вырвать свое сиденье из болтов, которыми оно крепилось к палубе, – я даже выбрал его, потому что заметил, что ржавчина разъела металл. Мне следовало надеть Сумеречный шлем, убить их всех, и штурмовать Глубину, взять Афину в плен и заставить ее вести меня к кораблям, которые она украла у Раа. Я должен был оставить этих дураков умирать и вернуться домой, чтобы спасти свою планету.

Ярость проходит. После нее остается тошнота. Я беру ключ Пакса и надеваю цепочку на шею. Затем я беру в руки куб, оставленный Афиной. Снова и снова крутя его в руках, я чувствую, как он набирает вес. Груз вины так долго давил на мою душу, что справиться с ним, противостоять ему труднее, чем прорваться сквозь любую брешь.

Я активирую куб. Появляются голограммы.

Тысяча маленьких ужасов вырастают и заселяют мою камеру. Это допросы и казни Сынов Ареса, которых я предал. Всё то, от чего я бежал столько лет. Но не моменты жестокости, запечатленные в кубе, заставляли меня бродить по комнатам и коридорам, которые мы с Виргинией делили, когда я возвращался домой, – вовсе нет. Я мог справиться с насилием и смертью. А вот жизни, которые я оборвал, сводили меня с ума от чувства вины. Именно невообразимая сложность, любовь и надежда в этих жизнях, которые я никогда не мог понять, которым никогда не мог стать свидетелем, заставляли меня чувствовать, что, когда мы лежали в постели, между мной и Виргинией возникала пропасть.

Извивающаяся, черная, вонючая дыра, которая всегда будет стоять между мной и моим сыном.

Я отдал Низшие Цвета, как я – как Эо – Ромулу.

Почему?

Потому что боялся, что не смогу победить, если не сделаю этого. Столько людей погибло за меня, чтобы я мог лежать рядом с женой, лелеять сына, выиграть свою войну, обрести мир.

Я наблюдаю за казнями сухими, трезвыми глазами. Ни у одного из казненных Алых, Оранжевых, Бурых или Розовых не было ни моей подготовки, ни моих учителей, ни Микки, который сделал бы из них богов войны. Но ни один из них не умолял и не отказывался от своих слов. Некоторые умерли тихо. Некоторые кричали. Но большинство выкрикивали имя.

Я думал, что перед смертью они будут выкрикивать имя Ареса. Или имя Эо. Но нет.

Это было мое.

[1] Ориг. I feel for Bad Lass.

Тяжесть вины

60. Дэрроу. Тяжесть вины

Дочери Ареса собрались на мой суд.

Я шаркаю по старой никелевой шахте, закованный в цепи. Золотая накидка, которую несколько Черных Сов в насмешку повесили мне на плечи, колышется. Дюжина стражников ведет меня вперед. Я ищу Севро в толпе, но не нахожу ни его, ни Лирию. Моя грязная тюремная роба зудит. Знакомое ощущение: роба, цепи, страх. Сколько разных видов кандалов я носил за эти годы?

Моих судей гораздо больше, чем стражников. Вооруженных мятежников, должно быть, семь тысяч – столько, сколько вмещает зал. Они наблюдают за происходящим с подвесных канатных дорог, свесив ноги с круговых трамплинов, соединяющих уровни шахтного городка, и сидят на вершинах корпусов, приземлившихся скиммеров. Они толпятся на нижнем уровне по обе стороны от моего пути к помосту, где меня будут судить. Среди них поровну женщин и мужчин. В их рядах я вижу Алых, Бурых, Желтых, Розовых и Оранжевых. Все они прикрывают свои сигилы черными бинтами.

— Они – первые Дочери. Все они потеряли своих близких во время чистки Ромула, – говорит Аура. Их лица могут быть мягкими от жизни вдали от солнца, но их глаза тверже, чем руки шахтера.

На Луне я ходил перед сенаторами с презрением в каждом своем шаге. Это ни к чему не привело. И вот я смотрю этим судьям в глаза, настолько смиренно, насколько может быть смирен семифутовый воин среди тех, кто воспитан для обслуживания и тяжелого труда. Я принимаю их презрение, их гнев, их негодование так же, как принимал любовь моих Свободных легионов. Если я заслужил одно, то уж точно заслужил и другое.

Самые пугающие из всех – это молодежь. Черствые юнцы, никогда не знавшие меня как героя, пыхтят своими сигаретами, полируют оружие, ковыряются в зубах, покачивают сапогами. Они молча смотрят на меня с трамплинов, которые тянутся через пещеру, соединяя ее уровни. Мой взгляд останавливается на стройной смуглой девушке наверху. На вид ей не больше лет, чем было Эо, когда она умерла. Ее волосы сбриты, половина бледного лица измазана жиром или боевой краской. На ее коленях лежит большое оружие, предназначенное для Серого. Заметив, что я смотрю на нее, она делает вид, что держит в руке пистолет, направляет его на меня и спускает курок.

— Ты говорила, что Афина проповедует прощение, – говорю я.

Аура кажется грустной.

— Когда-то проповедовала. Теперь она носит пистолет.

Когда мы поднимаемся на сцену, я поворачиваюсь к Ауре. Она попыталась снять золотую накидку с моих плеч, когда я вошел, но Совы отбили ее руки. Афина ждет на сцене в шлеме, с пистолетом и Пирфоросом. Позади нее стоит прикованный Диомед. Аура смотрит на него с болью в глазах.

— Значит, это любовь? – спрашиваю я.

— Он как-то сказал мне, что любовь, которая мешает исполнению долга, – это не любовь. Это зависимость, от которой нужно отказаться. – Она грустно улыбается. — Возможно, он был прав.

— Нет. Он благородный идиот, которому промыли мозги в военном культе, но каким-то образом он всё же оказался достойным человеком. Аура. Две трети населения Европы всё еще на поверхности. Если Диомеда и Афину удастся образумить, то мы сможем эвакуировать многих из них сюда. Думаю, я смогу убедить Раа, но Афина прислушается к тебе. Если ты...

— Она прислушалась ко мне. И к Севро, и к Лирии. Но жизнь Диомеда не в ее руках. Как и твоя. Она в их руках. – Она кивает в сторону Дочерей и их моря мстительных глаз.

Ну... Черт.

Она поворачивает мою голову, чтобы я посмотрел ей в глаза. Они полны принятия и неистовой любви.

— Я ожидала, что ты будешь высокомерным тираном. Вот что они видят. Покажи им то, что показал мне. Покажи им, кто ты есть. Путешественник на пути, – мягко произносит она.

Стражники толкают меня вверх по лестнице, чтобы я присоединился к Афине. Мысли в голове мечутся, пока я обдумываю слова Ауры. По залу разносится несколько песнопений имени Афины, пока Афина не подходит ко мне, с отвращением срывает золотой плащ и швыряет его со сцены. Она поднимает руку. Тишина опускается, как ночь, – медленно, затем одновременно. Ее голос эхом разносится по залу.

— Дэрроу с Марса! Ты обвиняешься в сотрудничестве с врагом, Ромулом ау Раа, в результате которого было ликвидировано 13 412 Сынов Ареса от Юпитера до Плутона. Ты обвиняешься в массовом убийстве при нападении на верфи Ганимеда, в результате которого погибло более 150 000 Алых, Зеленых, Бурых и Оранжевых.

Пока она произносит еще несколько обвинений, я нахожу в толпе Севро. Мне тяжело смотреть ему в глаза. Они сердиты. Так и должно быть. Я привел нас сюда, несмотря на его предупреждения. Сколько раз я игнорировал его? Успокаивал его? Говорил ему, что верну его домой, а сам всё дальше и дальше тащил его? Он просто хочет быть мужем и отцом. Как и я.

Я помню чистоту этого чувства. Оно было ясным. Любить и быть любимым, направлять и быть направляемым. Эта грязная жизнь, которую я веду вместо этого, – не то. Я запятнан, как и завещал Танцор. Севро сказал, что должен поддерживать во мне блеск, это его работа. Пришло время сказать им, что я не выполнил свою. Это единственный шанс завершить мою миссию. И моя миссия не в том, чтобы добыть корабли, не в том, чтобы уничтожить Фа, и даже не в том, чтобы спасти Марс, а в том, чтобы убедиться, что свет не погас.

Когда Афина выдвинула все свои обвинения, она спрашивает, как я оправдываю себя. Аура кивает мне из толпы. Я вижу Лирию, стоящую рядом с Севро, и думаю о лагере 121. Одна из многих, кого я не смог защитить. Затем я улыбаюсь Севро, вспоминая, как когда-то давно он спас жизнь Кассию, когда Черные пытались его повесить, и говорю:

— Много лет назад мой друг предстал перед судом, подобным этому. – Я вздергиваю подбородок. — Я заявляю сейчас, как и он тогда: я виновен.

Реакция неоднозначна. Дочери перешептываются, некоторые в замешательстве, многие в оправдании, другие в ярости, что я выставляю их на посмешище. Севро опускает голову. Аура улыбается. Лирия наклоняется вперед, ее лицо открыто. Она – моя аудитория. Те, кого я возвысил только для того, чтобы бросить.

— Ты знаешь, что приговор – смерть? – спрашивает Афина.

— Знаю. У меня нет оправдания. Я действительно продал ваших сородичей Ромулу ау Раа. – Я оглядываюсь на Диомеда и говорю ему: — Я виновен в разрушении верфей Ганимеда, в убийстве их рабочих и смотрителей. – Я поворачиваюсь к Дочерям и повышаю голос, чтобы меня услышали даже те, кто сидит сзади. — Я виновен в преступлениях, которых хватит на тысячу человек. Пытки, похищения, шантаж, убийства, взрывы, Дожди. Во всем этом. Я нарушил почти все клятвы, которые давал. Я сровнял с землей города, сжигал целые поколения, поднял океаны, разрушил миры. Я убивал мужчин, женщин, детей, если не своими руками, то кораблями под моим командованием. Я предавал наставников и друзей и вел их на смерть. Я бросил свои легионы на смерть, чтобы спасти себя.

— От моего имени, если не по моему согласию или приказу, убивали пленных, перемещали население, растапливали ледяные шапки, обрушивали Железные дожди как на праведных, так и на неправедных. Я виновен. От меня разит кровью и позором. Я сожалею о содеянном, но не стану извиняться за то, почему я это сделал.

— Я верю в мечту Эо, мечту Ареса, мечту Рагнара. В то, что все мы рождаемся с правом выбирать свою судьбу. Жить в мире. Чтобы передать эту свободу своим детям.

— Я не стану извиняться за это. За то, что сделал всё, что мог, чтобы подарить эту мечту своему сыну. Даже если при этом я потерял право пройти по тропе в Долину, пройти мимо охраняющего ее Старика и присоединиться к своему отцу, друзьям, Эо. Но если бы я мог, я бы взял назад свое преступление против вас. Это великое сожаление всей моей жизни. Я предал вас не потому, что искал ваших страданий. Я отдал вас Ромулу не потому, что наслаждался вашими страданиями. Я сделал это, потому что был молод, слеп, но больше всего я боялся. Поэтому я сбился с пути Фичнера, с пути Эо и пошел по кратчайшему пути.

— Я начинал, как многие из вас. Рожденный, чтобы бурить и умереть. Мне была дана сила, но от этого страх не уменьшился. Эта сила сделала меня отчаянным. Высокомерным. И слишком охотным жертвовать другими. После битвы при Илионе я боялся, что Раа обрушатся на наши фланги. Я боялся, что не смогу одновременно спасти свой и ваш народ. Поэтому я выбрал свой. Это была глупость – притворяться, что мы разделены.

— Мы – один народ. Мы всегда были им. Теперь я знаю это. Предав вас, я предал мечту, за которую, как я утверждал, боролся. Эо даже не подозревала о существовании этих ваших миров, но она, как и Арес, поверила бы, что у этой мечты нет границ. Она открыта для всех. Она включает в себя всех тех, кто достаточно храбр, чтобы стоять, когда Золотые велят нам преклонить колени. И тем, кто, возможно, еще, недостаточно храбр. Моя ошибка заключалась в том, что я думал, что я один. Что если я упаду, если проиграю, то сражаться будет некому. Я знаю, что это не так. Потому что Арес пал, и посмотрите на всех вас.

Я смотрю вниз на Севро.

— В одиночку мы слабы, поддаемся страху. В одиночку мы слишком склонны поступиться своей моралью. Наша храбрость проистекает из веры в то, что мы не одиноки. Что нас нельзя разделить. Поэтому я умоляю вас: учитесь на моих ошибках. Пусть моя смерть послужит высшей цели: спасти как можно больше жизней. Я здесь не для того, чтобы просить за себя, а за тех европейцев, которые застряли на поверхности. За ганимедцев, прячущихся за своими щитами, или за ионийцев, всё еще держащихся в своих склепах. Я умоляю вас всех, не отворачивайтесь от Центра, от тех, кто живет свободно на Марсе, или тех, кто борется, чтобы вновь обрести свободу на Меркурии, на Земле. Мы все – один народ. Никто из нас не одинок.

— Здесь и сейчас вы верите, что вы одни против Фа и его Орды. Ваш страх говорит вам, что вы должны защищать своих. Что вы должны держать морские подъемники закрытыми, даже если это означает, что мирные жители на поверхности будут убиты, порабощены. Вы верите, что у вас нет выбора. Но он у вас есть. – Я киваю Диомеду. — Это принц Сангрейва. Вы можете судить его за грехи его предков. Можете убить его. Или можете позволить ему рассказать вам о Калике. Пусть он расскажет вам о Сангрейве и о бойне, свидетелем которой он был. Вы хотите перемен? Сейчас, самое время, это сделать. Показать этому Золотому, всем Золотым, качество вашей мечты. Вы хотите прогресса? Единства? Сделайте это. Здесь и сейчас, и в будущем.

Я делаю паузу, пока эхо моего голоса не стихает. Никто больше не насмехается. Мои руки дрожат за спиной. Связанные, они не могут дотянуться до ключа Пакса. Но я чувствую, как он прижимается к моей груди, и надеюсь, что он гордился бы этой речью, какой бы перегруженной она ни была. Мысленно, я написал ее так, как если бы он стоял рядом с Севро. Даже если я умру, может быть, он услышит ее однажды и поймет, что в конце концов я нашел себя.

— Когда мне было шестнадцать, Танцор О’Фаран, один из величайших героев моей жизни, сказал мне, что я хороший человек, которому придется совершать плохие поступки. Именно поэтому Арес выбрал меня: он знал, что я могу стать грязной рукой Восстания. Я могу быть человеком, который совершает плохие поступки. Большую часть своей жизни я считал это проклятием. Теперь я вижу, что это было благословение. Если посмотреть на то, с чего мы начинали, то сейчас мы в тысячу раз сильнее.

— Я не прошу у вас ни прощения, ни милосердия. Я прошу лишь о том, чтобы вы преуспели там, где я потерпел неудачу. Не отдавайте свою мечту страху. Не выбирайте короткий путь сквозь тьму. Вы знаете свой путь. Если вам кажется, что вы на нем одни, просто посмотрите направо, посмотрите налево, посмотрите на всю Солнечную систему и увидите то, что вижу я. Волна единого народа, который хочет только одного: свободы.

С меня хватит. Глаза осуждают и глаза ненавидят. Не слышно ни одобрительных возгласов, ни ударов кулаками, только шарканье ног и лязг цепей, когда стражники меняют Диомеда и меня. Афина читает громадному мужчине его обвинения. Когда приходит время говорить, он без всякого раскаяния оглядывается по сторонам и грозно произносит, словно перед расстрельной командой.

— Цивилизация основана на обмене и социальных контрактах. Меня учили, что Низшие Цвета обменивали свободу на безопасность и стабильность. Мы не смогли обеспечить безопасность. Мы не смогли обеспечить стабильность. Мы подвели вас. Контракт нарушен. Примите то, что вам причитается.

Три мастера

61. Дэрроу. Три мастера

Нас с Диомедом проводят в ближайшую камеру, где мы ждем приговора нашего фиктивного суда. Камера каменная. Металлическая дверь – единственный намек на современность. В ней сидит еще один человек. Красивый мужчина с синяком под глазом и ожогом от электрошокера на левой стороне шеи.

— А, это ты, – говорю я Кассию.

— Привет. – Он вежливо машет рукой, обе руки скованы. Я сажусь рядом с ним.

— Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

— Вообще-то, я в самом разгаре спасательной операции. Хотя это занимает больше времени, чем ожидалось, я оптимистично смотрю на результат. – Я не смеюсь. — Ладно, вру. Они оставили несколько Черных Сов на Архимеде, и теперь у меня черное пятно на моей гордости и большой синяк под глазом. – Он поморщился. — Совы гораздо лучше умеют подкрадываться, чем сражаться с Черными, скажу я тебе. – Он почесывает бороду и на мгновение задумывается. — Неужели мы все умрем?

Радостные возгласы Дочерей в пещере сотрясают камеру.

— Да, – говорит Диомед.

— Возможно, – поправляю я, раздраженный пессимизмом этого человека.

— Ты говорил целую вечность, – бормочет мне Диомед. — И выглядел слабым.

— А ты, по сути, сказал им отвалить и пристрелить тебя, – огрызаюсь я.

Дочери снова ликуют в пещере.

— Очевидно, вы оба были ужасны. – Кассий откидывается назад. — Какая пустая трата таланта. Честно говоря, это похоже на плохую шутку. Мы, возможно, трое лучших мастеров лезвия, которые находятся в одной комнате за последние шестьдесят лет, и это тюрьма! И ни одного из нас не взяли в честном бою. – Мы с Диомедом смотрим друг на друга, гадая, о притязаниях другого на звание мастера. — А, точно. Вы двое не видели друг друга в бою...

— Кассий? – зову я.

Он оживляется.

— Да?

— Заткнись, – говорит Диомед.

— Мои добрые друзья, это не по-человечески – не смеяться перед лицом смерти. Почему, по-твоему, я всегда такой веселый в эти дни? – Кассий усмехается, когда раздается третий возглас, самый громкий из всех. — Это, должно быть, за мой приговор. – Я закатываю глаза. — Да ладно, брось, Дэрроу, разве мне не позволено быть лучшим во всем?

— Отлично. Ты можешь быть самым презираемым, – говорю я.

— Спасибо, за раскаяние напоследок.

Даже ложная бравада Кассия улетучивается, и через некоторое время он умолкает. Он не спрашивает, но нам всем интересно, почему Дочери так долго тянут.

Тишину нарушает Диомед.

— Мне не нужно было, чтобы ты говорил за меня, – произносит он.

— Что?

— Ты посягнул на мою честь.

Я пристально смотрю на него. На мгновение разозлившись на невероятную гордость этого человека, я качаю головой и отвожу взгляд.

— Почему ты это сделал? – спрашивает он.

— Спасти. Жизни, – отвечаю я, насмехаясь над его лаконизмом.

Кассий фыркает от смеха. Диомеду не до смеха.

Я достаю ключ Пакса из-под рубашки и держу его в руках.

— Это не от камеры, – говорит Кассий, когда Диомед оживляется, увидев ключ. Я закрываю глаза и посылаю молитву Паксу через пустоту. Теперь я не смогу передать ему свою книгу или письмо, что бы это ни было. Но, может быть, Севро передаст, и может быть, он услышит эту молитву и поймет, что под конец, я думал о нем.

— Это был цестус, – говорит Диомед. Я поднимаю глаза от своей молитвы. Он смотрит в пол. — Калике.

Я сажусь ровнее и смотрю на Кассия.

— Продолжай, – говорит Кассий.

— Гелиос только вернулся с разведки, – Диомед говорит так, словно рассказ об этом причиняет ему физическую боль. — Он поднялся на борт, и я передал ему цестус. Только это был не Гелиос. Это был самозванец с вырезанными ваятелем конечностями Гелиоса на нем. Самозванец, должно быть, использовал цестус, чтобы обстрелять наш флот.

— Самозванец? – спрашиваю я.

— Да. – Глаза Диомеда сужаются, его мучают воспоминания. — Его манера речи и мимика тела были почти идеальны. И всё же... я почувствовал, что что-то не так. То, как он распределял свой вес при ходьбе... Я мог бы это остановить. Но я сомневался в себе. Боялся ошибиться. – Он фыркнул себе. — Вот почему наша армада уничтожена. Я не доверял своим инстинктам. Похоже, ты учился на своих ошибках. Так что теперь я буду доверять своим инстинктам. – Он поднимает взгляд с мрачной убежденностью. — Я верю, что мой дядя был этим самозванцем. Я верю, что Атлас ау Раа – Всеотец Черных и что Фа – его создание. Я верю, что это расплата за наше восстание и что Атлас не остановится, пока не сгорит вся Окраина. – Он размышляет. — Или не умрет с голоду.

Я смотрю на него.

Напряжение скручивается у меня в животе. Сходится. Всё сходится. Невидимая рука, которую я почувствовал.

— Атлас был на мостике Создателя пыли? Лично? Он в Илионе?

Диомед кивает.

— Я не видел его лица. У меня нет доказательств. Но да.

Я смеюсь и не могу остановиться.

— Ты выбрал чертовски удачное время, чтобы рассказать нам об этом, – говорю я и вытираю глаза.

— Я тебе не доверял, – раздраженно говорит он.

Я резко встаю и стучу в дверь камеры.

— Афина, если ты слышишь, ты должна нас выпустить. Афина! Фа не оставит вас в живых. Афина!

Камень сотрясается от новых радостных возгласов, и я не могу разобрать его.

Кассий поворачивается к Диомеду.

— Допустим, что ты прав. А Атлас – сам дьявол, как мне все твердят. Зачем ему делать это сейчас? – спрашивает он. — Почему бы не подождать, пока Республика падет? Марс мог бы принадлежать им.

— Инерция, – отвечаю я, оставляя свои усилия по борьбе с дверью. — Атлас должен был привести этот план в действие много лет назад. – Диомед кивает в знак согласия. — Даже он не смог бы остановить валун, когда тот начал катиться вниз по склону. И...потому что он знает, что Республика уже проиграла, – признаю я. Кассий смотрит на меня. — Это правда. При нынешнем положении вещей. Атлас готовится к будущему. Дело не только в том, чтобы наказать вас, Диомед. Это не то, как он работает. Он помешан на замкнутых циклах. Он заставит Окраину вспомнить о страхе и проложит путь спасителю по имени Луна.

— Не Гриммус? – спрашивает Диомед.

— Нет, – отвечает Кассий в тот же миг.

— Флот Лисандра всё еще был на пути сюда, насколько мы видели, – говорю я. — Они пропустили засаду, Кассий. Но они прибудут вовремя, чтобы сыграть героев. Я знаю Атласа. Весь этот ужас, который он творил, был под именем Аталантии – насаживания на кол, сожжения, усмирения. Теперь это имеет смысл. Он не социопат. Он изучает историю. Он свалит всё зло на Республику и Аталантию, а затем потащит эту войну в бездну, чтобы белоснежный спаситель смог вытащить миры навстречу сияющему рассвету. – Я смеюсь. Даже название корабля слишком громкое. — Силениус Светоносный. Лисандр Светоносный. Вот сукин сын.

Кассий качает головой.

— Лисандр – много кто, но он не чудовище. Такие люди, как Атлас, вызывают у него отвращение. Он никогда не смог бы успокоить свою совесть. Одна только резня в Сангрейве... посмотри, что Лисандр сделал в Гелиополисе. На что он пошел ради спасения жизней!

— Он Луна, – возражаю я. — Они способны на всё, особенно если загнать их в угол.

— О, так всё передается по наследству? – спрашивает Кассий.

— Нет. Я хочу сказать, что он был у Октавии с самого начала.

— А потом он был у меня десять лет, – огрызается Кассий. — Он никогда таким не был. Даже когда я забрал его у Луны. Он подарил Виргинии скипетр. Он был милым мальчиком.

— Каким был этот милый мальчик, когда ты в последний раз был на Ио? – спрашиваю я.

Кассий выглядит так, словно хочет меня ударить.

Диомед, который молча наблюдал за нами, прерывает его.

— Кассий прав, Дэрроу. – Кассий расслабляется, но всё еще смотрит на меня. — Лисандр в этом не участвует. Я видел его лицо на Создателе пыли. Когда была устроена засада. Он не знал. Он, как и я, понял, что что-то не так. Что-то с коротким мечом самозванца.

— Подожди. – Кассий, нахмурившись, поворачивается к нему. — На мостике Создателя пыли? Лисандр не... со своим флотом? Он не на Светоносце, пересекающем залив?

— Нет, – тяжело произносит Диомед. — Его корабли были слишком медлительны, чтобы соответствовать нашему темпу, к тому же они нуждались в ремонте. Поэтому он отправился с нашим флотом по моему приглашению, вместе с десятком преторианцев. Он был со мной на мостике Создателя пыли, когда тот пал.

Лицо Кассия опускается, и он прислоняется к стене.

— Он мертв?

— Не знаю. Я бы так и подумал. Атлас надел на мое лицо пустую штуковину. Я не мог ни слышать, ни видеть. Была только темнота и боль. – Он замолкает, вспоминая эту боль. — Потом я почувствовал, как кто-то схватил меня. Запахов я тоже не чувствовал. Этот кто-то тащил меня. И упал сам. Я почувствовал его тело на своем. Доспехов не было, но телосложение крепкое. Это, должно быть, был Лисандр. На мостике не было другого Золотого без доспехов. Он посадил меня в спасательную капсулу, а потом я почувствовал, как он схватился за мою ногу, когда его оттаскивали.

— Если Лисандр был на мостике, разве он не был бы поражен теми же шипами, что и ты? Паралитики, – отвечаю я на возмущение Кассия.

— Был.

— Тогда как он мог двигаться?

— Я думал об этом. Моя мать дала ему пиявку с токсином после того, как он был отравлен на Фобосе Аталантией. Он был в коме. Он чуть не умер. Должно быть, она истощила или нейтрализовала парализатор, который использовал Атлас. – Его тон смягчается для Кассия. — Мне жаль, что он был на борту. Он плакал, когда думал, что ты погиб на Ио, и я знаю, что у вас были разногласия, но он был единственным Золотым Центра, кто завоевал мое доверие, и доверие моей матери, и даже, как мне кажется, доверие Гелиоса. Он сдержал свое слово и был поистине благородным человеком. Если бы мне пришлось отдать должное за это, это была бы не Октавия. – Он касается колена Кассия. — Я скорблю об утрате его света.

Это единственная надгробная речь, которая могла бы дать Кассию избавление от чувства вины, пожирающего его заживо, и даже в каком-то смысле искупление. Он прислоняется спиной к стене, обуреваемый противоречивыми эмоциями. Какую бы неприязнь я ни питал к Лисандру, я чувствую сострадание к своему другу, поэтому я закрываю рот и надеюсь, что слова Диомеда – правда.

Обломки тиранов

62. Дэрроу. Обломки тиранов

Труппа Черных Сов заталкивает Диомеда, Кассия и меня в командный пункт с картой Илиона. Десятки техников отрываются от своей работы в темной комнате. Афина стоит с Аурой под созвездием информации. Одна за другой луны и города гаснут пока над ней не остается одно изображение. Армада Черных ползет по лику Юпитера к Европе.

Аура поворачивается и улыбается мне, прежде чем отойти в сторону, чтобы понаблюдать за Диомедом. Афина снимает напряжение с шеи и садится на табурет. Черная гаста, Пирфорос, лежит у нее на коленях.

— Мне было пятнадцать, когда мой клан решил захватить контроль над нашей шахтой, – говорит она без предисловий. — Давным-давно. Поначалу восстание было прекрасным. Но когда я увидела, как мои старейшины казнят наших заложников, я поняла, что мы обречены. Всё еще. Когда мой любимый старейшина вложил мне в руку пистолет и спросил, кто я – газовая муха или Алый воин, мой палец нажал на курок. Одиннадцать раз. Я отняла одиннадцать жизней. Мой клан доказал Окраине, что Алые – кровожадные животные, которых нужно держать в узде.

Она активирует Пирфорос и, не вставая с табурета, выцарапывает на полу перед ногами Кассия одиннадцать меток.

— Я сбежала, когда пришли солдаты Раа. Немногим другим это удалось. Я связалась с пиратами и погрязла в собственном позоре. Я научилась верить, что никогда не была борцом за свободу. Я была террористом. Животным. Потом меня нашел Арес и показал, что старейшина, вложивший пистолет в мою руку, жив. Жив и находится далеко от газовой шахты, где он спровоцировал наше восстание. Живет в мире и роскоши. Он признался, что восстание с самого начала было операцией Криптеи. Даже в восстании мы были их инструментом.

— Благодаря Аресу я узнала правду, что контроль Золотых – это иллюзия, состоящая из страха, вины и недоверия. – Она оглядывается на корабли, проплывающие над вихревыми штормами Юпитера. — Атлас ау Раа. Неужели этот... геноцид – его рук дело?

Значит, она подслушивала нас в камере.

— Да, – говорит Диомед.

— У тебя нет доказательств.

— Нет, но это лишь свидетельство мастерства моего дяди. Не более того.

Афина прикусывает губу, прежде чем повернуться ко мне.

— Арес говорит, что ты можешь разрушить иллюзию Атласа. Сможешь ли ты, Дэрроу?

— Арес? – спрашиваю я, нахмурившись.

В тени командного пункта кто-то движется. Затем всё погружается во тьму. Звук и свет, даже мои собственные руки исчезают. Затем раздается рычание Ареса, разрушителя человечества, штурмующего крепостные стены:

— Я – коленопреклоненный сын. Я – сломленная дочь. Я – вдова и ее дрожащий кулак. Я – скопище обломков тиранов. Я – избитый, согнутый, сломленный, порабощенный. Я – кроткий, благородный, смиренный и вся их молчаливая ярость. Забрав ваш голос, Золотые дали мне мой. Я – это вы. Я – это мы. Я – Арес, разбивающий цепи.

Я знаю эту речь. Это старая речь, произнесенная еще то того, как я покинул шахты. Я нашел ее много лет спустя, когда она эхом разносилась по голосети. Думаю, многие до сих пор ею дорожат, потому что это то, кем был Арес. Не герой, не совсем. Он был следствием империи, мощным отражением тени, которую Золотые бросили на все наши маленькие и разделенные сердца.

Зрачок ослепительного света поглощает тьму, пока я не вижу Севро, стоящего перед нами в Сумеречном шлеме. Он мерцает, как звезда, а затем становится расплавленно-красным. Так вот что он делает.

— Член Нептуна. Я думал, что только что умер, – бормочет Кассий.

Севро снимает шлем, и тот становится черным. Он сбрил бороду и вернул свою старую козлиную бородку. Он ухмыляется своей маленькой драме.

— Дико, верно? Слава Аиду, в его программном обеспечении есть инструкция.

— Севро, что это? – спрашиваю я.

Он запрыгивает на консоль и свешивает ноги.

— Ну… Вот так. После того как вас, идиотов, упрятали за решетку, я решил, что должен произнести свою собственную небольшую речь. Легко сделать отца блистающим в смерти. Но мы забываем, что он был ужасным человеком. Более сломленным, чем любой из нас. Вот почему он выбрал Афину. Почему он выбрал Танцора, Гармони, Дэрроу. – Он тычет в меня шлемом. — Он взял сломленных людей, потому что знал, что сможет сделать их сильнее.

— Отец был мечтателем, но он не был идеалистом. Не-а. Если бы он был идеалистом, то выбрал бы себе бога поприличнее. Арес – это кровавая правда, скрытая за блеском Золотых. Он – тень их славы, и эта тень принадлежит нам. Именно травма свела нас с ума настолько, что мы просто не можем смириться с этим.

— Отец выбрал вас всех по разным причинам. Танцор была строителем, как и Афина. Она показала мне, чего добилась за последние годы – сеть, которую она построила. – Он окидывает ее взглядом, выражающим безоговорочное восхищение. — Тебя, Дэрроу, он выбрал своим разрушителем. Но ты – нечто большее. Он сказал мне об этом перед смертью. Ты мог быть и тем, и другим, если бы только он смог удержать тебя на правильном пути. Я думаю, он умер слишком рано. Оставил нас на произвол судьбы. Мы не были готовы, но сделали всё, что могли.

Он кивает Афине и Дочерям в комнате.

— Именно это я и сказал Дочерям, когда поднялся туда с его шлемом. Отец тоже оступался. Афина приводила мне в пример полдюжины случаев. Но он всегда вставал на ноги, отряхивался и продолжал в том же духе. Я сказал Дочерям, что никто не делал этого чаще, чем ты, босс, может быть, даже чаще отца, и каждый раз ты пытаешься измениться. Стараешься быть лучше.

Впервые за долгое время он назвал меня боссом. Дочери и даже сама Афина слушают его с гордостью в глазах, как будто все они наблюдали за его взрослением. Я чувствую, может быть, впервые, что в этой части своей жизни он обрел такую же убежденность, как и в роли отца. Словно обе его стороны, Севро Барка и Гоблин, наконец-то слились воедино. Я смотрю на него с непередаваемой гордостью.

— Ты знаешь, что замарался, – говорит он мне со вздохом. — Сам же это сказал. Ты срезал углы, потому что тебе нужен был свет в конце тьмы. Ты забыл свои собственные слова. Вот что бесит меня больше всего. – Я наклоняю голову, глядя на него. — Много лет назад… двенадцать? Тринадцать? Мы стояли над телом Рагнара, и ты сказал мне, что мы должны перестать ждать света, потому что мы и есть он. – Он оглядывает комнату. — Мы – это он. Но наш свет меркнет. Почему, спросил я у них.

Он поднимает палец и обводит взглядом комнату.

— Отец был одним человеком. Один взбешенный человек, чья единственная сила заключалась в осознании того, что он может переломить ситуацию[1]. Он позволил нам бороться за то, чтобы выбраться из клетки, в которую нас загнали. – Он кивает Афине. — Потом его стало двое. Потом трое. Теперь он – Марс. Он – Дочери. Он – миллиарды. Так почему же мы угасаем? Потому что мы не хотим быть здесь. Мы хотим быть по ту сторону этого дерьма. Мы ждем, чтобы начать жить. Но это всё. Это наша жизнь, пока мы не изменим ее. Это нормально. Как сказал Дэрроу, это благословение. Это наша привилегия – бороться. Так что давайте перестанем поедать самих себя, грызть друг другу ноги. Это глупо. Это бесконечно. Нам есть чем заняться.

Он похлопывает по шлему.

— Нам нужен Арес. Нам нужны наши строители. – Он смотрит на Афину. — Нам нужны наши щиты. – Он указывает на Дочерей. — Нам нужны гнилые, испорченные союзники, опоздавшие на бой. – Он пристально смотрит на Кассия. — И нам нужен наш Жнец, который расскажет нам всем, как мы разобьем эту уродливую армию, потому что это его работа. – Он смотрит на Афину. — Верно?

Афина мрачнеет, поворачиваясь ко мне.

— Твой план?

Я перевожу взгляд с нее на Севро.

— Ваши корабли...

— Не на луне, – говорит она. — И слишком далеко.

Значит, трудный путь.

— Орда Фа – это колесо, которое перевернет всё, что окажется перед ним, – говорю я. — Но ось любого Черного колеса – его чемпион. Убьем Фа – и колесо сломается. Я могу убить Фа – если у меня будут нужные люди.

Афина настороженно скрещивает руки.

— Фа окружен армией. У тебя есть план, как добраться до него? Как справиться с его армией после того, как она распадется? – спрашивает она. — Сотни тысяч мародеров, разгуливающих по Илиону – это не совсем победа.

— Судя по выражению лица Севро, у него есть идея на этот счет, – говорю я.

— Настоящая классика. Тебе это не понравится, – говорит он.

— Что помешает Фа просто убить тебя, если ты всё-таки доберешься до него? – задается Афина.

— Я вызвал его на ашвар. Поединок чести. Подобные слухи разносятся по армии быстрее, чем хлопки. – Аура, Кассий и Афина морщат носы, но Диомед кивает, словно это общеизвестная мудрость. — Аскоманы – воинственная культура. Они наверняка слышали обо мне. И у меня всё еще есть влияние на Черных.

— Ты так легко об этом говоришь, – говорит она.

— Он всегда так делает, – говорит Севро. — Это часть его обаяния.

— Это будет нелегко, – говорю я. — Но это единственный способ. Этот флот опасен, но эта армия – наводит ужас. Атлас и Фа задели все нужные нервы, чтобы заставить ее плясать под свою дудку, но и мы тоже можем. Я знаю Черных, и они знают меня. У вас есть химики? Кто-нибудь, кто разбирается в ядах?

— И то, и другое, – говорит Аура.

— Хорошо. Они мне понадобятся для работы с теми шипами, которые мы нашли в Диомеде.

Аура кивает, но ждет Афину.

Афина оглядывается на флот Черных и вздыхает в знак капитуляции.

— После речи Севро и рассмотрения вашего... разговора об Атласе я порекомендовала Дочерям смягчить ваш приговор. Они согласились. – Аура сама снимает с меня наручники и сжимает мою руку. — Нас не заставят предать наши убеждения. Мы не бросим людей на поверхности. Морские подъемники будут открыты. Убежище будет предоставлено всем. Но это убежище ничего не значит, если враг не будет побежден. – Афина подбрасывает Пирфорос. — Итак, ты будешь нашим копьем, как и должно было быть с самого начала. – Я ловлю клинок за кожаную рукоять. Его баланс идеален для такого длинного лезвия. Я с восхищением поворачиваю его. Затем провожу пальцем по переключателю формы, чтобы придать клинку форму серпа.

Афина и Дочери смотрят на это с глубокими, смешанными чувствами. Через мгновение она говорит:

— Это не подарок. Это напоминание о твоей клятве. Как только Фа умрет, ты вернешь его мне, а сам встанешь на колени и примешь свой приговор. Поклянись в этом своей семьей.

Я бросаю взгляд на Севро. Он кивает.

Я касаюсь ключа у себя на груди.

— Именем моего сына Пакса, я клянусь в этом.

— А Диомед и Кассий? – затем спрашиваю я.

— Я уже сказал ей, что Подбородок со мной, – говорит Севро. — Отец хотел бы этого.

Услышав это, Кассий кивает Севро в знак солидарности. Аура отстегивает его наручники и что-то шепчет ему на ухо.

— А Диомед? – спрашиваю я.

Афина кивает Ауре. Аура приносит скрижаль, чтобы держать ее перед Диомедом. Он медленно читает. Постепенно его глаза расширяются.

— Отмена иерархии... – Он продолжает читать. — Самоопределение призвания? Что это такое?

— Будущее, Раа, – говорит Афина.

— Вы не можете верить, что Лорды лун когда-нибудь согласятся на это...

— Мы верим, что нужно держать слово, – говорит Афина. — Ты говоришь, что подвел нас. Так и есть. Но мы не примем твою голову в качестве расплаты. Вместо этого мы примем твою службу. Если ты пастух, как верят все Раа, докажи это. Веди нас к новому и лучшему будущему. Если нам придется рисковать жизнью и делом, мы отказываемся возвращаться в те же цепи, в которых жили веками.

Диомед читает документ дальше.

— Даже если бы я захотел почтить этот... – Он почти говорит абсурд. — Этот... трактат, я не могу. Я не консул и не правитель. Я всего лишь рыцарь-олимпиец. Было бы ложью притворяться, что у меня есть власть ввести хотя бы один из этих...

Афина смеется над ним.

— Ты знаешь, каких усилий мне стоило пристроить Дочь к твоим гетерам? – спрашивает она. — Сродни усилиям Ареса с Дэрроу. Знаешь ли ты, какие задачи стояли перед Аурой? Расскажи ему, Аура.

Аура выглядит взволнованной.

— В мои задачи входил сбор и передача информации, особенно касающейся членов Криптеи и флота. Моей... главной функцией было следить за тем, чтобы ни один настоящий тиран не возглавил Дом Раа. К счастью, я не нашла ни одного, кто бы ждал в засаде.

Диомед наклоняет голову.

— А если бы нашла?

— Я бы убила их. Ради народа.

Он поражен.

— Давным-давно Аура сказала, что ты будешь справедливым, но суровым правителем, Диомед. Мы уже давно знаем твой характер, – говорит Афина. — Ты также сын Ромула ау Раа. Это важно. Твой голос донесется отсюда до Плутона. Мы не дураки. Мы знаем, что Лорды лун будут сопротивляться этому. В Окраине дела всегда идут медленнее. Поэтому, мы не просим тебя разрушить иерархию за один день. Всё, о чем мы просим, – это чтобы ты дал нам клятву сделать отмену иерархии своим личным делом до того дня, когда она будет принята в Декагоне. Если мы хотим быть союзниками в войне, мы должны знать, что будем равны и в мирное время.

Диомед сглатывает.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим... Золотым хранителем... вашим агентом?

— Нет. Мы бы хотели, чтобы ты стал нашей Виргинией Августус, Диомед, – говорит Аура. — Не «Золотым хранителем». Провидцем. Защитником угнетенных.

— И... что помешает мне предать тебя в удобное для меня время?

Аура улыбается.

— Твой характер. Твоя честь. Твое сердце. Твоя клятва.

— Ты забываешь, что я уже дал клятву защищать иерархию...

Аура хватает его за руку.

— Ты также присягнул защищать народ Окраины. Посмотри мне в глаза, Диомед, и скажи, что я должна служить тебе. – Она поднимает брови. — Скажи, что ты значишь больше из-за сигилов на твоих руках. Скажи, что я меньше тебя.

Она приподнимает его подбородок так, что он смотрит ей в глаза. Его взгляд напряжен, как лучевая пушка, пока она не щелкает его по носу. Он разражается смехом, который заставляет подпрыгнуть даже меня. За ним следует улыбка, на которую, как я думал, его лицо не способно.

— Если ты не можешь этого сделать, то, возможно, для тебя пришло время принести новую клятву, – говорит она.

Диомед поворачивается к Афине, снова хмурясь.

— Если я дам клятву, морские подъемники откроются? Люди смогут найти убежище, а я смогу вместе с Дэрроу выступить против Фа? – Его голос мрачнеет. — Против Атласа?

Афина улыбается.

— Мы не возлагаем грехи предков на их потомков, Раа. Дай мне клятву, и я сама вложу клинок в твою руку.

[1] Ориг. unlock the tide.

Картофельное пюре

63. Лирия. Картофельное пюре

Черные уже в пути. Морские подъемники не останавливались уже два дня. Вверх они везут новоиспеченных солдат с новыми винтовками. Вниз они доставляют гражданских с поверхности на глубинные уровни подземного города, где Дочери из кожи вон лезут, чтобы построить лагеря для прибывающих беженцев. Если не считать униформы и винтовок, эти две группы не так уж сильно отличаются друг от друга. Решимость, страх, достоинство – какое бы выражение лица ни носили «солдаты», все они выглядят детьми по сравнению с фронтовиками Черных, которых я видела на Ио.

Дочери не смогут сдержать Черных, если те ворвутся в подземный город. Даже я это знаю. А это значит, что Дэрроу что-то планирует. Не то чтобы они мне говорили. Дочери даже не удосужились запереть меня. Сказали, что я «невиновная». Посоветовали мне быть полезной. Так я и сделала, проникнув в один из их бараков и украв форму.

Пробравшись через перевалочный пункт, где мимо проносятся грузовики, груженные припасами, я поднимаюсь по лестнице к огромной двери в командный центр. Дочери, охраняющие ее, поднимают руки. Один из них – Зеленый мужчина, другая – Желтая женщина.

— Пропуск, – требует женщина.

— Пропуск? – спрашиваю я.

— Без пропуска вход воспрещен.

— Черт. Черт. Никто ничего не говорил о пропуске. Барка с меня живьем шкуру спустит. Ты меня не узнаешь? – спрашиваю я. Они смотрят друг на друга. — Я чертова марсианка. Племянница Дэрроу, Ронна. Помощница Барки. Понимаете? – Я протягиваю банку с полиролью для оружия, которую прихватила в казарме. — Нужна была полироль для его шлема.

— Тебе нужен пропуск.

— Послушайте мои гласные, – говорю я с нервным выражением лица. — Посмотрите, какая я коротышка. Я явно с Марса. – Они в это верят. — Слушайте, он убьет меня, если узнает, что я свалила. Может, кто-нибудь из вас отведет меня к нему? Наденьте на меня наручники, если понадобится. Вы уже встречались с ним, с сыном Ареса? Хотите?

— Я могу отвести ее, – говорит Желтая. Зеленый препирается. Он тоже хочет встретиться с Севро. В конце концов Желтая побеждает и провожает меня внутрь. Они ведут меня через комплекс залов к большой двери, через которую входят Зеленые. — Подожди здесь...

Я проскакиваю мимо, следуя за Зелеными по пятам.

Я следую за ними в комнату, заставленную экранами и гудящую от активности. Ее эпицентр – Дэрроу. Окруженный Дочерями, он стоит у главного голографического дисплея, увлеченный спором с Афиной и Диомедом. Над ними сияет луна Европа. Красная точка пересекает море. Потом кто-то хватает меня за ухо, да так больно, что я вскрикиваю. Дэрроу, Диомед и Афина оборачиваются и смотрят на меня, пока Севро вытаскивает меня из комнаты обратно в коридор, прижимая к стене.

— Что ты делаешь? – рычит он мне в лицо.

— Ты сбрил бороду. – Он трясет меня. — Я проделала весь этот путь не для того, чтобы меня оставили на холоде. Мне нужно поговорить с Дэрроу.

— Как ты... – Он замолкает и поворачивает голову, чтобы взглянуть на Желтую, которая смотрит на него с благоговением и ужасом. — Вон! – рявкает он. Желтая отпрыгивает, как заяц. — Все компетентные охранники ушли, – бормочет он. — Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно поговорить с Дэрроу.

— Что ты видела?

— Ничего.

Он щелкает меня по уху.

— Оперативная безопасность ни черта для тебя не значит? Что ты видела?

— Что такое оперативная безопасность?

— Что. Ты. Видела?

— Ничего, просто несколько дисплеев. – Его глаза сужаются, но он, кажется, верит мне. — Севро, мне нужно поговорить с Дэрроу. Скажи ему, что он дал слово.

* * *

Спустя несколько часов я дремлю в столовой командного центра, когда чувствую, как скамейка рядом со мной протестующе вздыхает. Я приподнимаюсь. Протирая глаза от сна, я оглядываюсь и вижу Дэрроу, сгорбившегося над кучей еды. В отличие от Севро, он всё еще носит бороду. Он выглядит совсем не так, как тот командир, которого я видела в командном пункте. Уставшим он кажется меньше ростом. Его левая рука дрожит. Шея ссутулилась, тело сжалось. Мне почти стыдно, за то, что прервала его момент передышки.

— Слышал, ты хотела поговорить, – говорит он. – У нас в воздухе много тарелок. Через пять минут у меня будет жесткая посадка[1].

Севро проскальзывает по другую сторону от меня и принимается за свою еду.

— Это означает «поговорить».

— У нас был уговор, – говорю я.

— Вот почему у тебя есть несколько минут, – говорит Дэрроу.

— Я могу тебе помочь.

Дэрроу морщится, продолжая жевать.

— Послушай. Лирия, я уверен, что ты думаешь, что можешь, но...

— Снисходительность? После той речи? – спрашиваю я. — Это и моя битва тоже, или эти слова были просто для того, чтобы убедиться, что ты не замахнулся? – Раздраженная тем, что он не смотрит на меня, я отодвигаю от него поднос. Он накалывает вилкой картошку и пододвигает поднос обратно, продолжая жевать.

Сомнения играют со мной злую шутку. Говорит мне, чтобы я просто отпустила его. Не тормозила его. Что, я не в своей тарелке. Война – это его игра. Но я не собираюсь спокойно спать в казармах вместе с детьми и нежными Цветами, пока Черные ломятся в ворота.

— Я никогда не любила Марс, пока не покинула его, – пытаюсь я. — Марс не был моим домом. Шахты были моим домом. Я любила их. Возможно, потому, что я была Гаммой, но я любила их, а ты их уничтожил. – Глаза Севро метнулись к Дэрроу. — Ты разрушил мой мир. Его больше нет и никогда не будет. Часть меня всегда будет ненавидеть тебя за это. Но чем дальше и дальше я удаляюсь от Марса, тем больше я по нему скучаю. И тем сильнее мне хочется за него бороться. Парни и девушки моложе меня, если еще не сделали этого, то скоро пойдут против Аталантии с винтовками наперевес. Парни и девушки, которые, как и я, прошли через лагеря ассимиляции. Это был не их выбор – покинуть шахты. Ты сделал выбор за нас. Но они не прячутся и не ноют, как я. Они сражаются. Это мой выбор. Я хочу помочь. – Я наклоняюсь ближе к мужчине. — И, между нами говоря, моя ценность в бою не в дракенджагере, не в управлении артиллерийским орудием и не в перевозке грузов. Моя ценность – в моем социальном статусе в обществе некой Черной.

Дэрроу откладывает вилку и смотрит на меня. Наконец-то я стала интереснее, чем его еда. Севро продолжает есть.

— Я знаю, ты думаешь, что Вольга перешла на сторону Фа, – говорю я.

— По словам Сигурда, она теперь возглавляет дивизию, – отвечает он. — Фа называет ее «дочерью».

— Но называет ли она его «отцом»? – продолжаю я. — Ты не знаешь Вольгу так, как я. Она хороший человек, Дэрроу. Просто с ней никогда не обращались с должным отношением. Вот она и приспосабливается. Это то, что она делает. Прямо сейчас она потеряна. Как ты сказал тем Черным на Ио. Я могу проводить ее домой. В глубине души Вольга любит Республику. Она отдала себя Фа, чтобы защитить ее народ. Отправь меня наверх. Отправь меня к Черным. Я приведу ее в чувство.

Его глаза сузились.

— Отправить тебя к Черным? Как?

— Используй Сигурда, – говорю я. — Пусть он отведет меня к Вольге.

— Мы не знаем, где она. И он тоже не знает. Это вторжение, Лирия. Как только они войдут в атмосферу, начнется безумие. – Дэрроу качает головой. — Ты даже не говоришь на нагальском.

— Ja ig syn fal tanga, – отвечаю я. Он хмурится. Севро ухмыляется.

— Ты знал? – спрашивает его Дэрроу.

Севро пожимает плечами.

— Возможно я слышал, как она репетировала каждую ночь на Архи. – Я немного отстраняюсь от него, придвигаясь ближе к Дэрроу.

— Ты так долго был высоким, что забыл, какого это здесь внизу, – говорю я ему. — Как такая Алая, как я, может проскользнуть под взглядом крупного человека. Судя по тому, что я слышала, не так уж много людей крупнее Фа. Я знаю, ты что-то задумал. Позволь мне помочь обратить сердце Вольги. Для Марса.

— Ты боишься, что я убью ее, – говорит он.

— Я не знаю, что ты собираешься сделать. Но Рагнар был твоим другом. Разве ты не обязан спасти его дочь? – спрашиваю я.

— Она никогда не встречалась с Рагнаром, – говорит Севро.

— Это ее вина? – спрашиваю я. — Ее вырастили в лаборатории, потом перевезли в Эхо-Сити, потом она была фрилансером, затем пленницей, затем...

— Военачальницей, – говорит Севро, не обращая внимания.

— Она и есть Республика, – говорю я, и Дэрроу хмурится еще сильнее, но, похоже, это хорошо. Я добиваюсь успеха? — Не ее вина, что она стала такой, какой должна была стать. Но я знаю, что, если бы я пришла к ней и сказала, что она может помочь вам двоим... она бы помогла.

— Она украла наших детей, – говорит Севро. — В отличие от тебя, она была активным участником. Она стреляла в Кавакса. Мне нравится Кавакс.

— А потом она защитила Виктру от «Алой руки». Пожалуйста, пожалуйста, поверь мне.

Дэрроу просто ковыряет картошку, пока она не разваливается под вилкой. Он накручивает кожуру на один из зубцов.

— Ты подумала о том, что будет, если тебя поймают? Или если ты ошибаешься на ее счет?

Я смотрю на его теперь уже картофельное пюре.

— Да.

— И ты знаешь, что, если ты войдешь, мы не сможем тебя защитить? Ты второстепенна для нашей миссии.

— Да.

Он вздыхает.

— Что скажешь, Сев?

— Хм. – Он поглаживает свою козлиную бородку. — Я думаю, что ты не так популярен среди Народа, как тебе кажется. Я думаю, если Лирия сможет заставить Вольгу играть в мяч, это удвоит наши шансы, когда мы сделаем Вещь. Думаю, если кто и сможет достать нужные нам доказательства на Атласа, так это Вольга. Если Лирия ошибается, а Вольга не захочет играть в мяч, то Лирия, вероятно, умрет или будет подвергнута пыткам. Но она ни черта не знает, поэтому не сможет скомпрометировать Вещь. Так что единственный реальный риск – это ее жизнь, и этот риск я, конечно, готов принять. Более того, я думаю, что Кассию это не понравиться еще больше, чем Вещь. Итак. Что я скажу? Дать Трюфельному поросенку шанс. Она его заслужила.

[1] Ориг. “We’ve a lot of plates in the air. I’ve a hard out in five minutes.”

Благородная ложь

64. Лисандр. Благородная ложь

— Пыльнорожденный тридцать три, вам разрешен заход на посадку.

Услышать голос Питы – всё равно что вернуться домой. Потрепанный шаттл Окраины, один из тех, что принадлежит Создателю пыли, выходит из своего укрытия в ударном кратере на луне Валетудо и направляется к моему недавно прибывшему экспедиционному флоту.

Атлас определил меня и моих десятерых преторианцев как выживших после резни на Калике. В тесноте и спартанских удобствах шаттла мы выглядели соответствующе. Бородатые, изможденные, с формой, подправленной Горгонами, и ранами, полученными от самого Атласа, мои преторианцы выстраиваются в очередь на вылет. Я задерживаюсь в кабине, наблюдая за нашим приближением.

— Светоносец никогда не выглядел благороднее, – говорит Рон, из-за моего кресла.

Отчасти он прав. В пути строители Вотумов завершили дополнительный ремонт повреждений, полученных в битве за Фобос, – невероятное достижение. Мало того, что большинство орудий Светоносца наконец-то заработали, так еще и полумесяц Луны – черный, как для войны, – был нанесен внутри золотой пирамиды по левому и правому борту. Остальная часть корпуса по-прежнему залатана, неоднородна и не окрашена.

Я киваю, как будто он только что сошел с конвейера. Я больше не буду проявлять сдержанность в присутствии Рона. Боги знают, что он скажет Атласу. Мне не хватает той полной уверенности в нем, которую я чувствовал до того, как он отравил меня. Я оплакиваю потерю доверия. Оно уже никогда не будет таким, как прежде. Ничто не сможет.

— Чем из всего этого ты поделишься с рядовыми? – спрашиваю я.

— С рядовыми лучше всего обращаться как с грибами: баловать их дерьмом и держать в неведении, – отвечает он. — Я рекомендую вам относиться к своим рядовым так же, какими бы благородными они ни были. Лисандр может быть добрым и благородным для своих друзей, но правитель должен быть опытным специалистом. – Он обводит взглядом домашние корабли, которые сопровождают Светоносца. Они принадлежат реформаторам, которые пришли сюда ради единства, о котором я проповедовал в тот день в Риме. — Многие из них откликнулись на ваш призыв. Было бы позорно запятнать это благородное предприятие.

Вся мощь моего XIII легиона Драконов встречает меня в главном ангаре Светоносца вместе с моими союзниками-реформаторами. Тридцать три тысячи преторианцев вытягиваются по стойке смирно. Четверть из них я потерял в битве за Фобос. Они почти так же рады меня видеть, как и огорчены моим состоянием. Входя в ангар, я смотрю на их суровые лица с гораздо большей настороженностью, чем раньше. Если бы их заставили выбирать, сколько из них предпочли бы следовать за Роном или Атласом, а не за мной?

А сколько уже последовали? Двести двадцать одна Горгона на борту моего корабля, как сказал Атлас.

Цицерон сжимает меня в объятиях.

— Когда мы увидели атомные сигнатуры, мы испугались, что ты погиб на Калике. Я боялся... – Он прочищает горло, вспоминая себя и взгляды реформаторов и Золотых рыцарей, ожидающих позади него. У некоторых рыцарей двойной шрам Новых Пастухов, но есть и несколько сотен новых мужчин и женщин. Он пополнил их ряды.

— Дидона, Гелиос, Диомед... какая потеря, – бормочет Цицерон.

— Они будут отомщены, – говорю я.

Его глаза блестят, когда он кивает. Его горе неподдельно, как и его праведный гнев. Он берет Рона за руку и направляется к Друзилле, Маркусу и Деметрию.

— Молодцы, преторианцы. Вы – заслуга своего легиона. Дом Вотумов – да что там, всё Сообщество – в долгу перед вами.

— Какие-нибудь неприятности дома? – спрашиваю я.

— Осада и застой на Марсе и Луне, – отвечает он. — Хотя это не мешает леди Беллоне играть в Кассандру. Она считает, что Аталантия приплывет на Марс в любой день.

— Тогда мы должны действовать быстро.

Цицерон достает из кобуры на спине командный скипетр. Он был заказан для этой кампании, чтобы обозначить его власть над собравшимися фракциями. Это связка железных прутьев, от которых исходит молния.

— Твой флот готов, Лисандр.

— Чтобы вернуться домой, – добавляет Паллас. Она стоит рядом с клиентами леди Беллоны.

Я пока не беру скипетр. Я тепло приветствую Паллас.

— Рада видеть, что ты сохранил все свои части, Луна, – говорит Паллас. Ее улыбка скрывает настороженность. Тем временем ее глаза собирают и каталогизируют улики, чтобы доложить о них Юлии. Ей кажется, что что-то не сходится. — После увиденного на Калике даже я должна признать, что тебе действительно благоволит судьба. Мои корабли Беллона готовы отправиться на Марс, как только ты отдашь приказ, как и корабли наших клиентов.

Я приподнял бровь.

— Марс?

— Да. Это побочное предприятие и так было опрометчивым. Леди Беллона не хотела бы, чтобы ты рисковал нашим главным предприятием из-за этой... катастрофы, которая больше не имеет никакого отношения к нашим усилиям.

Я улыбаюсь и прохожу мимо нее, чтобы снять пиджак и рубашку. Я обнажаю грудь и спину перед своими преторианцами и иду вдоль строя. Они могут ненавидеть лунатиков, так что я буду играть на их гордости, а не на добродетели. Я срываю бинты один за другим, чтобы показать раны, которые нанес мне Атлас, чтобы придать достоверность моей душераздирающей истории выживания.

— Взгляните на своего императора, – взываю я. — Посмотрите, что Фа и его Орда сделали со мной. Неужели вы так это оставите? Могут ли Черные и рептилии Дальних Чернил безнаказанно издеваться над ауреем и сыном Луны? Что скажете, преторианцы? Нам отступить? Или будем охотиться?

Результат предсказуем. Опозоренные на целое десятилетие смертью Октавии под их присмотром, преторианцы отвечают:

— Охота! Охота! Охота!

Я одеваюсь и обращаюсь к Новым Пастухам.

— Большинство из вас – новые мужчины и новые женщины. Ваши семьи еще не прославились. Многие относятся к этому с презрением. А я – нет. Вы написали первую главу легенды своей семьи на Фобосе. Теперь напишите вторую вместе со мной и покажите всем, что вы – истинные хранители добродетелей, которыми дорожили завоеватели. Вы защищаете слабых. Вы даете приют низшим. Если океаны вздыбятся, небо рухнет, наступит тьма – вы отгоните волков от стада.

Они достают свои лезвия и салютуют.

Укрепив свой фундамент, я возвращаюсь к самому непостоянному из моих союзников и снова меняю курс.

— Друзья мои, вы рисковали личным состоянием и самим нашим делом, следуя за мной сюда. Безопасный путь – отступление. Смелый путь – вперед. В такие дни, как сейчас, с такими врагами, как наши, смелость – это благоразумие, а отступление – глупость. Сейчас самое время показать Окраине, что мы стоим тысячи таких, как Аталантия.

Они переглядываются, нервничая, что им предстоит встретиться лицом к лицу с Ордой, смирившей армаду Окраины.

— Что толку от союзника без флота? – возражает Паллас. — Неужели мы должны рисковать нашими жизнями, нашими кораблями, нашими солдатами ради тех, кто больше не может помочь нам в нашей войне? И кто, возможно, не помог бы нам, если бы мог?

— Моя дорогая леди, Илион – это всего лишь часть Окраины. Их владения обширны, и пересечь их не так-то просто. У них больше флотов. Уверяю тебя. Но они не успеют прибыть вовремя. То, что мы сделаем здесь, увидят Нептун, Уран и Сатурн, и они запомнят.

В глазах немногих загорается огонек. Цицерон ведет остальных.

— Раа не могут встать с нами на защиту своих миров, – говорит он. — Поэтому мы встанем на их защиту. Да? – Он свирепо смотрит на своих клиентов. — Да?

Они кивают по двое или по трое, но в конце концов кивают все. Кроме Паллас. Я благодарю их и возвращаюсь к ней.

— Леди Беллона не вкладывала деньги в какое-то начинание. Она вложила деньги в меня. Запомни это, Паллас. – Она смотрит на меня с задумчивой улыбкой, но не заостряет внимания на этом вопросе. Я застегиваю куртку и протягиваю руку Цицерону. — Теперь я забираю свой флот.

Ухмыляясь, он протягивает мне командный скипетр.

Я кручу молнию скипетра. Мое изображение появляется на мостиках флота, а мой голос звучит в ушах всех моряков, легионеров и экипажа флота.

— Это Лисандр ау Луна. Я вернул себе власть над флотом у претора Вотума. Вы проплывали мимо Калике и видели, какая там была резня. Но ситуация плачевнее, чем вы думаете. Враг не только разграбил Ио, но и уничтожил Каллисто с помощью атомики. Скоро в их лапах окажется и Европа. Они поработили миллионы наших сограждан. И они захватили Подвязку Деметры. Они держат в заложниках ее уничтожение над Окраиной. Их война, их преступление направлены не только против наших союзников, но и против самой цивилизации! В своем безумии военачальник, известный как Вольсунг Фа, хочет затащить нас обратно в горькую яму хаоса, из которой человечество едва выбралось.

Пока я говорю, я начинаю расхаживать по комнате. С нарастающей скоростью и интенсивностью прохожу мимо преторианцев, чьи глаза следят за каждым моим шагом. Мимо взволнованных молодых Золотых, жаждущих заявить о себе. В конце концов, я подхожу к Рону и его глаза сужаются от напряжения. Он доволен моим выступлением. Я подчеркиваю свою серьезность.

— Фа – коварный и жестокий противник. Он сметает всё на своем пути. Он еще не познал вкуса поражения. В своем высокомерии он считает себя единственной силой, оставшейся в Илионе. Он разделил свои силы и совершил роковую ошибку. Мы воспользуемся ею, как можно скорее вернув себе Подвязку. Как только угроза голода будет устранена, мы устроим охоту на самого зверя и научим его Орду, что у цивилизации есть зубы.

* * *

После встречи с офицерами для объяснения им моего побега с Калике и изложения плана, который мы с Роном разработали во время нашего ожидания на Валетудо, я удаляюсь в свою каюту и вызываю Питу. Моя каюта представляет собой тщательно охраняемую сеть помещений недалеко от мостика. Металлический характер военных кораблей смягчается деревянными панелями, выбранными Горацией ау Вотум. Когда мы покидали Меркурий, гравюры истории моей семьи на дереве еще не были завершены. Теперь они готовы. Приятный сюрприз сменяется другим, когда в атриуме меня встречает Эксетер.

Я почти забыл, что перед отравлением назначил его своим камердинером. Я чувствую тоску по Глирастесу. Присутствие Эксетера, а не роскошь комнат, делает каюту более похожей на дом.

— Могу я порекомендовать вам Дебюсси и побриться начисто, раз уж вы вернулись из диких мест, господин? Это всегда успокаивало мастера Глирастеса.

Вымытый, чисто выбритый и одетый в официальную белую одежду, я жду Питу в своей библиотеке. Среди классических текстов, украшающих стены, я откинулся на стуле, рассматривая законченную картину на потолке. Это сцена Завоевания. Ни на одном из изображений мой старший предок не одинок. Акари сопровождает его – иногда стоит рядом, иногда позади. Я думал, что такие изображения произведут впечатление на Диомеда, когда он будет стоять здесь со мной. Вместо этого рядом со мной будет другой Раа. Тень, которую не передаст ни один портрет.

Но если будущие поколения всё же нарисуют нас вместе, как мои далекие потомки будут судить меня за присутствие Атласа? Будут ли они почитать его так же, как я почитаю Акари, а его злые деяния будут вычищены кистью истории?

Пита тепло обнимает меня, когда приходит, и не отпускает, пока я не сдаюсь в ее объятиях. Она прижимается ко мне, словно я ее брат, и я чувствую, что так оно и есть.

— Мне жаль Диомеда, – говорит она, когда мы усаживаемся на диван. — Я знаю, ты думал, что нашел в нем друга.

— Более чем, – бормочу я.

— Мы оба наблюдали, как молчание пожирает Кассия, – говорит она. — Расскажи мне, что произошло.

Поскольку Рону я больше не доверяю, я сказал себе, что доверю всё Пите, но пока она держит меня за руку, я понимаю, что, хотя она вполне может понять, почему я принял предложение Атласа, она больше никогда не будет смотреть на меня так, как раньше. Не с той защитной любовью старшей сестры. Лисандр перестанет существовать. Тогда она будет смотреть на меня только как на своего правителя. Со временем я буду смотреть на нее только как на своего капитана, и всё будет так, словно нашей жизни на Архимеде никогда не было.

Чтобы сохранить это, я лгу ей. Я рассказываю ей историю, которую поведал Цицерону, Паллас и своим офицерам.

— Засада возникла из ниоткуда, – говорю я. Нетрудно выглядеть напуганным. — Я не знаю, что произошло. Я проснулся в казарме, а в коридорах стоял аскоман. Я пытался сразить абордажников, но Создатель пыли был захвачен. Я хотел остаться и сражаться до конца, но мои преторианцы заставили меня эвакуироваться.

— И ты чувствуешь себя виноватым за это? – спрашивает она. Я киваю. — Это была не твоя вина. Ты был пассажиром. – Ее рука ложится на мое колено. — Я видела обломки. Я слышала твою речь. Ты можешь быть храбрым ради них. Тебе не нужно быть храбрым ради меня.

— Я знаю. Я бы предпочел больше не переживать это, – говорю я.

— Но ты не должен жить с этим в одиночку, – говорит она. — Что бы ни случилось. Что бы ты ни увидел... – Она делает паузу. — Ты не обязан мне рассказывать. Но я никогда не видела тебя таким. Я могу перенести это с тобой. Что бы это ни было.

Я хочу рассказать ей. Я знаю, что мне нужен кто-то еще, кому можно довериться. Я чувствую, как в сердце болит желание разделить это бремя. Глирастеса больше нет. Аякса тоже. Я хочу сказать ей, что боюсь. Что мои преторианцы – не мои защитники. Что я глупец. Что во мне есть струны, которые я не знаю, смогу ли когда-нибудь оборвать. Вместо этого я уклоняюсь, стыд сковывает мои уста, не давая сказать правду.

— Просто всё это было таким холодным, на Калике, – говорю я. — Как же всё это холодно.

Эта правда, хотя и не совсем правда, заставляет меня расколоться. Слезы льются ручьем, и она заключает меня в объятия. Я плачу в ее форму и прижимаюсь к ее теплу. Она знает, что я сказал не всё, но Пита – милая и родная, как и всегда, – принимает отговорку и шепчет, что всё будет хорошо. Я знаю, что так не может быть, потому что никогда не было.

В водоворот

65. Лирия. В водоворот

С посланием Дэрроу для Вольги, прожигающим дыру в моем кармане[1], я следую за шестью Черными Совами через суету у главного пешеходного подъемника в Ираклион. Двери подъемника стонут, как старики, спускающиеся по лестнице. Они открываются, чтобы выпустить тысячи беженцев с поверхности. В одеяниях своих Цветов беженцы, словно перелетные бабочки, снуют между статуями Посейдона и Афродиты. Не только по земле, но и с помощью линий, натянутых в воздухе. Серые солдаты в левиафановых кирасах Дома Калибаров направляют их к магнитным трамваям, где ополченцы Дочерей грузят их в машины, чтобы отвезти в города беженцев, расположенные ближе к ядру. Напряжение между группами солдат настолько велико, что каждый ожидает, что в любой момент может вспыхнуть перестрелка. Но все сохраняют самообладание, ощущая то чувство, которое витает в воздухе. То самое чувство, которое я испытывала в 121, когда бури обрушивались на Киммерийские равнины и кланы покидали лагерь, собираясь в шахтах, даже с нами, Гаммами.

Странно. Пару лет назад я бы шла, держась за руки братьев и сестер, чтобы убедиться, что мы все держимся вместе, спасаясь от бури. А теперь я иду навстречу водовороту и удивляюсь, что не чувствую себя неподготовленной. Дэрроу сам передал меня Совам. Я не подведу его. Я верну Вольгу Республике.

— Не туда, сопляки[2]! – кричит Серый Черным Совам с таким густым акцентом, что я едва его понимаю. Он садится перед нами в красивых синих доспехах. Левиафан на его груди золотой. Затем офицер произносит. — Следуйте по дорожкам и присоединяйтесь к остальным.

— Мы идем наверх, – говорю я.

Серый фыркает. Его бледное лицо наполовину скрыто в шлеме. Суровые глаза смотрят на нас из темно-синей стали.

— Нет, не пойдете, маленькая ржавая. Эти рептилии сделают из тебя еду.

— Это будут вороны, – говорит второй Серый. — Рептилии разграбляют дриад[3].

Первый Серый пожимает плечами.

— Ни то, ни другое. Ты никуда не пойдешь, девочка.

— Пропустите нас, – раздается голос позади нас, и мы с Совами оборачиваемся.

В дверной проем входят два гиганта в доспехах. Кассий и Сигурд. Неожиданно.

— Что вы здесь делаете? – с улыбкой спрашиваю я Кассия.

— Ты же не думала, что я позволю незнакомцам подбросить тебя? – спрашивает он. — Я решил пойти с тобой на случай, если у тебя возникнут неприятности.

Серый, преградивший нам путь, удивлен появлению Золотого Центра не меньше, чем стоящему рядом с ним Черному храбрецу.

— Г-господин, – заикается Серый и отходит в сторону.

Кассий увлекает меня в лифт вместе с Сигурдом, оставляя Сов снаружи. Дверь закрывается, и моторы оживают.

— У меня есть значок ордера, – говорю я, когда лифт начинает подниматься. — Я бы воспользовалась им, чтобы пройти мимо этой жестянки. Правда в том, что ты просто не можешь держаться от меня подальше, Беллона.

— Ш-ш-ш. Все Золотые, оставшиеся в Ираклионе, сейчас не в восторге от Диомеда или Раа. Этот значок мало что значит. – Он садится рядом со мной. — Прости, что пропустил твой инструктаж. Я играл роль посла Диомеда.

— Посла?

— Возможно, он мог бы убедить Калибара принять предложение Афины, но некоторые из морских лордов – те, кто не сбежал на Ганимед, как остальные трусы, – скорее умрут, чем «вступят в сговор с террористами». Мой отец дружил с некоторыми из них. Хотя я не понимаю, почему. Они упрямы как горы. Их люди, как всегда, платят за свою гордыню.

В тревоге[4] он смотрит в стекло лифта. Огни Глубины уменьшаются во тьме, пока мы поднимаемся. Река биолюминесцентных рыб освещает его лицо жемчужным светом. Я прикасаюсь к его наручу. Он храбро улыбается мне.

— Я провожу вас с Сигурдом до шаттла, но это всё, на что я способен. Я бы пошел с вами к Черным в протезах, но Сигурд говорит, что я раскрою ваше прикрытие.

Сигурд кивает.

— Так и есть. Криптея пыталась убить Фа в Подвязке. Их маскировка была без изъяна. Но Фа их вычислил. Он содрал с них кожу, кастрировал и держит их на привязи у своего трона.

Мы с Кассием уставились на него.

— Ты уверен, что твои друзья найдут нас первыми, Сигурд? – спрашивает Кассий. — И что они не отдадут Лирию Фа?

— Фенрир и Гудмунд были там, на Ио, – напомнил ему Сигурд. — Они хотели пойти со мной, когда я сдался Дэрроу. Я умолял их остаться на случай, если они понадобятся. Он сам говорил с ними на частоте, которую я ему предоставил. – Сигурд смотрит на меня. — Они не любят Фа, Лирия, и, в отличие от моего отца, они не так трусливы, чтобы действовать. Гудмунд жаждет восстановить свою честь в глазах Дэрроу. Фенрир... не столь сильно, но он в долгу перед Севро и скучает по Аттике, своему любимому городу во всех мирах. Мы отправимся к ним на шаттле, а они доставят тебя к Вольге. Клянусь честью, какая еще осталась.

Кассий смотрит на Сигурда без особого доверия. Он понижает голос.

— Каково правило номер один, Лирия?

— Не попасться аскоманам и не отправляться в далекие темные края, – говорю я.

— Правило номер два?

— Нет никакого правила номер два.

Лифт начинает замедляться. Беспокойство Кассия нарастает. Я хватаю его за массивную руку. Он держит мою, и мы вместе ждем, когда откроются двери лифта.

В лифт вливается шум волн и отдаленный гром бомбардировки, когда двери со стоном распахиваются. Снаружи над морем беженцев парит боевой корабль. Он отдает приказы, и они военным строем движутся к лифту. Я отпускаю руку Кассия, и мы выходим наружу.

Станция представляет собой грандиозный каменный полумесяц над водой, выходящий на огромный двор, заполненный людьми. Город нависает, соединенный с вокзалом несколькими пешеходными мостами. Небо грохочет от далеких бомбардировок. Серые в орудийных установках смотрят вверх или на воду, где по периметру патрулируют военные корабли.

— Этот наш. – Кассий показывает через внутренний двор станции на шаттл, который доставит нас на встречу с Гудмундом и Фенриром. Он ждет, проходя мимо беженцев и множества военных машин. Четверо Черных Сов охраняют его. Мы пробираемся к челноку сквозь толпу.

Не прошли мы и тридцати шагов, как я замечаю какую-то тень, ползущую по одной из орудийных установок, выходящих на воду. Я говорю об этом Кассию, но к тому времени, как он оглядывается, тень уже исчезла.

Он ускоряет шаг. Слева от меня раздается слабый свист, а затем вой.

В нескольких десятках шагов от нас среди беженцев стоит огромная мерцающая фигура, словно она всегда была здесь. Его призрачный облик растворяется, открывая взору возвышающегося воина. Он худой, почти восьми футов ростом, и голый, если не считать шлема с акульей головой. С кожи оранжевого цвета капает вода. Его ноги обуты в диковинные сапоги со сдвоенными веерами на каблуках. Он оглядывается по сторонам, словно любуется стайкой спящих рыб. Ошеломленные беженцы отступают назад, не в силах закричать или вскрикнуть от его внезапного появления.

Затем он начинает убивать. Он делает это двумя клинками, каждый из которых длиной с мои ноги.

С первого же взмаха тела и конечности Низших Цветов отлетают в воздух в условиях низкой гравитации. Он взмахивает снова и снова, словно выметая мусор гигантской метлой. Молодой Желтый, наконец, находит в себе силы закричать. Затем всё больше людей кричат и толкаются, пытаясь убежать от мясника. Смеясь, великан исчезает.

Сцена, возможно, не продлилась и десяти секунд.

Серые Ираклиона мобилизуются, выкрикивают команды. Тревога охватывает беженцев. Они мечутся, как испуганный скот. Серые выстраиваются в боевую линию на ступеньках, ведущих к лифту.

Кассий достает лезвие и активирует эгиду.

— Что это было, Сигурд?

Сигурд смотрит на море.

— Это был Предвестник. – В его голосе звучит испуг. — Они проплыли мимо гидролокатора. Я не знал, что они умеют плавать.

— Придут еще? – спрашивает Кассий.

— Скорее всего, они уже здесь.

[1] Ориг. burning a hole in my mission pack

[2] Ориг. squibs

[3] Дриады – в древнегреческой мифологии лесные нимфы, покровительницы деревьев.

[4] Ориг. Haunted

Падение Ираклиона

66. Лирия. Падение Ираклиона

Кассий берет всё под свой контроль.

— Сигурд, давай расчистим путь. Лирия, хватай меня за пояс и не отпускай.

Мы бросаемся к шаттлу. Кассий и Сигурд пробивают себе путь сквозь толпу. Еще больше теней проносится по двору. Огни наверху гаснут. Вдалеке стреляет Серый. Впереди появляется еще один аскоманский берсеркер и убивает трех Синих, прежде чем его застрелят. Слева появляется еще один. Золотой рыцарь спускается, чтобы сразиться с ним.

Затем сотни глоток ревут:

— ГААААНФАААА.

Возможно, ираклионцы и впечатлили меня своей дисциплиной эвакуации, но этот рев переключает их. В одно мгновение они распадаются на толпу животных. Сначала молча, они бросаются на нас, на боевую линию Серых, удерживающих наполовину заполненный лифт. Затем, как только Серые оказываются завалены, берсеркеры нападают на всех сразу. Только животные начинают выть. Вокруг раздаются крики и шум тел. Они давят на меня, как тиски.

Я не вижу ничего, кроме вспышек безумия – искаженные паникой лица, сжатые кулаки, падающие тела, варвары-мясники, облаченные во тьму, дети, теряющие руки матерей или отцов, сапоги на их спинах. Я изо всех сил сжимаю пояс Кассия, боясь, что упаду и буду растоптана. Он пробирается сквозь безумие вместе с Сигурдом. Я вижу сквозь них транспорт. Мы уже близко. В двадцати шагах. Потом что-то проносится над головой. Транспорт и охраняющие его Совы исчезают во вспышке белого света. Меня обдает жаром. Я отлетаю назад, как тряпичный мячик.

Голова кружится. Мозг болит. Я задыхаюсь. Я лежу на каменной земле. В ушах воет. Я отплевываюсь, пытаясь встать. Колено сбивает меня с ног. Чей-то ботинок наступает мне на затылок. Другой давит мне на руку. Опираясь на тело мужчины, я ползу на коленях. Его локоть задевает мой нос, не успеваю я встать на ноги, как оказываюсь затоптана тремя отступающими Серебряными. Двое из них падают, и мы хватаемся друг за друга. Кто-то еще падает на меня. Ногти впиваются мне в лицо. Колено опускается мне на живот. Ботинок наступает мне на правую грудь. Я хриплю и бью кулаком Серебряного. Я путаюсь в его яйцах, пока он не перестает извиваться и не отцепляется от меня. Я вскарабкиваюсь наверх.

Кассия нигде нет. Я слишком маленького роста, чтобы разглядеть что-нибудь в этом хаосе.

Дезориентированная, я укрываюсь у основания памятника какому-то знаменитому Золотому, держащему над головой пирамиду. У меня звенит в ушах, когда я хватаюсь за камень основания статуи. Я забираюсь на него по пояс, чтобы окинуть взглядом хаос. Шаттл превратился в огненную развалину. Беженцы заполонили корабль. Двери пытаются закрыться, но их заваливает телами. Затем раздаются нестройные радостные возгласы.

Люди поворачиваются и показывают пальцем. С акрополя Ираклиона спускаются Золотые. Радостные возгласы стихают, когда из моря выплывают светящиеся головешки. Ракеты. В небе вспыхивает белый свет, а когда свет тускнеет, Золотые превращаются в кружащиеся обломки.

Станция превращается в кровавую баню. Ужас охватывает меня повсюду, куда бы я ни посмотрела. Я не могу здесь оставаться. Я не знаю, что делать. Я ищу Кассия и нахожу его в двадцати шагах от себя, сражающегося с более высоким берсерком. Искры сыплются, когда копье встречается с лезвием. Кассий разворачивает копье и вонзает лезвие в грудь берсерка. Появляется Сигурд и вонзает свой топор в спину берсерка. Я забираюсь выше по статуе и машу Кассию. Увидев меня, Кассий поднимает лезвие. Он левитирует над толпой с помощью своих гравиботов, чтобы встретить меня у основания статуи. Сигурд присоединяется к нам, крича в свой интерком.

— Сигурд! – кричит Кассий, увидев хаос у лифта. — Мы не можем здесь оставаться.

Сигурд жестом просит его подождать и пригибает голову, чтобы послушать интерком. Кассий не выдерживает, хватает меня за руку и тащит за собой прочь со двора. Сигурд спешит следом.

— Мои друзья. Они говорят, что придут к нам.

— Куда? – кричит Кассий.

Сигурд указывает на акрополь вдали, самое высокое место в многоярусном городе. Выражение лица Кассия падает.

— Куда угодно, только не сюда! – кричу я.

— Я полечу с тобой, – говорит он.

— Ты что, не видел Золотых? – спрашиваю я. Его лицо ожесточается, а взгляд устремляется на пешеходный мост, соединяющий станцию морского подъемника с городом.

Он наклоняется, чтобы сказать сквозь шум:

— Я – твой щит. Оставайся в моей тени. – Сигурд стреляет во что-то позади нас. — Двигайся.

Я и двое бронированных мужчин пускаемся в бег.

Вскоре звуки станции теряются в тикающем ритме нашей походки и в шуме моего дыхания. Поначалу среди пеших встречаются и другие, но после того, как мы преодолеваем мост, толпа редеет, и мы в одиночку бежим в нижний город, направляясь к прыжковым площадкам.

Юпитер окрашивает бронзовым светом стеклянные и каменные здания. Извилистые каменные тропинки заброшены, но длинноногие кошки с тонкими, как у птиц, костями наблюдают за нами с подоконников. Одна охотится за тенью на земле. Мне не нужно поднимать голову, чтобы понять, что тень принадлежит кораблю аскоманов. Он с ревом проносится над головой, стреляя во что-то, и исчезает за огромным библиотечным комплексом. За ним следуют еще два корабля. Из их бортов вылетают бронированные фигуры и падают на город.

Страх сковывает мои ноги.

Мы поворачиваем направо к торговой агоре и видим, что ее площадка для прыжков на пешеходных дорожках всё еще работает. Мы переходим на бег, и я чувствую, что становлюсь легкой, а мой живот слегка подрагивает, когда я взмываю вверх по параболе на восемьдесят метров, а затем по дуге опускаюсь вниз к другой площадке для прыжков, расположенной в общественном саду. Ее гравитационное поле замедляет меня как раз в тот момент, когда я приземляюсь. Я спотыкаюсь, Кассий поддерживает меня, и мы бежим дальше, перепрыгивая через каждое кольцо города по одному прыжку за раз.

Ветер со свистом проносится мимо. Вдалеке шумит море и издает глубокий стон. Только это не море. Я смотрю вверх. Огромный щит, защищавший Ираклион от неба, исчез. Мгновение спустя четыре расплавленных кулака начинают спуск с орбиты. Корабли. Большие.

Над головой пролетает корабль поменьше. Он настигает нас и сбивает с воздушной траектории. Мы все трое падаем в сад на крыше. Растения внизу поглощают большую часть моего падения, но боль пронзает мое левое плечо, когда я ударяюсь о газон. Пробираясь через цветы к краю сада, где стоит Кассий, я вижу, как в полукилометре от нас приближается боевой корабль. Его орудия перемигиваются, ведя огонь по защитникам города в высотных бункерах.

В саду на уровне выше происходит движение. Кассий поднимает свою импульсную перчатку вверх. Трое Серых смотрят на нас. Они молоды. Возможно, мои ровесники. Они кивают головами. Двое несут длинные металлические стержни. У третьего что-то вроде пусковой установки. Кассий кричит им, чтобы они остановились, когда они наводят пусковую установку на боевой корабль. Не знаю почему.

Серые стреляют. Единственное свидетельство того, что ракета покинула пусковую установку, – слабая нить искажения в воздухе. Они попадают в цель. Корабль изрыгает огонь. Сигурд кричит, что нашел путь вниз. Кассий тянет меня за собой, и мы бежим, пока Серые не начали заряжать вторую ракету. Я прыгаю с садовой дорожки вслед за Кассием и Сигурдом, затем спускаюсь в следующую дорожку, а потом еще ниже. Мы уже прошли половину квартала, когда меня сзади обдает жаром. В отражении окна лавки ваятеля я вижу столб света, связывающий здание, которое мы только что покинули, с военным кораблем, находящимся так высоко над нами, что он похож на осколок. Затем свет исчезает, и здание рушится.

Я задыхаюсь и выплевываю пыль изо рта к тому времени, когда мы приземляемся в акрополе Ираклиона. Я вытираю слезы с глаз и поворачиваюсь, чтобы увидеть Сигурда, который смотрит вниз. В нижнем городе под пеленой пыли и дыма грохочут и стонут военные машины. Во мне разгорается гнев, который я вижу и на покрытом пылью лице Кассия.

— Где твои друзья? – спрашиваю я Сигурда.

Он смотрит на небо.

— Они сказали, что уже в пути. Они сказали, встретить их в саду реликвий.

Кассий настораживается.

— Где это? – спрашиваю я.

— Я бывал здесь раньше, – говорит Кассий. — Следуйте за мной.

Акрополь в основном заброшен. Его высокие сады остались нетронутыми вторжением внизу. Сигурд наблюдает за небом, пока мы проходим через сады. Фонтаны высотой в десять человек журчат водой. Птицы щебечут на плечах каменных тиранов и в ветвях толстых оливковых деревьев. И звучит музыка.

Сквозь шквал пыли я вижу Фиолетовую женщину в роще деревьев с серебристой листвой. Ее глаза закрыты, и она играет на арфе. Она бледна, с длинными изящными конечностями. На ней бордовая шелковая туника и головной платок. На коленях у нее лежит длинный темный нож.

Мы идем дальше, сопровождаемые ее песней. Каменные гроты и парки акрополя кажутся сохранившимися с более древней, великой эпохи. Если не считать музыки птиц и шарканья инопланетных существ на деревьях, они безжизненны. Бурые производители сбежали. Стражи акрополя, вероятно, тоже, чтобы помочь в эвакуации или обороне.

Мы проходим мимо здания из черного камня с десятью сторонами. Боковые стороны открыты. Сквозь черные колонны я вижу дюжину белобородых Золотых, сидящих на каменных скамьях в его центре. Они молчаливы и неподвижны, как статуи. Они смотрят на небо через открытую крышу, их лезвия лежат на коленях, их дельфиньи удочки прислонены к выемкам между плечами и шеями. Их белые волосы развеваются на ветру.

Затем мы проходим мимо и входим в рощу деревьев, среди которых возвышаются черные каменные святилища в форме пирамид. Сигурд всё еще смотрит на небо. Кассий оглядывается по сторонам. Я задыхаюсь.

— Где они, Сигурд? – спрашивает Кассий.

В своих доспехах Черного Сигурд больше не кажется другом, но, когда он поворачивается, его взгляд тверд и сосредоточен.

— Кассий, они близко. Но ты должен уйти сейчас.

Кассий достает лезвие.

— Думаю, нет.

— Аскоманы высадились на акрополе, – говорит Сигурд и переключает связь. — Твоя броня. Они захотят ее получить. Они узнают, что ты – Золотой. Ты сорвешь миссию. На меня они не нападут. Уходи.

Кассий смотрит на меня в страхе.

— Твои друзья близко? – спрашиваю я Сигурда.

— Очень.

— Кассий, уходи, – говорю я. — Иди.

Он подходит ко мне, целует в макушку, и его доспехи становятся темными, как ночь. Вокруг нас свистит ветер, и он взмывает в небо. Сигурд видит что-то позади, возле черного здания с десятью сторонами. Я тоже вижу это – тени, спускающиеся через открытую крышу. Он жестом приглашает меня вернуться и осматривает небо.

— Братья, поторопитесь, – шепчет он в свой интерком. Затем обращается ко мне: — Встань на колени. Ничего не говори. Они идут.

Его шлем сдвигается вверх, скрывая лицо. Он уже отрезал свои прекрасные рога на шлеме, чтобы скрыть свою личность. Он вытаскивает топор из кобуры на спине. Я опускаюсь на колени, дрожа от страха. Шелестит листва. Грохочет гром. Через рощу к нам доносится звон металла. Я чувствую на себе пристальный взгляд. Я поворачиваю голову. Маленькая, почти детская фигурка наблюдает за мной с вершины одной из черных святынь. Она носит легкие доспехи, пропускающие свет, и достает что-то со спины, чтобы нанести на пирамиду символ белой краской.

— Они требуют добычу, – пробормотал Сигурд. — Ты – моя. Не беги. Молчи. И что бы ни случилось, не смотри им в глаза, иначе им придется тебя убить.

Сквозь деревья пробираются стройные воины. Они высокие, долговязые, с длинными копьями. Их кожа и доспехи окрашены в темно-красный цвет. Я опускаю глаза в землю.

Холодный голос зовет на ломаном нагальском:

— Ты заблудился... храбрец. Один. Племя? Имя?

— Это для моих братьев. Моих сестер. Моего ярла. Не для тебя.

— Ты... Пятое Кольцо. Мы... Первое Кольцо. Этот город... захвачен. Оставь все сокровища. И раба тоже. Или лишишься кожи.

— Ты можешь пойти и трахнуть козу.

— Это будет кожа.

Под ногами хрустят сухие листья. Скрежещет металл.

— Шестнадцать на одного? Сразись со мной с честью, – рычит Сигурд.

Я борюсь с желанием поднять взгляд. Мои глаза почти встречаются с глазами одного из них, когда он обнюхивает землю там, где взлетел Кассий.

— Имена сражаются с Именами. У тебя их нет... кроме имени вора.

В небе раздается свист. Я поднимаю глаза, когда два куска металла приземляются с грохотом, едва не сбив меня с ног.

— Эй, рептилии! Вы нашли нашего потерянного брата! – вопит большой и счастливый голос. Он широкоплечий мужчина, который опирает топор на камень. — Меня зовут Гудмунд Веселый. Сейчас мы заберем нашего брата. Если, только, ты не хочешь сделать из этого что-то особенное? Что скажешь, Фенрир? Стоит ли нам сделать из этого что-нибудь?

Аскоманы поворачиваются, чтобы взглянуть на худенького, низкорослого Черного. Лицо Фенрира закрыто, но на нем черный шлем легиона Пегаса. Лошадиная голова просунулась в воротник, открывая длинное лицо с татуировкой в виде черепа Меченого. Аскоманы постукивают копьями по земле. Уважение?

Фенрир что-то тихо спрашивает на непонятном языке. Никто не отвечает. Он говорит что-то еще раз, и аскоманы расходятся, чтобы разграбить святилища. Черные смотрят им вслед, не теряя бдительности.

— Что ты сказал? – шепчу я по-нагальски.

Фенрир смотрит на меня сверху вниз без особой симпатии. Один глаз у него черный, другой – зеленого цвета. Нос у него плоский. Губы в шрамах. Он пугающе спокоен.

— Я спросил, есть ли здесь Имя или хочет ли кто-нибудь его сделать, – отвечает он на общем языке. Он смотрит на своих братьев. — Они передадут весть. Мы должны бежать, пока кто-нибудь не появился.

Гудмунд с веселой улыбкой наклоняется, чтобы помочь мне подняться, когда сверху приближается тощий корвет.

— Руки или спина, девушка, – вежливо предлагает он. Я забираюсь к нему на спину, и он устремляется в сторону корвета.

* * *

Я сижу на заднем сиденье корвета в гараже, вытянув ноги в открытую дверь. Внизу плещется море. Ираклион уже теряется вдали. Временами я вижу на горизонте свет проходящего мимо корабля, вспышку атмосферного разряда или вспышку от бомбы. Я думаю о своих друзьях. Я не понимаю, как они могут это остановить.

Сигурд подходит и садится рядом со мной на корточки.

— Я должен уйти. Я думал, что мое отсутствие не заметят, но на моей голове метка. Фа знает, что я сдался Дэрроу. Гудмунд и Фенрир отведут тебя прямо на корабль Вольги. Она недалеко. – Он видит, как я обеспокоенно оглядываюсь на них. — Ты можешь им доверять.

— Я беспокоюсь не о них, – говорю я. — Спасибо, что помог.

Он качает головой.

— Ты помогла нам, – говорит он. — Это наш народ должен благодарить тебя. Неестественно это или нет, но в Вольге течет кровь Рагнара. Чем дольше она находится под властью Фа, тем глубже мы отдаляемся от мечты Рагнара. Мы должны вернуться к солнцу и улыбкам наших матерей. У нас должна быть королева. Я устал от королей.

— За Республику, – говорю я и протягиваю руку. Он берет ее.

— И за Народ тоже. Удачи, Лирия из Лагалоса. – Он прощается со своими братьями и вылетает через черный ход. Я не знаю этих людей. Они могут доставить меня, куда захотят, или просто сбросить в море. Фенрир смотрит на меня так, будто я плюнула ему на сапоги. Гудмунд садится рядом со мной и ест сосиску. Он протягивает одну мне. Я отказываюсь, меня тошнит от ужаса.

— Сколько осталось до Вольги? – спрашиваю я.

— Сорок минут. Она возглавляет охотничий отряд. – Я киваю, как будто знаю, что это значит. — Киммерия, да? – спрашивает он с полным ртом колбасы.

— Южный полюс, да? – отвечаю я.

Он считает это забавным.

— Это ужасное место. Не могу дождаться, когда вернусь домой.

— По чему ты больше всего скучаешь на Марсе? – спрашиваю я.

Он почесывает бороду, и его пухлое лицо озаряется.

— По парадам! Я выгляжу так гламурно с лентами в волосах. – Он вытаскивает длинный провод и морщится. — Прости, но мы должны доставить тебя как добычу.

— Конечно должны, черт возьми.

Вольга

67. Лирия. Вольга

Фенрир и Гудмунд вылетают из корвета в туман. Я болтаюсь под ними привязанная к Гудмунду тросом. Ветер пронизывает меня насквозь. Я вздрагиваю, когда перед нами из тумана появляется утес из серого металла. Только через мгновение я понимаю, что это не утес. Это военный корабль, причем очень большой. Он летит низко, с выключенными фарами. Странные пуповины соединяют его с морем внизу.

Гудмунд и Фенрир скользят к ангару, освещенному красными сигнальными огнями. На краю ангара стоят несколько сотен пленных Серых, все они привязаны к огромной цепи с крюком на конце. Слева от них стоит дюжина раненых Золотых, также закованных в цепи и охраняемых аскоманами.

В глубине ангара на разграбленных пурпурных диванах раскинулись Черные Центра. Их шлемы сняты, а лица, как и доспехи, измазаны потом и сажей от битвы. Передавая друг другу огромные бутыли вина, они наблюдают, как зеленый шар парит над аскоманами и низкорослыми Черными в блестящих черных доспехах, усыпанных драгоценными камнями.

И то, и другое кажется важным.

Мой взгляд останавливается на спине коротышки-Черного. У него длинный хвост. Плащ из драконьей чешуи. Дюжина стражников-аскоманов пришли, чтобы проверить нашу посадку. Фенрир передает им небольшой мешочек с драгоценными камнями, а Гудмунд ест сосиску, пока они оценивают драгоценности. Когда драгоценные камни одобрены, один из стражников возвращается с очень чопорной, очень серьезной на вид Медной женщиной. Ее голова обрита. На лбу у нее клеймо в виде крылатого символа.

— Лорд Фенрир, вы не на своем месте, – говорит Медная по-нагальски, ссылаясь на свой датапад.

— Говори на своем языке, рабыня, – отвечает Фенрир на общем.

Медная подчиняется.

— Ваше задание – к северу от экватора. Что вы здесь делаете?

— Мы кое-что нашли, – говорит Гудмунд и машет мне рукой. — Потерянная собственность вашей хозяйки. Так она утверждает. Мы собирались продать ее в качестве рабочей силы, но мы совестливые люди.

— Спроси свою госпожу, не пропала ли у нее рабыня с Марса, – требует Фенрир.

Медная устремляется к невысокой Черной, стоящей под зеленым шаром. Она шепчет ей на ухо, и та поворачивается.

На мгновение я не узнаю Вольгу. Ее лицо покрыто боевым раскрасом, на шее вытатуированы крылья, но я узнаю эти глаза, следящие за пальцем Медной. Хоть в них горечь и жестокость, но при виде меня они вздрагивают. Аскоманы стоящие рядом с Вольгой издают восторженный крик. На их сенсорном шаре мигает контакт. Аскоманы заводят негромкое песнопение, и где-то в ангаре начинают бить барабаны. Закатив глаза, Черные Центра пьют дальше.

Взгляд Вольги становится суровым, когда аскоман, стоявший рядом с ней, бежит к краю ангара к Серым и Золотым пленникам. Золотые приветствуют Серых.

— Акари! – кричит одна из Серых, седая женщина с отсутствующим правым глазом.

— Будьте свидетелями! – ревут ее люди и отдают честь закованным в цепи Золотым, когда аскоман подходит к краю ангара и перекидывает через борт огромный металлический крюк. Прикрепленный к цепи, крюк тянет за собой Серых к морю. Еще долго после того, как они исчезают, Золотые продолжают молча салютовать. Затем аскоман пинает их цепь, и они исчезают один за другим. Ликующие аскоманы собираются толпой и смотрят в море.

— Что они делают? – бормочу я.

— Кидают наживку для левиафана, – отвечает Фенрир. — Фа никогда не оставляет победу без пиршества.

— Я тоже, – говорит Гудмунд и съедает еще одну сосиску.

* * *

Из ангара меня выводят, по-видимому, рабы Вольги – трое крепких Алых с ошейниками на шее. Еще больше рабов заполняют внутренности корабля. Синие, Оранжевые, Зеленые, Алые. Все они шаркают в своих ошейниках, обслуживая военный корабль. Под крылатыми клеймами на лбах их глаза пусты и не хотят встречаться с моими. Интересно, сколько времени здесь потребуется, чтобы мои глаза стали такими же пустыми, как у них?

Меня бросают в каюту. Внутри – трофейная стена с дюжиной лезвий и зубами дракона. Дневной стресс вымотал меня до предела. Я сажусь на один из диванов в комнате и, сама того не желая, быстро засыпаю.

Мне снятся темные воды и обитатели глубин, пока я не слышу голос.

Голос Севро.

— …ты меня не знаешь. Я не знаю тебя. Но настоящая трагедия в том, что ты не знала своего отца.

Я просыпаюсь и обнаруживаю, что на меня накинули одеяло. Голос доносится со стола, где рядом с двумя кожаными мешками Вольга склонилась над голокубом, который дал мне Дэрроу. Послание для Вольги не от него. Оно от Севро. Вольга так сосредоточена на сообщении, что не замечает, что я проснулась.

— Ты не знала его, поэтому тебе приходится слушать, что о нем рассказывают другие. Ты должно быть видишь его их глазами. Это испорченная картина. Я бы знал что-нибудь о том, какого иметь такого отца. – Он кусает губу. — Я знал твоего отца. Мы сражались с ним бок о бок, как братья. А вот Вольсунг Фа – нет. Он знал Рагнара так же хорошо, как и ты его. Я был семьей Рагнара. Его другом. Поэтому я решил, что обязан рассказать тебе, кто такой Рагнар.

— Не покупайся на миф. Он не был богом. Он не был мессией. Черт, он даже не был хорошим человеком большую часть своей жизни. Он был гладиатором и рыцарем-рабом. Ценная собственность одной из худших семей. Он делал то, для чего был создан. Он сражался. Он убивал. Он был Меченым. Мясник, которого посылают за другими мясниками. И он был мясником, пока Дэрроу не решил довериться ему. Дэрроу раскрыл свой секрет – то, что он был Алым, – твоему отцу. То, чего он не делал даже со мной, пока я не заставил его сделать это. Я всегда был против этого. Дэрроу увидел что-то в Рагнаре. Скрытую доброту. Потенциал лидера. Я не знаю. Что бы это ни было, он вложил свою жизнь в руки Рагнара задолго до того знаменитого лезвия. Это была лучшая ставка в его жизни.

— Так что же сделал этот мясник, когда его цепи были разорваны? Сделал ли Рагнар себе корону из осколков? Попробовал себя в империи? Нет. Это было ниже его достоинства. Твой отец строил щиты для старых, малых, нежных, низших. Вот кем он решил стать. Щитом. Твой отец верил, что его народ – часть великого целого.

— Кампания Фа оплевывает имя Рагнара. Использование силы для порабощения – путь Золотых, Вольга. Твой отец был великим не потому, что умел убивать. Он был великим, потому что осмелился попытаться создать мир, в котором ему не нужно было этого делать. Он был защитником, Вольга. Строителем.

Он смотрит некоторое время в сторону от камеры. Я наблюдаю за Вольгой. Ее глаза нечитаемые.

— Я знаю, что Рагнар был бы очень огорчен, увидев путь, который его отец выбрал для Народа. Потому что не его отец выбрал его. Это Атлас ау Раа. Уверен, ты знаешь это имя. Твой дед служит ему. Возможно, для тебя это новость. А может, и нет. Но в любом случае, если ты думаешь, что создаешь королевство для своего народа, ты ошибаешься. Ты всего лишь орудие Золотых. – Вольга хмурится. — Я знаю, Рагнар хотел бы, чтобы это прекратилось. Он хотел бы, чтобы Народ вернулся домой на Марс и построил что-то хорошее. Он хотел бы, чтобы Народ защищал Марс. Чтобы во главе их стояла королева. Ты, Вольга. Вольсунг не имеет права вести их, а ты имеешь. Ты должна сбросить гнет Атласа. Ты должна занять место королевы Народа во имя своего отца и защитить Республику.

Он вздыхает и почесывает свою козлиную бородку.

— Республика не была добра к тебе. Я знаю, что она неуклюжа и уродлива. Я знаю, что ты не доверяешь Дэрроу. Временами он – зловещее дерьмо. Ты имеешь полное право опасаться его. Но он был лучшим другом твоего отца, даже больше, чем я. Положись на него, Вольга. Положись на нас. Ты украла наших детей, и мы готовы простить. Моя жена дала тебе клятву, когда плыла за Улиссом. – Вольга сглатывает. — В роду Барка клятва, данная одним, является клятвой, которую разделяет вся стая. Если ты решишь идти по стопам своего отца, я прикрою тебя, пока не придет Долина. Но если ты решишь идти в тени Фа, в тени Атласа, тебе придется беспокоиться не только о Дэрроу. Выбор за тобой.

— И, Лирия, если ты прослушаешь это прежде, чем отдать Вольге, то ты маленькая любопытная засранка, но я надеюсь, что ты не умрешь. Барка выходит.

Вольга выключает голограмму и сидит в задумчивости, пока я не прочищаю горло. Она встает из-за стола и с улыбкой садится рядом со мной на диван. Она знает, что я видела, как она слушала сообщение, но на мгновение мы оба притворяемся, что не видели. Ее большая рука гладит меня по щеке. На ее запястьях позвякивают четыре золотых кольца. Ее голос нежен.

— Ты далеко от дома, Лирия.

— Как и ты, – отвечаю я. Спустя мгновение ее глаза смягчаются, она улыбается и проводит пальцем по операционным шрамам на моей голове.

— Ты избавилась от паразита. Как?

— Это долгая история. Но прости. Это стоило мне Снежка. – Хотя я рада за нее, она выглядит старше, чем я помню. По какой-то причине мы всегда чувствовали себя ровесниками. На ее лице теперь больше морщин. Те, что на лбу, превратились в глубокие борозды. — Как твоя охота? – спрашиваю я. Глупый вопрос.

— Плохо. Мы подцепили кальфлинга. Другой взял зверя с сигилом. Аскоман.

Долгое время никто из нас ничего не говорит.

— Я не знала, увижу ли тебя когда-нибудь снова, – говорю я. Я беру ее за руку. Она проводит мозолистым пальцем по моей. Молчание затягивается. Так много всего хочется ей сказать. Спросить. Сказать.

— Лирия, почему ты здесь?

— Я пришла за тобой. Чтобы вернуть тебя домой.

— Дом. – Она отдергивает руку. Я чувствую, как между нами возникает дистанция. В ней всегда была темная часть. Часть, готовая пустить в ход оружие, о котором она так мечтала. — Я там, где должна быть. Вернулась к своему народу. Я дома, Лирия.

— Твой народ? – спрашиваю я. — Я – твой народ, Вольга. Вот почему я проделала весь этот путь ради тебя.

Ее глаза становятся хитрыми, и она кивает в сторону голокуба.

— Ты пришла ради меня? Или ты пришла ради Дэрроу?

— Всё не так. Это была моя идея. Он не хотел, чтобы я приходила. Мне пришлось тайком пробраться на его корабль, чтобы добраться сюда. Он думает, что я сошла с ума, раз пришла к тебе. Безумная, раз решила, что ты не такая, как Фа. Я пришла сюда ради тебя, Вольга.

Ее глаза сузились.

— Почему?

Мне больно от того, что она вообще задала такой вопрос.

— Почему? Я же сказала тебе. Потому что ты моя подруга. – Она морщится. — Разве нет?

— Да. Да, я подруга. Но теперь я... нечто большее. Мой дед открыл мне глаза.

— Вольга. Он служит Золотому. Разве ты не слышала?

— Он служил Золотому, давным-давно. Он разорвал свои цепи в Поясе Койпера. С тех пор он не видел Атласа, а если увидит, то поклялся убить его.

Я смотрю на нее, едва сдерживая разочарование.

— Он лжет. Это все план Атласа. Он – Всеотец Фа!

— У вас есть доказательства? – спрашивает она, как адвокат.

Я колеблюсь.

— Нет, но Диомед видел его на Создателе пыли.

— Диомед? Золотой. – Она ухмыляется. — Когда Фа узнал, что Дэрроу здесь, он сказал мне, что тот будет прибегать к уловкам. Лгать, чтобы настроить меня против него. Что угодно, лишь бы вернуть себе власть над Народом. Но Народ не принадлежит Дэрроу. У них... у нас теперь своя судьба. Эти миры предназначены для нас, Лирия. С Подвязкой мы сможем прокормить себя. С Глубиной у нас будет технология для самозащиты. С Ганимедом у нас будет родина с деревьями, горами, морями. Скоро Республика падет. Когда придут Золотые Центра, а они придут, мы должны быть готовы и сильны. Мы либо завоюем свободу, либо погибнем.

Я качаю головой, не в силах поверить в слова, исходящие из ее уст, в оправдания, которые она использует, чтобы простить себя.

— Вольга. Фа съел сердце Эфраима.

Она делает паузу.

— Да.

— Он съел сердце Эфраима.

— Это был знак уважения.

Я отдергиваю от нее руки и встаю. Даже сидя, она выше меня. Она смотрит на меня сверху вниз, словно я ребенок.

— Ты поклялась убить его.

Она облизывает губы.

— Я хотела. Меня переполняла ненависть. Через одиннадцать дней после Марса он вложил мне в руку клинок. Я приставила его к его горлу. Он велел мне убить его за то, что он сделал с Эфраимом. Но он предупредил меня. Он сказал, что если я убью его, то его кровная гвардия убьет меня. Я могла бы пожертвовать своей жизнью ради Серого, который ничем не пожертвовал ради меня. Или же я могла бы не сдаваться и помочь ему построить королевство для нашего народа. – Она не избегает моего взгляда. Она гордится своим выбором. — Я выбрала свой народ.

Я в недоумении.

— Эфраим был тебе как отец.

— Эфраим? – Она вздыхает. — Ты не знала его. Он был убийцей. Наркоманом. Эфраим относился ко всем как к инструменту. Это был его путь. Он использовал меня с того самого дня, как встретил. Если бы я была бесполезна, он бы от меня отвернулся. – Она ковыряет свои обгрызенные ногти. — Я действительно скучаю по нему. Иногда. Но он в прошлом. Мой долг ведет меня в другое место.

— И этот долг включает в себя разграбление городов? Порабощение людей? Это не та Вольга, которую я знаю.

— Ты тоже меня не знаешь, – говорит она. — И никогда не знала.

Это выводит меня из себя.

— Должно быть, я разговаривала сама с собой в той камере на Пандоре. Должно быть, только Виктра и я бежали от «Алой руки» по снегу. Были только я и она, когда родился Улисс. Ты, должно быть, никогда не плакала и не говорила мне, что это потому, что у тебя никогда не будет детей из-за того, что тебя стерилизовали. – Она начинает злиться, и я не могу перестать давить. — Должно быть, тебя не освобождали от цепей, когда «Алая рука» заставила тебя работать в шахтах, как Алую. Должно быть, ты была одна, когда Виктра плыла оплакивать Улисса. – Она ничего не говорит. — Вольга, я не знаю, что ты видела. Что рассказал тебе Фа. Но я знаю, что это не ты. Что тебе плохо внутри от всего этого. Народу не место здесь, на поводке у монстра. Их место – в Республике.

— Республика. – Она насмехается.

— Республика стоит за таких, как ты, как я. Она освободила нас ради Долины. Не Фа. Республика.

— Освободила нас? Как? – спрашивает она, горячась. — Вытащив твой народ из шахт, чтобы забыть вас и отдать ваши шахты Серебряным. Вытащив мой народ из Страны льдов, чтобы он погиб в их войнах или в качестве фрилансеров и наемников. Служа не только Высшим Цветам, но и Медным. Зеленым и Алым. Что изменилось за десять лет после Восстания? Золото по-прежнему восседает на троне и посылает Низщие Цвета умирать за других, которые не будут умирать за нас. Именно этого хочет Дэрроу. Он пришел сюда, чтобы убить моего деда и вернуть себе топор Народа. Больше ничего. Я не позволю использовать себя для свержения своего деда только для того, чтобы Дэрроу бросил меня и короновался сам.

— Ты переняла это от старого монстра? Это чушь собачья. Дэрроу прибыл сюда не за этим. Он прибыл сюда за кораблями, чтобы спасти Марс. Но когда он увидел, что происходит с Низшими Цветами, он не смог пройти мимо этого. Теперь он помогает Дочерям Ареса. Ты должна увидеть их. Это все Цвета. Он даже объединил их с Раа, чтобы остановить эту резню.

— Конечно. Когда это делаем мы, то это резня.

— Когда Рыцарь Страха дергает за ниточки, то да. Так и есть. Фа сбросил ядерную бомбу на Каллисто. Я видела Ио!

Она отмахивается от моего упоминания об Атласе, считая это очередной ложью. Ее разочарование вселяет в мои кости ужас. Теперь она даже говорит как военачальник. Где та невинность, которую я в ней видела? Где та подруга, которую я обрела?

— Я не чудовище, – говорит она.

— Должно быть, ты услышала голос своей совести, потому что я тебя таковой не называла.

— Твои глаза обвиняют. – Она наклоняется вперед, как ребенок, которому не терпится поделиться новым открытием. — Лирия, ты ничего не смыслишь в этих вопросах.

— А ты смыслишь? – огрызаюсь я.

— Да. Раньше я сутулилась, а потом начала читать. Всю жизнь я осуждала свои размеры, свою силу. Ты знаешь это. Этому стыду меня учили. Чтобы ограничить меня. Ты разве не читала истории человечества? Конечно, нет. Мой дед дал мне их. Я читала во время нашего путешествия с Марса, когда мы прятались в засаде на астероидах. Александр Македонский. Цезарь из Рима. Чингиз из Монголии. Аяз из Турции. Эти имена, которые прославлялись еще до того, как Золотые упали на Землю. Силениус ау Луна, Акари ау Раа, Лорн ау Аркос, Жнец. Эти имена, которые прославляются сегодня. Палачи миллионов. История человечества доказывает одно: насилие создает империи. Насилию поклоняются, его уважают, к нему прислушиваются. Почему мы чудовища, если принимаем эту истину? Почему я злодейка? Каждый великий народ поступал так!

— После столь долгого участия в войнах хозяев и мошенников разве мы не должны вести свою собственную войну? За нашу собственную землю? У Золотых есть свои игры. У Серебряных – свои контракты. У нас есть наши топоры. Почему бы не использовать их для себя? – Она смотрит на меня и видит, что я никогда не соглашусь. — Ты не поймешь. У тебя была сила там. – Она гладит меня по голове. — И ты боялась ее. Поэтому ты отказалась от нее. Это твой выбор. Я научилась перестать бояться того, что внутри меня. Это мой выбор.

Я потрясена. Я вижу в ней то же, что видела в Гармони. Горечь, порождающая чувство собственного достоинства. Эта горечь мне знакома. Годами она наполняла мой рот пеплом. Время, проведенное с ней, Виктрой, Улиссом, научило меня, что я могу не хранить эту горечь. Лучше умереть, чем жить с ней в своих венах и позволить ей отравить меня, как Гармони. Стать лучше, как Аура, Севро, Дэрроу, Афина и даже Кассий. Наверняка, для Вольги еще не всё потеряно.

— Я не буду играть в игры Жнеца, – говорит Вольга. — Я глуха к его лжи. Но ты – мой друг. Ты была добра ко мне, поэтому я буду добра к тебе. Возвращайся на Марс, Лирия. Возвращайся к своему народу.

— Ты что, не слушаешь? Ты – мой народ, Вольга. Я пришла сюда за тобой и не уйду без тебя. Я уже потеряла одну сестру. Я не хочу потерять и тебя.

— Твоя сестра была жертвой. А я нет. Я не нуждаюсь в спасении.

Мое лицо вспыхивает от гнева.

— Когда ты успела стать Золотой с черными глазами? – спрашиваю я. — Полируй сколько хочешь. Читай всю историю, пока не забудешь свою собственную. Татуируй свое лицо, пока не сможешь себя разглядеть. Ты будешь убивать младенцев, Вольга? Как Гармони? Отправишь женщин и мальчиков к своим храбрецам? Мы оба знаем, что, если бы Эфраим был здесь, ты не смогла бы смотреть ему в глаза. Ты будешь брать рабов и укладывать их в постель против их воли, как какая-нибудь посредственная Золотая?

Она в ярости поднимается и возвышается надо мной.

— Кто ты такая, чтобы судить меня? – Она тычет пальцем мне в лицо. — Мы были рабами. Ты никогда не была рабыней. Ты была жирной крысой Гаммой. – Ее голос становится противным. — Теперь я знаю о них больше. О твоей шахте. О твоем клане. Доносчики. Вы были выведены для того, чтобы властвовать объедками хозяина над теми, кто стоял ниже вас самих. Выведены, чтобы быть их крысами в шахтах. Обменивать секреты на сыр от хозяев. Предатели своего собственного народа. – Она наклоняется. — И ты всё еще их крыса, Лирия. Пришла сюда как орудие Дэрроу. Просишь меня предать человека, который дал мне всё. Нет, крыса, я не такая, как ты. Я воин Народа. Если ты не уйдешь, мой долг ясен. Я доставлю тебя своему королю.

— Тогда сделай это, – говорю я. — Потому что я не уйду без тебя.

— Ты думаешь, это игра? Ты не боишься? Посмотри, что сделали мои стражники.

Она подходит к столу и берет мешки. Возвращается и опустошает их. Головы Гудмунда и Фенрира падают мне на колени. Меня тошнит, но я чувствую, как внутри нарастает упрямая сила.

— Теперь ты боишься, Лирия?

— Я боюсь с тех пор, как себя помню. Но я не собираюсь сдаваться.

Король и его Двор

68. Лирия. Король и его Двор

Юпитер выглядывает из-за восточного горизонта Европы. В сумерках между днем и ночью цепочка архипелагов тянется на запад. Дредноут Вольги ползет по воде так же уверенно, как страх подкрадывается к моему сердцу.

Тринадцать островов пульсируют светом костров. Высоко в небе над полукупольными щитами, защищающими архипелаги, курсируют факельные корабли, переливающиеся приглушенным цветом мыльных пузырей. Я видела Гиперион. Я видела военные корабли. Но даже я потрясена видом знаменитых Никсийских островов Европы, когда корабль Вольги останавливается за щитами.

На каждом из островов стоит статуя греческого бога из черного камня. Как и статуи, нет двух одинаковых островов. На одних есть впечатляющие водопады и таинственные леса. Другие изрезаны фьордами, как северное побережье Киммерии. Некоторые пестрят полевыми цветами, которые стекают в море, как рваные шали. Воины, пришедшие покорять Окраину, собираются на плоскогорьях островов вокруг украденных акрополей, на которых пляшут огоньки костров. Я слишком далеко, чтобы различить их очертания, но драгоценные камни и золото, в которые одеты воины, должно быть, ловят свет их костров, потому что острова словно посыпаны разноцветным инеем.

— Зрелище, не правда ли? – говорит актария Вольги, стоящая рядом со мной у края открытого ангара. На черно-белых одеждах Медной нет ни пятнышка грязи. — По большей части, это Народ. Фа не мог оставить слишком много людей для охраны Подвязки. Фа знает, что многие всё еще любят Дэрроу. Он не мог доверить им охрану этой великой награды.

Я не знаю, почему она мне это рассказывает. Я узнала, что ее зовут Никатор. Рабыня со времен разграбления Олимпии, она когда-то была заместителем управляющего гелием в родном городе Кассия. Что бы это ни значило.

Прошло три дня с тех пор, как Вольга решила отдать меня Фа. Три дня на умиротворение поверхности Европы. По-видимому, всё идет с опережением графика. Интересно, Дэрроу уже опробовал свой план? Я вздыхаю. Думаю, незнание – это хорошо. Значит, они не смогут выпытать это у меня.

— Сколько их там? – спрашиваю я Медную, надеясь отвлечься от мыслей о том, что меня ждет.

— Народа на луне? Много. На празднике? Достаточно, чтобы потребовать тысячу зубров, четыреста тысяч литров медовухи, шестьсот тысяч литров вина, пятьдесят тонн хлеба, сыра, масла, пять тысяч бочек оливок, сто тысяч голов птицы. – Медная оглядывается на моих охранников. — Великий Фа знает, что его храбрецам из Центра неспокойно здесь, в темноте, особенно если учесть сплетни, которые распространяются в рядах. Он скоро прикажет им взять Глубину. Это большой спрос. Поэтому он подкупает их богатством и усыпляет мистицизмом.

— Новая сплетня? Дэрроу, – говорю я.

Никатор с интересом смотрит на меня.

— Ты была на Ио, когда он сражался со Скарде? Конечно, была. Тебя привезли друзья Сигурда. – Я ничего не говорю. — Он здесь? На Европе?

— Если бы я знала, зачем мне тебе говорить? – спрашиваю я. Я оглядываюсь назад. Ангар занят приготовлениями к отлету. Мои стражники-аскоманы курят табак в нескольких шагах от нас, пока сотни домашних храбрецов Народа грузятся на бортовые ялики. Они выглядят великолепно. Четыре золотых браслета на каждой из их правых рук отполированы. На них яркие плащи из экзотических мехов или ужасающие чешуи. Как и Никатор, они чисты. В отличие от Никатор, они уже пьяны и смеются.

— Они не выглядят обеспокоенными.

Никатор пожимает плечами со смесью смирения и негодования.

— Люди – стадное животное. Мы делаем то, что делают наши собратья, потому что мало кто может вынести стыд, поступая иначе. Для чего еще война? Для чего традиции? Посмотри вниз. Сколько островов с кострами ты насчитала?

— Тринадцать.

— А сколько браслетов[1] на руках храбрецов Вольги?

— Четыре.

Никатор указывает пальцем на остров, четвертый слева.

— Личная гвардия наследника будет пировать там, на острове Аполлона. Они принадлежат к четвертой группе. Четвертой по благосклонности Фа. Ты понимаешь?

Я чувствую, как меня охватывает тошнота.

— Иерархия. Это происходит снова и снова, – бормочу я. — Неужели они этого не видят?

— Если тебя воспитывают в квадратном доме, как ты думаешь, какой формы ты построишь свой дом, когда вырастешь? – спрашивает Никатор.

Я ничего не говорю. Красота, которую я видела в Дочерях Ареса – все Цвета, работающие вместе, чтобы спастись от Иерархии, – кажется такой хрупкой перед мощью этого упорядоченного воинства. Я думала, они просто варвары. Меня трясет от страха перед тем, что должно произойти. Затем Никатор протягивает мне что-то в руке. Таблетку.

— Небольшая милость для дитя Марса, – говорит она.

Из принципа я бросаю таблетку в море. Она наблюдает за ее исчезновением с растущей улыбкой.

— Не бойся, Лирия. Сегодня ты не умрешь. Моя госпожа играет в политику. Шпионы Фа сообщили бы ему о твоем прибытии в тот момент, когда эти юные глупцы подняли тебя на борт. Она попросит его пощадить тебя, и он пощадит, потому что жаждет ее любви. У Фа было много детей, но он не воспитал ни одного. Он считает Вольгу своей дочерью.

— Тогда зачем ты дала мне таблетку для самоубийства?

— Это была мятная конфета. Намордник, который ты наденешь, когда встретишься с Великим Фа, будет иметь... неприятный вкус. С мятой легче переносить.

* * *

Намордник на вкус как ржавчина и коровья слюна. Горький морской ветер треплет мой тонкий комплект пленного, когда ялик Вольги проносится под краем щитов в сторону островов. В сопровождении яликов ее новых домашних воинов, и это не маленькая процессия. Ветер доносит музыку, смех, ругань, звон посуды и крики рабов. Вольга вглядывается в этот шум, как старый моряк, идущий навстречу шторму. Ялики с ее людьми уходят вправо, к острову Аполлона, где пирует Четвертый отряд. Вольга в одиночку несется к острову Зевса, где ее ждет Фа.

Остров Зевса невелик, но прекрасен – семейство заснеженных вершин, парящих над глубоким морем. Между двумя самыми высокими вершинами, каждая из которых является пьедесталом для статуи Зевса, над покрытой инеем долиной нависает черный акрополь. Когда мы приземляемся, мой взгляд устремляется к Зевсу. Вокруг его ног и туловища кружатся птицы-падальщики. Золотые прибиты к статуе. Многие из них всё еще живы.

Я отвожу взгляд и вижу, как Вольга смотрит на тела с выражением, которое не соответствует той твердости, которые она вложила в свои жесткие слова.

Вольга во главе своей небольшой свиты сходит с ялика, когда мы прибываем к акрополю Зевса. Меня тащат за собой во двор акрополя, где среди святилищ и высоких сосен великий Фа и несколько сотен украшенных драгоценностями ярлов пируют, пьют, борются и ругаются. Наша процессия останавливается, когда Вольга замирает и смотрит на это зрелище. Всего на мгновение, но это заставляет меня задуматься: неужели мои слова все-таки нашли отклик?

Меня снова толкают вперед. Чтобы не отстать от Черных, мне приходится идти рысью. Отряды Розовых, почти такие же густые, как птицы наверху, слетаются к огромному обломку, служащему столом для ярлов. Похоже, он был снят с корпуса корабля Раа. На обугленном металле всё еще видна часть головы синего дракона.

Вид у ярлов отвратительный и нелепый. В мехах, чешуйчатых плащах, куртках из паучьего шелка они сверкают золотом и усыпаны драгоценностями. Аскоманы и ярлы Центра не смешиваются. Даже здесь, на великом пиру, они группируются во фракции внутри фракций, как Алые кланы на празднике вручения лавров. Самой любопытной мне показалась группа из двадцати Черных Центра в огромных меховых плащах. Они сидят вдали от остальных, пьют и смотрят на ряд Черных, стоящих в очереди перед человеком, который, по общему мнению, является их королем. Фа восседает над ними на черном стуле, инкрустированном расплавленным золотом, бриллиантами и трофеями в виде черепов. Розовые окружают его, как перья павлина.

Я не могу оторвать взгляда от этого чудовища. Меня пугает не размер Фа, хотя он и гигант. И не металл, вживленный в его тело. От него исходит спокойствие. Он – зрачок в этом глазу безумия. Холодный, сведущий, наблюдающий и трезвый.

Его взгляд перебегает на Вольгу, затем на меня, после чего он бросает стеклянный шар, светящийся изнутри, лидеру аскоманов справа от себя. Он зевает, когда следующий военачальник выходит вперед и обнажает трезубец. Это самое красивое оружие, которое я когда-либо видела. Полированная платина сверкает в свете костра. Наконечники трезубца имеют форму дельфинов.

Ярлы зашевелились. Фа сбрасывает своих Розовых, перешагивает через стол и спрыгивает вниз, чтобы схватить трезубец жадными руками.

— Дочь! – обращается он к Вольге, измеряя баланс трезубца. — Этот храбрец из Двенадцатого принес нам сокровище. Трезубец Игнея. – Затем острием трезубца он срезает несколько браслетов с правой руки Черного, пока не остается только пять. — Восстань к Пятому кольцу, сын Народа. На то воля Всеотца.

Аскоманы одобрительно загудели. Народ тоже, но с меньшим энтузиазмом.

Полчаса спустя Фа приглашает Вольгу вперед. Она тащит меня за собой за цепь, присоединенную к ошейнику на моей шее. Ветер стонет, словно от боли.

— Ярл Воларус! Охотница на драконов. Ты пришла в Час Голода Всеотца. Мы почти на породе Истребления. Воистину его огонь горит в тебе, дочь. – Для нее он – веселый великан с умными, улыбающимися глазами. — Но твой улов меньше, чем у ярла Герала! Я надеялся, что тебе выпадет честь поймать могучего Циаксареса, а не мелюзгу.

— Великий Фа, это...

— Лирия из Лагалоса, – заканчивает Фа. — Та самая спутница, о которой ты мне так много рассказывала. У нас есть еще один гость, достойный внимания.

Проследив за его взглядом, мы с Вольгой видим полуобнаженного Сигурда, стоящего в цепях рядом с грудой подарков, преподнесенных Фа. На сердце у меня становится тяжело. Сигурда сильно избили, но он старается выглядеть гордо. Они всё-таки поймали его.

Фа насмешливо обращается к Черному с несчастным видом.

— Ярл Скарде, ты дуешься. Я же говорил тебе радоваться за сына и его освобождение из заточения под властью Дэрроу.

Сигурд смотрит на своего отца с гордо поднятой головой. Скарде молчит.

Они все так боятся Фа.

Глаза Фа падают на меня. Они больше не улыбаются. Это злобные бездны на лице, которое выглядит как кусок бифштекса, протащенный грузовиком и затем восстановленный титаном. Я отворачиваюсь и чувствую стыд. Стыд сменяется ужасом, когда я вижу небольшую щель между куском металла, служащим им столом, и землей. Золотые глаза смотрят на меня. Это был не стон ветра. Золотые лежат, раздавленные, под массивным столом.

Вольга заметила. Она то задерживает, то отводит взгляд.

— Ты испугалась, Лирия, – бормочет Фа. — Не бойся. Я знаю, что долг должен быть выплачен. Моя внучка рассказала мне, как ты спасла ее из шахт «Алой руки». За это я избавлю тебя от боли, которую ты заслужила, придя, чтобы настроить ее против меня. – Его металлические пальцы ласкают шрамы на моей голове. — В конце концов, в твоей голове больше нет ничего интересного. – Он наклоняет мое лицо, чтобы я посмотрела на него. — Дэрроу не стал бы посылать тебя к нам с секретами. Правда ведь?

Фа начинает снимать намордник.

— Она может богохульствовать на Всеотца, – предупреждает Вольга и бросает на меня взгляд, говорящий: «Не дай себя убить».

— Неужели я разбил Илион только для того, чтобы бояться голоса глупой Алой девчонки? – говорит он и заканчивает снимать намордник. Я бы плюнула в него, если бы во рту не пересохло от страха. — Дэрроу пал так низко. Когда-то я восхищался им. Но что за воин посылает такое хрупкое создание делать грязную работу? – спрашивает он. — Поражение сделало его трусом.

— Он бросил тебе вызов, не так ли? – отвечаю я. — Это ты трус. Прячешься за своей армией.

— Я здесь, – говорит Фа. — Под открытым небом. А где он? Прячется в Глубине. – Он улыбается, пока я пытаюсь скрыть свое удивление. — Да. Я знаю, что он ждет меня там, девочка. Так же, как знаю, что он позволил мне сесть на два морских подъемника, оба из которых ведут в очевидную ловушку. Но есть и другие пути вниз, вниз, вниз. – Он усмехается. — Ты знаешь, что такое Колонна Моисея? Столп силы, который разделяет само море.

О боги. Дэрроу знает о плане Фа?

Я усмехаюсь, потому что это всё, что я могу сделать.

— Атлас показал тебе эти маршруты? – спрашиваю по-нагальски и кричу ярлам. — Фа – марионетка Рыцаря Страха. Вы – орудия Золотых. – Затем на общем языке: — Вы слышите? Рыцарь Страха – это Всеотец! Вы – марионетки Сообщества!

Вечеринка была в самом разгаре, и Фа не привлекал их внимания. Мало кто обращает внимание и на меня. Их развлечения интереснее, чем болтовня Алой девчонки. Фа улыбается мне.

— Твой нагальский ужасен. Дэрроу, должно быть, в отчаянии, если единственное его оружие – ложь. – Он возвращает свое внимание к Вольге. — Мне сказали, что у нее тоже было послание?

Вольга протягивает голокуб.

Фа вертит куб между пальцами.

— Опять ложь?

— Говорят, ты служишь Атласу, – передает Вольга.

— Я уже рассказывал тебе о том, как я служил Атласу.

— Они говорят, ты до сих пор служишь ему.

Фа наблюдает за ней мгновение, прежде чем усмехнуться.

— Они бы так и сделали. Разве нет? Столько лжи, чтобы разлучить нас. – Фа разбивает куб. — Твоя преданность наполняет светом мое сердце, дочь.

— Я рада, потому как должна попросить тебя об одном одолжении. Я в долгу перед Лирией. Она дорога мне. Кроме тебя, она – всё, что мне дорого. Я прошу тебя о милости, мой король. Позволь мне включить ее в мою свиту или отправить обратно на Марс.

— Она друг нашего народа?

— Да.

— Разве она не пришла из-за Дэрроу?

— Нет. Она пришла за мной. – Я знаю, что в глубине души она верит в это. — Она была такой же рабыней, как и мы, и Республика также плохо обращалась с ней. Ее глаза закрыты, но сердце у нее храброе.

На мгновение я замечаю огромную печаль в глазах Фа. Он открывает рот, чтобы заговорить, но потом, кажется, передумывает. Его глаза становятся жесткими, и он машет рукой веселящимся ярлам.

— Ты знаешь, что о тебе говорят, мои сородичи. Народ утверждает, что ты нечистая. Рожденная неестественно. Аскоманы шепчут о твоем милосердии. Они считают тебя слабой, симпатизирующей Республике, и даже хуже. Женщина. Посмотри на них. Все они звери. Они следуют за нами, как пустынные твари следуют за человеком без воды. Ждут. Ждут.

— Мы – кровь Рагнара, – говорит Вольга. — Пусть ждут.

Фа улыбается.

— Сила крови подобна силе короны. Это иллюзия. Есть более глубокие истины, которые ты еще не поняла. Я пожертвовал собой, чтобы стать тем, кто я есть. – Он снова грустно смотрит на нее и касается ее лица. — Ты вела войну, но ты всё еще как снег. Сейчас не время для милосердия, внучка. Настало время доказать, кто ты есть. Им. Мне. Себе. – Он делает паузу. — И прежде всего Всеотцу.

Вольга озабоченно хмурится.

— Я не понимаю.

Звучит гонг, за ним еще несколько. Аскоманы в странных шлемах начинают трубить со своего места на крыше акрополя. Фа с раздражением смотрит на них.

— Шаманы. Фу. – Ярлы, играющие в саду, начинают возвращаться к столу. Аскоманы двигаются с воодушевлением, Народ – с раздражением. — Во-первых, еще один мифический подвиг для слабоумных. Святое Убийство пришло к нам. Садись на свое место, дочь. Всё станет ясно.

Телохранители Фа подхватывают меня и тащат к Сигурду, пока Вольга занимает место за высоким столом. Когда все ярлы вернулись на свои места, Фа запрыгивает на стол. Дополнительный вес всех ярлов, опирающихся на него, положил конец страданиям Золотых под ним.

— Мои боевые ярлы! Непобедимые братья! Сыновья Кутхула! Братья Рагнара! Три часа мы пировали, впереди нас ждет еще десять! – Аскоманы ревут. Некоторые из Черных Центра присоединяются к ним. — Теперь Всеотец, даровавший нам щедрость Европы, жаждет нашей жертвы!

Шаманы аскоманов спускаются с крыши акрополя, выкрикивают песню и падают на колени с молитвами. Рабы выходят вереницей, неся целые деревья, которые складывают перед шаманами. Когда их песнопения достигают крещендо, из сложенных деревьев вырывается огонь. Как по волшебству. Песнопения шаманов стихают, и на толпу опускается тишина. Фа поднял ладони, призывая к тишине.

— На Ио ярл Воларус заявила о своей чести охотиться! Мы пировали на Абраксесе, самом могучем драконе из стада Раа. Да, мы съели его сердце и плоть, а его внутренности бросили в вулкан Прометея в качестве подношения Всеотцу.

Он размахивает своим чешуйчатым плащом, а затем направляет трезубец на плосконосого аскомана.

— На Каллисто честь охоты взял на себя Раманар Ледяная Кровь. И мы пировали на могучем призрачном хищнике Фенорациусе, съели его сердце и плоть, и внутренности в жертву Всеотцу. На Европе на эту честь претендует ярл Герала из Третьей группы.

Он поворачивается к худощавому аскоману своего роста.

— Ярл Герала, я умираю с голоду, как раб. Но ты, мой самый верный ярл, ты привел мне на пир павшего короля Европы! Ты сбросил его с океанского трона, вытащил из его водного логова. Где же он? Где Циаксарес?

[1] Ориг. torcs

Ашвар

71. Дэрроу. Ашвар

Я не верю в богов, но это не помешало мне молиться во время пребывания в брюхе левиафана. Я молился за Лирию. Я молился о ее безопасности, чтобы снять с себя вину за то, что послал ее. Я молился за ее успех, потому что это означало бы, что дух Рагнара всё еще живет в Вольге. И я молился о том, чтобы меня не встретили шквалом выстрелов, как только я выйду из желудка, который стал моим домом с тех пор, как Диомед убедил Калибара позволить их символическому зверю проглотить меня и моих друзей целиком в кислотоустойчивых капсулах, в которых мы жили три ужасных дня.

Все эти молитвы успокаивали разум, но, если я чему-то и научился, так это тому, что только глупец полагается на одну лишь молитву.

Истекая желудочной кислотой и кровью, я марширую к высокому столу с Севро и Кассием на флангах. Они так же хорошо вооружены и бронированы, как и я. Все в богоубийце.

Позади нас Алые, разделывавшие левиафана, воют как маньяки. Розовые разбегаются. Низшие слуги и рабы испаряются, оставляя только актеров в моей пьесе – Фа, Вольгу, ярлов, Лирию – я благодарю судьбу, что она жива, – и телохранителей. Много телохранителей. Они нахлынули с окраин сада, чтобы убить нас. Фа приказывает им остановиться, потому что выстрел из ружья Севро оказался верным.

— Стоять, или этот уродливый ублюдок умрет! – кричит Севро и протягивает детонатор.

Из обнаженной груди Фа торчит дротик. Он тянется к нему, и на конце взрывчатки загорается красный огонек. Он замирает, опускает руки и покорно наблюдает за моим приближением, как гадюка наблюдает за приближением бурильщика – налитые ядом и недовольством, глаза, кипящие собственнической ненавистью, вырываются из его логова в скалах. Но логово Фа сделано не из камня. Оно сделано из людей, а у людей есть уши.

— Вольсунг Фа! Король всех лжецов! Я – Дэрроу с Марса, лорд-император Республики, Тир Морга из Народа, и со мной поступили несправедливо! Ты развязал войну на моей планете. Ты поработил мой Алый народ. Ты запятнал имя моего брата Рагнара. Ты убил мою сестру Сефи. Ты украл мою армию, как вор в ночи, чтобы опорочить их честь. Я объявляю ТЕБЕ священную вендетту! Я требую ашвар!

Я останавливаюсь в десяти шагах от Фа и поднимаю левую перчатку. В ней я сжимаю кусок угля, который я вытираю о свой лоб в знак скандинавского бога войны Тира. По старинному обычаю Черных, отмеченный таким образом, любой странник отрекается от всех мирских забот, кроме разрешения своей вендетты. Их ждет гостеприимство и неприкосновенность, ибо они посвятили свою жизнь тому, чтобы восстановить свою честь в смертельной схватке один на один, не на жизнь, а на смерть.

Никто не произносит ни слова.

Телохранители замедляют шаг и окружают нас. До пятидесяти человек в черных доспехах с кровавым полумесяцем – все аскоманы, как я заметил.

За столом позади Фа мои бывшие военачальники застыли в экзистенциальном замешательстве. Ни один из них не встал с места, но многие разинули рты. Аскоманы – совсем другое дело. Из-за расстояния и пиратов корабли редко добираются до пояса Койпера, но радио- и световые волны не испытывают подобных ограничений. Десятилетние передачи возвещали о моем клинке, о моем лице, о моей великой войне с ненавистными Золотыми. Для воинственной расы, изгнанной Золотыми из-под солнца, я – прирожденная знаменитость, а мое прибытие из левиафана – религиозный опыт.

Они вскидывают руки в знак благодарности своему Всеотцу, восхваляя тьму между звезд за то, что он сделал им такой подарок. Какого более достойного противника мог бы вызвать Всеотец, чтобы сразиться с их непобедимым Фа? Конечно, это чудо, что я вышел из их жертвоприношения, принеся с собой не неуклюжее переманивание армий, а чистый бой. Испытание божественной благосклонности Фа.

Я бросил кости, и они выпали шестерками.

Даже Фа удивлен ликованием и радостью на лицах аскоманов. Его удивление сменяется гневом, когда он понимает, в каком затруднительном положении оказался. Вольга сбросила перчатку. Она отводит Лирию в сторону, отдаляясь от Фа. Он хмуро смотрит ей вслед и поднимает руку. Его телохранители призывают к тишине. Это происходит не сразу. Многие аскоманы заканчивают свои молитвы Всеотцу, прежде чем прислушаться к своему смертному правителю.

— Только Черный может претендовать на ашвар, – говорит Фа. — Ты не Черный. Ты даже больше не Алый, Дэрроу. Золото из твоих глаз перетекло в твое сердце. Лжепророк. Даже твой язык сгнил. Я знаю, почему ты здесь. Ты – вор. Пришел сюда, чтобы украсть силу Народа для своих корыстных целей. – Он жестом показывает на дротик. — Ты ниже убийцы. Рагнар плакал бы, видя, как низко ты пал.

— Глумнар, Фьод, Скарде! – Я взываю к ярлам, которых узнаю. — Вы были там, когда меня сделали сыном Народа под Шпилями Валькирий и в высоких конюшнях. Вы видели, как кровь Сефи встретилась с моей. Вы видели, как кровь грифона окрасила снег. Вы назвали меня братом и подарили мне прикосновение жизни. Неужели теперь вы отвергаете меня?

Я думал, что они восстанут и поддержат мое требование. Фьод, потому что его консервативный блок, должно быть, возмущен упадком Фа. Глумнар – потому что он много лет служил моим личным атташе[1]. Скарде, потому что Сигурд лежит мертвый на земле. К моему ужасу, они хранят молчание, даже Скарде. На его лице застыло выражение стыда. Неужели их страх перед Фа так глубок? Или это их недоверие ко мне? Неужели я так низко пал в их глазах?

Да.

Никто не говорит за меня. Они смотрят в свои тарелки или в вино. Страх держит их в своих тисках. Севро усмехается:

— Трусы! Неужели ни у кого из вас нет яиц?

— Может, нам стоит бежать? – спрашивает Кассий. — Это всегда вариант. Я могу схватить Лирию и...

— Нет, – шепчу я, не сводя глаз со Скарде.

— Ну же, – ободрившись воркует Фа. — Если здесь есть человек, который считает лжепророка своим братом, пусть он скажет. Пусть твой голос звучит ясно, чтобы я мог услышать тебя, и пусть ты будешь стоять во весь рост, чтобы я мог видеть твое лицо и знать, что ты говоришь не только от своего имени, но и от имени своего рода и племени, вплоть до детей среди них.

Я ищу глаза Лирии и вижу в них страх за меня. Выражение лица Вольги невозможно прочитать. И тут встает мужчина. Хотя он прекрасный воин, единственное, чем он известен больше, чем своей жадностью или умом, – это своей трусостью.

Это Скарде, и лицо его спокойно, а нрав ровен.

— У меня не осталось родственников, от имени которых я мог бы говорить, но я встану во весь рост, чтобы ты увидел мое лицо, великий король. Я позволю своему голосу звучать ясно, чтобы ты услышал меня, великий король. Когда ты приговорил моего сына к смерти, я не возражал. Когда твоя внучка вынесла приговор, я не возражал. Ибо мой сын, которого я обожал, нарушил законы нашего народа и пошел против своего короля. Но когда я вижу, как этот король пренебрегает этими самыми законами, законами, которые обязывают отца молчать, пока его сыну вырывают сердце, не прошло и пяти минут... Боюсь, я вынужден возразить.

Все до единого Черные ярлы поворачиваются и смотрят на Скарде.

— Воин должен говорить то, что, по его мнению, является правдой. Все присутствующие здесь ярлы Народа были свидетелями или слышали о принятии Дэрроу в племя Шпилей Валькирий. Мы действительно называли его братом на протяжении многих лет. И согласно законам, которым мы следуем, – он указывает на тело своего сына, — Дэрроу наделен теми же правами, что и любой храбрец Народа. И любой храбрец Народа, даже если он наш враг, может объявить ашвар. Ты можешь выбрать чемпиона, мой король. Но ты не можешь отказаться и сохранить свой трон. И если твой чемпион потерпит поражение, мы должны убить тебя сами. – Он разводит руками, как будто сожалеет, но тут уж ничего не поделаешь. — Таков закон Льда. Таков путь Народа. Ты выше нас, но не закона нашего народа.

И тут его глаза сверкают, и я понимаю, что он ненавидит Фа всем своим коварным сердцем. Он еще не закончил.

— Я не шаман, но, несомненно, мой непобедимый король, это благоприятный знак. Тир Морга появился в результате жертвоприношения. Не знак ли это того, что Всеотец благословляет этот бой? Конечно, его смерть от твоей руки смоет все сомнения твоего Народа относительно опасности нападения на Глубину. Убей прошлое. – Его губы кривятся, и он бросает взгляд на Вольгу. — Ради Всеотца.

Чтобы убедиться, что стилет действительно попал в цель, он переводит последнюю часть на язык аскоманов. По крайней мере, я так думаю, потому что аскоманы приходят в ярость.

В моих легионах Скарде несколько раз представал перед военным трибуналом. Он избежал каждого из них, не наняв Медного адвоката. Его аргументы для ярлов столь же проницательны и циничны, сколь и эффективны. Он не может предать Фа открыто, не потеряв лица и не поставив под сомнение собственные выводы, поэтому он использовал те самые традиции, которые связывают Народ, и то самое оружие, которое Фа использует для поддержания своего трона: религию.

Черные не считают правильным критиковать своего правителя, если только они не готовы сражаться с ним. Это порождает культ молчания. По кивкам голов я вижу, к своей радости, что не все Черные потерялись во тьме. Скарде говорит от имени многих из них. Вольга наблюдает со стороны со стыдом на лице, страхом за Фа и страхом передо мной.

Фьод – второй, кто обрел мужество. Русоволосый, полубезумный ярл дважды ударяет тяжестью своего молота в землю и ревет, призывая Фа к бою. Затем весь блок консервативных ярлов присоединяется к знаменитому безумцу. Потом Глумнар, Утер и многие другие. Аскоманы только и ждали, чтобы подхватить призыв, ратуя за то, чтобы их король принял дар Всеотца.

Оказавшись в ловушке религии, которой он кормил своих подданных, и военного кодекса, который он использовал, чтобы захватить трон, Фа не остается ничего другого, как согласиться. Аскоманы поют от радости.

— Я принимаю твой ашвар, – хрипит Фа.

Я киваю Севро, и заряд дротика деактивируется. Фа вынимает дротик и ковыряет им в зубах.

— Раз уж я уважил твое право, ты должен уважить мое.

Все молчат. Опасность для бросающего вызов велика. Она возникает, когда претендент выбирает условия поединка. Они всегда отдают предпочтение тому, что сильнее.

— Оружие? – спрашиваю я.

— Почетное.

— Поле?

— Купол.

— Доспехи?

Он улыбается свежевыгрызенными зубами.

— Цельнометаллические.

[1] Атташе – официальное лицо в дипломатическом представительстве, прикрепленное к посольству или другой дипломатической миссии. Слово «атташе» (фр. attaché, буквально – «прикрепленный») означает младшую дипломатическую должность.

Цельнометаллические доспехи

72: Дэрроу. Цельнометаллические доспехи

Ярлы образуют большой круг и расчищают площадку перед высоким столом. Мы с Вольсунгом Фа, находясь в разных мирах, изучаем друг друга, пока его Оранжевые рабы облачают его в военное снаряжение. Шипованный импульсный доспех – самый толстый комплект, который я когда-либо видел. Как только я увидел его вживую, я понял, что моя броня богоубийцы не поможет мне победить в этом сражении. Кассий что-то лепечет мне на ухо, очищая сочленения брони от кишок левиафанов, полупереваренной еды и всякой гадости. Выход из нашей капсулы оказался не таким уж чистым, как обещал морской биолог Калибаров.

— В такой гравитации масса Фа не будет его сильно тормозить. Он будет использовать эту массу, чтобы теснить тебя, особенно под куполом. Его броня такая же толстая, как голова Севро. Он подойдет вплотную, чтобы насадить тебя на шипы. Пробить его броню будет непросто, поэтому не поддавайся искушению парировать без силы своих ударов. Даже не пытайтесь наносить рубящие удары. Только колющие.

— Он знает, – говорит Севро.

— Он сильнее тебя, так что не прижимайся к нему.

— Он знает, – говорит Севро.

— И что бы ты ни делал, не используй свои ботинки.

Я поворачиваюсь и смотрю на него.

— Почему нет? Мои ботинки быстрее.

— Это ловушка. Под каким бы углом ты ни поднялся в небо, всё, что ему нужно сделать, – это разогнаться до тебя, затем ты ударишься о щит, и он будет бить тебя, пока ты не превратишься в пятно. Не поднимайся в воздух. Ты – мастер лезвия. Не акробат. – Он кивает мне, и я киваю в ответ.

Даже при мизерной силе тяжести Европы, чтобы перетащить гигантское оружие Фа с его трона, требуется трое Оранжевых. Клинок почти с меня ростом. Скарде требуются обе руки, чтобы взять его у Оранжевых. Он ждет рядом со своим военачальником, вместе с группой Черных ярлов, которых я не узнаю. Девять из них носят рубиновые амулеты в форме щитов. Горгоны, несомненно. Они приставляют кинжалы к затылку Скарде, и я знаю, что он долго не проживет, поддержав мой вызов. Кассий в восторге от оружия Фа.

— Боевая пила? Боги! Эта пила перекусит твое лезвие, если зацепит хлыст. Намотает тебя на шипы...

Я поворачиваюсь к нему. Кассий замолкает, увидев мой взгляд.

— Помни, что круг – это неограниченная территория. Не позволяй прижать себя. Не взлетай в воздух. – Я киваю. Он хлопает меня по плечу и позволяет Севро оттащить его, чтобы присоединиться к кругу. Оранжевые заканчивают закреплять кирасу Фа и переходят к его ногам и рукам. Он большой. Он будет самым крупным мужчиной, с которым я когда-либо сражался. На целую голову выше Аполлония. Как минимум на сто килограммов тяжелее. Эта боевая пила не похожа ни на одно оружие, с которым я когда-либо сталкивался. Один удачный взмах – и он лишит меня конечности или жизни, несмотря на доспехи. «Богоубийца» создана для дальнего боя, скорости и гибкого использования. Его боевая пила предназначена для того, чтобы ломать вещи.

— Я восхищался тобой в твои юные годы, Король рабов, – обращается ко мне Фа и поднимает свою металлическую руку. — Я тоже знаю, как важно брать больше, чем дала мне природа. – Оранжевые заканчивают подгонку его ног и закрепляют гравиботы – еще одно вооружение, на котором он настоял. — В отличие от тебя, я знаю, что природу не изменить. Сильные всегда будут процветать. Могучие всегда будут побеждать.

Я не отвечаю. Шаманы выходят вперед, чтобы раскрасить наши доспехи в ритуальный ярко-синий цвет поединка ашвар. Они покрывают их краской с помощью жезлов, рисуя руны кровью левиафана.

Я вытаскиваю Плохую девочку, чтобы она дуэлировалась с Пирфоросом в моей свободной руке. Я собираюсь держать Фа на расстоянии, пока не смогу нанести уверенный удар.

— Вот мое предложение, пес, – насмехаюсь я. — Признайся в своих преступлениях. Скажи своим ярлам, кому ты служишь, скажи это своей «дочери», и я отпущу тебя с твоим сердцем.

Он улыбается, лукаво и уверенно в своих доспехах, похожие на замок. Я поднимаю шлем и свожу два клинка вместе.

Лязг. Лязг. Лязг.[1]

— Признайся, – призываю я.

Фа, без сомнения, убил слишком много людей, чтобы их можно было сосчитать. Среди тех, кого он убил, еще больше тех, кто пытался убить его и потерпел неудачу. Но ни один человек не может быть хищником всё время. Даже лучшие из них знают, что наступит день, когда они станут добычей. Я был добычей Атласа в течение многих лет. Я был добычей Аполлония на Венере, и это приводило меня в ужас. Я заставлю Фа испытать то же чувство за то, что он сделал с Сефи. За извращение, которое он совершил с мечтой Рагнара.

— Ты служишь Атласу ау Раа. Признайся.

Лязг. Лязг. Лязг.

— Чтобы убить меня, потребуется нечто большее, чем твоя ложь и иглы.

С львиным рыком его доспехи включаются. Он выхватывает у Скарде свою боевую пилу и отталкивает его. Взяв ее одной рукой, он вращает ее так, словно она не тяжелее трости. Зазубренный край пилы превращается в жидкое пятно вибрирующих зубьев. Он возносит клинок к небесам и ревет:

— Во имя моего сына Рагнара, Всеотец, прими эти пятна!

Аскоманы ревут. Так же поступают и некоторые из Народа.

Мы с Фа наблюдаем, как дрон пролетает между нами и отбрасывает щит. Радужный купол скользит вниз, чтобы встретиться с нексусами в нескольких шагах от земли. Фа хочет, чтобы это не закончилось танцами в небе, и чтобы я не смог сбежать, если поединок пойдет не по моему сценарию. Шаман кричит. Ярлы снаружи бьют по куполу топорами плашмя. Аскоманы бьют древками своих копий. Внутри всё грохочет, и поединок начинается.

Никто из нас не двигается.

Лязг. Лязг. Лязг.

Он делает круг вправо, смерив меня взглядом, а затем подпрыгивает в воздух. Подгоняемый своими гравиботами, он задевает вершину купола и ускоряется вниз, чтобы нанести сокрушительный удар по моей макушке. Только меня там уже нет. Я переместился вперед по траектории его дуги. Он приземляется с оглушительным грохотом и с поразительной скоростью летит прямо на меня.

Я ухожу с пути его удара. Только это не удар. Он хитрый. Он замахивается на меня, разворачиваясь, и наносит размашистый горизонтальный удар. Инстинктивно я полагаюсь на Путь Ивы.

Я блокирую удар обоими клинками, намереваясь отклонить его вверх и нанести ответный удар под ним. Но сила удара настолько велика, что я пошатываюсь. Я контратакую и наношу полдюжины ударов по его доспехам в «летнем выпаде» Пути[2]. Ни один даже близко не пробивает, и это дорого мне обходится. Еще четыре его атаки пробивают мою защиту. Отголоски сотрясают мои кости.

Я знал, что не смогу противостоять его силе, когда увидел размеры его доспехов, но я не знал, что он окажется еще и таким чертовски быстрым. Мне следовало сразиться с ним в тяжелой гравитации. Здесь у него все преимущества, и он это знает. Отбросив меня, он оттесняет меня к краю круга, где купол не оставляет места для отступления. У меня заканчиваются силы. Его последний боковой удар обрушивается на мои лезвия с такой силой, что их отбрасывает назад к шлему. Вслед за ними летит его боевая пила, сохраняя достаточный импульс, чтобы снести мне голову, если я не уступлю. Я не могу – импульсный щит уже давит мне на плечи. Есть только одно место для отступления. Вверх.

Боги, я почти делаю это, но слушаю Кассия. Вместо того чтобы использовать ботинки, я поднимаю пилу вверх, как и намеревался в первый раз, проскальзываю под ней и иду на убийство.

Уже убедившись в бесполезности ударов по доспехам, я бью Пирфоросом в голову, Плохой девочкой – в живот, а затем наношу удар телом. Плохая девочка прокусывает цель, но Пирфорос отскакивает от его шлема. Затем его масса врезается в меня с ошеломляющей силой. Я думал, что это я его бью. Я чувствую укол в левое бедро и кручусь вправо.

Несмотря на качество моей брони, столкновение оказалось достаточно сильным, чтобы я споткнулся об него. Я освобождаюсь, но, черт возьми, было больно. Я отступаю к центру круга. Я выпустил из рук Плохую девочку. Лезвие вонзилось ему в броню на животе. По его смеху я понял, что укус был не настолько глубоким, чтобы пробить доспехи. Черт бы побрал эти доспехи.

Щипок в левом бедре перерастает в пульсирующую боль и нестерпимый зуд. Один из его шипов пробил мою броню достаточно, чтобы пустить кровь, но не задел мышцу. Я удивлен.

Мой взгляд падает на кончики шипов на его броне. Металл-ониксиум. Они тоже отравлены. Этот человек – ходячая смертельная ловушка.

Фа тихонько хихикает, когда яд проникает в мои вены.

— А теперь ты мертв. Всё остальное – театр. Я буду жевать твое мясо медленно.

[1] Ориг. Clang. Clang. Clang.

[2] Ориг. Summer Lash of the Way

Дыхание Камня

73. Дэрроу. Дыхание Камня

Я предполагал, что шипы Фа будут отравлены, поэтому и взял образцы тканей из ран павших Золотых в гроте Раа. Я хотел проверить, совпадает ли яд с тем, что был на шипах в теле Диомеда, когда мы нашли его в капсуле. Так и есть.

Остается надеяться, что кровяная пиявка, которую дала мне Афина, и антитоксины, которые они ввели в аппликатор моего костюма, нейтрализуют яд Фа. Меня уже подташнивает, я немного заторможен, по ноге распространяется жжение, но я еще не парализован.

Аскоманы Фа бьют копьями по куполу. Гром гремит и сотрясается. Фа не дает мне оправиться. С Плохой девочкой, всё еще застрявшей в доспехах, он приближается ко мне и обрушивает на меня шквал нисходящих ударов, каждый из которых достаточно силен, чтобы пронзить насквозь трех человек. Мои руки немеют от ударов. Я сам наношу дюжину ударов, но ни один из них не проникает внутрь. Дважды я пытаюсь схватить Плохую девочку, но он так и оставил ее зарытой в доспехах. Каждый раз, когда он делает выпад в мою сторону, его шипы голодны.

Он наносит еще один горизонтальный удар. Я отступаю, и он делает тот же маневр с вращением, что и раньше. Тот, что оставляет его спину открытой. Ошибка. Я вижу открывшуюся возможность и инстинктивно бросаюсь к нему, готовый перейти в контратаку «зимнего шторма» Пути Ивы и пронзить его копьем, когда он покажет спину.

Но тут я вспоминаю, кто наставник Вольсунга Фа, и отказываюсь от этого маневра. Атлас – из тех, кто притворяется слабым, чтобы заманить нападающего, и я уверен, что Фа делает то же самое. Он ни за что не оставит свою спину открытой для меня дважды.

Конечно же, Фа так и не завершает вращение. Его маневр и грубый стиль меняются, когда он останавливает свое движение и переходит в элегантный маневр лезвия под названием «Лошадиный бич». Его колени опускаются. Он всё еще стоит ко мне спиной, его боевая пила опускается на меня от бедра, как пика, поднимающаяся, чтобы вонзить копье в грудь лошади.

Если бы я продолжил свою первоначальную атаку, она бы прошла ножнами через мои кишки и вырвала внутренности. Он и сейчас почти это делает. Ее зубы прогрызают миллиметр нагрудной брони, прежде чем я смещаю свой вес вправо.

Я хлещу Пирфоросом по его ноге. Он задевает его икроножную броню. Он отдергивает от меня ногу, чтобы либо затащить меня на свою пилу, либо вырвать рукоять из моей хватки. У меня хватка проходчика, а силовая броня не отпускает, поэтому я поворачиваюсь вправо, и пила откусывает кусок из моей кирасы. Я втягиваю лезвие, и оно высекает искры, пытаясь прорезать его ножную броню. Он подносит голодные зубы своей пилы к хлысту. Я отказываюсь от попытки отхватить ему конечность, отвожу хлыст назад, снова поворачиваю и наношу двуручный удар, целясь ему в шею.

Он просто подлетает ко мне и бьет своим массивным шипастым плечом по ребрам. Я отлетаю назад и врезаюсь в стену купола. Только инстинкт спасает меня, и я перекатываюсь влево. Я даже не вижу его, только металлическое пятно, когда он врезается в то место, где я когда-то был.

Я, спотыкаясь, возвращаюсь в центр, броня вмята вдоль левой грудной клетки, левая нагрудная пластина содрана до последнего защитного слоя. По крайней мере одно ребро сломано.

Фа крадется за мной.

— Вижу, Атлас научил тебя большему, чем геноцид и токсикология, – окликаю я.

Он слышит боль в моем голосе, но он явно сбит с толку, почему я до сих пор не замедлился от яда на его шипах.

— Ты будешь не первой веткой «ивы», которую я сломаю. У меня есть твоя мера[1]. Ты не так быстр, как они утверждают. Ты не так силен, как мой самый слабый Киншильд. Утренняя Звезда пала с неба. Не бойся. Сегодня я подарю тебе крылья.

Он знает, как сражаться в стиле Лорна. Я не собирался использовать Путь Ивы, но в панике мы полагаемся на наши самые старые механизмы, а когда на нас несется гигант в шипастой броне, этого достаточно, чтобы заставить паниковать любого человека. Прокол в бедре болит, но только прокол. Поначалу я чувствовал себя немного вялым от яда, но теперь он исчезает и почти не жжет. Пиявка и антитоксин делают свою работу.

Теперь моя очередь делать свою. Я не стану притворяться слабым, чтобы заманить его. Никаких уловок. Никаких ухищрений. Это будет чистое убийство.

Я бросаю взгляд на Кассия. Он, конечно же, формирует руками круг. Так легко забыть уроки, которые мы выучили. Я вдыхаю и выдыхаю, сосредотачиваясь, и чувствую, что в купол проникает легкий ветерок Европы. Спустя мгновение я понимаю, что холодный воздух, должно быть, поднимается из трещины в земле, из полого ядра самого острова. Она находится как раз там, где первый удар Фа пробил мрамор. Камень дышит, как и всегда.

— Путь ведет в Долину. – Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю осознать, что вспомнил их. — Так же, как наше дыхание соединяется с ветром из глубин шахт.

Когда Фа тянется, чтобы выдернуть Плохую девочку из доспехов, как неудобную зубочистку, я вытаскиваю Пирфорос и хватаю лезвие за рукоять. Я ловлю Плохую девочку в воздухе, когда она возвращается ко мне, и принимаю одну из поз, которые я опробовал на тренировках с Кассием – безымянный гибрид стиля Лорна, Кассия и моего собственного. Я приседаю и держу лезвие Траксы как кинжал, а Пирфорос – как копье.

— Атлас – твой хозяин. – Лязг. Лязг. Лязг. — Признайся.

Фа наклоняет голову, забавляясь моей странной формой. Он снова подходит ко мне, уверенно и в высшей степени компетентно. Как и раньше, он подманивает меня взлететь. Он использует свою боевую пилу, чтобы ударить по моей защите, и свое тело в качестве тарана. Я проворнее, но это преимущество в контратаке сглаживается весом его доспехов. Именно для этого и было создано тяжелое снаряжение. Схватки в коридорах кораблей превращаются в мясорубку. Поэтому на этот раз, вместо того чтобы отклоняться назад и парировать удары с помощью Пути или пытаться сравняться с ним в силе, как того требуют мои доспехи и мое эго, я просто принимаю то, что он дает.

Никаких блоков, от которых сводит зубы. Никаких контратак. Никой жажды неба.

Я отклоняюсь и двигаюсь, всегда в сторону. Никогда назад. Всегда под углом, так что я начинаю делать широкий круг вокруг него, заставляя его постоянно поворачивать бедра лицом ко мне, сбивая его заряды, меняя свое вращение. Снова и снова Фа пытается приблизиться. Это сработало против Пути Ивы, который зависит от сохранения центральной оси для движения, как ствол дерева. Но в этой моей новой форме центр перемещается вместе с целью. Я выдыхаю и снова пытаюсь найти движущийся воздух. Путь расстилается передо мной; всё, что мне нужно, – это почувствовать ветер и следовать за ним.

В течение двух минут я отклоняю любое предложение атаковать или приблизиться. Я маневрирую. Я изучаю. Я учусь. Фа – лучший бронированный боец Черных, с которым я когда-либо сталкивался. Это точно. В атаке он полагается на свою силу и массу. Атака настолько ошеломляющая, что ему никогда не требовалось совершенствовать защиту. Только не с его, казалось бы, неуязвимой броней, которая может впитывать удары и держать выпады достаточно долго, чтобы он мог разрубить врагов пополам.

Вряд ли у него когда-либо был бой, который длился бы так долго. Более того, я сомневаюсь, что кто-то выдержал с ним больше минуты. Я едва продержался. Но уже после второй минуты я вижу путь к победе.

Его неустанные атаки неустойчивы. Даже в доспехах он стал медленнее, его решения стали более взвешенными. Он экономит силы. Ждет, когда я совершу ошибку. Пользуясь этим, я ставлю приманку, позволяю ему разорвать мой круг и оттеснить меня к стене купола. Когда он бросается вперед, чтобы раздавить меня о нее, я плыву вправо и бью не по его телу или голове, а по шипу на его левом плече. Шип срезается. Я режу другим клинком и снимаю шип с локтя. Я не жадничаю. Он отстраняет меня ударом назад, и я танцую в стороне.

Лязг. Лязг. Лязг.

— Признайся.

Я заманиваю его обратно в центр, отступая до тех пор, пока он снова не пытается броситься на меня. Я снимаю еще один шип и чувствую, как погружаюсь в мелководье потока. Он ждет, что я снова отступлю. Но я не отступаю. Я принимаю поток и отбиваю еще один шип. Я начинаю двигаться вокруг него всё быстрее и быстрее, как вихрь ветра, мое течение меняет направление всякий раз, когда его равновесие нарушается. Шип за шипом я обнажаю его чудовищную броню. Когда шипы усеивают землю, я снова кричу:

— Признайся!

Он рычит в отчаянии. Для меня этот звук – амброзия. Теперь я вне его, вне этой плоскости, погруженный в глубины боевого потока, подобного которому я никогда не испытывал. Мое тело – не плоть и кости, не сверло-щупальце, а ветер, которому я стремился подражать. Моя воля – чистый поток. Пирфорос и Плохая девочка становятся дождем, переходя из состояния хлыста в состояние лезвия с музыкальной плавностью. Лезвия пробивают доспехи, хлысты дразнят запястья и лодыжки, заставляя Фа сосредоточить всё свое внимание на том, чтобы не допустить захвата конечностей, чтобы я не отрубил их.

Он начинает выгибаться, не решаясь больше атаковать.

Я убираю шлем, понимая, что он мешает мне, чувствуя движение воздуха вокруг меня. Я смеюсь, как мальчишка, но не над Фа. А потому, что чувствую, как в меня врывается вознесение. Оно разбухает во мне. Он не может остановить это. В течение многих лет я использовал искусство Лорна, чтобы сделать себе имя. В какой-то момент я начал думать о нем как о боге, хранителе некой неоспоримой магии. Я считал, что за пределами стиля Пути Ивы нет никакого потенциала. Даже тренируясь с Кассием в тесных стенах его дуэльного зала, я чувствовал, что мы лишь оттачиваем это ремесло.

Нет. Мы оттачивали мои основы, чтобы затем я мог найти свою форму искусства.

И вот где это искусство обретается: там, где мое дыхание встречается с ветром, который создают мои клинки, с ветром, поднимающимся от камня, с ветром Фа, когда он спасается от моих атак.

Мои тревоги приходят и уходят, легко, как выдох.

Это красивое, естественное движение, на которое я наткнулся. Я чувствую себя частью природы и частью своего прошлого, полноценным и опустошенным, неспособным дрогнуть или совершить ошибку, потому что даже когда я ошибаюсь в лезвии – а я это делаю, или в ноге, или в весе, или в намерениях, – я могу влить это в новое движение, как если бы это был первоначальный замысел. Мои ошибки превращаются в новые возможности, каждая из которых сливается воедино, как пьяный танец с Эо на грязном полу в праздник вручения лавров.

Это та же радость, что и в танце. То же безрассудное веселье.

Больше не нужно чрезмерно анализировать противника или собственные движения, мой разум может свободно блуждать и натыкаться на осознание. Всю свою жизнь я придерживался мышления проходчика: быстрое преодоление препятствий принесет лавры моему клану. Но теперь, переломав миллион буров и себя самого, я вижу недостатки этого мышления. Я перестал пробивать себе путь сквозь камень, как голодный коготь, пока не сломаюсь. Теперь я умею обходить препятствия, проникать сквозь щели, как те самые глубинные ветры, на которые ссылается путь, те самые ветры, что наполняли старые туннели вокруг Ликоса.

Я чувствую, как переношусь в воспоминания из своего прошлого. Когда мы были детьми в шахте, то играли в игру под названием «Искушение тьмы». Мы собирались и кричали в бездну старого туннеля, чтобы разбудить то, что там дремало. Затем мы отворачивались, чтобы посмотреть, кто сможет простоять там дольше всех. Кто сможет победить страх, растущий в их собственной груди.

Эо каждый раз побеждала в этой игре.

Некоторые называли ее глупой или тупой на всю голову. Другие ухмылялись и говорили, что она сошла с ума, стоя там со своей странной улыбкой. Я же считал ее храброй и красивой, вокруг нее царила тьма, рыжие волосы заставляли мое сердце биться чаще. Мне потребовалось столько времени, чтобы понять эту улыбку.

Она не боялась, потому что не думала о темноте. Она наслаждалась моментом наедине с глубинным ветром шахт.

С этим осознанием этот ветер стал для меня священным. Он проникает в самые маленькие трещины и самые большие щели. Тьма не может остановить его или изменить его путь. Его нельзя ни сковать, ни удержать в ладони. Это бесконечное движение. Это звуки моего детства и песня Марса, обращенная к моему народу. Это мой путь в Долину, к Эо, отцу, Фичнеру, Танцору, Рагнару, Теодоре, Орион, Александру, Улиссу и к дядьке Нэрролу. Когда я умру, когда бы ни наступил этот день, я услышу вой ветра и пойму, что я дома.

Никакая магическая сила не властна над моим телом, но воспоминания, уроки, полученные из книги Ауры, и тренировки с Кассием соединяются воедино. Я не могу быть проходчиком, прогрызающим себе путь вперед. Я должен течь, как дыхание камня Марса.

Мой взгляд находит уязвимое место в доспехах Фа. Один из его наплечников немного болтается из-за силы его ударов.

Мягко, словно ветер, направляющий воздушного змея, я направляю его боевую пилу вниз и влево. Продолжая удерживать Пирфорос в правой руке, я меняю направление движения с помощью Плохой девочки в левой руке, и наношу три чистых удара, чтобы сбить его правый наплечник. Его плечо обнажается. Я скрещиваю руки, прижимаю его пилу Плохой девочкой, а Пирфоросом отрезаю кусок мяса от верхней части плеча.

Фа кряхтит от боли, я разворачиваюсь справа от него и наношу двойной косой удар в заднюю часть правого колена, от которого он шарахается в сторону. Настроение меняется. Он приходит в себя и смотрит на кровь, текущую из его плеча, а затем на кусок металла, отсутствующий за его правым коленом. Аскоманы и Черные больше не скандируют. Должно быть, они никогда не видели, чтобы их король так истекал кровью в одиночном бою.

Щит гаснет, когда справа от меня что-то мелькает и в круг сражающихся входит фигура. Я не позволяю этому привлечь всё мое внимание и замечаю, как Фа кивает кому-то позади меня. Похоже, в священную схватку вступили двое. Двое незваных гостей. Я не обращаю внимания на того, кто справа. Вместо этого я, разворачиваясь, отбрасываю Пирфорос назад в форме хлыста и бросаю Плохую девочку как копье.

Позади меня стоит один из Черных, которого я подозревал в том, что он Горгона. Он направляет винтовку мне в спину и уже собирается выстрелить, как Пирфорос хлещет его по глазам. Он вскрикивает, и Плохая девочка с размаху бьет его в грудь. Не задумываясь, я превращаю Пирфорос в клинок и бросаю его в сторону другой Горгоны – того, которого я впервые увидел входящим в круг справа от меня. Повернувшись, я наблюдаю, как лезвие, крутанувшись в его сторону, рассекает его пополам чуть выше бедер.

Видя, что я без оружия, Фа с ревом бросается на меня. Я не бросаюсь за своими клинками. Брешь еще не открыта. Вместо этого я жду, пока он замахнется, и уклоняюсь от боевой пилы. Сначала я хотел забрать Пирфорос, но его атаки уводят меня в сторону, и вместо этого я нахожу путь обратно к Плохой девочке. Проходя мимо, я почти случайно выхватываю ее у поверженного мужчины. С ней в руке я медленно разворачиваю Фа и направляюсь к Пирфоросу. Вскоре оба клинка снова оказываются в моих руках, и только тогда я возобновляю атаку.

Я направляю клинок Фа, когда могу, и ухожу в сторону, когда не могу. Мое дыхание ритмично, а ясность, которую я обрел, кажется полубожественной. Кажется, что Фа движется в замедленной съемке. Он больше не машина, которой я не могу противостоять, он – головоломка, которую я с удовольствием разгадываю. Я делаю это кусочек за кусочком, направляя его клинок, ослабляя его броню во многих местах, чтобы вернуться, когда представится возможность.

В перерывах между вспышками металла, праздные мысли приходят и уходят.

Кассий будет сердиться, что я хоть немного воспользовался своими ботинками.

Почему в круге были люди? Неужели купол опустился?

Должен ли я убить Фа здесь? Стоит ли затягивать с этим?

Затем меня ударяют в спину, и реальность обрушивается на меня.

Ясность разбивается вдребезги. Звук прорывается внутрь. Я падаю на колено и чувствую, как горит моя кожа. Многие из Народа скандируют мое имя. Купол опущен. В круге лежат два тела с рубиновыми амулетами. Горгоны, ближайшее окружение Фа, старые друзья короля. Получив передышку от моих атак, Фа, спотыкаясь, подходит к одному из мертвецов и падает на колено.

— Дэрроу! – Я следую за криком. Это Кассий. Он смотрит на меня так, будто я горю или что-то в этом роде. Я проверяю свои руки. Костюм говорит мне, что выстрел, который я получил в спину, не смертелен. — Хватит играть со своей едой. Убей его!

Мне казалось, что я именно это и делаю.

Фа встает с колен возле одного из тел, лающий, как раненый зверь. Он бросается ко мне. Должно быть, этот Горгона был ему очень дорог.

Я сбиваю его с толку, продолжая кружить вокруг него. Сейчас я несколько десятков раз бью по его глазным щитам и Плохой девочкой, и Пирфоросом. Он пытается запутать их в своей пиле, так что я просто переключаю Пирфорос на самый длинный параметр копья и тыкаю в слабые места в его броне, одновременно нанося ему несколько ударов по шлему с помощью Плохой девочки. Почти смешно, насколько он сейчас не в себе. Когда дикий выпад перенапрягает и открывает фланг, где я немного поработал над броней, я закрываюсь и всаживаю лезвие Траксы в нижнюю часть его вытянутой левой руки. Броня поддается, лезвие проходит внутрь и выходит с другой стороны, окрашиваясь кровью. Я отдергиваю его, вижу, как он пытается схватиться за меня, поэтому отплываю вправо и отступаю, вдыхая свежий воздух. Состояние потока исчезло, но я всё еще брожу по мелководью. Я стучу клинками друг о друга.

Лязг. Лязг. Лязг.

— Признайся! – кричит дюжина людей.

Это первый раз, когда они отвечают на призыв.

Присутствие Севро и Кассия позволяет мне сосредоточиться. Я знаю, что они меня прикроют, но теперь дело не только в поединке. Есть и другие факторы, действующие за пределами круга. Фа уже совсем выдохся. Я снова набрасываюсь на него, кружа, как прежде, нанося кончиками хлыстов удары только по прорезям для глаз в его шлеме, пока они не становятся настолько пробитыми, что он не может в них видеть. Пока я это делаю, я оглядываюсь по сторонам. Аскоманы притихли, но многие из Народа кричат и ликуют. Те Горгоны, что не бросились в бой, почти окружены Скарде и его дружественными ярлами. Они выглядят нервными. Я начинаю понимать, почему. Ни у кого из наблюдателей не возникает сомнений: я могу убить Фа по своему желанию.

Я не могу, не по своей воле. Не совсем так. Я не поддамся искушению гордыни. Даже раненый он опасен и ждет своего шанса. Но мы оба знаем, что рано или поздно я его убью.

Поэтому я отступаю и снова ударяю своим клинками, чтобы дать ему время подумать.

Лязг. Лязг. Лязг. На этот раз к моим клинкам присоединяются еще чьи-то клинки. Клинки Народа.

Зловещий. Звук приговора.

— Признайся!

Фа больше не может видеть из своего шлема. Ему ничего не остается, как снять его. Открывается раскрасневшееся лицо, мокрое от пота и слез. Он выдыхает пар в прохладный воздух и опирается на свою боевую пилу. В его глазах выражение абсолютного страха. Такой страх можно познать только в том случае, если рядом с тобой когда-нибудь был человек, который хочет убить тебя больше, чем хочет что-либо другое во всех мирах, человек безжалостный и не знающий жалости, человек, которого ты уже не можешь остановить, потому что слишком измотан.

— Атлас ау Раа – твой хозяин. Признайся! – Я хлещу его по лицу, оставляя кровавую рану. — Расскажи им, как он захватил Создателя пыли. Как он дал тебе ключи от Илиона. Как он помог тебе овладеть аскоманами. Превратил тебя из их охотника в их короля. Признайся.

Кто-то выкрикивает перевод на языке аскоманов. Аскоманам слишком хорошо знакомо имя Атласа ау Раа. Они в абсолютной тишине смотрят на Фа.

Скарде и другие бьют своими топорами. Лязг. Лязг. Лязг.

Я жду, когда Фа заговорит.

Круг ждет вместе со мной. Ветер завывает вокруг акрополя. Он доносит смех с других островов. Запах жареного мяса, железный привкус убитого левиафана, насыщенный аромат горящего дерева и вздохи моря.

— Пристрелите его, – шепчет Фа. Он оглядывает своих телохранителей-аскоманов. Те, у кого опущены шлемы, с ужасом смотрят на страдания Фа. — Пристрелите его сейчас же.

Прежде чем они успевают повиноваться, шаман аскоманов с изумрудами во лбу выкрикивает что-то непонятное. Еще больше шаманов входят в боевой круг и заслоняют меня от телохранителей своими телами, как щитами. Никто из телохранителей-аскоманов не двигается. Ужас на их лицах сменяется стыдом. Стыд за то, что Фа попросил их сделать, и растерянность. Он так и не ответил на мои обвинения. Его шаманы кричат на него на своем инопланетном языке.

Лязг. Лязг. Лязг.

Разъяренный, Фа поворачивается к богато одетым Горгонам. Их осталось всего четверо. Двое лежат мертвыми в кругу, куда делись остальные?

— Братья. Убейте Золотого.

Только один из четверых достаточно глуп, чтобы попытаться. Он поднимает импульсную перчатку, но Скарде перебрасывает топор через край, разрубая ему голову надвое. Остальные чувствуют, что консервативные ярлы ждут, чтобы убить их, если они посмеют вмешаться.

— Ты благословлен Всеотцом. Убей его сам, Великий Фа, – призывает Скарде.

Фа просто ждет, хватая ртом воздух, улыбаясь мне. С вершины акрополя доносится крик. Я слышу звон металла о металл и звук умирающих людей. Раздается вой. Севро. Он ускользнул во время боя, чтобы поискать снайперов и тому подобное. Но не Кассий. Он следит за кругом на предмет угроз.

Улыбка Фа исчезает под вой Севро.

— Фергарас... нет... – Он отрывает взгляд от вершины акрополя и смотрит на ярлов Народа. — Клятвопреступники! Овцы! До меня вы были его рабами! – Он призывает аскоманов напасть на меня. — До меня вы были червями! Полтысячелетия хлюпали под сапогами Раа. Я отдал вам их богатства! Их мирские удовольствия! Если бы не я, вы были бы такими, какими я вас нашел. Личинки, роющие туннели в мертвом камне.

— Камень тоже дышит, – говорю я ему.

Он смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Признайся! – призывает Скарде. На зов откликаются другие.

Лирия наблюдает за ними из-за спины Вольги, но эта крупная женщина смотрит только на Фа. Она пристально смотрит на него до тех пор, пока его панический взгляд не устремляется на нее. Когда их взгляды встречаются, Вольга отворачивается, уводя Лирию прочь. Краем глаза я вижу, как Кассий уходит за ними.

Видя, как Вольга поворачивается к нему спиной, Фа впадает в ярость. Он кричит что-то первобытное в небо, а затем содрогается от почти трагической ярости.

Я слишком поздно осознаю: должно быть, доспехи только что вкололи ему стимуляторы. Когда он решает двинуться с места, то делает это быстро, как змея. Он вскидывает свою пилу, но бросается от меня вслед за Вольгой. Выстрел Севро с вершины акрополя врезается ему в спину. Он спотыкается, но только набирает скорость. Лирия шагает впереди Вольги. Ярлы вокруг них шарахаются от надвигающегося гиганта и его вращающегося клинка. Затем Кассий бьет Фа во фланг. Фа видит его приближение в последний момент и отбивает лезвие в сторону. Они падают. Пила вылетает из рук Фа и падает среди нескольких ярлов Скарде. Она разгрызает их на части. Лирия бросается к пиле, когда она с грохотом падает среди разбросанных тел, и пытается поднять ее, чтобы ударить по поверженному военачальнику.

Она слишком тяжелая.

Один из ярлов отпихивает ее, а затем теряет голову под снайперским огнем Севро. Три оставшиеся Горгоны выхватывают лезвия и мерцают, когда активируются их импульсные щиты. Втроем они бросаются к Фа, чтобы помочь подняться с земли и отразить нападающих. Еще больше сторонников Фа бросаются на Скарде. Его защищают консервативные ярлы и уводят прочь.

Этот бедлам – мой старый друг.

Лирию вот-вот затопчут между двумя группами, когда Вольга подлетает к ней, подхватывает ее и подпрыгивает в воздух, в скулящих гравиботах. Я даже не видел, как она их надела. Я чувствую, как Кассий облегченно вздыхает, когда Лирию уносят с поля боя.

Трюфельный поросенок справился. Я упрекаю себя за то, что сомневался в ней.

Отвоевав наконец свою боевую пилу, Фа встает на ноги посреди резни, которую устроили вокруг него три Горгоны. И какой резни! Эта троица – славные мясники, бесстрашные и обагренные кровью, которые переубедили даже самых храбрых ярлов покушаться на жизнь Фа. С ревом они бросают вызов любому и каждому, кто выйдет вперед и умрет на их запятнанных клинках. Я смотрю в глаза старому военачальнику, и он понимает, что, как бы ни были благословлены «богами битвы» его телохранители, они не смогут противостоять мне, если я нападу. Не сегодня.

Я не нападаю. Вместо этого я улыбаюсь и бью клинками друг о друга.

Лязг. Лязг. Лязг.

— Признайся, – насмехаюсь я.

Вместо этого Фа убегает.

Гравиботы Фа воют, и он взмывает в небо, направляясь на юг, к Пандоре. Трое выживших Горгон следуют за ним. Остальные приверженцы Фа не надели свои гравиботы на пир. Брошенные своим королем, они подвергаются нападению Скарде и других ярлов. Некоторые благородно сопротивляются. Некоторые молят о пощаде только для того, чтобы быть изрубленными на части. Другие убегают в сад, где их преследуют и убивают среди деревьев.

Я не могу остановить это кровопролитие, поэтому и не пытаюсь.

Аскоманы наблюдают, как Фа уменьшается в небе. Они еще не оправились от оцепенения. Многие упали на колени. Они верили, что их Фа – мессия. Непобедимый. И всё же он бежал от моего клинка, от моих обвинений. Он бежал, потому что боялся умереть. Их религия рушится у них на глазах.

Я направляюсь к ним, поднимаю Пирфорос, бью себя в грудь и вызывающе вою.

— Вы видели, как ваш король истекает кровью. Вы видели, как он бежал. Придите, станьте свидетелями его исповеди.

Пока шаман переводит, я чувствую руку на своей пояснице и понимаю, что это Кассий.

— Ты использовал свои ботинки.

— Прости.

— Нет. Это было... Что это было?

Скарде, спотыкаясь, поднимается на ноги, сжимая окровавленную левую руку. Он указывает на Фа и кричит мне:

— Тир Морга! Если он доберется до Пандоры, то взорвет весь этот остров ядерной бомбой!

— Кассий, призови Раа и Сов. – Я вижу лежащую на земле перчатку Искателя Сердца, подхватываю ее и бросаю Кассию, чтобы он нес ее. Севро воет, пролетая над головой и уже преследуя Фа. Мы с Кассием взлетаем и пристраиваемся к нему с флангов.

[1] Ориг. measure – измерение, оценка

Охота

74. Дэрроу. Охота

— Взяли двух Горгон на вершине акрополя. Но знаешь, если Диомед оставил нас на произвол судьбы, значит, мы реально в полном дерьме, – говорит Севро. — Ты ведь это знаешь, да?

Я не отвечаю. Нет смысла. Моя жажда крови разгорается, и чему быть, того не миновать.

Ветер свистит сквозь трещину в шлеме, пока мы летим по следу Фа. До того, как я отправился в путь, он был просто пятнышком в небе. Когда он пролетает над комплексом голубых куполов на краю острова, он становится размером с монету. Наши ботинки быстрее, но я не уверен, что мы догоним его раньше, чем он достигнет Пандоры. Всё в порядке. Если Диомед сыграет свою роль, нам не придется этого делать.

Если.

Пандора низко висит над морем всего в нескольких кликах от островов. Это единственный военный корабль в пределах кордона[1] безопасности. Если он приземлится и укроется в этой крепости, потребуется целая армия, чтобы вытащить его оттуда. Он уничтожит свидетелей нашей битвы. Я проиграю, и все люди в Глубине погибнут.

Если.

Черные мысли проносятся в голове. Глупо ли я поступил, доверившись Диомеду? Афине? Неужели подводные лодки не были так незаметны, как обещал Калибар? Неужели их всё-таки заметили? Неужели мои союзники погибли на дне моря?

Я смеюсь над своим закрутившимся в спираль мозгом.

— Босс, мы прекращаем преследование? – спрашивает Севро.

В ответ я ускоряюсь, обгоняя его, чтобы занять позицию. Мгновение спустя на темном рельефе зеленого корпуса Пандоры мелькает луч света. Севро, Кассий и я расходимся в разные стороны, когда лучевик, предназначенный для нас, рассекает мрак.

— Босс? – спрашивает Севро, когда мы снова собираемся вместе.

Чуть больше километра отделяет Фа от надвигающегося подкрепления. Воздух уже наполняется тороидами перегретой плазмы. Рельсовые пули несутся в нашу с Севро сторону, оставляя за собой синеватые следы инверсии. Мы прорываемся сквозь наступающий огонь, но обстрел длится недолго.

Диомед прибыл, как и обещал, и Афина тоже.

С расстояния их прибытие – мирное зрелище, автором которого могла бы стать сама природа. Из воды вылетают капсулы, выпущенные с глубоководных подводных лодок. Незамеченные, они распускаются, рассеивая свой груз. Сотни крошечных, похожих на пыльцу зерен вылетают наружу. Лишь когда они объединяются и устремляются навстречу к подкреплениям Фа, появляется намек на угрозу, которую они несут.

Раздаются раскаты рукотворного грома, когда Диомед, три дюжины Золотых нобилей Европы и несколько сотен Черных Сов в меха-костюмах и силовой броне обрушиваются на подкрепление Фа снизу.

Хаос наступает мгновенно. Закручивается воздушный бой, чтобы преградить путь Фа к Пандоре. Фа всё еще намерен прорваться сквозь него. Но тут Диомед и четверо Золотых отрываются от воздушного боя и мчатся прямо на Фа. Заметив их приближение, Фа бросает свой путь к кораблю и сворачивает к ближайшему острову, чтобы укрыться среди пирующих там племен. Чтобы выиграть время, он оставляет позади трех Горгон, которые сопровождали его во время бегства с дуэли.

Диомед и его четверо Золотых сражаются с Горгонами.

Севро, Кассий и я следуем за Фа.

Мы нажимаем на наши гравиботы изо всех сил, и к тому времени, как Фа пересекает морскую дамбу острова, сближаемся до двадцати метров. Мы пролитаем достаточно низко, чтобы видеть выражение растерянности на лицах двух аскоманов, которые мочились у края стены, глядя на зарождающуюся перестрелку вдалеке. Они едва не опрокидываются, когда мы проносимся мимо.

Библиотеки и святилища расплываются внизу. Фа снижает высоту, пробираясь через здания из черного камня, пытаясь встряхнуть нас, и направляется к плато, пылающему огнями и уставленному рядами длинных столов. Пиршество здесь в самом разгаре, и шум стоит неимоверный. Костры пылают и потрескивают. Рабы подносят огромные тарелки с мясом и флаконы с напитками своим жестоким хозяевам. Аскоманы ужинают под тотемами своего племени и подплемени, многие сидят за длинными столами, другие расположились в парке под огромной статуей Геры.

Я налетаю на Фа как раз в тот момент, когда он подлетает к пиршеству. Мы падаем на стол. Дерево разлетается на щепки. Вино проливается. Мясо разлетается вокруг нас, пока мы колотим друг друга. Его локоть врезается мне в голову, и я теряю хватку. Он, спотыкаясь, отчаянно пытается освободиться от меня. Я встаю на ноги. Татуированные лица смотрят на нас. Куда бы я ни повернулся – черные волосы, сверкающие драгоценные камни, оскаленные рты. Фа, спотыкаясь, выбирается из-под обломков и ревет:

— Ассасины! Ассасины! Защищайте своего короля!

Аскоманы разинули рты. Двое из наименее пьяных разворачивают свои длинные тела, хватают копья и идут на меня. Но они неустойчивы, неподготовлены, а я – Дыхание Камня. Я протекаю сквозь них, а не вгрызаюсь в них. Я поворачиваю копье, толчком вверх с помощью Пирфороса и потрошу храбрецов с помощью Плохой девочки, когда прохожу мимо. От второго я уклоняюсь и обезоруживаю, чтобы отдать Севро или Кассию. Еще трое пытаются помешать моему продвижению. Я пробираюсь сквозь них, не замедляя хода, чтобы убить. Мои друзья следуют за мной позади, прикрывая мне спину.

Фа перескакивает в другую часть пиршества. Я следую за ним и приземляюсь на стол с такой силой, что дерево раскалывается. Аскоманы отступают от меня. Я врезаюсь в Фа и отправляю его, спотыкаясь, в костер. Горящие поленья разлетаются во все стороны.

— Признайся! – рычу я. — Ты – питомец Золотых! Ты – рука Атласа ау Раа!

Фа расталкивает людей на моем пути, чтобы использовать их в качестве живого щита, надеясь запутать мои клинки в их телах. Это почти срабатывает. Когда Пирфорос зарывается в грудь одного из них, я получаю мощный удар его боевой пилы в левое плечо, который отбрасывает меня в сторону, к столу и куче тел. Фа со всей силы нажимает на рычаг, пытаясь пробить мою броню своей пилой. Пила прогрызает путь через аскоманов, через мою броню и впивается в плоть моего левого трицепса, прежде чем я проскальзываю под ним и отбиваю его.

Мы прорываемся сквозь огромные вертели мяса и пьяных храбрецов, как львы, сражающиеся среди испуганных быков. Фа знает, что ему не победить, даже подпитавшись стимуляторами, поэтому он толкает на мой путь гигантского аскомана, разражается триумфальным смехом и взмывает в небо.

Аскоман ростом с Фа, уродливый, с мускулами и шрамами. Распущенная грива черных волос спадает ему на спину. Он, как и все остальные, не имеет доспехов, но несет страшное копье и щит с массивным змеиным черепом наперевес.

Аскоманы скандируют имя воина.

— Ур! Ур!

Взгляд Ура устремлен на изогнутую форму Пирфороса. На синюю краску и кровавые разводы, запекшиеся на моих доспехах.

— Ашвар? – спрашивает он с сильным акцентом.

Я киваю. Он смотрит вслед Фа, фыркает и садится обратно за стол, где отбрасывает в сторону лишенную тела конечность и возвращается к выпивке. Я взмываю в воздух и оставляю за собой второй остров.

Ярлы и другие зрители с гравботами теперь следуют за нами, чтобы наблюдать. Это зрелище – наша охота. Они прокладывают по небу шлейф смеха и тостов. Прибывают и аскоманы, не менее заинтересованные в великом кровавом спорте. На военных баржах, гравскифах и воздушных санях они перебрасываются грубыми шутками.

Я настигаю Фа как раз в тот момент, когда он достигает следующего острова архипелага. Остров Артемиды больше острова Геры и имеет форму полумесяца с высокими отвесными стенами и внутренним помещением, в котором возвышается статуя богини Артемиды. Статуя стоит по бокам от лесных чучел высотой в полкилометра. Привлеченные борьбой вокруг Пандоры, храбрецы покинули свои столы и собрались на краю утесов острова. Фа приземляется среди них, и у него есть всего несколько мгновений, чтобы подстрекнуть их напасть на меня, прежде чем мы с Севро отправляем его в бегство в сердце острова. Мы настигаем его на пиру у ног Артемиды.

Знакомые штандарты развеваются там над длинными столами – штандарты Народа. Храбрецы разбегаются, когда я преследую Фа в их освещенных кострами пиршественных площадках. Их лунно-бледные лица смешались в море пятнистых бород и разинутых ртов. Я преследую Фа сквозь их ряды.

Я здесь не чужой. Десять лет я возглавлял эти племена и этих людей. На Луне, Земле, Марсе и Меркурии. Десять лет они пробирались со мной через руины городов Золотых. Под дождем и снегом, в грязи и жаре пустыни, в шахтных туннелях мы вместе шли к победе. Они не ошиблись во мне, теперь, когда я бьюсь с Фа от одного конца их пиршества до другого, гоня его перед собой, как вьючное животное. Он спотыкается. Он взывает о помощи. Никто не приходит. Они видят краску ашвара на наших доспехах. Они видят изгиб моего клинка. Пришел Тир Морга, и Народу, похоже, стыдно, что я застал их здесь в таком виде.

На этот раз я отпускаю Фа, когда он понимает, что здесь, под защитой Народа, ему не укрыться. Он снова взымает в воздух и ошибочно принимает зрителей, следящих за моей охотой, за союзников в своей борьбе. Он летит к ним, но они прогоняют его и кричат: «Ашвар!». Севро и Кассий убивают тех немногих, кто пытается вмешаться, но большинство пришли просто понаблюдать за охотой.

В отчаянии Фа направляется к следующему острову в цепи архипелагов. Храбрецы на земле смотрят на меня с благоговением и недоумением. Я запрокидываю голову и снова вою. Усиленный динамиками в моих доспехах, к которым присоединяются динамики Севро и Кассия, вой разносится над пиршеством и подхватывается многими зрителями в небе. Я следую за Фа и не даю ему передышки.

К тому времени как он добирается до следующего острова, я оказываюсь в его тени. Он крадет импульсную перчатку и стреляет, но безрезультатно. Я преследую его на протяжении всего пиршества. Его смерть уже предрешена. Всё, что он может сделать, – это оттянуть ее.

Я преследую его от острова к острову, над каменными цитаделями и изящными святилищами, освещенными луной, через темные горные рощи и освещенные кострами плато, где на вечернем ветерке развеваются штандарты племен Народа, охотясь за ним, насмехаясь над ним, уничтожая миф о военачальнике, пока он не превратится в отвратительный хромающий гротеск, чтобы все могли увидеть трусливое сердце человека, который убил королеву Сефи, только для того, чтобы назвать себя королем.

[1] Кордон – пост охраны, караула, пограничный или заградительный отряд; местопребывание такого отряда, поста.

По законам Льда

76. Дэрроу. По законам Льда

Толпа, собирающаяся вслед за моей охотой, растет от острова к острову. Теперь за нами следуют тысячи. Я всё дальше и дальше гоню Фа по архипелагам, пока мы не достигаем острова Аида, скалистого места, где устраивается пир для храбрецов, наиболее удаленных от благосклонности Фа. Я преследую его через рощи диких фиговых деревьев, которые ветер гнет вглубь острова. Слева и справа от меня Севро и Кассий ломают сучья, отягощенные набухшими плодами. Мякоть и щепки измазывают наши доспехи, пока роща не уступает место сланцевым скалам, покрытым оранжевым мхом. Фа пробирается сквозь них и выходит на мыс, где из горячих колодцев вырывается пар. Он садится на землю у истока одного из источников. Бежать больше некуда. Впереди – только море.

Он смотрит на него, пока Севро и Кассий устраиваются на камне позади меня. Изодранные доспехи Фа поднимаются и опускаются в такт его дыханию. Кровь сочится из многочисленных проколов и порезов. Она пачкает синюю краску, которой шаман покрыл доспехи, и стекает в лужу вокруг его сапог. Его боевая пила стала слишком тяжелой, чтобы ее поднять.

— Я вызвал Диомеда. Он оставляет битву Афине. Он уже в пути, – говорит Кассий.

Лязг. Лязг. Лязг.

Фа вздрагивает от этого звука, словно забыв о моем присутствии. Медленно, он поворачивается. Дух покинул обреченного человека.

— Что тебе от меня нужно? – спрашивает он. Его голос дрожит. — Почему ты просто не оставишь меня в покое? Чего ты хочешь?

Наши зрители еще не догнали нас, но ветер разносит их требования.

Лязг. Лязг. Лязг.

— У меня есть гелий. Оружие. Корабли. – Его голос снова искажается. Из его металлического горла сыплются искры. Он что-то нащупывает своими острыми пальцами и отбрасывает. — Сотни тысяч Низших Цветов, Дэрроу! – Его голос больше не звучит таким же баритоном, как у Рагнара. Он стал мягче, разумнее и испуганнее. — Миллион невинных на кораблях аскоманов. На Подвязке – еще больше! Я освобожу их. Я верну тебе Народ, твою драгоценную машину для убийства. Забирай их. Скатертью дорожка. Я покину Европу. – Он ждет, что я отвечу. Я не отвечаю. — Скажи мне, чего ты хочешь!

И снова ветер предъявляет свои требования.

Лязг. Лязг. Лязг.

Его глаза ползут вверх. Я поворачиваюсь и вижу, как на скалах собираются храбрецы острова. Смех разносится по ветру, когда прибывает толпа в воздухе, стуча топорами по ботинкам или их лодкам. Сотни. Тысячи.

— Замечена Вольга. И Лирия. На три часа, – говорит Кассий. — Диомед в тридцати секундах. – Вольга огибает гигантскую скалу с маленькой безумной Алой на спине. Когда они садятся, я оглядываюсь на Фа.

Лязг. Лязг. Лязг.

— После этого ты позволишь мне уйти? – спрашивает он.

Теперь я вижу его ясно. Под горой человека скрывается продажный, дрожащий дух. Маленький жадный человечек. Или я предпочитаю видеть его маленьким, чтобы унять ужас от осознания того, что у врага есть слуги с такой убежденностью, какой требует его миссия? Я сомневаюсь, что это его вина, что Атлас сделал Фа своим орудием. Фа, как и большинство из нас, пошел на поводу у мира. Родись он на одно поколение позже, кто знает, на чьей стороне он был бы.

Диомед причаливает к воде. Он колеблется, когда видит публику, которую я собрал позади себя, но садится рядом с Кассием, чтобы наблюдать.

— Ответь мне, Дэрроу! Если я признаюсь, ты позволишь мне уйти? – спрашивает Фа.

— Я даю тебе слово. Признайся в своих преступлениях, и я не убью тебя.

Черные наблюдают за происходящим в тишине, которая становится еще более глубокой, когда прибывают несколько сотен аскоманов. Ветер свистит, обдувая их странные доспехи. Море вздыхает. Фа опускает взгляд на кровь у своих ног. Она уже начала привлекать крабов из приливных бассейнов на мысе.

— Хорошо. Ладно. Атлас – мой хозяин, – говорит он. — Ты удовлетворен?

Лязг. Лязг. Лязг. От Народа сверху.

— Заткнитесь! – Он кричит, как человек, которого донимают осы. — Я... урожденный Вагнар Хефга из Шпилей Валькирий. Как я и утверждал. В конюшнях рода Гриммусов. Я был рыцарем-рабом и был вознагражден. Я наслаждался жизнью гладиатора и всеми сопутствующими трофеями. Но у этого была своя цена и срок годности. Я умер. Затем я начал свою вторую службу. Я служил в когортах нигилистов под началом величайшего ума своего поколения, Атласа ау Раа. Человек, знающий свой долг, как никто из вас. Меня изгнали вместе с ним, чтобы истребить паразитов аскоманов. Годами мы пытались сделать это. После падения Луны Атлас вознес меня среди аскоманов, чтобы объединить их и использовать против Доминиона и Восстания. Чтобы напомнить предателям, что за пределами Сообщества лежит только бездна, только хаос.

— И дать Окраине спасителя из Центра, – говорю я.

— Да, – говорит он. — Аталантию. Мое правление должно было продлиться три года, а затем Аталантия должна была отплыть, чтобы навести порядок в этих сферах. Без порядка воцаряется хаос. Убей меня. И узнаешь. – Он усмехается, глядя на Народ и аскоманов. — Они сожрут друг друга, если ты не предъявишь права на трон, Тир Морга. Если только, ты не докажешь, что я прав – ты пришел, чтобы вернуть свой топор. Давай, Золотой. Они были созданы для того, чтобы их использовали. Уроборос. Если не кормить их врагами, они будут змеей, поедающей собственный хвост.

Он усмехается и сплевывает кровь.

— Где Атлас? – спрашиваю я.

Он хмыкает.

— Ты просил меня признаться. Не выдавать моего брата.

— Атлас считает тебя в лучшем случае верным псом. Где он?

— Ты не знаешь его. Вот почему ты не можешь с ним бороться.

— Где он?

— Но он знает тебя. Он знает всех вас.

— Где он!? – кричу я.

Он не отвечает. Его взгляд меняется, словно он понимает, что теперь, каким бы ни было его видение будущего, оно больше недостижимо. Он прощается с ним с тяжелым вздохом и легкой улыбкой. Он отпускает свою боевую пилу. Она со звоном ударяется о землю.

— Где Атлас? – спрашивает он и похлопывает себя по груди в области сердца. — Здесь. Там. – Он кивает мне, затем зрителям. — Во всех наших сердцах. Он может быть смертным, но его работа – нет. Мои братья Горгоны, которых ты убил, были патриотами, Дэрроу. Их жертва будет жить в трудах нашего брата, нашего учителя, нашего Всеотца. Только перед ним я преклоняю колени. – Он закрывает глаза и опускается на колени. Со мной он больше не разговаривает. — Без тьмы не может быть света. Прости меня, брат, за то, что перед концом я искал для себя немного большего.

Он расстегивает свои доспехи. Его огромное тело изрезано и потемнело от крови. Доспехи с лязгом падают на землю по частям. По улыбке на его лице я понимаю, что он посеял яд в своих истинах.

— Это ты убил Раа в их семейном чертоге? – спрашивает Диомед. — Дети, это был ты?

Кассий останавливает Диомеда, положив руку ему на грудь. Мы договорились заранее: право на убийство Фа у Народа.

Фа всё равно не отвечает.

Диомед уступает, и Кассий бросает мне перчатку Искателя Сердца, которую он принес с острова Зевса. Она тяжелая, с острыми пальцами. Я иду к Фа и вижу парящего над нами Скарде, окруженного ярлами. Несомненно, уже распространяется недовольство моим грядущим правлением. «Ты видел, как он использовал моего мальчика, моего Сигурда», скажет он. «Ты видел, как он позволил ему умереть».

— Он хочет трон. Я же говорил вам! – взывает Фа. — Разве я убил твоего сына, Дэрроу? Скарде, разве не ты должен нанести удар? Отомстить за Сигурда?

Рука одного из Народа, убившая короля или королеву, получает корону. Так часто поступают Черные.

Если я заберу жизнь Фа, я стану королем. Если Скарде заберет ее, то он. И то, и другое – проблема.

Скарде не станет перечить мне. Не сегодня. Никто не станет. Если я убью Фа, Черные будут ликовать. Они преклонят колени. Они будут приветствовать меня как короля. Они последуют за мной на Марс и будут моим топором. Но их действия говорят о тех мыслях, которые они не озвучивают. Некоторые из них уже плывут, чтобы присоединиться к орбите сильнейших, которые не являются мной.

В этом и заключается проблема. Культ Черных – это культ молчания, который следует за силой. Это молчание называется честью, но на самом деле это страх. Семена недовольства, посеянные здесь, прорастут и принесут еще больше разрушений. Черные снова взбунтуются или, когда я умру, начнут цикл заново. Я не могу решить их судьбу, ни сев на трон сам, ни посадив марионетку. Но если я оставлю трон пустым, они будут уничтожать друг друга в своем стремлении занять его.

Ничего не изменится. Поэтому я постараюсь убедить их переступить тонкую грань между хаосом и тиранией: тот хрупкий эксперимент, который мы называем демократией. Но не сейчас. Сначала Фа должен умереть. А потом я должен дать шанс своему кандидату.

— Я не собираюсь тебя убивать, – говорю я Фа. — Это зависит от нее. – Я смотрю на Вольгу и жестом приглашаю ее присоединиться ко мне. Ярлы Народа ревут в знак протеста, особенно Скарде. Я поднимаю свой клинок, призывая их к тишине, и произношу. — Слуга Рыцаря Страха не может быть королем Народа, не так ли? – Они замолкают. Они видят, что я делаю. Если Фа на самом деле не их король, я заявляю, что его убийство не послужит коронацией для их нового монарха.

— Нет. Не может, – лукаво говорит Скарде, жертвуя сегодняшним днем ради завтрашней победы.

— Тогда этот человек – не король! Он просто человек! Всего лишь отец! В Народе знают, что позор отца – позор его семьи. Так что, по законам Льда, пусть кровь судит кровь, – говорю я.

Ярлы не возражают[1].

Я бросаю перчатку Вольге, когда она приближается. Лирия следует за ней. Вольга ниже меня ростом и стесняется встретиться со мной взглядом. В конце концов она встречает его, и стыд на ее лице затмевает только ее гнев на Фа. Она натягивает перчатку и поворачивается лицом к Фа. Я беру Лирию за плечо и отвожу ее в сторону.

Всё спокойствие и злость, которые оставались у Фа, улетучиваются из него, когда он смотрит на Вольгу.

— Если не ради Народа... зачем ты это сделал? – спрашивает она его.

— Ради брата и моего заслуженного покоя, – отвечает он.

— Но Путь...

Кажется, он немного съеживается.

— Этот фарс не мог длиться вечно. Я думал... если бы ты была такой же, как я, ты бы не смогла меня ненавидеть. Ты могла бы понять меня. Ты могла бы полюбить... – Он вздрагивает, когда она вонзает перчатку в его грудь до запястья и делает поворот. Их лица сближаются. Впервые я вижу его черты в ней, ее – в нем, и Рагнара – в обоих. Затем Вольга вырывает сердце Фа и держит перед его глазами.

— Недостойный.

Она бросает его через плечо, и вскоре после этого он опускается на землю на радость крабам. Воцаряется тишина, лишь вдалеке слышны звуки утихающей битвы под Пандорой. Никто из Черных не ликует, ведь впервые за долгие годы у них нет правителя. Видя, что наступает хаос и уже формируются фракции, аскоманы в последний раз смотрят на труп человека, которого они считали благословенным богом, и ускользают в темноту.

Я подаю знак Севро.

Он подбегает со снятым шлемом, превращаясь в самого страшного городского глашатая, какого только видели миры.

— Привет. Прошу прощения! – Он наступает на труп Фа. — Так-то лучше. Теперь вы меня слышите? Хорошо. Здорово вернуться. Здесь много любимых лиц. Мы пережили много хороших моментов. А теперь несколько плохих. Давайте не будем усугублять. Вы знаете, что всё может стать очень дерьмовым очень быстро. Вы знаете, какие вы... да ладно. Вы знаете.

Все ярлы смотрят на тех, на кого у них зуб. На мгновение никто, кроме Вольги, не смотрит на Севро.

— Итак! С вашего согласия мы будем вашими посредниками в этот переходный период. Через двадцать четыре часа вы соберетесь на этом острове – самом удаленном от благосклонности моего стула[2] – и проголосуете за нового монарха. У каждого ярла будет два голоса. Два! Один – за себя, другой – за своих храбрецов. Храбрецы не могут, повторяю, не могут голосовать за своего ярла. Отзовите своих людей. Поднимите свои корабли над этими островами. Если кто-то уйдет без сопровождения Упырей, если кто-то украдет, если кто-то убьет, если кто-то обманет, если кто-то запугает, они нарушат покой Тир Морги и заработают его ашвар. – Он жестикулирует в мою сторону, словно я выставочный пони. — Как вы могли заметить, он стал гораздо страшнее с тех пор, как вы видели его в последний раз. Но. Он. Не. Будет. Вашим. Королем. Он не участвует в голосовании, и не будет вмешиваться. – Диомед смотрит в мою сторону. — Если вам не нравятся эти правила, давайте решим сейчас.

Я выхожу на ровное место, достаю оба клинка и жду в тишине.

— Хорошо, – говорит Севро, через полминуты. — А теперь протрезвейте! Вымойте бороды! У вас впереди предвыборная кампания. Если у вас есть вопросы, я буду на корабле своей жены, испытывать свои новые ножи.

Он уходит. Я предлагаю Лирии подвезти ее, но она отказывается. Я поднимаюсь в воздух вслед за Севро. Через несколько минут мы приземляемся в ангаре Пандоры, который закрепили за собой Афина и Диомед. Диомед и Кассий приземляются позади меня. Из глубины корабля доносятся звуки выстрелов.

— Аскоманы окопались по всему кораблю, – докладывает Диомеду один из Золотых рыцарей Калибара. — Сопротивление ожесточенное.

Севро замирает, глядя на тайные символы и религиозные тотемы, воздвигнутые аскоманами в ангаре.

— Гнилой член Юпитера, здесь грязно.

— О, теперь ты заботишься о чистоте корабля? – говорит Кассий. — Потрясающе.

Подбегает Афина, оторвавшись от ухода за ранеными.

— Всё готово? – спрашивает она.

— Фа мертв, но угроза осталась, – говорит Диомед. — Дэрроу счел уместным поэкспериментировать с демократией для своих Черных за счет нашего народа.

Афина разрывается, услышав это.

— Мы договорились, что ты выведешь их с Европы, Дэрроу.

— Выведу, и постараюсь сделать так, чтобы они не разбомбили это место на ходу и не украли миллионы ваших граждан, – отвечаю я, более чем раздраженный их педантичностью.

Диомед подходит совсем близко к моему лицу.

— Мы договорились, что они отдадут всех людей, которых поработили, всю добычу, которую захватили, и уйдут. Теперь у тебя будет хаос. Теперь аскоманы будут бежать и заражать Подвязку. Ты поставил на карту всё.

Я делаю глубокий вдох.

— Они и так уже заражают Подвязку. Есть ли у тебя армия, чтобы очистить ее от этой заразы? Есть ли у тебя армия, чтобы разбить Народ? Нет. Так что твоя единственная надежда в том, что армия Народа решит проявить лучшие качества своей натуры. Твоя единственная надежда, Диомед, в том, что они помогут тебе. Так что, пожалуйста, убирайся с глаз моих долой.

Он в ярости и оборачивается, когда Севро прочищает горло.

Севро и Кассий достают оружие.

— Сотрудники Виктры находятся в рабстве на этом корабле уже год. Мои сотрудники, – говорит Севро и забирает Сумеречный шлем у Чон. Четыре дюжины Черных Сов ждут его приказов.

— Так что, мы будем ныть или пойдем...

— Подметать твои залы? – растягивает слова Кассий. — Жду тебя, Арес.

— Идиот, – бормочет Севро, надевает шлем и бежит к месту перестрелки с Кассием на фланге. Мы с Диомедом обмениваемся еще одним свирепым взглядом и следуем за Черными Совами. Мы можем поспорить позже. А пока нужно убивать.

[1] Ориг. The jarls let it pass.

[2] Ориг. furthest from my step stool’s favor

ЧАСТЬ IV. БРАТЬЯ. Старый Стоунсайд

ЧАСТЬ IV. БРАТЬЯ

Ибо друг с понимающим сердцем стоит не меньше, чем брат.

Гомер

77. Дэрроу. Старый Стоунсайд

Через двадцать три часа после того, как мы покинули ярлов Народа, чтобы они начали свою кампанию, я вместе с Кассием приземлился на острове в северной части моря Дискордии. Всё вокруг избито синеватого цвета. Вода неспокойно темная. Ни в одном направлении не видно другого острова. Так далеко к северу от экватора Европы холодно даже в моей не обогревающейся броне. Я дрожу. Кассий нет. Я плотнее закутываюсь в свой термоплащ.

— Так что, мне позволить тебе пойти одному? – спрашивает он.

— Ты сам настоял на том, чтобы прийти, – говорю я.

— Ну, ты ранен и нуждаешься в телохранителе, – отвечает он. — Кругом дикари, не говоря уже об Атласе.

— Если он еще не вернулся в Центр, – отвечаю я. — Пойдем со мной.

— Если только ты пообещаешь не поднимать тему церемонии, – говорит он и касается своей руки.

— Только если ты больше не будешь упоминать, что на тебе нет ни царапины. – Каким-то образом он совсем не пострадал во время нашей драки.

— Клянусь, – говорит он, и мы вместе идем к замку.

Волны еще не захватили ни блуждающий остров Гармония, ни замок на нем, который Лорн когда-то называл своим домом. Скоро это случится. Море Дискордии здесь, на севере, неистово, и без его хранителей Гармония не может не проиграть свою войну со стихиями. Разрушители грохочут о ее морские стены. На башнях замка растет лишайник. Кораллы и ракушки ползут по валам, которые когда-то укрывали холмы и леса, составлявшие сердце поместья.

Может быть, потому что со мной Кассий, я нахожу его запустение менее трагичным, чем ожидал. Время идет вперед. Ничто из того, что мы строим, не длится вечно, если это не поддерживают другие. Это была одна из многих причин, по которым я не занял трон Народа. Слова Фа преследуют меня. Уроборос. Это напомнило мне о том, что однажды сказал мне Лорн: «Смерть порождает лишь смерть, которая, в свою очередь тоже порождает смерть».

Крабы отскакивают от наших ботинок, когда мы идем по мосту от посадочных площадок к замку. У меня всё болит, и не только после боя с Фа. Даже с Диомедом и Дочерями Севро понадобилась помощь, чтобы отбить Пандору у аскоманов, которые хотели оставить ее себе. На этот раз мы с Кассием прикрывали фланг Севро, пока он, надев отцовский шлем, вел бой за освобождение корабля своей жены.

У меня сломаны ребра, три прокола в правом бедре, рана на верхней части груди от копья, пронзившего меня, и бесчисленные ушибы, растяжения и поверхностные порезы. Не говоря уже о том, что яд Фа до сих пор остается в моем организме, вызывая приступы тошноты. Лорн бы посмеялся и сказал, что теперь я хожу как он.

Ситуация на Пандоре изменилась, когда мы освободили порабощенную команду – многих старых матросов Юлии, техников, даже уборщиков. Они помогли нам использовать корабельные системы против захватчиков и сбросили их в море на корм собирающимся левиафанам. Низшие Цвета плакали и целовали Севро, и он упал на колени вместе с ними, когда они узнали, что возвращаются домой. Но не сейчас. Еще многое предстоит сделать.

Кассий останавливается перед входом в крепость между каменными гиппогрифами, охраняющими двери. Он смотрит на море.

— Можно подумать, что луна спит, – говорит он.

— Это действительно кажется жутким, – соглашаюсь я. — Ни одного корабля в небе.

На поверхности Европы тихо. Ее города тускнеют. Но ее жители не исчезли. Они в безопасности в Глубине, под защитой Афины и ждут, когда им вернут луну и они смогут появиться, как весенние цветы из-под зимнего снега. Аскоманы, возможно, толпами бежали с более сильных кораблей Народа, возвращаясь к Подвязке, чтобы найти силу в численности своих людей, поэтому Народ остается единственной силой на Европе.

— Если на твоих выборах победит не тот человек, получат ли европейцы обратно свою луну? – спрашивает Кассий.

— Я не знаю, – отвечаю я. — Я правда, не знаю.

От голосования Народа зависит так много, что мне пришлось уйти, чтобы не поддаться искушению вмешаться еще больше, чем я уже сделал. Афина умоляла, а Диомед требовал, чтобы я выбрал правителя, но я не могу думать только об их лунах, об их народе. Я должен думать о нас всех.

— Ты обещал Диомеду, что мы поможем освободить Подвязку, – говорит Кассий, наблюдая за пролетающей мимо чайкой. — Если победит не тот человек, как мы сделаем это без Народа? Если Атлас не вернется в Центр, тогда...

— Кассий.

— Прости. Спираль тревоги. Да, да. Но что, если Афина действительно заберет твою голову или не приведет тебя к кораблям, как только Европа освободится от Народа, как она обещала?

Я оставляю его беспокоиться без меня.

— Дэрроу! – Он бросается за мной через двери. — Не нужно грубить.

— Мы можем просто пройтись? – Я спрашиваю и кладу руки на его плечи. — Пожалуйста? – Он торжествующе улыбается и снова обхватывает меня за талию, готовый пуститься в путь. — Прекрати.

— Отлично. Это унылое погружение в закоулки памяти.

Внутри замка так же холодно, как и снаружи. Это место было заброшено, когда почти полтора десятка лет назад домочадцы Лорна последовали за ним в войну, которую я развязал между Домами Августусов и Беллона. Сотни ламп потухли. Его залы, некогда наполненные летними полуночными танцами и смехом его многочисленных внуков, теперь безмолвны. Я прохожу комнату за комнатой, каждая из которых так же незнакома, как и предыдущая. У меня нет никаких воспоминаний об этом месте, кроме тех, что я создал в тот день, когда вытащил Лорна из отставки на свою войну. Он пал, так и не успев вернуться.

Мы спускаемся по лестнице к тому месту, где Тактус погиб на острие ножа Лорна, и стоим в этой комнате, чтобы почтить память моего погибшего друга. Незадолго до смерти Тактус намекнул, что, возможно, жил не только для себя. Я вспоминаю это как один из самых печальных моментов в моей жизни.

Кассий позволяет мне зайти в комнату Лорна одному. Она оказывается более пустой, чем я себе представляла. Здесь нет ни трофеев, ни лезвий, ни сувениров с его войн. Только фотографии его семьи, книги и кольца у кровати. По одному для каждого из сыновей и одно для жены. Он оставил их здесь. Он не взял их с собой на войну. Калибар сказал, что они сохранили это место в том виде, в каком он его оставил, и защитили его от мародеров.

Теперь я им верю.

Я ловлю свое отражение в одном из зеркал комнаты. Я выгляжу как его призрак. Но это не так. В его ванной комнате я ищу бритву. Потом я смеюсь, потому что вспоминаю одну из старых историй о нем. Когда он был копейщиком, претор велел ему побриться, потому что «Нобили безбородые, парень». Лорн вытащил лезвие и сделал это прямо на месте. Я брею свою бороду Плохой девочкой перед зеркалом в его ванной. Таким образом я прощаюсь и с ним, и с Рагнаром. Я делаю это небрежно и умудряюсь несколько раз порезаться.

— Подожди. Кто ты такой и что ты сделал с древним мореплавателем? – говорит Кассий, когда я выхожу без бороды.

Я почесываю голый подбородок.

— Вспомнил одну старую историю.

— Ах да. Про «Безбородого нобиля». Обожаю ее. Думаешь, это правда? – спрашивает он.

— Определенно. Зачем мы вообще покупаем лазерные триммеры?

Он насмехается над ямочками на моем подбородке и начинает брить свою бороду прямо у меня на глазах.

— Социальная обусловленность, – говорит он и продолжает болтать и бриться, пока мы спускаемся в тренировочный грот. — Всепроникающий маркетинг. Это всё компании. Они завлекают тебя, пока ты молод.

Я не обращаю на него внимания, и, в конце концов, у него заканчиваются мнения на эту тему. В отличие от меня, он ни разу не порезался во время бритья.

Дамба, которая когда-то защищала грот, теперь лежит всего в нескольких шагах над водной линией. Статуи богов, окружавшие грот, слишком слабы, чтобы противостоять океанским бурям, а многие из богов, наблюдавших за тем, как Лорн практикует Путь Ивы, лежат разбитыми. С помощью Пирфороса я очищаю пол для тренировок от ракушек и водорослей, чтобы увидеть ивовое дерево, инкрустированное в камень. Оно идентично тому, что было в его старом поместье на Марсе. Я испытываю еще один глубокий приступ ностальгии.

Несколько оторванных пальцев одной из статуй лежат на тренировочном полу. Поставив колено на огромные символы, я опускаюсь на колени, собираясь вознести безмолвную молитву Лорну. Я чувствую, что Кассий наблюдает за мной.

— Знаешь, когда Лорн улетел с Марса на Европу, он хотел, чтобы я отказался от должности копейщика Нерона и отправился с ним, чтобы закончить обучение, – говорю я.

— Ты жалеешь, что не поехал? – спрашивает Кассий.

— Нет. Но я всегда думаю, что было бы, если бы я поехал.

— Ну, ты бы пропустил церемонию. – Я поднимаю на него глаза, а он указывает на меня, как будто я это сказал. Я смеюсь. — Думаю, на этом ты закончил свое обучение. Так почему мы здесь? – спрашивает он.

Я оглядываюсь по сторонам.

— Я пришел, чтобы извиниться перед ним. За Александра.

Кассий опускает взгляд.

— Ах... – Он колеблется.

— Что?

— Ну, ты думаешь, это правильно? – спрашивает он.

— Что? Молиться мертвому атеисту?

— Ну, да. Это. Но еще и извиняться?

— Александр погиб, будучи моим копейщиком, – говорю я. — Лорн потерял всех своих сыновей на войне. Он не хотел, чтобы их дочери или сыновья прошли тот же путь.

— Да. Что ж. Насколько я слышал, Александр умер, будучи не просто копейщиком, – говорит Кассий. — Не пожимай плечами, будто я не знаю. Севро рассказал мне кое-что о нем. Не только про Тихе. – Я хмурюсь. — Да, мы с Севро можем обмениваться информацией, когда тебя нет рядом. Боги. Ты действительно так высокомерен. В любом случае... – Он садится на лицо бога. — Я знал Лорна только издалека, но думаю, ему бы польстило, если бы люди говорили, что ты его отражение.

Я вздрагиваю от этого.

— Даже без бороды? – спрашиваю я.

— Даже в Поясе астероидов мы слышали истории о тебе. И не только о покорителе миров. Про тот раз, когда Пакс отхлестал тебя в Училище? В то время я дулся в замке Марса. А восемь лет спустя какая-то пиратка в астероидной кантине[1] рассказала мне об этом посреди непрошеной лекции о лидерстве. Боги, она продолжала болтать без умолку. Суть в том, что ученики всегда являются отражением учителя, Дэрроу. Фа был отражением Атласа. Ты – Лорна. Александр был отражением тебя.

Я киваю. Понимая его мысль.

— Коллоуэй – Орион. А Лисандр – отражением тебя, – говорю я, зная, что ему нужно, чтобы кто-то сказал это и очистил для него последнюю страницу. — В конце концов. – Он откидывается назад и выдыхает. — Тебе не кажется, что Диомед – человек, склонный делать комплименты? – спрашиваю я.

— Боги. Даже с пистолетом у виска. Что такого нашла в нем Аура?

— Правду, – говорю я. — Я никогда не встречал человека, который говорил бы так искренне, как он. Так что, когда он говорит, что Лисандр был человеком чести, что он заботился об Окраине, что он спас жизнь Диомеда и пожертвовал своей собственной, как ты думаешь, это отражение Октавии или тебя?

Он усмехается.

— Ну, меня, конечно. Я известен своей самоотверженностью.

— Ты действительно становишься таким, – говорю я. — Это не осталось незамеченным.

— Что? Кто-то сделал мне комплимент? – спрашивает он. — Всё дело в линии подбородка. Разве это не самоотверженность, правда? Я снимаю напряжение со всех остальных. Им не нужно беспокоиться о том, чтобы быть самыми красивыми в комнате. Они могут просто быть. Ах. Тяжелый подбородок задает планку. – Он наклоняет голову. — Ты это слышишь?

— Корабль, – говорю я.

Мгновение спустя наши рации пищат. Это Лирия. Кассий оживляется.

— ...Это Лирия. Упырь-1, Орел-1, вы слышите?

Кассий протягивает руку ко мне.

— Кто?

— Лирия. Запрашиваю...

— Кто?

Ее рация потрескивает.

— Трюфельный поросенок вызывает Орла-1, запрашиваю срочную высадку и обход периметра...

Она уморительно формальна в радиоэфире.

— О, Трюфель! Заходи. – Он улыбается, когда рев корабля становится громче. — А, Дэрроу. Я вспомнил. Больше никакого Трюфельного поросенка. Она его ненавидит. Говорит, что это унизительно для ее других заслуг и атлетического телосложения.

— Ага. Ну… Она не может сама выбрать себе позывной.

— Конечно, нет. Я думал о Клубничке. Нет? Вороний шептун? Алый кролик?

— Мы разберемся с этим позже. – И тут у меня появляется мысль. — Как называют детенышей орлов?

Он ведет себя так, будто только что увидел щенка.

— Орлёнок. О боги. Она умрет.

Мы ждем в гроте, пока Лирия совершает драматический воздушный прыжок, чтобы впечатлить Кассия. Она чуть не врезается в здание.

— Черт, – бормочет она по радио.

— Всё еще на уборке, Орлёнок-1, – говорит он в свой интерком.

— Что?

— Ничего. Пока.

Он буквально ведет себя так, будто ему двенадцать лет рядом с ней.

Вольга выпрыгивает из задней части корабля и направляется прямиком ко мне. Ее голова опущена под шум двигателей корабля. Она бросает взгляд на Кассия. Дважды оборачивается[2]. Сейчас он драматично смотрит на море, то ли думая о Лисандре, то ли позируя для монеты. Она так зачарована им, что ее нога задевает неровный камень. Он не смотрит на меня, но проводит пальцем по подбородку. Идиот.

Вольга краснеет, когда останавливается.

— Тебе не следует покидать острова, – говорю я.

— Севро сказал, что Лирия – Упырь, – говорит Вольга. — И считается моим сопровождающим.

— Правда? – говорю я. — Тебе следовало бы участвовать в предвыборной кампании.

— Уже сделано. Сейчас идет голосование. Мы можем поговорить? Наедине?

— Кассий, – говорю я.

Он вздыхает.

— Требуются услуги героя?

— Поднимайся по этой лестнице, поверни налево. Там есть сад. Я видел там несколько приливных бассейнов. – Он встает и проверяет свое лезвие. — Полюбуйся своим отражением минут десять и возвращайся.

— Смешно. Пожалуй, вместо этого я подскочу и поговорю с молодым орлёнком. Надеюсь, я не открою никаких ран во время своих потуг. О, подожди. У меня их нет. – Он прыгает вверх за шаттлом Лирии. Вольга смотрит ему вслед. Когда он уходит, она бросается ко мне, злясь.

— Почему ты позволил мне убить Фа? – спрашивает она.

— Какие-то проблемы?

— Люди пытаются сделать меня королевой.

— И ты говоришь им не делать этого? – спрашиваю я.

— Да, я говорю им не делать этого.

— О, это проблема, – говорю я. — Скарде и Фьод, должно быть, не знают, что делать.

— Храбрецы продолжают разыскивать меня, чтобы сказать, что проголосуют за меня. Ярлы злятся. Я не могу от них убежать. Я не хочу быть твоей королевой-марионеткой. Я не хочу быть твоей Фа, но ты сделал меня таковой, когда заставил убить его.

— Это был твой выбор. Ты не хотела его убивать?

— Он должен был умереть. И да. Я хотела его убить, – говорит она. — Но дело не в этом.

Поморщившись, я сажусь на камень. Я машу ей, чтобы она присоединилась. Она не делает этого, потом чувствует себя неловко, стоя надо мной, и садится. Впервые я по-настоящему смотрю на нее. У нее не такое огрубевшее лицо, как у большинства Черных. У нее глубокие морщины на лбу, следы от нескольких порезов, нос, который недавно был сломан. Но больше всего завораживают ее глаза. Они кажутся слишком молодыми для ее лица и не могут встретиться с моими, не отводя взгляда.

— Мы не будем говорить ни об Эфраиме, ни о Рагнаре, ни о Фа. Мы будем говорить о будущем. Перед смертью Фа сказал нечто такое, что заставило меня задуматься об этом месте. Мой наставник однажды сказал мне: «Смерть порождает лишь смерть, которая, в свою очередь, тоже порождает смерть». Это болезнь, которая съедает Золотых. Это болезнь, которая съела «Алую руку».

— Фа сказал, что ваш народ – это уроборос. Ты знаешь, что это такое? – Она качает головой. — Это круглый символ змеи, поедающей свой собственный хвост. Он символизирует бесконечность. Золотые создали для вашей культуры цикл насилия, из которого невозможно выбраться, Вольга. Думаю, ты видишь это в аскоманах. Как глубоко может погрузиться культура, если она попадет в эту петлю. – Она кивает. — С этой войной мы видим это повсюду.

— Отчасти в этом виноват наш враг, а отчасти – я. Особенно когда речь идет о Народе. Я обещал твоему отцу построить будущее для Черных. Но не построил. Я просто взял рукоять Черного топора, которую сделали Золотые, и использовал ее так же, как они. Сефи видела это, как и другие, например, Атлас и Фа. Сефи начала возмущаться и смотреть на меня так же, как ты смотришь сейчас. С подозрением. С негодованием.

— Сефи действительно была великой женщиной, Вольга. Я думаю, она была провидицей, которая никогда не получит заслуженного признания. Она знала, что для того, чтобы у Черных было будущее, они должны вырваться из уробороса, которым является война. Она пыталась изменить отношение к ним других людей и их самих, чтобы дать им идентичность за пределами войны. Она думала, что сможет сделать образование мостом в современный мир.

— Она не ошибалась. Она просто не успела довести задуманное до конца, как свалился Атлас и схватил топор за рукоять. Я позволил тебе убить Фа, потому что думаю, что ты сможешь довести дело до конца. Думаю, ты – тот самый мост, который искала Сефи.

Она фыркнула.

— Эфраим был более ловок в подмазывании[3].

— Ты думаешь, я покровительствую тебе. Думаешь, кто-то из других ярлов рассердился бы на меня за то, что я поддержал их? – Это приземляет. — Ты настроена скептически, потому что знаешь современный мир так, как Сефи никогда не могла. Твоим учителем был Серый. Ты нашла способ процветать в городских джунглях Луны. Это безжалостное место, я знаю. Самое главное – ты никогда не служила никому в качестве орудия войны. Ты знаешь, каково это – жить в Республике. Борьба Низших Цветов в ее городах, обыденность простого населения без привилегий и тяжести мундира. Ты знаешь, что Республика обещает Черным и как это не оправдывает ожиданий, лучше, чем Сефи. Лучше, чем я. На троне всё, что находится под ним, кажется таким маленьким.

— Золотые создали ваш народ, чтобы он был оружием, которым можно владеть. Ваша культура воинов, религия Народа, ваши суеверия – это рукоять. Всегда найдется рука, которая потянется к ней.

— Как твоя.

— Вот как ты думаешь? – спрашиваю я.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась на Марс и сражалась за тебя. И когда мы это сделаем, ты вспомнишь, что мы здесь сделали. Что сделала я. И ты выбросишь нас, как сделал с Фа.

— Мои руки тоже запятнаны, – говорю я. — Если Дочери Афины могут простить меня, Республика может простить Народ. В конце сегодняшнего дня Севро вручит тому, кто сядет на трон, оливковую ветвь. Эта ветвь будет означать предложение амнистии для храбрецов Народа от Республики и начало наших отношений с чистого листа. Шанс начать всё сначала, и да, предложение вернуться со мной, чтобы сражаться за Марс. Но дело не только в моей семье или людях, застрявших на Марсе. Но и в сердцах людей Народа. Эта армия – всего лишь кулаки и ноги Народа, которые устраивают истерику, в то время как дети, старики, многие женщины Народа находятся на Марсе, борющиеся за свою жизнь. Я бы хотел, чтобы эта армия искупила свою вину, объединила Народ и выступила вместе с остальной Республикой против Сообщества, но это не мой выбор.

— А если... тот, кто сидит на троне, скажет нет? – спрашивает она.

Я поднимаю руки.

— Вы находитесь на враждебной территории без Золотого стратега, который сделал эту кампанию такой легкой, или силача, который объединил вас всех. У вас в основном мужчины, многие из которых ненавидят друг друга. У вас больше нет союзников – аскоманов. Пусть Окраина и велика, но рано или поздно Теневая армада придет. А до тех пор вы будете подвергаться бесконечным атакам партизан. И если вы переживете всё это, то, когда Аталантия покончит с Марсом, она придет сюда на досуге и уничтожит вас. Так что я пожелаю вам удачи и отправлюсь домой.

Она откидывается назад.

— Это то, о чем говорят храбрецы. Они знают, что у нас нет выбора. Они знают, что ты – наша единственная надежда выбраться отсюда. Фьод говорит, что мы можем захватить Ганимед, а потом продолжить набег на Титан. Утер говорит, что мы должны захватить Подвязку и править Окраиной. Скарде говорит, что мы должны вернуться с тобой. Но ты не позволил Скарде убить Фа. Ты дал знать о своем выборе. Почему ты просто не сделал меня королевой вчера? Зачем манипулировать нами?

— Потому что иначе они бы почувствовали, что тебя им навязали. Ты считаешь себя грязной, Вольга. Но для них ты чиста. Ты буквально единственная Черная здесь, которая не совершила измену Республике и не напала на нее вместе с Всеплеменем. Ты не стояла в стороне и не смотрела, как Фа убивает Сефи. Ты не грабила марсианские города. Фактически, ты отдала себя, чтобы уберечь Марс от еще большего кровопролития. Чтобы защитить Республику.

— И да, потому что ты женщина, и именно эту половину своего народа они предали больше всего. Своих матерей, своих сестер, свою королеву. Но дело не только в этом. За тобой пришла Алая, а они знают, что Алые и Черные – страшная сила, когда они объединяются. Выбрав тебя, они верят, что смогут вернуться из тьмы в дом, который, возможно, простит их. Ты не королева-марионетка, Вольга. Ты – надежда, которую, не могу дать им я. Народ должен выбрать надежду, как это делаем мы в Республике. Путем голосования.

Она выглядит ошеломленной. Даже в ужасе от внезапно навалившегося на нее груза.

— Я назвала Фа недостойным, – говорит она. — Я ничего не знаю о том, как вести за собой народ. Он сделал это так легко. Они безумны, многие из храбрецов. Люди, наводящие ужас.

— Которые проголосуют за тебя, – говорю я. — У тебя не будет власти Фа над ними. Да ты и не должна этого хотеть. Они будут сучить, стонать, но такова демократия. Это не будет весело. Это не будет легко. Но у тебя будет помощь, если ты захочешь.

Она слегка покачивается от тяжести бремени ответственности за свой народ. Это несправедливо, что такая ответственность возложена на нее. Она всё еще чувствует себя аутсайдером, и, вероятно, будет чувствовать еще долгое время. Но это то, что есть.

— Я обещал, что не буду говорить о твоем отце, но я должен. Дома его все называют Щитом. Но я помню его в основном за то, что он сказал мне однажды: «Человек думает, что умеет летать, но боится прыгнуть. Недостойный друг подталкивает его сзади. Хороший друг прыгает вместе с ним». Он был для меня таким другом. У тебя уже есть такой друг в Лирии. Но если ты захочешь, у тебя буду я, и Севро тоже.

Она обдумывает это и кивает.

— Тогда будь честен. Поплывем ли мы навстречу смерти? Все говорят, что Аталантия так сильна. Если мы снова проиграем, то станем никем.

— Ты видела, как твой народ сражается только из-за жадности, Вольга. Я видел, как они сражаются за надежду. Это совсем другое дело. И вы не будете сражаться в одиночку. Виргиния собирает свои силы. Хранит их для последней попытки. Когда я вернусь, Марс восстанет, а Золотые падут.

— Если мы победим, ты не должен забывать о нас, – говорит она и продолжает, как будто я не понимаю. — Этого они боятся больше всего на свете. Дважды оказаться в дураках. Что нас используют и выплюнут. Мы видели Раа с тобой. Мы знаем, что ты хочешь мира с ними. Окраина никогда не простит нам того, что мы здесь натворили. Что будет, когда они потребуют у Республики наши головы?

— Они не простят, нет. Но вы можете начать заглаживать свою вину.

— Как?

— Это не мой дом. Так что перед коронацией тебе стоит встретиться с Диомедом, встретиться с Афиной и спросить их.

Она поднимает глаза, когда шаттл Лирии разворачивается гораздо изящнее, чем в первый раз, и совершает идеальное вертикальное приземление. Только, должно быть, пилотирует Кассий, потому что Лирия спрыгивает вниз.

— Мы только что получили звонок от Севро. Результаты голосования подведены.

Она смотрит на Вольгу со смесью гордости и ужасного беспокойства. Затем она опускается на одно колено. Вольга на долгое мгновение опускает голову, затем оглядывается и говорит:

— Я бы хотела быть твоим другом. Но если ты говоришь серьезно, то, когда я буду короноваться, тебя там быть не должно.

[1] Ориг. cantina – бар, таверна

[2] Ориг. She does a double take.

[3] Ориг. “Ephraim was smoother at greasing a mark.”

Чудовище в буре

78. Дэрроу. Чудовище в буре

— Как всё прошло? – спрашиваю я Севро, ожидая, пока кофе завариться. Диомед притворяется, что не слушает, сидя в столовой Архимеда.

Там, на Европе, лицо Севро расплывчато из-за помех, создаваемых нашей близостью к Юпитеру для наших систем связи.

— Чертовски блестяще. Вольга, чувак… Я имею в виду, неуклюжая, как утенок, который только учится ходить. Она вышла в таком количестве золота, драгоценностей и прочего. Но потом она взяла боевую пилу Фа. В самом деле, что я подумал: «Вот дерьмо, она собирается отрубить себе руку». Но она рубила трон Фа минут пять. А потом я подумал: «Вот дерьмо, Черные любят троны». Хреново. Но потом она сказала, что Золотые мечтают быть на вершине иерархии. Рагнар мечтал сломать ее. Она произнесла речь о том, что все они запятнаны. Все грязные. Как и вся их добыча, их рабы. Затем она сорвала золото, драгоценности. Ярлам это не понравилось. Они любят свое золото и драгоценности. Но потом, чувак, она отрезала свой хвост доблести. И все ярлы такие: «Что?», а храбрецы посходили с ума. Следующе, что ты видишь – это как храбрецы сбрасывают всё свое блестящее барахло и передо мной предстает море бледных лысых голов. А ярлы говорят: «Черт, давайте не будем забиваться до смерти». Поэтому они тоже состригли волосы.

— Так...

— Я еще не закончил, – холодно произносит он и ждет, а затем: — Мне больше всего понравилось, когда она сказала, что Алые – это кровь в наших жилах, которая незаметно, под кожей, наполняет нас силой. Она слышала, как Алые бьют в боевые барабаны Черных. В «Угасающей панихиде». Зовут их домой, пока свет не погас навсегда. Она закрыла глаза. Сказала, что чувствует солнце на своем лице. Она сказала, что возвращается домой, чтобы найти свою честь, чтобы сражаться вместе с Алыми, чтобы сражаться за Марс. Потом она спросила, кто пойдет с ней. Хаос. Чертовски прекрасный день.

— Так значит, всё прошло хорошо.

— Всё было хорошо. Мне пора идти. Мы с Афиной помогаем им выгружать всех пленников. Она твердолобая. Не хочет брать меня на свои корабли, пока все люди не будут освобождены. Там тоже есть реликвии и прочее. Хочешь, я украду тебе что-нибудь?

— Нет.

— Это была проверка, – лжет он. — Не умирай, пока.

Я смотрю на Диомеда, который сидит, сгорбившись, за столом для завтрака. Он доверяет только Ауре, которая посылает ему новости.

— Вольга держит свое слово, – говорю я.

Диомед кивает и возвращается к тому, чтобы быть убедиться, что она продолжает это делать. Я ставлю перед ним чашку кофе.

— Я не пью кофеин, – говорит он.

— Конечно, нет.

Я беру Кассию чашку в кабинку пилота. Он благодарит меня, когда я со вздохом опускаюсь в кресло второго пилота Архимеда. Внизу проплывает Юпитер. Мы находимся так близко к Газовому Гиганту, что кажется, будто мы плывем по морю, сотканному из мраморных штормов. Наша цель всё еще скрыта горизонтом планеты.

— Как поживает этот лаконичный тип, который болтает без умолку и несет всякую чушь?

— Расслабься. Диомед дал ту же клятву чистоты, что и ты. – Я вздрагиваю и откидываюсь на спинку кресла. Приятно расслабиться. Даже удалось поспать несколько часов. — Он в гостиной, сгорбился над своим датападом.

— Читает любовные письма от Ауры? – спрашивает он с легким раздражением и отпивает кофе.

— Давно собирался сказать... извини за всё это.

— Всё в порядке, – говорит он. Я знаю, что не всё в порядке, потому что, когда я поворачиваю стул и кладу ноги на стену, он ничего не говорит. — Я знаю, что этому не суждено было случиться. С Аурой. Она мечта, эта девушка. Но всё в порядке.

Я поворачиваюсь назад.

— Да?

— Да. Я проецирую.

Он выглядит более умиротворенным, чем обычно. Я чувствую себя так же и подавляю зевок.

— Сколько осталось до Ио? – спрашиваю я.

— Два часа, на этот раз идем вплотную над полюсом Юпитера. Больше магнитных помех.

— Боишься, что аскоманы нас заметит? – спрашиваю я с небольшой улыбкой.

— Очевидно. Даже Севро на старости лет будет гадить в свою кровать, думая о таких вещах.

— По-прежнему никаких признаков? – спрашиваю я.

— Нет. Наверное, все пакуют свои повозки, набитые бобами Подвязки, чтобы накормить своих маленьких злобных выводков дома. Сувенир с Газовых Гигантов, – говорит Кассий. — Это действительно заставляет задуматься. Какие кошмары снятся детям аскоманов? Есть ли у них монстры? Или им просто снится, как папочка возвращается домой с газовыми бобами? – Он вздрагивает.

После смерти Фа аскоманы не захотели задерживаться на Европе. Возможно, Кассий прав. Большинство будет занято тем, чтобы как можно полнее заполнить свои корабли для возвращения домой. Но некоторые, вероятно, засядут и попытаются остаться. Поскольку Диомед опасался, что они уничтожат это место и заберут с собой столько населения, сколько смогут, мы с Кассием согласились отправиться с ним, чтобы связаться с ионийскими бойцами, которые, по его мнению, находятся в бункерах, спрятанных по всей Ио.

— Ты действительно думаешь, что это хорошая идея? – спрашивает он.

— Что? Вскрыть бункеры кучки разъяренных лунатиков, которые меня ненавидят, чтобы попытаться остановить людей, чьего бога-короля я убил? – задаюсь я.

— Да. Это. Помимо всего прочего.

— Я не знаю. – Я поворачиваю свой стул и похлопываю по шкатулке с головой Фа. Она пристегнута ремнями к одному из откидных сидений. Кассий нарисовал на ней лицо с клыками.

— Эй, у Господина Портобелло появился друг.

— Господин Вонючий Рог. Это был самый уродливый гриб, который я только мог придумать. Честно говоря, Дэрроу, атомика, головы военачальников. Я думал, наш медовый месяц будет более романтичным.

— Медовый месяц.

— Да. Очевидно, мы пара, пока Виргиния не отобьет тебя у меня.

Я смеюсь и думаю о том, как помочь пылеходцам выбраться из их укромных уголков. Честно говоря, кажется, что путь просто ведет меня в обход за обходом. Но я жив. Как и мои друзья. У меня есть флот, и скоро будет еще один. У меня есть армия грубиянов и армия специалистов. И у меня есть Раа в багажном отсеке. В целом, неплохая поездка. Я касаюсь ключа Пакса и возношу на Марс молитву за него, за Виргинию, за всех моих друзей и близких там.

— Нам нужен Диомед, – говорю я, закончив молитву. — Вот почему мы поможем ему вернуть Подвязку. Но это касается и Афины с Дочерями. Подвязка кормит всех здесь. В любом случае, было лучше, чтобы меня не было на Европе во время коронации.

— Значит, ты слышал от Севро? Потрясло?

— Потрясло.

— Должны ли мы винить в этом Алую? – спрашивает он.

— Думаю, она могла поспособствовать, – отвечаю я. — Уж точно отплатила нам за ту ветчину. Спасибо, что дал ей почувствовать себя желанной гостьей. Честно говоря, я думаю, что это всё изменило.

— Как говорится, подобное видит подобное. Ей просто нужны были люди. – Он пожевал губу, размышляя о чем-то. — Думаешь, она поедет с Вольгой? На обратном пути.

— Возможно. Но Вольга, скорее всего, возьмет Ярость валькирии в качестве своего флагмана. Он достаточно большой, чтобы разместить Архимед, а королевы Народа идут впереди. – Он хмурится, не понимая. — Вольге понадобится мастер лезвия. У нее должен быть самый лучший. Честно говоря, мне было бы приятно увидеть, как дочь Рагнара учится этому у тебя.

Кажется, ему понравилась эта идея, и он тронут. Его взгляд становится немного отстраненным.

— Юлиан. – Я сажусь чуть прямее. Он никогда не упоминает Юлиана. — Он бы сказал, что я слишком высоко оцениваю себя по людям, которые меня окружают[1]. В те дни я был беден. Думаю, сейчас я довольно богат. – Он говорит это серьезно, даже если знает, что звучит глупо. Он смотрит мне прямо в глаза. — Правда, Дэрроу. Из тех немногих, кого я знаю, тебя я знаю дольше всех. Я просто хочу сказать, что очень ценю тебя. Как личность. У нас были свои проблемы. Действительно были. Мы выявили много плохого друг в друге, но гораздо больше хорошего. Я думаю, это потому, что мы говорим на одном языке, понимаешь? В глубине души мы всегда понимали друг друга.

Я киваю. Он смотрит в окно.

— Я не очень-то умею хранить друзей. Но ты умеешь. Я искренне уважаю это. Я знаю, как дороги тебе твои друзья, как сильно ты их оберегаешь. И то, что ты пригласил меня в свою стаю и дал мне почувствовать себя желанным гостем, значит для меня... очень много. Нет... это значит всё, на самом деле. Без этого, без твоих друзей, я очень одинок. Ты так сильно веришь в меня. Вера, которую, как мне кажется, я не всегда заслуживал. Я просто хочу сказать... спасибо тебе, Дэрроу.

Он оглядывается, когда я ничего не говорю.

— Эй, почему ты плачешь? – спрашивает он со смехом.

Я машу ему, чтобы он дал мне минутку. Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, затем хлопаю его по плечу и просто сжимаю. Самообладание возвращается ко мне не сразу, но, когда это происходит, я говорю:

— Без тебя в этом путешествии я бы развалился на части. Ты мой брат, Кассий.

Он думает, что я преувеличиваю.

— Что будет дальше, когда это путешествие закончится? – спрашивает он.

— Кассий. Я говорил не только об этом путешествии. Под путешествием я подразумевал свою жизнь. – Он смотрит на меня, тронутый и более чем удивленный. — Ты мой брат. Мы позволили десяти годам пролететь мимо. Десять лет мы должны были сражаться бок о бок. Я больше не повторю этой ошибки. Нравится тебе это или нет, но ты со мной до конца.

Ему удается произнести лишь небольшое:

— О. – Он надолго задумывается. — Я имею в виду, что это большая ответственность, Дэрроу.

Я знал, что сейчас прозвучит сарказм, но всё равно чуть не лопнул от смеха.

— Братья, – бормочет он. — Мне кажется, что это действительно подходит нам. Мы это используем.

Он улыбается и откидывается назад, как собака, которая отлично поела и рада понежиться на солнышке. Должно быть, его мысли блуждают, потому что через несколько минут он спрашивает:

— Ты придумал ему название? Тому стилю лезвия, который ты нашел с Фа?

— Я просто нашел поток, вот и всё.

Он оглядывается.

— Лорн сказал бы, что это слишком серьезный поток, чтобы не иметь названия.

— Не смейся. – Он ничего не обещает. — Дыхание Камня.

— Почему? – спрашивает он торжественным голосом, который появляется у него, когда он надевает свою фуражку мастера лезвия.

— В шахтах всегда дует ветер. Ни неба, ни солнца, ни морей, ни рек, ни травы. Это единственное, что позволяет сохранить рассудок там внизу. Мне казалось, что он принадлежит той части меня, о которой я забыл. Это казалось святым.

Он размышляет и кивает в знак одобрения.

— Мне нравится.

На самом деле, я рад его одобрению.

— Когда мы вернемся, я отведу тебя вниз, если хочешь. Ты сможешь почувствовать это сам.

— Я бы тоже этого хотел. Ничто не сравнится с небольшой спелеологией... – Он подскакивает на своем сиденье. — Что это?

— Что?

Кассий выключает двигатели Архимеда и отключает всё, кроме аварийного питания. Последнее, что я вижу на экране сенсора, – мелькающий призрак. Большой призрак. Диомед врывается так, словно вторгается в Новую Спарту.

— Проблема? – спрашивает он.

Кассий указывает на иллюминатор.

— Девять часов, восемьдесят градусов к югу от нашего горизонта. На фоне оранжевой полосы.

Я наклоняюсь вперед, и холодная рука сжимает мое сердце.

— Они не повернули.

— Я ничего не вижу, – говорит Диомед. Затем у него перехватывает дыхание, когда он замечает мерцание разведывательного факелоносца. — Они тоже прячут свои следы в магнитосфере. Клянусь Акари... это близко.

Голос Кассия превращается в шепот:

— Нет. Это мелюзга[2]. – Кассий вызывает изображение с камер на брюхе Архи. Мы все в ужасе смотрим на экран. — Мои добрые друзья, мы плывем с левиафанами.

Прямо под нами движутся боевые корабли Центра. Прочные корпуса. Огромная огневая мощь. Они проходят достаточно близко, чтобы мы могли разглядеть молоты, полумесяцы и орлов на их бортах. Мощная ударная группа, стремительно движущаяся вокруг Юпитера и направляющаяся к Ио. А затем, среди всей этой гладкой смертоносной массы, – чудовище.

Эмоции, пробуждаемые при виде восьмикилометрового военного корабля, полностью зависят от его окраски. Когда белые звезды Республики сменяются черными полумесяцами Дома Луны и золотыми пирамидами, мой старый корабль движется сквозь бури внизу, как сама смерть.

— Это Утренняя звезда, – бормочу я.

Кассий, кажется, удивлен меньше, чем хотелось бы.

— Была, – напоминает он мне. — Теперь у нее новое имя.

[1] Ориг. He’d say I judged my own worth too much by the people I kept around me.

[2] Ориг. minnow – пескарь, рыбешка, мелюзга

Зубы цивилизации

79. Лисандр. Зубы цивилизации

— Мы застали рептилий врасплох, – говорит Цицерон нашим Новым Пастухам, когда нас выбрасывают из труб. — Соблюдайте дисциплину. Держите свои гидры. Мы убьем их всех.

Военные корабли аскоманов осыпают орбиту Ио огненными шарами, когда я выхожу из пневмотрубы в доспехах, начищенных до золотистого блеска.

Намереваясь использовать свой Дождь в качестве центрального элемента своей пропагандистской кампании на долгие годы вперед, я инсценировал его для достижения максимального визуального и аллегорического эффекта.

Мои Золотые рыцари образуют копье, на острие которого стою я, а Цицерон – на моем правом фланге. Позади нас двести пятьдесят три Новых Пастуха, их ряды пополняются новыми добровольцами. Волны преторианцев и два легиона Дома Луны следуют за моим Золотым авангардом. На востоке – Вотум и реформаторы. На западе – клиенты Беллона.

Вслед за нами горит флот аскоманов. Они думали, что являются единственной силой, оставшейся в Илионе. У них не было ни единого шанса. Всё идет по плану Атласа, за исключением одного.

Народ находится там, где и положено быть, – на завоеванной Европе. Но на орбите Ио оказалось гораздо больше кораблей аскоманов, чем говорил Атлас. Не то чтобы это имело значение. На самом деле, это предпочтительнее. Рон лучше всего описал мои ощущения, когда пехота загружалась.

— Тараканы собрались в одном ведре, и парни настроены топтать!

Этот первый бой будет более небрежным, мужчины и женщины нашего флота полны ярости. Лучше выплеснуть ее сейчас, перед тем как приступить к серьезному делу – сражению с прославленной пехотой Народа и их мерзкими дредноутами.

Лишенные благословения Всеотца, Народа и элемента неожиданности, который позволил дикарям почувствовать вкус победы при Калике и Сангрейве, аскоманы знакомятся со школой ведения войны Центра и беспощадной резней.

Их реакция на мой флот, несущийся к ним по изгибу Юпитера, была вызвана недостатками доктрины и отсутствием единой структуры командования. Это только доказывает о глубине гения Атласа и мастерстве Фа, благодаря которым они стали частью силы, способной уничтожить лучшие силы Илиона.

При виде надвигающегося Светоносца, самого большого корабля из всех, что они когда-либо видели, их флот распался еще до того, как был произведен выстрел. Некоторые бежали в космос, как будто мы могли оставить пути отступления, некоторые стояли и сражались, некоторые даже бросились к нам, чтобы подойти вплотную и взять на абордаж наши корабли.

Они были первыми, кто узнал об устрашающей мощи моего флагмана.

Пита уничтожала их на расстоянии пятидесяти тысяч километров. Именно то, от чего так старался избавить их Всеотец на Калике. Да, они смертоносны, но не тогда, когда их застают врасплох. Подлетев поближе, мои преторы и капитаны осмотрели их флот со спокойным, профессиональным презрением. Даже циничная стратегия врага – прятать свой заряд за космодесантными кораблями, набитыми гражданскими, – была не более чем мрачной демонстрацией жестокости и невежества аскоманов. Пилоты рипвингов и лихие корветы Беллона и Вотумов превратили их в фарш, даже не поцарапав живые щиты. Мои абордажные корабли прыгали за космодесантниками, как летающие пауки, чтобы перебросить туда преторианцев и Золотых бойцов ближнего боя, обученных спасению заложников.

С флотом в надежных руках Паллас, мои заботы лежат на поверхности. Изумрудная Подвязка ждет освобождения, как дева от дракона.

Дождь – часовой механизм в своей точности, и он отражает огромную доктринальную пропасть, отделяющую дикарей от цивилизации. Даже на земле аскоманов застают врасплох, когда они запускают руку в банку с печеньем. Они думали, что их Всеотец дал им Подвязку, чтобы они стали сердцем своего нового королевства. А теперь они смотрят в небо и видят, как с него льется золотой смертельный дождь.

Одинокие нити выстрелов тянутся к нам, когда я уже могу различить отдельные фигуры аскоманов, стекающихся к крепостным стенам Плутуса. Они обнаружат, что многие воздушные батареи были выведены из строя, и благословение, которое Всеотец даровал им, разрушив кинетические щиты над Плутусом, теперь превратилось в проклятие.

Ничто не защитит их от моего Дождя, даже их молитвы.

Я первым пробиваю атмосферный импульсный купол над городом. Цицерон – второй. Аскоманы на гравиботах служат примером для гарнизона, оставленного Фа. Более двухсот человек устремляются к нам со стороны Беседки Акари. Мы с Цицероном разбегаемся в разные стороны. Позади нас мое копье распадается. В образовавшуюся брешь опускается столб света из Светоносца и пронзает центр строя аскоманов.

Мы с Цицероном возвращаемся вместе, чтобы обрушиться на ошеломленных выживших. Я убиваю первого, выставив перед собой лезвие, как копье. Второго я убиваю ударом назад, рассекающим его звериный шлем пополам, а третьего – в позвоночник чуть выше плеч. Цицерон убивает вдвое больше, затрачивая вдвое меньше усилий. Он не шутил, когда мы загружались. Праведный гнев становится моим другом, придворным. Остальных убивают Новые Пастухи.

Мы с Цицероном снова объединяемся в пару и устремляемся вниз, чтобы приземлиться на противокорабельное орудие, стреляющее по штурмовому шаттлу Рона. Цицерон расстреливает дверь своей импульсной перчаткой. Я следую за ним в комнату управления стрельбой и вижу, что в кресле для стрельбы сидит Зеленый в ошейнике. Его торс продырявлен осколком шрапнели. Он умрет через минуту. Жаль. Я убиваю двух аскоманов, следящих за ним, и выхожу под кивок Цицерона. Мы смотрим на город. Мои Пастухи обрушиваются на Плутус, чтобы посеять хаос среди защитников-аскоманов. Несмотря на огромное численное превосходство, Пастухи выполняют свою работу и прокладывают путь Серым. На горизонте появляется завеса из десантных кораблей.

Никогда еще война не выглядела такой гламурной и аккуратной.

Я пересекаю город, который переходит в руки моей армией. По всему Плутусу аскоманы находятся в полете или сбиваются в группы только для того, чтобы стать мишенью блуждающих орудийных кораблей или быть разорванными на части снайперами или дронами на крышах. Только те, кто отступает в здания Плутуса или спускается на подземные уровни Подвязки, получают передышку. Но их связь глушат. Они изолированы. А преторианские отряды убийц при поддержке Новых Пастухов уже зачищают здания квартал за кварталом.

К тому времени, как мы с Цицероном добираемся до космопорта, боевые действия переместились в цитрусовые рощи к востоку от взлетно-посадочной полосы. Тысячи аскоманов уже усеяли дюробетон – точнее, их отдельные части. Центурион Рона, к которому присоединилась когорта Новых Пастухов, ударил по племенам, когда те бросились к своим кораблям. Многие из этих кораблей теперь горят от бомб, взорванных аскоманами. Злобные кретины.

Мы с Цицероном приземляемся рядом с тридцатью Новыми Пастухами, собравшимися у космопорта. С крыши корабля валит дым. Феникса, тридцатилетняя лунянка, приветствует меня. У нее шрам чести, который я выдал ей на Фобосе. Она толстая, как бык, любит математику и ревностно предана мне.

— Император, мы прорвали их оборону космопорта в первые тринадцать минут, большинство бежало на север. В рощи. Я задержалась здесь по вашим указаниям. Должны ли мы преследовать их вместе с Серыми и оказать поддержку их огневым группам?

Рону, руководящему своими людьми из передвижного штаба неподалеку, не нужна помощь в преследовании бойни. Он уже отдает приказы о пополнении боеприпасов. Феникса жаждет действий. Это понятно, но это не то впечатление, которое должны оставить после себя мои Золотые.

— Мы здесь, чтобы спасать жизни, Феникса, – говорю я. — Эти корабли загружены гражданами Сообщества. Помогите им. Расставьте приоритеты по степени тяжести пожаров.

Цицерон подает пример и взрывает плазменным зарядом грузовой отсек космодесантника. Он прорывается один. Изнутри доносятся выстрелы. Я следую за ним. Пока я добираюсь до трюма, он успевает убить четырех аскоманов, ожидавших внутри. Вытащив клинок из брюха одного из них, он включает фонари на шлеме. Они освещают мерзкую сцену. Клетки были сложены в штабеля, насколько хватило места в трюме. Они заполнены Низшими Цветами. Тысячи, предназначенные для астероидных домов аскоманов.

У Цицерона в бедре торчит наконечник копья. Дрожащим от волнения голосом он взывает:

— Не бойтесь, граждане. Дом Луны пришел. Лисандр пришел! Вы в безопасности.

Под звуки рыданий мы начинаем освобождать Низшие Цвета.

* * *

Я выбился из сил, когда наконец, спотыкаясь, отошел от дымящихся транспортеров и вместе со своими Пастухами рухнул вокруг преторианского медицинского танка. Сажа покрывает мою броню. Мой воздушный фильтр настолько засорился, что я больше не могу втягивать кислород в шлем. Я отхаркиваю черную мокроту и набираю воду из шланга цистерны, пока Феникса передает ее дальше. Цицерон стоит перед всеми нами и смотрит вдаль. С усилием я присоединяюсь к нему и встаю, чтобы задать активный тон.

— Варварство, – бормочет он, обращаясь ко мне. — Мы должны расследовать, как это произошло, и наказать всех, кто нарушил свой долг, и всех пособников.

— Твоя нога, Цицерон. – Наконечник копья всё еще торчит из его бедра. Кровь заливает весь ботинок. Я жестом подзываю медика. — Цицерон. Думаю, это сдавливает артерию, которую ты...

— Черт бы побрал мою ногу. Я могу достать новую. – Он хватает медика, тычет пальцем в Зеленую девочку с ужасными ожогами, которую несет женщина, похожая на ее мать, и толкает медика дальше. — Окажи помощь. Мы созданы, чтобы продержаться. – Цицерон снова начинает лаять на своих Серых по интеркому.

Отдыхающие Новые Пастухи с минуту наблюдают за Цицероном. Я жду, что они будут делать. Не глядя друг на друга, все они встают и возвращаются к оказанию помощи.

Сверху, из ангаров Светоносца в космопорт спускаются волны кораблей поддержки, набитых водой, пайками и медикаментами, чтобы позаботиться о наших раненых и тысячах гражданских, сгрудившихся в различных состояниях немощи.

Всё выглядит до невозможности неуклюже: все эти трупы, все эти беженцы, все эти корабли, вдалеке всё еще гремит стрельба, Золотые выкрикивают лающие приказы центурионам, а те выкрикивают легионерам, которые кричат на гражданских, но из неуклюжести рождается дисциплина, а из дисциплины – ощущение порядка.

Серые Цицерона, должно быть, наконец-то работают так, как ему нравиться. Он отключает интерком и смотрит в небо. Над головой пролетают рипвинги.

— Долгий поход для такой короткой битвы, – говорит он.

— Следующий будет настоящим боем, – отвечаю я.

— Я с нетерпением жду его, как и мои легионы. В последний раз, когда мы видели разукрашенных опустошителей Дэрроу, они окрасили Меркурий в красный цвет вместе с его сыновьями и дочерями. Думаю, не в этот раз. – Он вырывает наконечник копья из бедра и отбрасывает его в сторону, помещает на рану пистолет для прижигания, делает инъекцию, слушает, как шипит плоть, и смотрит на асфальт. — Промахнулся мимо артерии, – говорит он, не глядя по сторонам. — Это можно почувствовать. Пойдем посмотрим, нужны ли мы Серым.

Мы пересекаем космопорт и направляемся к командному пункту Рона. Через несколько минут приземляются Деметрий и Друзилла. Полностью экипированные в экзо-броню, они в этот день идут ноздря в ноздрю по количеству убийств в легионе. Информация хранится в облаке легиона и автоматически обновляется с помощью их камер на шлеме.

Друзилла отдает честь.

— Господин, Кибер и Маркус освободили тайник с ценными пленниками в Беседке Акари. Лорды лун и Раа. Гея.

Цицерон оборачивается.

— Гея жива? – спрашиваю я, как бы удивляясь.

— Да, господин. Потрепанная, но здоровая.

Цицерон выдыхает с облегчением.

— Слава Юпитеру, Раа выжила. Если их род погибнет в этом...

— Почему у меня нет визуального изображения? – спрашиваю я.

— В самом городе сигналы не работают, – говорит Деметрий. — У аскоманов есть технологии. Пришлось спустить это на тормозах. – Это значит, что преторианцы втайне раздражены тем, что сообщают новости, которые я уже знал. Они хотят вернуться к охоте и получить бонус легиону за лучшую бойню дня. Еще два дня назад я не знал ни о бонусе, ни о соревновании, но в последнее время стал присматриваться к гвардии более тщательно. Я был рад узнать, что Кибер, как и некоторые другие, не играет в их непристойную игру с убийствами.

— Я буду сопровождать вас, господин, – говорит Рон и передает свои обязанности подчиненному.

— Ты тоже идешь? – спрашиваю я Цицерона.

— Нет. – Он поворачивается в сторону винтовочной стрельбы, которая всё еще доносится из дальних рощ. — Меньше Серых погибнет, если я буду в поле боя. Где я тебе нужен, Флавиний?

— У седьмой когорты проблемы с племенем, засевшим на заводе по переработке оливкового масла. Сейчас я отмечу это в твоем голодисплее, – говорит Рон. Цицерон кивает мне и взмывает в небо. Рон, Друзилла и Деметрий смотрят ему вслед, как стая волков, восхищенно, но не менее дико.

— Мне он нравится, – говорит Друзилла. — Надеюсь, он вернется.

— Я тоже, – отвечает Деметрий. — Хотя, Фобос. Жаль, если он снова испортит нашу прекрасную работу.

— Думаю, он усвоил урок. Оливковое масло и ни одной шутки про мастурбацию.

— Центурион Деметрий, декурион Друзилла, откройте рты, – говорит Рон. Они мгновенно встают по стойке смирно. — Б-ножи на языки. Сейчас же. – Оба топают правыми ботинками, и ножи поднимаются до уровня пояса, они ловят ножи и приставляют их к своим языкам. — Господин, ваши драгуны готовы извиниться за свою дерзость. Приказы?

Я взмахиваю рукой.

— Пустите их в ход.

Рон поворачивается к ним.

— Редкость дает привилегии, но не гарантирует их. Уважайте иерархию. Уяснили?

— Так точно, дукс!

Он подходит ближе и шепчет:

— Еще раз заиграете со своим господином, и я оттрахаю вас до смерти вашими же ножами. А теперь идите и убедитесь, что друг и ценный союзник нашего правителя вернется целым и невредимым. – Они убирают ножи, отдают честь ему и мне, а затем уходят. — Этого больше не повторится, господин, я прошу прощения. За свой язык тоже.

Странно, что он действительно так говорит. Флавиний – человек со своим кодексом. К сожалению, не тем, который я понимаю.

— Спасибо, что разрешил это, Рон.

— Маркус передал ваше алиби Лордам лун. Придерживайтесь сценария, и всё будет хорошо. Теперь, что насчет Геи, господин? Драги просто умирают от желания увидеть, как Раа целует ваши ноги.

* * *

Я прибыл в Беседку Акари под звуки стенания врага. Беседка, где Фа хранил для меня Гею и избранных лордов Окраины, была освобождена моими преторианцами и домашними легионами. Сотни раненых аскоманов и пленных Народа были согнаны во двор под Беседкой. Они воют, как гончие, взывая к своему богу.

Маркус и Кибер возглавляют процессию Золотых. Лорды лун находятся в плачевном состоянии после своего плена, и это далеко не те надменные фигуры, которые они изображали, когда объявляли войну Республике. Избитые, лысые и босые, они хромают в серебряном солнечном свете.

Для Рона это всего лишь наказание за их высокомерие и милосердие, учитывая их измену. Для меня это трагедия, хотя в последний раз, когда я их видел, они властвовали над моим положением изгнанника. Многие даже называли меня змеей. К сожалению, это правда, но я стал змеей только ради их защиты.

Я смягчаю взгляд, приветствуя их на вершине ступеней Беседки.

— Друзья мои... – Я делаю паузу, давая им понять, что скорблю об их горестях, но уважаю их настолько, что не снисхожу до жалости или соболезнований. Они никогда не простят этого. Вместо этого я предлагаю суровые факты.

— Вражеский флот на орбите уничтожен. Спасательные работы ведутся на каждом космодесантном корабле. Моя армия и союзники охотятся на дикарей по всей Подвязке, и они спасут столько ваших граждан, сколько смогут. Наша приоритетная задача – защитить Подвязку и вернуть ее под ваше управление. Весь установленный контроль является временным и предназначен для защиты ваших граждан и инфраструктуры. Мы здесь не для того, чтобы остаться, а только для того, чтобы помочь нашим друзьям.

Их благодарность стоическая, вежливая и достойная.

— Где Гея? Мне сказали, что она жива, – спрашиваю я.

Они расступаются, чтобы пропустить через свои ряды сгорбленную, морщинистую старуху. Я даже не заметил ее. Она держит Талию за руку. За несколько недель, прошедших с тех пор, как я видел ее в камере, Гея постарела на десятки лет. Ее глаза впалые. Ее кожа стала рыхлой и бледной. Дойдя до меня, Гея отпускает руку Талии и протягивает ее мне. Сначала я думаю, что она хочет обнять меня. Но вместо этого она говорит:

— Пистолет.

Все Лорды лун протягивают руки.

Я киваю Рону. Он отдает Гее свой пистолет, а остальных вооружают люди Маркуса. Рваные штаны Лордов лун шуршат по ступенькам, как судейские мантии, когда они спускаются за Геей во двор. Не церемонясь и даже не произнося ни слова, Лорды лун открывают огонь по пленным аскоманам. Мои преторианцы наблюдают за происходящим со ступеней без всякого выражения, но я знаю, что внутри они улыбаются. Кибер, мой жуткий шепот, прислонившись к колонне, наблюдает за Талией. Лицо девушки безучастно. Ее глаза вспыхивают при свете дул.

Когда пленники мертвы, Гея, прихрамывая, возвращается по ступеням и целует меня в щеку.

— В долгу, – говорит она. Один за другим оставшиеся в живых Лорды лун следуют за ней, целуют меня в щеку и повторяют самую драгоценную фразу во всей Окраине. — В долгу. В долгу. В долгу.

— Диомед? – спрашивает Гея. Лорды лун собираются за спиной старухи.

— Мне очень жаль. Мы не видели его, когда спасались с Создателя пыли. Я опасаюсь худшего. Мы отомстим за него вместе. Мы отомстим за Ио вместе.

— А дальше?

— Я сплочу Ганимед, чтобы отплыть на Европу, разбить Народ и принести тебе голову Фа на пике.

— Никакой пики, – говорит Гея. — Медленно и с огнем.

Расступающаяся тень

81. Лисандр. Расступающаяся тень

Четыреста шесть рыцарей-ауреев Окраины преклоняют колени на пшеничных полях к западу от Плутуса.

Среди рыцарей есть и сто двадцатилетние, и совсем юные – шестнадцатилетние. Некоторые прибыли из бункеров, вырытых на Ио, или из камер под Плутусом, или с меньших лун, спасаясь от армии Фа, но большинство – с Ганимеда. Они оставили безопасность его орбитальных щитов, чтобы исполнить мой призыв к оружию. Одиннадцать сотен рыцарей Центра присоединятся к ним в священном обряде. После ритуала мы поднимаемся на корабли, которые ждут нас за импульсным пузырем Плутуса, поддерживающим жизнь. Затем мы отправимся на Европу, где сразимся с лучшими представителями воинства Фа.

Близится кульминация пьесы Атласа, и мне уже не терпится покончить с ней.

Древний ганимедец с лицом, похожим на молот, встает с колена и вопит:

— Я боюсь, что мне никогда не избавиться от позора. Боюсь, что когда я умру, мои внучки будут помнить обо мне лишь то, что я прятался за щитами Ганимеда, пока горели Ио и Каллисто!

Он снова опускается на колено.

Жители Окраины называют этот ритуал «Расступающаяся тень», или «Избавлением от страха». Впервые его провели Акари и его закадычные друзья, перед тем как поместить себя в капсульные трубы и спуститься на Землю.

Поскольку мы не верим в богов, исповедь посвящена нашим предкам. Хотя я знаю, что они не слышат нас в Пустоте и что мы говорим лишь для того, чтобы придать себе храбрости и отточить свои намерения перед битвой, важность приглашения Геи принять участие в обряде невозможно игнорировать. Ни один рыцарь Центра не принимал участия в ритуале со времен Темного восстания.

Атлас был прав. Ничто так не разделяет людей, как страх, и ничто так не объединяет, как надежда. Эта надежда для Окраины – я. Мой флот, мои рыцари, приплывшие сюда с доблестью завоевателей в сердце. Я ощущаю прилив сил.

Мне не терпится отправить Черных в бегство с Окраины и вычеркнуть их из своей жизни. Я содрогаюсь при мысли о том, что может произойти дома. И всё же я позволяю себе этот момент удовлетворения. Битва будет формальностью, хотя сегодня я единственный на поле боя, кто знает об этом.

Девятнадцатилетняя олимпийская спортсменка с Ганимеда, известная своим мастерством в метании копья и панкратионе, поднимается с суровым достоинством и кричит:

— Я боюсь, что побегу, если смерть будет неминуема. Что я сломаюсь раньше, чем отступит обычный Серый. Что мое тело сильнее моей воли. И мое положение выше, чем я заслуживаю.

Она опускается на колено. Цицерон стоит прямо справа от меня, на его лице застыло выражение глубокой важности. Стоя на коленях во главе церемонии вместе со мной, Геей, легатами Ганимеда и моей собственной армией, он со слезами на глазах оглядывает ряды ауреев.

— Хотя это дело достойно, я боюсь, что погибну здесь, в темноте! Что я никогда больше не почувствую поцелуя Солнца на своем лице!

Он опускается на колено. Освещенный светом искусственных солнц Подвязки, его доспехи, отполированные до зеркального блеска, являют собой образ святого воина. Гея поднимается. Ее исхудавшее лицо комично выглядывает из-под доспехов, если бы не было так искажено ненавистью.

— Я боюсь, что, даже одержав победу, мы потеряли будущее. Я боюсь, что наш народ, уже погрузившийся во тьму, никогда не будет найден и освобожден. Я боюсь, что они навечно останутся в рабстве.

Она снова опускается на колено.

Наступает пауза. Самая долгая в ритуале перед тем, как встанет другой.

Спустя полчаса и почти сотню признаний на собравшихся опускается тишина. Выступать не обязательно, но для командира моего ранга не участвовать считается дурным тоном. Это попахивает гордыней. Я стою и смотрю на лица своих людей и жалею, что не могу говорить искренне.

Я боюсь Аталантии. Я боюсь, что однажды снова столкнусь с Кассием. Я боюсь, что Дэрроу причинит вред дому. Я боюсь собственной слабости. Я боюсь Атласа и его гнева. Я боюсь его присутствия почти так же сильно, как и его отсутствия. Он должен вернуться сегодня перед отплытием. Я боюсь, что он не справился со своей миссией. И боюсь, что он преуспеет. Что оружие, достаточно мощное, чтобы заставить Марс сдаться за неделю, попадет в его ужасные руки. Я боюсь, что никогда не стану чем-то большим, чем просто его марионеткой. Больше всего я боюсь, что мои собственные уступки будут преследовать меня. Что я предстану перед этими людьми как мошенник.

— Я боюсь, что хаос этих десяти лет просочится за пределы этого десятилетия и запятнает грядущие века. Я боюсь, что ящик Пандоры открылся. Я боюсь раскола Золотых, – говорю я вместо этого. Во всяком случае, это чистая правда. — Я боюсь, что это единство, с таким трудом достигнутое, продлится лишь до тех пор, пока существует угроза для вашего народа. Я боюсь, что мы забудем этот момент и...

Несколько десятков рыцарей Окраины поворачивают головы, чтобы посмотреть в сторону города. Вдали появляется пятно. Похоже, это одинокий человек, летящий в нашу сторону с бешеной скоростью. Как ему удалось пройти через кордон Серых, не подвергшись нападению?

Я прочищаю горло.

— Я боюсь...

Всё больше рыцарей поворачиваются. Не просто поворачиваются, а перешептываются друг с другом. Разъяренная прерыванием ритуала, Гея подает знак двум своим силовикам. Они призывают к тишине. Никто не слушает. Некоторые рыцари заходят так далеко, что встают и показывают пальцем. Приближающийся человек уже достаточно близко, чтобы разглядеть цвет его развевающегося плаща и доспехов.

Они серые. Серый цвет бури.

Мои рыцари Центра хмурятся в замешательстве и наконец поворачиваются, чтобы проследить за взглядом рыцарей Окраины.

Крики «Буря! Буря!» доносятся из рядов рыцарей Окраины. Вскоре они уже не одни. Мои собственные рыцари Центра присоединяются к нарастающему хору, когда человек пролетает над их рядами. Они поднимаются с ревом.

Это Диомед.

Я едва могу поверить своим глазам. Его черно-золотые волосы развеваются на ветру. Его широкое лицо бледно и сурово. Он выжил! Каким-то образом его спасательная капсула уцелела. Он жив. Мое сердце разрывается от облегчения и радости.

— Клянусь Юпитером. Он жив, – восклицает Цицерон. — Этот безумный ублюдок каким-то образом выжил в Калике!

Рыцари, еще несколько минут назад торжественные и сосредоточенные на предстоящей битве, приходят в восторг, когда в их рядах появляется Диомед. Ганимедцы и ионийцы осыпают его таким количеством поцелуев и объятий, что Диомеду приходится протискиваться сквозь толпу. Только Гея остается на коленях. Она остается там до тех пор, пока Диомед не выходит вперед. Он смотрит на меня с жесткой улыбкой, а затем обратно на свою бабушку. Его взгляд смягчается, когда он видит, что она рыдает. Он падает на колени и обхватывает старуху своими большими руками. Они вместе плачут, а я стою на месте, воодушевленный, но в то же время озадаченный.

Я не могу подобрать слов.

— Улыбнись, парень, – говорит Цицерон и толкает меня. — Посмотри на Окраину. Их чемпион вернулся. Они будут сражаться как бесстрашные боги.

— Да, – говорит Паллас со своей стороны, гораздо более задумчиво. — Улыбнись, Лисандр.

Я жду, когда Диомед высвободится из объятий бабушки. Кажется, он не горит желанием этого делать. Наконец старуха отстраняется. Обхватив его лицо руками, она целует его в лоб.

— Ты жив. Мой дорогой. Моя маленькая буря.

— Всё благодаря Лисандру, – говорит Диомед и кивает мне.

Я отвечаю ему кивком, всё еще сбитый с толку.

Он повышает голос, чтобы командиры могли его услышать.

— Прошу прощения. Я опоздал. Я поспешил ответить на призыв Луны. Я не хотел пропустить битву.

Он поворачивается ко мне, сурово, и пожимает мне руку. Его доспехи – стандартный комплект Доминиона и, как и плащ, недавно выкрашены в серый цвет.

— Сальве, Лисандр. Я думал, ты погиб на Калике.

— А я так думал про тебя[1]. Твоя капсула прорвалась во время битвы. Чудо.

— Видимо, нас обоих трудно убить, – говорит он.

— Как ты выжил? – спрашиваю я, понимая, что наши истории не совпадают. Эти расхождения могут оказаться неприятными.

— Ударился о корпус. Плавал в космосе. Чуть не замерз насмерть. Попал в рабство к падальщикам. Преследуемый Черным. Скукотища, пока я не увидел твою передачу, – говорит он. — Бабушка, я бы хотел, чтобы у нас было больше времени, но битва уже близка, и я не хочу задерживать армию. – Он хватает меня за руку. — Чего-то не хватает.

— О чем ты?

— Твое снаряжение. Ты спас мне жизнь. Ты сдержал свое слово и защитил Подвязку. Когда ты будешь сражаться с нашим врагом, ты должен нести Щит Акари. – Он ухмыляется. Я ошеломлен. — Идем.

* * *

Мои преторианцы следуют за нами, пока мы с Диомедом летим на восток от Плутуса. Он приземляется в высоких садах, вырубленных в склоне дремлющего вулкана. Я приземляюсь рядом с ним на траву перед неприметной дверью в камне. Он снимает шлем и вдыхает воздух. Он всё еще пахнет дымом, но нотки цветущей вишни и цитрусовых пробиваются сквозь затяжной запах битвы.

Мы направляемся к святилищу, и мои преторианцы следуют за нами. Он оборачивается, нахмурившись.

— Только Золотым позволен вход.

— Конечно. Кибер, Маркус. Ждите здесь.

Кибер повинуется, но глаза Маркуса сужаются.

Я проскальзываю внутрь за Диомедом.

— Я боялся, что многие из ваших реликвий будут украдены при разграблении Ио, – говорю я.

— Не всегда хорошо привлекать внимание к ценным вещам, – отвечает он и плюет на дверь. Он улыбается моему выражению лица. Дверь не открывается, но в десяти метрах справа открывается другая. Я следую за Диомедом.

В святилище холодно и оно освещено зелеными шарами. Где-то журчит вода. Диомед ведет меня через вестибюль и спускается по лестнице.

— Я не считал уместным просить Щит до тех пор, пока угроза не исчезнет, – говорю я, испытывая некоторое беспокойство.

— Лисандр, я всегда относился к тебе с уважением. Окажи мне такую же любезность, – говорит он.

Я останавливаюсь на лестнице. Диомед разыграл меня.

— Щита здесь нет.

— Ты называешь меня лжецом? – отвечает он. Он тоже остановился, на ступени ниже меня, но не обернулся. У меня есть лезвие. Я могу сбить его с ног.

— Что бы ты ни слышал, я не знал о Калике. Ни о чем из этого, – говорю я.

— О чем? – тихо спрашивает он.

— Диомед...

— Скажи его имя.

— Атлас.

— Знаешь, как в конце концов я понял, что это он? Вернемся на Меркурий. К моменту, когда он встретил нас в театре. Он не смог удержаться от насмешек. «Если бы у меня на ладони был лунокол, я бы с улыбкой пожал руку даже дьяволу». Он всего лишь смертный человек, Лисандр. Он тоже ошибается. – Он поднимает на меня глаза. Его глаза блестят в тусклом свете, оценивая меня. — Я знаю, что ты пришел сюда ради единства. Это ясно. Ты чтил наш союз и не знал о нападении моего дяди на Создатель пыли. После Калике, должно быть, у Атласа была либо версия единства, либо смерть. Если бы это был не ты, он передал бы Трон Зари Аталантии. Думаю, я понимаю, почему ты выбрал то, что выбрал.

Мне стыдно, но от его слов чувствуется некоторое облегчение. Проницательная справедливость.

— Это не то, что бы выбрал ты, – говорю я.

Он улыбается.

— Мне бы никогда не дали такого выбора. Я не умею идти на компромиссы. Я работаю над этим.

— Ты кому-нибудь еще рассказал? – спрашиваю я.

— Нет. Но всё может так и остаться. Это зависит от исхода этого разговора. – Он идет дальше. Я хмурюсь, не понимая. — Честь не означает, что я лишен благоразумия.

Я мог бы убежать. Я очень быстрый, но и Диомед тоже. Сомневаюсь, что он стал бы преследовать меня даже тогда. Ему это и не нужно. Он знает, что я должен следовать за ним, и я следую за ним. Лестница ведет дальше в подземный сад. Солнечные лучи пробиваются сквозь мрак и собираются на странных каменных глыбах, которые светятся, равномерно распределяя свет. Комната залита голубовато-белым светом. Несколько деревьев роз цвета индиго тянутся к ближайшим стволам. Воздух здесь благоухающий, добрый. В центре сада стоит каменное святилище.

— Ты прикрывал мою спину. Теперь я прикрываю твою, – говорит Диомед и жестом приглашает меня войти в святилище. Я поднимаюсь по ступеням. Он следует за мной. Стены святилища состоят из ионических колонн и открыты. Пройдя сквозь них в тусклый свет святилища, я ощущаю запах. Тяжелый и ностальгический. Мокрый мех. Я возвращаюсь в ту ночь на Палатине, когда увидел волка, парящего за моим окном. Я отступаю назад. Диомед встает стеной позади меня. Он мягко подталкивает меня вперед. Затем я вижу одинокого обитателя святилища, сидящего на скамье у белого дерева розы с изогнутым стволом, пробивающим себе путь через крышу святилища. Свет льется с разных сторон.

Широкоплечий мужчина сидит на одной из нескольких скамеек, окружающих центральный бассейн перед алтарем, на котором лежит Щит Акари с установленной на нем шкатулкой. Мужчина сидит сгорбившись, спиной к нам, на правой руке у него черная гаста, на левой – лезвие. Услышав наше приближение, он полуоборачивается. По правой стороне его сурового лица тянется бледный шрам. Мое сердце бешено колотится в груди. Мои ноги замедляют шаг. Рука сжимает лезвие, и я понимаю, как Диомед совершил чудо и выжил в Калике.

Человек на скамье – Дэрроу из Ликоса.

[1] Ориг. “And I you. Your pod made it through the battle. A miracle.”

Гражданский дискурс

82. Дэрроу. Гражданский дискурс

Диомед предал меня. Увидев, как он входит в святилище с Лисандром вместо своей бабушки, я вскакиваю на ноги и выхватываю свою гасту. Лезвие Лисандра уже в его руке. Поначалу я не узнал юношу. Война так действует на лицо и глаза. Отрадно, что она коснулась даже самого блестящего мальчика на Палатине. Его лицо истончилось от тревоги, глаза стали хрупкими от уступчивости и самопожертвования.

Я смотрю сквозь колонны в сад в поисках признаков преторианцев или Горгон. Единственное, что движется, – странные ящерицы, обгладывающие шипы с розовых деревьев. Но это не значит, что Атласа там нет.

Черт.

Я направляю Пирфорос на Лисандра. Он принимает боевую стойку и осматривает глубины святилища так же, как я осматриваю деревья за его пределами в поисках врагов. Он тоже не знал, что я буду здесь. Что за игру затеял Диомед?

— Диомед, если это Гея, похвала твоим ваятелям, – говорю я.

— Диомед, что это? – спрашивает Лисандр.

— Вежливость. – Диомед подходит к одной из скамеек и садится. Мой страх понемногу рассеивается, но смятение остается. — Господа, хватит. Я не допущу, чтобы мои гости проливали кровь друг друга.

— Гости? – спрашивает Лисандр.

— Это моя луна. Вы – мои гости, – отвечает Диомед. — Прошу вас. Отдохните от своих клинков. Они уже сказали свое слово. Теперь я скажу свое. Мы здесь одни. Я об этом позаботился. – Его жест в сторону скамеек мягкий, но не голос. — Садитесь.

— Вот тебе и «никогда не лгу», – говорю я. — Атлас может быть совсем рядом.

— Лисандр, – говорит Диомед. — Давай не будем играть в игры. Где Атлас?

— Я не знаю, – отвечает он. Его взгляд устремлен на шкатулку.

— Ему тоже не впервой лгать, – говорю я, продолжая наблюдать за садом за колоннами.

— Дэрроу, прекрати, – говорит Диомед.

Лисандр выглядит смущенным.

— Диомед...

— Нет. Сейчас не твое время говорить. А мое. – Власть в голосе Диомеда остается неоспоримой для Лисандра. — Дэрроу, ты просил меня довериться тебе, и в ответ ты доверял мне до сих пор...

Вспомнив о своем клинке, я сажусь. Лисандр стоит настороже, его клинок направлен на меня, пока он не достигает скамьи напротив меня на другой стороне бассейна. Он садится, но держит клинок на коленях. Мне хочется выхватить его и воткнуть ему в горло. Мой взгляд скользит к его оружию, а мысли устремляются к Александру.

Диомед, должно быть, видит, какие махинации происходят в моей голове.

— Наша борьба не с ним, – говорит Диомед.

Брови Лисандра взлетают вверх.

— Наша?

Диомед подходит к шкатулке на вершине Щита Акари и достает голову Фа. Лисандр бледнеет.

— Ты выбрал извилистый путь, на котором мы оказались, Луна. – Диомед засовывает голову обратно в шкатулку. — Дэрроу частично выправил его.

— Я не знал, что задумал Атлас. Пока не стало слишком поздно.

— Вот почему ты еще жив, – говорит Диомед. — А я жив благодаря вам обоим. Вот почему мы сегодня здесь.

Мы с Лисандром смотрим друг на друга через бассейн. Он продолжает смотреть на шкатулку, а я продолжаю искать Атласа в саду. Диомед задумчиво потирает руки.

— После сегодняшнего дня меня, скорее всего, назначат Гегемоном[1]. Должность, которой не существовало с тех пор, как Акари оставил ее. Илион, может быть, и стоит на коленях, но силы у Окраины не иссякли. Хотя большинство из них еще не здесь. Когда Копье Акари окажется в моих руках, я буду полностью командовать Теневой армадой и местными гарнизонами Урана, Нептуна и Сатурна. К сожалению, даже тогда я буду самой слабой стороной в этом святилище. Но даже при той силе, которую мы трое представляем, есть один, кто затмевает нашу объединенную мощь. Не Атлас. Аталантия ау Гриммус. Многие злодеяния, постигшие нас, были совершены по ее приказу, с помощью ее схем и ее агентов. Она использовала Атласа, чтобы переиграть нас. Полагаю, Лисандр, Атлас отвел тебе свою роль в этом маленьком спектакле?

Лисандр кивает.

— Чтобы избежать дальнейших жертв...

— Три года. Да. Мы знаем. – Он кивает на шкатулку с головой Фа. — Пока мы разрывали друг друга на части, она становилась только сильнее. Как я вижу, у нас есть два варианта. Либо мы можем продолжать в том же духе, что и раньше, и вы двое будете рвать друг друга на части из-за Ио или Европы...

— С удовольствием, – говорю я. — Когда мы виделись в последний раз, я стоял на коленях благодаря усилиям твоих ставленников, мальчик. В этот раз ты получишь всё мое внимание.

— Согласен. Я приветствую состязание, – говорит Лисандр. Он не боится, и это меня радует. Не так весело убивать тех, кто боится. — Но у меня есть преимущество в массе и огневой мощи, Дэрроу. И у меня есть Светоносец. Ты проиграешь.

Это насмешка. Он считает это фактом.

— Может быть. Но в любом случае я всё равно убью тебя, – говорю я.

— Неважно, кто победит, вы оба проиграете, – говорит Диомед. — Победитель, прихрамывая, отправиться домой, а Аталантия откроет пасть и пережует останки. Вы оба гордитесь своей логикой и холодным рассудком, скажите мне, что я ошибаюсь в своих оценках.

Ни Лисандр, ни я ничего не говорим.

— Точка соприкосновения, – со вздохом говорит Диомед. — Хорошо. Вот оно: нас переиграли... если только мы не договоримся.

Мы с Лисандром оба насмехаемся, а затем пристально смотрим друг на друга. Диомед ничего не говорит.

— Какого рода соглашение? – спрашиваю я.

— Военный союз со мной, – говорит Диомед. — Триумвират против Аталантии. – Воцаряется тишина, пока я не нарушаю ее смехом. — Почему бы и нет? – спрашивает Диомед. — Вы оба хотите получить его от меня и не хотите, чтобы это досталось другому. Я не отдам его, если только это не достанется вам обоим.

— Диомед, этот человек – марионетка Атласа, – говорю я.

У Лисандра есть свои обвинения.

— Ты забыл о верфях Ганимеда? О проступках Дэрроу?

Диомеда трудно обескуражить. Он терпеливо улыбается.

— Лисандр. – Он указывает на шкатулку. — Дэрроу... твоя новая королева запятнана кровью? – Я хмыкаю. — Думаю, мы все согласимся, что сегодня я – самая пострадавшая сторона. Я потерял мать, отца, сестер, братьев, наставника и дом. Эта война стоила мне всего, что я люблю, за исключением двух человек. Внутри меня звучит голос, требующий мести. Он говорит мне, что месть заполнит дыры, разорванные в моем сердце.

Он замолкает и смотрит на бассейн, и я думаю, видит ли он их лица в воде.

Он продолжает:

— Но я знаю, что это ложь. Аркос, человек, известный всем нам, сказал это лучше всего: «Смерть порождает смерть порождает смерть».

Я откидываю голову назад в разочаровании. Когда он успел стать таким болтливым?

— Если мы потребуем возмещения за всё причиненное нам зло, этой войне не будет конца. Она поглотит и нас, и людей, которых, как утверждаем, мы ведем за собой. Будущее важнее наших ран. – Он смотрит прямо на меня. — Целью войны не должна быть месть. Нельзя убивать врагов до тех пор, пока их не останется. Это варварство. Именно так Земля и множество ее народов задушили сами себя. – Он смотрит на Лисандра. — Целью войны должен быть поиск пути обратно к миру. Я не политик. И не философ. Я не знаю, какой мир мы трое сможем обрести, когда осядет пыль, но я знаю следующее: всё, что Аталантия и Атлас – и им подобные – примут, это либо порабощение, либо уничтожение.

Он откидывается назад.

— Я не вижу тирана ни в одном из вас. Я вижу двух людей, которые хотят оставить эти миры в лучшем виде, чем они их нашли. Давайте начнем здесь и сейчас. От каждого из вас я прошу акта смирения и служения. Дэрроу, ты представишь голову Вольсунга Фа Лордам лун и попросишь их о милости в качестве награды за оказанную тобой услугу. Лисандр, ты принесешь голову Атласа Лордам лун и попросишь их о милости в качестве награды за свое благодеяние. Если нет, то проваливайте.

И вот так Диомед возвращается к своему обычному каменному молчанию, ожидая, когда мы заговорим.

Никто из нас этого не делает.

Страсти внутри меня бушуют. Я хочу этого поединка с Лисандром. Я хочу его больше, чем смерти Нерона, но я слишком хорошо помню ту пустоту, которую я ощутил, когда он лежал передо мной мертвый, убитый собственным сыном. Смерть Нерона не заполнила дыры, образовавшиеся в моей жизни. Это сделала его дочь. С того дня, как Виргиния удержала меня на церемонии у Октавии и не дала убить Кассия, она не давала мне погрузиться в тень внутри себя.

Сегодня я думаю о том, чтобы она сказала на это.

Я изучаю Лисандра. За его раздражительностью и шрамами войны, даже за его потрясающей самоуверенностью я вижу тот же конфликт, что бушует во мне. Трудно опустить клинок, когда тебе страшно.

— Виргиния вела переговоры с тобой на Фобосе, – говорю я, запинаясь. Он смотрит на меня. — Ты позволил ей улететь на Марс, хотя в этом не было необходимости. Почему?

— Я хотел, чтобы она знала, что есть и другие варианты, кроме как сражаться насмерть.

— Почему?

— Меркурий, – говорит он. — Твоя армия. Что Аталантия и Атлас сделали с ними. Насаживание на кол. Резня. Как Виргиния могла сдать Марс, если думала, что это всё, что ждет ваш народ? Как они могли сделать хоть что-то, кроме как сражаться до последнего? – Он хмурится. — Я хотел, чтобы она знала, что я не Аталантия и не Октавия. Что я не Атлас.

Я могу это понять. Но не знаю, верю ли я в это.

— И кто же ты тогда? – спрашиваю я.

— Пастух, – отвечает он. — Это всё, кем я хочу быть. Использовать данные мне дары для установления прочного мира. Но это... это фантазия, Диомед. Даже если бы я согласился. Даже если мы вместе выступим против Аталантии, Дэрроу никогда не опустит меч, пока наш народ не превратится в прах. Мира не будет. Только отложенный конец того, что мы можем закончить здесь.

Диомед поворачивается и смотрит на меня.

— Мы видим разных людей, Лисандр. Ты забыл, что Дэрроу оставил тебя в живых, когда ты был мальчиком. Что его сын – наполовину Золотой. Что его жена – Золотая, рожденная в семье, которая убила его первую жену.

— Лисандр прав. Мира не будет, – признаю я. — Нет, если не будет перемен. Не будет, если иерархия сохранится. Не будет, если мой народ продолжит жить в рабстве. Не будет, если на Троне Зари будет восседать Луна. Но... если бы существовал серединный путь, если бы существовал путь вперед без тирании… Ради этого я мог бы сложить меч. Я мог бы найти компромисс.

Я не могу поверить в то, что слова вылетают из моего собственного рта.

— Значит, сферы влияния? – Лисандр непреклонно качает головой. — Это не сработает. Он обвел тебя вокруг пальца, Диомед. В последний раз, когда он заключил мир с твоим отцом, то ударил его ножом в спину.

— Если человек не может учиться на своих ошибках, то на что мы можем надеяться, помимо того, что первый же грех погубит нас всех? – отвечает он. Еще больше Стоунсайда.

— Диомед, в течение десяти лет он не давал человечеству ничего, кроме войны.

Диомед кивает.

— А если бы ты родился Алым на Марсе, что бы ты сделал? – Лисандр с отвращением вздрагивает от этого вопроса, не в силах представить себе подобное. — Когда я был мальчиком, мой отец задал мне этот вопрос. Я ответил: «Восстал бы», и он улыбнулся.

— Дэрроу не виноват в этой войне. Виноваты Золотые. Иерархия подарила человечеству звезды, но упадок и жестокость наших правителей породили это восстание. Однажды ты сказал мне, что мы забыли, кто мы такие, Лисандр. Ты был прав. Мы не короли. И никогда не должны были ими быть. Мы пастухи. Пастухи не правят. Они направляют. Они воспитывают. Они защищают. Потому что они знают, что не пастух производит. Это паства. Без паствы мы просто нищие с палками и эзотерическими обрядами. Настало наше время обрести смирение. Показать, что мы больше, чем автократы[2]. Мне нужно, чтобы ты был тем, за кого себя выдаешь, Лисандр.

Слова Диомеда, кажется, находят отклик в сердце Лисандра.

— Я слышу тебя, Диомед. Правда. Но я уже однажды пошел на компромисс на острие меча. Если я скажу нет...

— Меч не приставлен к твоему горлу. Если хочешь, можешь уйти и обдумать наше предложение на борту своего корабля, – отвечает Диомед. — Я не мой дядя, не больше, чем ты.

Я встаю.

— Диомед, ты не можешь просто так позволить ему уйти.

— Слово человека, возможно, больше не имеет значения в Центре, но оно имеет значение на Окраине. Лисандр пришел помочь моему народу, потому что я попросил его об этом. Он спас мне жизнь на борту Создателя пыли. Он пришел в этот сад без своей охраны, как мой гость. Как мой гость, он может приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Попытаешься причинить ему вред, будешь воевать со мной.

Он это серьезно.

— Не говоря уже о том, что я – твоя единственная надежда поймать твоего дядю, – говорит Лисандр. — Он уже много лет ходит кругами вокруг Дэрроу.

Диомед улыбается.

— И это тоже.

Я восхищаюсь последовательностью Диомеда, но в любой другой момент своей жизни я бы перепрыгнул через бассейн и отрубил Лисандру голову. Это стоило бы мне Диомеда сегодня и навсегда. Между этими двумя мужчинами существует дружба.

Лисандр встает, чтобы уйти. Он приостанавливается, сомневаясь.

— Дэрроу, ты действительно рассматриваешь это? Даже несмотря на то, что я убил Александра?

Я усмиряю гнев. Вместо этого я смотрю вниз, на отражение в бассейне.

— Мы были на холме с видом на Тихе, когда волны нахлынули, и Александр попросил дозволения спуститься вниз, чтобы спасти людей, которые называли его врагом. Я знаю, чего бы он хотел, будь он здесь сегодня.

Диомед говорит:

— Ваши флоты останутся там, где они есть. Ио и Европа. В нивальную ночь Лорды лун соберутся в Доме Щедрости. Acta non verba[3], дорогие друзья. Там я получу ваш ответ.

— Щит нужен мне как алиби для этой встречи, – говорит Лисандр.

— Щит предназначен для истинного друга Окраины. Надеюсь, он будет ждать тебя, – отвечает Диомед. Лисандр кивает и уходит.

Когда он уходит, я с гримасой смотрю на Диомеда.

— Ты можешь пожалеть об этом.

— Идем. Тебе лучше подождать на своем корабле. Ты должен принять собственное решение.

* * *

В сопровождении Диомеда, я иду по туннелю от святилища обратно к зернохранилищу, где я оставил Кассия с Архимедом. Он не ждет снаружи, где я его оставил. И когда я зову его на корабле, он не отвечает. Мой желудок сжимается, когда я обнаруживаю голокамеру, ожидающую меня на его капитанском кресле.

Мне не нужно его слушать, чтобы понять, куда он ушел. Я спешу покинуть Архимед. Диомед, нахмурившись, поворачивается и следует за мной к открытым дверям склада. Я смотрю вверх, туда, где в небе кинжалом вырисовывается Светоносец. Я обыскиваю себя. Диомед находит это для меня. Подслушивающее устройство размером с божью коровку.

— Чертов Беллона, – бормочу я.

— Дэрроу. – Диомед сжимает мою руку. — Не доставай свое оружие.

Позади нас что-то шепчется. Я отступаю от дверей и вижу дюжину теней, падающих с потолка склада. Они приземляются тише, чем кошки. Одна уже приставила лезвие к моему горлу. Еще больше появляется за пределами склада. Пылеходцы.

Глаза Диомеда сужаются.

— Бабушка?

Женщина цокает языком из тени.

— Моя маленькая буря, что, черт возьми, ты задумал?

[1] Гегемония (от греч. ἡγεμονία — «предводительство», «управление», «руководство») – политическое, экономическое, военное превосходство, контроль одного государства над другим. Гегемон – тот, кто осуществляет гегемонию, господствует, главенствует над кем-либо, является основной движущей силой чего-либо (класса, партии, государства).

[2] Автократия – система правления, при которой абсолютная власть принадлежит правителю, известному как автократ.

[3] Не словом, а делом (лат.)

Выход есть

83. Лисандр. Выход есть

Мои преторианцы перед командным шаттлом отдают честь, когда я приземляюсь в космопорту Плутуса. Первым меня приветствует Деметрий.

— Господин, вы заставили своего дукса поволноваться. Вы исчезли вместе с восставшим из мертвых, принцем Раа. – Его взгляд метнулся к Маркусу, стоящему позади меня. — Флавиний опасался худшего.

— Ты мой охранник или телохранитель, центурион? – спрашиваю я Деметрия.

Он улыбается.

— Мы охраняем Кровь, господин. – Он на одну наглую секунду преграждает мне путь. Кибер тут же оказывается рядом. — Где Щит Акари?

— Отойдите, сэр. Ваш господин идет, – говорит Кибер своему начальнику.

Голос у нее странный. Он звучит почти как гнев. Должно быть, Маркус что-то натворил, когда я был в святилище с Диомедом. Деметрий смотрит на Кибер так, будто может переломить ее пополам, но отходит в сторону. Он не боится Кибер. Может, фамильярность с шепотом притупляет общую тревогу, возникающую у большинства людей, когда Кибер уделяет им внимание, а может, Деметрий не боится потому, что его правление в качестве мясника в тайном сообществе убийц полностью оправдано.

Я позволяю Кибер взглянуть на ситуацию немного яснее и объясняю гораздо больше, чем следовало бы такому центуриону-мяснику, как Деметрий.

— Нам с Диомедом нужно было многое выяснить. В конце концов я сказал ему, что не возьму щит, пока не заработаю его. У него также были сообщения о странном поведении на Европе.

Я делаю паузу.

— Кибер, атака откладывается, пока мы не получим более точные сведения. Иди и расскажи рыцарям.

Она не поворачивает головы, но я чувствую, как она смотрит на Деметрия и Маркуса из-за затемненных линз своих очков. Она отдает честь и взмывает в небо.

Я жестом приглашаю Деметрия и Маркуса следовать за мной в мой шаттл. Когда мы останемся одни и активируется поле-глушилка, я говорю:

— Есть ли способ связаться с нашим другом? Он должен быть в курсе этой информации.

— Мы передадим, – говорит Маркус.

— Думаю, нет. Не в этот раз, – отвечаю я.

— Скоро вы сможете сказать ему об этом лично, – говорит Деметрий. — Он вышел на связь тридцать минут назад. А до подхода, он в темноте. Должно занять несколько часов, но никогда не знаешь. Передача. Мертвая тишина, семь секунд.

Я напрягся. Семь секунд.

— Значит, он уже отменил атаку на Европу? – Деметрий кивает, пока шаттл набирает скорость. — Он преуспел в своей миссии?

— Мертвая тишина, семь секунд. – Он качает головой в мою сторону. — Принц Раа. Нужно ли нам послать несколько парней?

— Не думаю. Но я не знаю. Поэтому, нам надо поговорить с нашим другом.

— Быстро схватываете, – говорит Деметрий, откидывается назад, достает сапожный нож и цепляется ногтями за мои сапоги. Маркус просто наблюдает за мной, как жуткий крокодил.

* * *

Маркус и пятеро других – все из числа убийц – сопровождают меня из ангара в мою каюту. Меньше всего мне нужно, чтобы у меня в ушах гудели дела на мостике и вопросительные взгляды Питы, пока я обдумываю предложение Диомеда и прибытие Атласа. Возможно, Дэрроу достаточно отчаян, чтобы вынести позор компромисса. Но я с трудом выношу мысль о том, чтобы унижаться перед надменными Лордами лун и вымаливать у них прощение. Если я сделаю это, то потеряю Беллону, и Вотумов, и Рата, а также свою репутацию. Впрочем, если я этого не сделаю, всё равно всё будет потеряно.

— Дай мне знать, когда прибудет Атлас, – говорю я Маркусу, когда стражники у дверей – все четверо – расступаются, чтобы пропустить меня в мои покои. — И пришли ко мне Флавиния.

— Флавиний сопровождает нашего друга, мой сеньор. – Маркус отрывисто отдает честь. Я закрываю дверь и зову Эксетера. Он не отвечает. Я направляюсь в гостиную, из которой расходятся коридоры, ведущие к другим комнатам.

— Эксетер, ты опять вяжешь? – зову я. — Мне нужно что-нибудь выпить. Эксетер?

— О, принеси сам, избалованный сопляк, – доносится из гостиной знакомый голос. Я останавливаюсь и почти вызываю своих преторианцев. Почти. Насторожившись, я прохожу дальше и обнаруживаю крупного мужчину, сидящего на одном из диванов. Он улыбается мне. — Эксетер просто немного вздремнул.

— Он мертв? – спрашиваю я.

— Ну, это был бы очень долгий сон, не так ли?

— Как ты сюда попал? – требую я.

— Разве так принято приветствовать старого друга?

Прошло больше года с тех пор, как я видел Кассия. Он выглядит так, будто прошел через ад и от этого стал еще здоровее и красивее. Его лицо стройнее, как будто это не на него охотились, а он сам был на охоте. Его тело более расслаблено. Хотя от природы он был атлетом редкой формы, сейчас он словно сжатая пружина. Думаю, он занимался фехтованием с Дэрроу. Его волосы всё еще в золотистых кудряшках, но подстрижены короче. На подбородке нет ни пятнышка щетины. Я представлял его со знаменитой бородой Рагнара, которая вошла в моду у Восстания. Мешки под глазами не такие большие. Я сразу понимаю, что он изменился. То, что когда-то было ржавеющим железом, теперь пропитано углеродом. Он стал стальным, улыбается и рад меня видеть.

Это похоже на целенаправленное оскорбление.

Доспехи в виде тигра, которые он носит, не его. Они принадлежат человеку по имени Страбо с Земли, одному из моих Новых Пастухов.

— А Страбо?

— Конечно, ты знаешь их имена, – говорит он. — Страбо... ну, он решил подремать подольше. Я пытался сделать его сон коротким, но он был очень жестким и не очень приятным. Честно говоря, ты даже представить себе не можешь, что и с кем он делал. – Глаза Кассия вспыхивают. — Скажем так, его жизнь была второй вещью, которую он потерял.

Одна только броня не объясняет, как он проник в мои покои так, что мои преторианцы не заметили. Как он может сидеть здесь, не будучи замеченным службой безопасности, или как он вообще мог попасть на корабль. Конечно, в моих комнатах есть запасные входы. Два из них знают и охраняют преторианцы. И еще об одном, о котором знают только два человека: Горация и Пита.

— Пита, – бормочу я. — Ты рассказал ей об Атласе.

— Да.

Я закрываю глаза в гневе.

— Довольно самонадеянно с ее стороны впускать тебя.

— Она лишь хочет помочь тебе. Я всего лишь хочу помочь тебе. В конце концов, ты не Страбо.

Я держусь на расстоянии. Моя рука лежит на лезвии.

— Так вот почему ты путешествуешь по системе с Дэрроу, почему ты спас его на Меркурии, помог ему на Венере. Чтобы помочь мне.

Кассий наблюдает за моей рукой, лежащей на лезвии.

— Лисандр, я здесь, чтобы помочь тебе. Если бы я хотел тебя убить, я бы спрятался в шкафу и вылез, пока ты медитировал вверх ногами, практикуя Митридатизм[1]– или какое там у тебя новое странное хобби. Во всяком случае, как ты думаешь, Пита пустила бы меня на борт, если бы считала, что я желаю тебе зла?

Он старается, чтобы всё было как в старые добрые времена. Только это не так. Не только потому, что между нами столько деяний, но и потому, что он сейчас гораздо опаснее, чем когда-либо.

— Нет, – признаюсь я. — Хотя тот факт, что она оставила это решение в твоих руках... настораживает. Если ты не собираешься меня убивать, почему бы не снять доспехи?

— Твои драгуны. Полагаю, я единственный человек, которого преторианцы ненавидят больше, чем Дэрроу. Он – враг, поэтому к нему, несомненно, есть профессиональное уважение. А я? Ну, я предал компанию. Опозорил их, взяв правительницу.

— История не слишком благосклонна к рыцарям-олимпийцам, нарушившим свою клятву, не так ли? Большинство из них получают «Поцелуй тысячи», – говорю я. Я бы не пожелал такого своему злейшему врагу, не говоря уже о Кассии.

Он поглаживает свои доспехи.

— Мне нравится моя кожа такой, какая она есть. Спасибо. – Он улыбается. — Теперь мы можем поговорить?

— Если ты хотел поговорить, почему не пришел...

— На встречу? Меня не пригласили. Диомед не позволил мне присутствовать. Очевидно, она была только для императоров, а за моим знаменем уже давно никто не собирался. Но я слышал, что было сказано, если это того стоит. – Он поднимает брови. — Не собираешься садиться. Хорошо. Я встану. – Он встает, изображая непринужденность, и отходит от дивана, чтобы полюбоваться комнатой. — Ты переделал интерьер. Теперь она довольно величественная. Гораздо менее спартанская.

— Я почти забыл. Ты уже бывал здесь раньше.

Он кивает в ответ на наводящий вопрос.

— Дэрроу привел меня с гауптвахты, когда плыл на Луну. Мы провели ночь, просматривая старые видеозаписи, сделанные в Училище, и попивая скотч. Или это был бурбон? Скотч. Он был дымным. Несмотря на это, я помню, что у Дэрроу не было возможности изменить обстановку. Кровь Фабия всё еще была мокрой на палубе мостика. Здесь мило. – Он поглаживает деревянные стены и заглядывает в некоторые коридоры. — И библиотека тоже. Зная тебя, могу предположить, что где-то здесь есть сад.

— Через три двери налево. Если они заметят, что Пита перехватывает каналы с камер, для тебя это закончится очень плохо, – говорю я.

— Я доверяю ее компетентности. Очевидно, ты тоже. Этот корабль – чудовище. Архимед, должно быть, показался тебе маленькой тюрьмой. Это настоящий дом, подходящий для Луны.

Я пожимаю плечами. Трудно сохранять бдительность рядом с Кассием.

— По правде говоря, я провел здесь не так уж много времени. Архимед. Ну, это был дом.

— Не тюрьма, как ты говорил?

— Нет. Не всё время, – признаюсь я. — Я часто скучаю по нему.

— Он может снова стать домом, – говорит он. — После этого.

Я улыбаюсь.

— Ты не изменился. Вечно романтичный, в ущерб любому реализму. В этом твой шарм.

— Я так и делаю. Не так ли? – говорит он, слегка помрачнев. — Полагаю, это естественно для человека, который совершает так много ошибок. – Он обращает внимание на витрину, которая доминирует на дальней стене. — Это то, о чем я думаю? – Он подходит к витрине. — Можно?

— Он не кусается.

— В отличие от своего владельца. – Он достает из футляра шипастый шлем Ареса. Он вертит его в руках. — Давненько я его не видел.

— Я потерял трех человек, вытаскивая его из комнаты Севро. Всё место было заминировано.

— Гораздо меньше, чем мы с Айей потеряли, забрав его у первого владельца, – говорит он.

Легко забыть, что он убил Ареса, когда носил плащ.

— Он здесь? – спрашиваю я. — Севро?

— Ты имеешь в виду, привел ли я его? Боги, нет. Это было бы совсем нехорошо. Ты когда-нибудь надевал его? – спрашивает он о шлеме.

— Зачем мне это?

— Из любопытства. Просто ради прикола?

— Он бы не подошел.

Он усмехается.

— Нет. Полагаю, у тебя слишком большая голова. Не то чтобы я был из тех, кто так говорит. – Он кладет шлем обратно на полку с невероятным почтением. Это почтение говорит обо всем. — Что ты почувствовал, когда увидел Архимед на Меркурии? Когда узнал, что я жив? – спрашивает он.

— Мы что, теперь Фиолетовые? – спрашиваю я, всё еще глядя на шлем.

— Я знаю, что это ужасно обыденно, эмоции. Но все же... мне было интересно. Повесели старого друга, который рискует жизнью и здоровьем, чтобы увидеть тебя.

Я действительно верю, что он не желает зла моему телу, поэтому сажусь на один из кожаных диванов, чтобы решить, желаю ли я ему зла. Я одновременно боялся и жаждал поговорить с Кассием с тех пор, как узнал, что он жив. Теперь, когда я могу это сделать, я чувствую, что у меня не хватает слов. Я обдумываю его вопрос.

— Шок. Смятение. Ярость. Затем облегчение. Затем предательство. Потом далекая глухая печаль, – отвечаю я. — Я не хотел, чтобы ты погиб в дуэльной яме Раа, Кассий. Не хотел. Я пытался сделать то, что считал правильным. Но когда я увидел тебя там, спасающего Дэрроу, я почувствовал... ну, наверное, почувствовал, что меня обменяли. Как будто ты предпочел его мне. Как будто ты этого ждал.

Он присаживается на край дивана.

— Ты всё еще так думаешь?

— В какой комнате спал Дэрроу? На Архи, – спрашиваю я.

Он гримасничает.

— Он хотел твою. Ничего странного, заметь. Сказал, что хочет каждый день просыпаться и напоминать себе о своей неудаче. – Он делает паузу. — Он очень драматичен.

— Вот тебе и ответ, – отвечаю я, более уязвленный, чем думал. Мысль о том, что Дэрроу засыпает в моей койке, под моими детскими каракулями, – это оскорбление.

— Как он относится к тому, что у меня есть этот корабль? – спрашиваю я.

— Этот фактор способствует спасению[2]? – спрашивает Кассий.

— Немного. – Я пожимаю плечами. — Даже Луны могут быть мелочны.

Он вздыхает и опускается на диван.

— Ты никогда не задумывался, где бы мы были, если бы у нас не было этих фамилий? – спрашивает он.

— Нет. Какой в этом смысл, – отвечаю я.

— Лжец.

— Мы были бы растерзаны в какой-нибудь канаве, чтобы плуг расчистил поле боя вместе с другими безымянными мертвецами, – говорю я.

— Жизнь – это не только война, Лисандр, – мягко произносит он. — Мне всегда было интересно, кем бы мы были, если бы не родились с этими именами. Беллона. Луна. Они поставили нас перед таким... ужасным выбором. Выбором, о котором мы не просили. Я знаю, что это дало и богатство тоже, но это несправедливо, это твое наследство. Силениус сидит у тебя на спине с самого твоего рождения. Все остальные считают, что родиться Луной – это благословение. Но я знаю, что это проклятие.

— Правда? – спрашиваю я.

Он кивает.

— Я видел это в тебе каждый день на протяжении десяти лет. С тех пор как убили твоих родителей, ты находишься в осаде. Разве не так? Магнус, Октавия, Айя, Аталантия, теперь Атлас и твои преторианцы – все они пытаются использовать силу твоего имени. Сделать тебя по своему образу и подобию. Это давление. Я не могу себе этого представить. Чтобы выжить, тебе приходится менять форму. Это не твоя вина. Все эти годы ты был в безопасности, меняя форму. Это единственное, что помогало тебе быть таким, каким тебя хотела видеть Октавия, каким тебя ожидает видеть гвардия, каким ты нужен Атласу. Таким, каким ты был нужен мне.

Он с сожалением опускает взгляд на свои перчатки.

— С тех пор как я очнулся на Европе после того, как меня изрезали в клочья эти кузены Раа, я думал о том, что скажу, когда снова увижу тебя. Сначала я был зол. Злился на то, что ты хотел этой войны. Что ты не послушался меня, не внял урокам, которые я пытался тебе преподать. Я расценил это как предательство. Но теперь я понимаю, что злился потому, что всегда просил тебя быть тем, кем ты не был. Тем, кем ты никогда не сможешь стать.

Я смотрю вниз.

— Юлиан.

Он вздыхает, досадуя на себя.

— Он был моим близнецом, но всегда казался моим младшим, более милым братом. Он заставлял меня чувствовать себя лучшим человеком, потому что у меня была его любовь. Я чувствовал себя лидером, потому что он всегда следовал моему примеру. Когда он умер, это пробило во мне дыру. Я пытался уменьшить тебя, чтобы ты влез в эту дыру. Когда ты это сделал, я отступил и оставил тебя в растерянности, потому что чувствовал себя грязным за то, что заменил его, и злился на тебя за то, что ты пытался – хотя я учил тебя, что хотел именно этого[3].

— Я знаю, что... непоследовательность с моей стороны заставила тебя чувствовать, что тебя недостаточно. Я знаю, что это породило в тебе презрение ко мне. Я был эгоистичным, потом трусливым, потом жестоким. – Он смотрит мне в глаза. — Я сожалею об этом, Лис. Правда. Мне жаль, что я не смог быть тем учителем, которого ты заслуживал. Что я отравил тебя пренебрежением. Задушил тебя осуждением. Я знаю, когда ты смотрел на меня, ты просто хотел, чтобы я был счастлив. Но я не мог быть счастливым. У меня... всегда были с этим проблемы. Ни на что, не отвлекаясь... Что ж. Если бы я мог сделать всё заново, я бы не пытался переделать тебя. Я бы позволил тебе сделать из меня то, что тебе нужно. Думаю, нам обоим было бы лучше от этого.

Я отвожу взгляд.

До этого момента я не знал, как долго ждал его извинений. Его слова проникают сквозь броню, которую я создал вокруг своего сердца. Эмоции детства нахлынули на меня. Все эти потери, одиночество, страх и нестабильность. Потребность в том, чтобы он был счастлив, а когда он не был счастлив, я чувствовал, что это моя вина.

Не знаю, увижу ли я его снова после этого. Я думаю об Аяксе и о словах, которые мы так и не смогли произнести. Я думаю о Глирастесе и всех тех ночах, которые мы могли бы провести в окружении его безделушек, подробно обсуждая только то, как улавливать магию.

— В моем представлении, ты был титаном, – медленно говорю я. — Но сейчас мне столько же лет, сколько было тебе, когда мы отплыли с Луны. Я не виню тебя, Кассий. Я тоже не знаю, как бы я себя воспитывал. – Я вздыхаю. Но больше ничего не выходит. Страх и давление скрутили меня в узлы.

— Но теперь у нас есть второй шанс, – говорит он. — Если ты примешь предложение Диомеда, Лисандр.

Я мрачнею внутри.

— Ах...

— Нам нужно поговорить об этом.

— Вот почему ты на самом деле здесь. Почему бы и нет? Давай поговорим об этом.

— Я скажу тебе, почему я на самом деле здесь, когда мы перейдем к этой части. Ты знаешь, что ты мне небезразличен. Но еще я боюсь, брат. Тебя окружают люди, которые пугают меня, Лисандр. Они не знают меня. Что у нас есть. – Он показывает на нас. — А если бы и знали, то разорвали бы меня в клочья. Уважай риск, если не причину.

— Справедливо, – говорю я. — Очень справедливо.

— Диомед рассказал мне, что он предлагает. Спросил мое мнение. Я сказал ему, что он имеет на это право. Ты – человек чести. Ты поступишь правильно. Ты отдашь им Атласа.

— Честь. Это звучит так глупо, когда ты говоришь об этом достаточно часто, – отвечаю я. — Она может оправдать что угодно. Но мы только притворяемся, что она защищает. И всё же она есть. Чувство того, что истинно, а что скользко и ложно. Но ты прав. Она у меня есть. Это стремление, может быть, скорее отчаяние, иметь честь. Но раз за разом я убеждаюсь, что это всё равно что вскрыть вену, плавая с акулами.

— Я акула?

— Нет. У акул не такие хорошие волосы, – говорю я. Он смеется. Моя улыбка исчезает. — Я не могу, Кассий. Я не могу принять это предложение.

— Ты – Лисандр ау Луна. Если ты не можешь, то кто может?

— Ты не понимаешь, – огрызаюсь я. — На каждом шагу я пытаюсь предпринять правильные действия.

Мое сердце учащенно бьется, но я не могу замолчать.

— Я вел себя как герой Окраины, Кассий. Но я им не являюсь. Меня называют императором, но я им не являюсь. Я мог бы им стать. Я думаю, я действительно мог бы помочь людям. – Я сглатываю, осознавая истинность своего положения. — Я... я просто марионетка. Это всё, чем я когда-либо был. Марионеткой, пленником или домашним питомцем. Октавии, Аталантии. Атласа. Та встреча... Атлас, возможно, уже знает... мои тюремщики принюхивались. Деметрий... Маркус...

Чем больше я думаю об Атласе, тем труднее становится дышать. Мне становится жарко. Мои руки начинают дрожать. Такого еще не случалось, разве что однажды с Октавией. Одного раза было достаточно для Кресла Пандемониума. Оно избавит от дрожи. Так она сказала. Когда я вылез из кресла, я был спокоен. Прошло некоторое время после кресла, прежде чем я понял, что не помню своих родителей. Я сжимаю кулаки, но тряска не прекращается.

— Атлас возвращается. Если он узнает... если он что-то заподозрит, он поработит меня, – говорю я. — Химикатами. Болью. Он может это сделать. Если мне повезет, он просто убьет меня и поставит на мое место двойника. Но нет, он не будет торопиться. Он будет сдирать с меня слой за слоем. Он убьет Питу. Цицерона. Эксетера. Горацию. Всех, кто мне дорог. Мои преторианцы не смогут меня защитить. Те, кто был со мной на Создателе пыли, – социопаты. Они убивают сотни людей и ведут подсчеты. Они делают на это ставки. Они служат ему. Не мне. Они поклоняются ему. Называют его патриотом. А я? Я просто испорченное палатинское отродье. Он спустит с меня шкуру на их глазах, а они только отдадут честь.

Его рука хватает меня за плечо, и я чувствую в ней силу.

— Тогда давай убьем его вместе. Ты спрашивал меня, зачем я пришел сюда. Давай убьем этот кусок дерьма. – Слезы текут по моим щекам. — Я же сказал, что пришел сюда, чтобы помочь тебе. Давай сделаем это, как только он приземлится, Лисандр. Давай освободим тебя. Хватит менять формы. Хватит компромиссов. Наконец-то ты сможешь стать тем, кем хочешь быть.

Я вздрагиваю, когда вдалеке с шипением открывается дверь. Кассий крепко держит меня.

— Лисандр? – Это голос Питы.

— Это может быть не она, – быстро говорю я.

Кассий смотрит на меня с такой любовью, что я чувствую, как дрожь покидает меня.

— В гостиной, – зовет он, даже не оглядываясь. Его рука скользит к лезвию, а лицо твердеет.

— Всё в порядке? – говорит Пита. Он убирает руку с лезвия, когда видит ее отражение в моих глазах, но не идет к ней, пока я не киваю.

Кассий подхватывает Питу на руки и кружит ее, как старший брат, а затем заключает в объятия. В его объятиях мой капитан, когда-то бывший его капитаном, выглядит не больше ребенка. Она отстраняется и приветливо улыбается мне.

— Слава богам, вы не убили друг друга. Ты спросил его, Кассий?

— Только что.

Она опускается на колено и гладит меня по голове.

— Лунный мальчик, скажи, что ты согласился.

— Ты не сердишься на меня? – спрашиваю я.

— Я просто хотела бы, чтобы ты мне рассказал, – говорит она. — Я смогла бы помочь. Если бы я знала... Но это не имеет значения. Мы можем покончить с этим сейчас. Мы можем это сделать, Лисандр. Вместе.

Беспокойство терзает меня. Атлас был инструментом, который был мне нужен, чтобы всё исправить, но теперь есть и другие инструменты.

— Это должен быть и Рон. Если мы потерпим неудачу...

— Не потерпим, – говорит она. — Мы втроем, вместе. Как мы можем?

[1] Митридатизм – практика защиты себя от яда путем постепенного самостоятельного введения несмертельных количеств.

[2] Ориг. “Did that factor into salvaging it?”

[3] Ориг. —even though it’s what I taught you I wanted.

Ангар 17Б

84. Лисандр. Ангар 17Б

Три черных ночных раптора[1] приближаются к нам из космоса. Они не подают ни радиосигналов, ни света, кроме красных дальномеров на кончиках крыльев. Да и те включаются лишь в самый последний момент.

Для меня, стоящего в заброшенном ангаре в окружении Маркуса, Друзиллы и еще четырех драгун из убийственной группы[2], дальномеры кажутся глазами самого Атласа. Ночные, всевидящие. Как приманка в челюстях собственной ловушки, я никогда не чувствовал себя более похожим на добычу.

Пита знала, каким ангаром воспользуется Атлас. Кто-то отключил его от ее систем в начале дня. Предположительно, из-за перебоев с электричеством. Он заполнен боевыми машинами, слишком поврежденными, чтобы их ремонтировать, и ожидающими внимания Оранжевых, чтобы их собрали на запчасти.

Мое лезвие висит на бедре. Эгидный манжет на левом запястье бездействует. Я ношу пистолет, что не слишком необычно. Жаль, что на мне нет моей импульсной брони, но Атлас и так будет достаточно подозрителен, когда обнаружит, что я жду его в ангаре. Он велел мне встретиться с ним в казармах, где он будет неприкосновенен. Только запугивание Маркуса и Друзиллы моими «сведениями» привело меня сюда, где его, наконец-то, можно убить.

Вместо импульсной брони мое тело защищает кожа скарабея, скрытая под белой униформой и плащом. Мои руки потеют в перчатках из овечьей кожи. Только Мысленный взор удерживает пот на моем лбу. Всё, что я могу сделать, – это не осматривать ангар в поисках Кассия.

Он здесь.

Где-то в рядах поврежденных рипвингов и мехов. А может, сверху, в тени высокого потолка. Лучше мне не знать. Боюсь, Атлас сразу же прочтет это по моему лицу.

Ночные рапторы шипят, пролетая через импульсное поле, окутывающее атмосферу ангара. Их масса отталкивает. Побитые и покрытые углеродными ошметками, они нависают надо мной в ряд, их двигатели ревут, их пушки размером с человека. Они остаются на месте, парят, словно ожидая, когда я преклоню колени. Когда они садятся, то делают это в унисон. Из-под их укрепленных кабин, словно языки, выдвигаются трапы, чтобы извергнуть человеческий груз.

Но никто из них не выходит.

Невидимое поле-глушилка с хлопком расширяется.

Он знает.

Нет. Он осторожен. Хочет быть уверенным, что никто его не записывает.

Я рассчитывал на это.

Проходит несколько минут. Я сопротивляюсь желанию бежать. Хотел бы я, чтобы Пита просто взорвала Атласа в тот момент, когда его корабли заходили на посадку. Но я должен был быть осторожен. И я был прав. Четвертый ночной раптор скользит сквозь пространство к ангару, сильно отставая от остальных.

Действительно, осторожный человек.

Когда он приземляется, сходят Горгоны. По трапу крайнего правого корабля с винтовкой наизготовку спускается Серый специалист по длинноствольному оружию. Ее лицо наполовину закрыто повязкой. У нее нет волос, кожа головы ярко-красная и шелушится. Она улыбается мне, как гуль – наполовину монстр, наполовину милитаристская фантазия. За ней следуют еще несколько Горгон со своим снаряжением и ранеными. Всего их около тридцати. С чем бы они ни столкнулись на луне Орфея, Атлас не преувеличил опасность.

Немногие из них не пострадали. Многие лишились конечностей и носят прижигающие манжеты[3] после битвы с защитниками Орфея. Если на ночных рапторах и остались какие-то люди, то их численность сократилась на восемьдесят процентов. Видя, в каком состоянии находится грозная сила Атласа, это вселяет в меня некоторую уверенность. Он не неуязвим.

Я прочесываю их ряды в поисках их лидера, надеясь найти его таким же раненым, как и его люди. Меня ждет разочарование. Он выходит из четвертого корабля со всеми своими конечностями, но он не в доспехах.

Он не в доспехах.

Одетый в черную форму, с одним лишь генератором импульсного щита на поясе, он помогает громоздкой Серой женщине вынести на носилках человека. Через плечо Атласа перекинут усиленный рюкзак. Мои глаза болят от желания взглянуть на него, но для них он, должно быть, как солнце: запретный. Атлас чувствует на себе мой взгляд, и его голова поворачивается, как у совы, чтобы встретить его. Он отзывается назад ночному раптору. Мое сердце замирает при звуке тяжелых шагов. Рон выходит в полном преторианском полевом доспехе. Как и Атлас, он выглядит невредимым.

Ну, конечно. Он только что вышел проводить Атласа. Его глаза обшаривают ряды машин в ангаре.

Они знают? Нет. Он на всё так смотрит.

Рон говорил мне, когда я был моложе, что всегда нужно иметь план убийства любого встречного, а любое отклонение от схемы – признак того, что кто-то готовит ловушку. Он такая же угроза, как и Атлас, особенно в этой броне.

Атлас передает носилки Горгоне. Вместе с Роном они направляются ко мне.

— Вы опоздали, – говорю я.

Иметь право, но в разумных пределах. Палатинский сопляк, усвоивший урок.

Ни один из них не отвечает. Рон останавливается в нескольких метрах от меня и кивает Маркусу, Друзилле и остальным. Они отдают честь ему и отдают честь Атласу. Глаза Флавиния впиваются в меня. Он приятно улыбается.

— Слышал, у тебя был гость. – Я киваю.

Атлас подходит ко мне с рюкзаком на плече и останавливается в футе от меня. Его глаза смотрят куда угодно, собирая информацию, только не на меня.

— Я сказал тебе встретиться со мной в казарме. Неужели Маркус перепутал мои приказы? – спрашивает он.

— Я сказал ему, – отвечает Маркус.

— Возникла проблема. Она не могла ждать, – говорю я.

Он вздыхает.

— Я оставил тебе свинью, связанную, выпотрошенную и приготовленную. Всё, что тебе нужно было сделать, это съесть ее.

— Диомед жив.

— Да. Маркус уже сказал мне.

Он всё еще не смотрит мне в глаза.

Он знает. Или нет. Мужчина выглядит совершенно разбитым от усталости.

— Праздник испорчен. – Глаза Атласа, наконец, встречаются с моими. — Фа мертв. – Его Горгоны в пределах слышимости – и благодаря их улучшенному слуху, все они, – поворачиваются или замирают на месте.

— Говорить о делах перед строем? Возьми себя в руки, – говорит Атлас.

Рон понимает намек.

— Очистить палубу. В два счета! Раненых в лазарет. Душ, еда и утешение плоти для остальных. Вы заслужили это, нильс[4]. Вы заслужили это до конца своих дней. В два счета, я сказал!

Значит, миссия увенчалась успехом. Идми в рюкзаке на плече Атласа?

Горгоны обтекают меня с обеих сторон. Атлас продолжает смотреть на меня. Со временем он раскроет меня. Моя единственная защита – его истощение и масштабность миссии, которую он выполнял, а также то, что я расскажу ему правду до того, как он ее заподозрит. Я должен раскрывать ее медленно, но не настолько, чтобы потерять его интерес. А самое главное, я должен удержать его здесь до тех пор, пока не получу зеленый свет от Питы.

Когда последние из его людей покинули ангар, он отступает назад и опускает голову. Он измучен, но в его поведении сквозит уважение и глубокая печаль.

— Ты знал о Фа. Вот почему ты остановил нападение, – говорю я.

— Верно. Киншильда тоже больше нет. Определенные закономерности были нарушены.

— Мне жаль. Я знаю, что они были близки с тобой.

— У тебя есть что-нибудь еще? – спрашивает он.

Я оглядываюсь на Маркуса, Друзиллу и остальных четверых.

— Оставитьте нас.

Маркус смотрит на Атласа, который качает головой, приказывая ему остаться.

— Они в Нулевом, – говорит Атлас. — Что еще, Лисандр? Я хочу снять ботинки.

— Дэрроу убил Фа.

Он со вздохом оглядывается на Рона.

— И я подумал, что мне надо бы принять душ, прежде чем они снова взвалят на мои плечи еще больше дерьма.

Рон сочувственно морщится.

— По крайней мере, теперь у нас есть подтверждение.

— Вы знали об этом? – спрашиваю я.

— Подозревал. Когда Черные видят серповидный клинок, они кричат «волк». Почему я только сейчас это услышал, Маркус? – спрашивает Атлас. Я думаю, он лжет. Думаю, он точно знал о причастности Дэрроу.

— Я не был в курсе этой информации, – говорит Маркус, опасаясь вызвать недовольство Атласа и тем же тоном обвинить меня в сокрытии информации.

— Как ты узнал об этом, Лисандр? – спрашивает Атлас.

— Диомед рассказал мне после того, как прибыл на «Расступающуюся тень».

— Вы были правы. Раа был с ними на Никсианских островах, – говорит Рон.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не посмотреть в сторону выхода. Пита не может заглянуть внутрь ангара. Никто не может, если стоит поле-глушилка. Но она даст мне знать, когда берег будет чист, зеленым светом над импульсным полем ангара. Этот индикатор встроен. Я представляю ее в синхронизации, наблюдающую за тем, как Горгоны проходят через коридоры к лифтам и едут на них вглубь корабля, их мысли заняты фантазиями о горячей воде, еде и теплой плоти. Почему это занимает так много времени? Неужели кто-то из них задерживается? Неужели Питу устранили из игры?

Придерживайся курса. Доверяй своей команде.

Мне нужно больше времени, и я должен избавиться от шести Серых, стоящих у меня за спиной.

Даже если Пита даст зеленый свет, дело всё равно пойдет наперекосяк.

Атлас собирается уходить.

— Я видел Дэрроу, – говорю я.

Атлас останавливается и поворачивается. Этого он не знал.

Рон делает полшага вперед.

— Ты лично видел Дэрроу?

Я киваю.

— Диомед отвел меня на встречу с ним.

— Продолжай. Расскажи нам, – говорит Атлас. Я впервые полностью завладел его вниманием, и я боюсь, что включил машину, которая меня сожрет. Вопросы сыплются на меня без всякой логической последовательности, разве что для того, чтобы помочь Атласу сформировать личную ментальную конструкцию и вытрясти из меня свободную информацию, о полезности которой я могу и не подозревать. Это похоже на то, как если бы меня ударила, потянула и закружила волна.

— Вы были только втроем? Кто ушел первым – ты или он? У тебя сложилось впечатление, что он остался? Был ли зеленый оттенок на его губах? Опиши тон его голоса. Ты сказал, что на его ботинках была грязь, опиши ее. Она была из пещеры? Была ли это пыль с грязью или грязь с пылью? Больше на пятках или на носках? Значит, крутой склон. Он пришел с востока.

Его взгляд устремляется на преторианца, стоящего позади Друзиллы.

— Мои люди измотаны. Рон, ты не возражаешь? Благодарю. Марцелл, иди к Флавинию. Скажи ему, чтобы Камилл и Триада спустились на поверхность. Дэрроу, должно быть, проник в святилище через зернохранилище в трех километрах к востоку. Если он там, не вступайте в бой. Я возглавлю команду. Если его там нет, возьмите образцы всего. Возьмите с собой Януса. Подключите его ко всем камерам этой сети. Всё, что мне нужно, – это направление или образец металла. Никаких раций. – Он взмахивает рукой, и еще один преторианец уходит.

Осталось пятеро. Зеленого света нет. Тревога безумная.

— Значит, они почувствовали мою причастность? – спрашивает Атлас.

— Да. Диомед и Дэрроу хотят заключить со мной союз против Аталантии. Они отправили меня сюда, чтобы убить тебя.

— Лисандр, это очень важно. Что ты ответил на их предложение?

— Я сказал «возможно».

Рон хмурится.

— И они позволили тебе уйти? Они не взяли тебя в заложники?

— Он всё сделал правильно. Они бы не поверили тебе, если бы ты сказал «да», Лисандр. А если бы ты сказал «нет», мы бы не держали их за нос. Но они всё еще заинтересованы. – Атлас берет меня за плечи. — Молодец. – Он отпускает меня, улыбаясь. Затем, небрежно, спрашивает: — Они знают о моей миссии на Орфее? Знают ли они об Идми?

— Да, – лгу я, и позволяю ему увидеть мою ложь, чтобы он подумал, что я всё еще веду хитрую игру, но игра окончена. Он нащупал кожу скарабея под моей одеждой.

Зеленого света нет. Ну и ладно.

Всё равно ставки удвоились.

Я опускаю бедра и тянусь за лезвием. За всю свою жизнь я ни разу не видел, чтобы кто-то двигался так быстро, как Рон, разве что Атлас, когда он защелкивает генератор импульсного щита на поясе и достает свой клинок. Зная, что Атлас легко парирует мой первый удар, я решаю не тратить его на него. Я преследую Серых позади себя.

В тот же момент, в сорока метрах от меня и в десяти от земли из кабины боевого титана без двигателя появляется Кассий и открывает огонь по Атласу из тяжелой импульсной винтовки.

Я активирую эгиду на левом предплечье и переключаюсь на Серых. Синий щит шириной в метр вспыхивает, прикрывая мой фланг. Он принимает на себя первый удар Атласа. Этот первый удар – всё, что он успевает сделать, прежде чем огонь Кассия буквально сшибает его с ног.

Мой первый удар попадает Маркусу прямо под глаза и проходит сквозь его незащищенный череп, чтобы убить Друзиллу рядом с ним тем же способом. Трое преторианцев позади них – одни из лучших Серых солдат, но неожиданная скорость и свирепость моей атаки застает их врасплох. Я бросаюсь на них и двумя точными ударами вычеркиваю из уравнения трех оставшихся преторианцев. Это дорого мне обходится.

Удар рельсовой пули в заднюю часть моего левого бедра сгибает ногу и посылает меня вращаться. Еще две попадают мне в правую ногу, чуть выше коленной чашечки. Я распластываюсь на палубе и тянусь за своим пистолетом. Выстрел Рона разрубает оружие почти пополам. Только кожа скарабея и низкий калибр пистолетных патронов не дают его выстрелам разрубить мои ноги пополам. Но боль всё равно невероятная. Я лежу на земле на полувздохе, прежде чем оттолкнуться среди руин преторианцев. Подняв взгляд, я вижу Атласа, спотыкающегося в десяти метрах от меня, его щит трещит от выстрелов Кассия.

Семь почти идеальных выстрелов врезаются в щит Атласа, окутывая его коконом синего и зеленого огня. Атлас держит щит несмотря на то, что его кожа кипит внутри него.

Рон спасает Атласу жизнь, стреляя из пистолета по снайперской позиции Кассия, и в то же время свободной рукой доставая винтовку. Он переключается с одного оружия на другое, как вода стекает на землю. Его драконий шлем поднимается для боя.

— Разрешение на убийство? – кричит Рон.

— Разрешаю, – отзывается Атлас. — Меняемся.

Его щит остывает от отсрочки, которую дал ему Рон, и Атлас бросается на Кассия.

Рон снова начинает стрелять в меня, на этот раз патронами, которые пробивают мою кожу скарабея. Я бросаюсь на своего бывшего дукса из-за эгиды и прыгаю, оставляя макушку открытой в качестве приманки, прежде чем сдвинуть эгиду. Он делает два выстрела в мою голову. Эгида принимает огонь винтовки в упор. Но он переключает патроны на пистолете и делает хитрый выстрел по земле, который отскакивает под щитом и просвистывает у меня между ног.

Рон снова переключает патроны, и медленно летящая пуля пробивает левый край моей эгиды. Всё еще находясь в воздухе, я совершаю полный оборот и выхожу из него как раз вовремя, падая обратно на него и вонзая свое лезвие сквозь его импульсный щит, сквозь его броню, попадая ему в согнутую правую ногу, в середину бедра. Прежде чем я успеваю вынуть его, Рон выпускает из своей брони буферный импульс. Невидимая гигантская рука ударяет меня, оглушая и отбрасывая назад.

Я теряю лезвие, но не эгиду. Я отбиваюсь от града выстрелов и, перекатываюсь на ноги, ошеломленный, обнаруживая Рона с ногой, всё еще пронзенной моим лезвием. Вместо того чтобы опустить винтовку и оторвать ее наконечник с пола, он упирается боком в лезвие, которое проходит сквозь мякоть бедра. Кровь брызжет из раны и испаряется на его импульсном щите.

Багровый туман заполняет пространство между его броней и щитом, заслоняя обзор. Он превращается в кровавую тень, стреляя в меня. Я прячусь за эгидой и получаю еще три выстрела, предназначенных для моей головы. Я снова пытаюсь закрыться и бросаюсь к своему клинку, всё еще торчащему вертикально в палубе. Схватив его в кувырке, я приближаюсь и направляю лезвие ему в голову. Он отражает этот удар и еще два из своей винтовки.

Отражение ударов, должно быть, стоило ему винтовки, потому что он шокирует меня, приближаясь к моей защите. Ни один Серый никогда не пытается приблизиться к Золотому. Это самоубийство. Только не для Рона ти Флавиния. Я чувствую укол в правую грудь и опускаю взгляд, чтобы увидеть кинжал, до рукояти вонзившийся в мою грудь. Ребра поймали его прежде, чем он достиг сердца. Другой рукой Рон бьет меня по горлу. Я пригибаю голову, чтобы принять удар на подбородок, и отбиваю его противоположный локоть сбоку от моей головы. В то же время он пытается провести движение кравата, чтобы ударить меня по ногам. Вместо того чтобы уклониться от удара кравата, я делаю шаг к нему и бью коленом вверх в броню его живота. Электрический разряд от его щита проходит по моей ноге, обездвиживая конечность. Тем не менее сила удара сбивает Рона с ног. Он приземляется, как кошка, и бросает в меня свою сломанную винтовку. Я отбиваю ее в сторону и ловко уворачиваюсь от пакета с кислотой, который он бросает, чтобы прикрыть свое отступление. Кислота разъедает палубу и тонким туманом повисает в воздухе между нами.

Я обхожу его. Дыхание неглубокое, наполненное кровью. Огонь охватывает мою диафрагму. Мое левое легкое пробито.

Зная, что Рон представляет угрозу на расстоянии, я пытаюсь приблизиться и подавить его своей массой и скоростью. Он сохраняет дистанцию между нами, отталкиваясь назад и вверх своими гравиботами. Он перезаряжает пистолет и стреляет в меня на ходу. Я прячусь за эгидой. Выстрелы странным образом воздействуют на мой щит. Он слишком быстро перегревается.

Сколько у него видов патронов?

Я не знаю, что происходит с Атласом и Кассием. Мое положение становится отчаянным. Я больше не могу прятаться за своей эгидой. Она светится красным, вплавляя кожу скарабея в плоть моего левого предплечья. Нет времени возвращаться за преторианской винтовкой. С ревом боли я выныриваю из-под укрытия эгиды и бросаю лезвие в Рона, как копье.

Оно попадает ему в правое плечо, и он крутится в воздухе. Его щит разлетается искрами, и он врезается в бок ночного раптора. Он проносится по фюзеляжу и врезается в крыло. Я вскакиваю, чтобы присоединиться к нему, но обнаруживаю, что он уже пришел в себя. При столкновении он потерял пистолет, но его броня компенсирует это, и он извлекает из плеча мое лезвие, сжимая его в правой руке. Он топает носком ботинка, и в его левой руке появляется еще один нож.

Лая, как собака, он бросается на меня.

Он просто ужасает.

Безоружный, я ищу оружие. Я замечаю его пистолет на палубе внизу и спрыгиваю с крыла, прежде чем он успевает приблизиться. Я хватаю его пистолет на бегу, падаю, разворачиваюсь и стреляю как раз в тот момент, когда он настигает меня. Выстрелы пробивают его импульсный щит, и я перекатываюсь под ударом своего собственного лезвия, когда он замахивается им на мою голову. Я разворачиваюсь, выходя из-за его спины, и бью его по ногам. Бронированного противника нужно бить именно по ногам, потому что, когда его равновесие нарушено, вес его брони становится помехой. У меня чуть не ломается голень, но он теряет равновесие и начинает падать. Тем не менее ему удается метнуть лезвие обратно в меня и выхватить пистолет из моей руки.

Ему не впервой держать в руках лезвие. Нисколько.

Лишившись пистолета, я отступаю от него. Он ударяет хлыстом целясь мне в глаза и исподтишка бросает сапожный нож. Я отслеживаю его, ловлю и бросаю обратно ему в лицо. Он блокирует удар, подняв бронированную руку, и я бросаюсь на него.

Он страшен на любом расстоянии, но вблизи я могу одолеть его. Я настигаю его прежде, чем он успевает направить на меня лезвие, и валю его на землю. Мне удается вырвать лезвие, пока мы катимся. Оно отскакивает в сторону. У него нет лезвия, но он оказывается сверху. Он направляет правую руку к моей шее. Я поднимаю левое предплечье как раз вовремя, чтобы перехватить нож, появившийся из его доспехов. Проклятье. Еще один? В отличие от первых пистолетных пуль, у этого ножа алмазная кромка. Он проходит сквозь кожу скарабея, как сквозь бумагу, и выходит через мое предплечье, едва не лишив меня левого глаза.

Я блокирую второй удар той же рукой. На этот раз нож проходит через предплечье в сторону моего лица. Он попадает мне в рот и прорезает несколько зубов. Его кончик щекочет мое небо. Он так близок к тому, чтобы убить меня, но у него просто не хватает сил, чтобы вогнать нож в рот. Я выталкиваю нож обратно изо рта, выкручиваю руку и давлю вниз. Я прижимаю клинок к его груди и переворачиваю его, пока не оказываюсь сверху. Прижимая руку к его груди, я прижимаю левым коленом его правую руку. Правой рукой я вслепую нащупываю выброшенное лезвие. Я хватаю острый край лезвия вместо рукояти и теряю верхнюю треть мизинца и безымянного пальца.

Сопротивление Рона внезапно ослабевает. Его бедра прижимаются ко мне, подталкиваемые гравиботами. Меня выбивает из равновесия. Меня подбрасывает над его головой, освобождая нож из моего пробитого предплечья. К счастью, этот импульс также толкает меня к моему лезвию. Растянувшись, я хватаюсь за рукоять изуродованной рукой и замахиваюсь назад, словно срезая маргаритки. Сопротивление дергает мою руку. Я вскакиваю на ноги и вижу Рона, стоящего позади меня с длинной черной иглой, зажатой в его стальном кулаке. Он пытается сделать шаг. Но не может. Мое лезвие рассекло обе его икры чуть выше гравиботов.

Кряхтя, он шарахается в сторону и с грохотом падает на палубу. Я, спотыкаясь, подхожу к нему. Он корчится, как краб на спине. Даже сейчас он опасен. Он швыряет в меня черную иглу. Я отбиваю ее лезвием. Одному Богу известно, чем она была покрыта. Я наступаю ему на грудь.

— Если бы я родился Золотым, я бы съел тебя живьем, – усмехается он. — Никакой крови. Силениуса. Нет...

Я трижды вонзаю лезвие в корону его драконьего шлема и в его голову. Зная, что даже Рону ти Флавинию не выжить после трех дыр в мозгу, я сплевываю кровь и выбитые зубы на его тело. Затем я оставляю его в предсмертных судорогах и подбираю с окровавленной палубы его пистолет. Я заряжаю новый магазин из его набедренного тайника.

Оцепенев и с раздвоением в глазах, я, спотыкаясь, направляюсь к Атласу и Кассию. Из-за первых выстрелов Рона мне трудно идти. Из раны на лице сочится кровь. Моя левая рука сильно пробита, а несколько связок порваны. Каждый вдох наполнен кровью. Я не успеваю за танцем, который происходит впереди.

Атлас и Кассий сошлись в смертельной игре. У Кассия нет правой руки. Он сражается левой. Три глубоких пореза рассекают его грудную пластину. Его броня излучает электричество. Лицо Атласа – багровое пятно, половина скальпа свисает с головы, левая нога волочится за ним, три длинные раны рассекают грудь. Яркое лезвие Кассия и гаста Атласа расплываются, как крылья бабочки. Я слишком далеко. Я поднимаю пистолет, но не могу найти зазор, чтобы Кассий не оказался на линии огня. Я, спотыкаясь, подхожу ближе. Мой левый глаз, должно быть, поврежден. Он не может сфокусироваться.

Кассий побеждает, хотя с его броней что-то не так. Кислота или что-то еще разъело спину. Его доспехи отказывают. Шлем болтается. Он полностью отключает его и наносит горизонтальный удар, который должен рассечь Атласа пополам в талии. Атлас уклоняется от удара, используя плечо Кассия в качестве рычага.

Пролетая над головой, он наносит удар и пробивает доспехи Кассия прямо у левого плеча. Лезвие вонзается в глубину двух ладоней и застревает, когда Кассий поворачивается. Атлас бросает оружие, уворачивается от двух ответных выпадов Кассия, снова делает рывок, выхватывает клинок, отступает и наносит удар по бронированной голове Кассия. Это обманный маневр, чтобы отвлечь внимание Кассия. Атлас разворачивается и наносит удар гастой снизу вверх в сердце Кассия.

Даже раненый, Кассий сохраняет дисциплину защиты. Он перенаправляет клинок Атласа на палубу, топчет острие ботинком и левой рукой направляет лезвие в сторону головы Атласа. В последний момент он превращает лезвие в хлыст.

Хлыст со щелчком обвивается вокруг шеи Атласа.

Красиво.

Атлас замирает. Его гаста застряла в палубе. Кассий держит его на поводке. Оба бойца тяжело дышат. Только тогда я замечаю волдыри на коже Атласа. Он кипел внутри щита, когда Кассий впервые открыл по нему огонь. Кассий не смеет отвести взгляд от Атласа.

Я поворачиваюсь и осматриваю ангар. Здесь тихо. Поле-глушилка всё еще не снято.

Свет зеленый. Жаль, что Пита этого не видит. Мы победили. Мы победили. Спотыкаясь, я подхожу к Кассию, обыскиваю палубу в поисках своего приза.

— Брось свой клинок и встань на колени, – приказывает Кассий. Атлас не повинуется. — Лис? – зовет Кассий, услышав, как я хромаю к ним. Мои ноги подкашиваются и их сводит судорогой. Я падаю на колено. — Ты в порядке?

— В порядке, – говорю я.

— Флавиний?

— Мертв. Убей Атласа.

Я вижу свой приз. Рюкзак Атласа: она на полпути между мной и Кассием.

— Убей его, – снова говорю я Кассию.

Атлас смотрит на меня так, словно я червяк, выползший из яблока, которое он ел.

— Спроси Лисандра об оружии, – говорит он.

— Какое еще оружие? – спрашивает Кассий.

— Силениуса. Биологическое. Идми. Оно может быть нацелено на Цвет. Любой Цвет. На любом...

Я стреляю Атласу ау Раа в голову. Всё над его глазами превращается в туман. Он шатается, делает шаг и падает. Его скучающая улыбка не сходит с лица. Он насмехается надо мной.

Я жду, что произойдет что-то ужасное. Вот-вот ворвутся Горгоны. Вот-вот Светоносец развалится на части. Из трупа Атласа вырвется газ или змеи. Но ничего не происходит. Человек просто мертв. Часть меня не верила, что он может умереть. Глядя, как кровь течет по кусочкам его раздробленного мозга, я начинаю смиряться с этим.

Я отталкиваюсь от земли пистолетом и, спотыкаясь, направляюсь к рюкзаку. Тяжесть спадает с моей груди, на смену которой приходит нечто гораздо худшее. Кассий поворачивается ко мне со странным выражением лица.

— Лисандр.

— Тебе нужно уходить, пока никто тебя не увидел, – говорю я.

Его взгляд падает на рюкзак. Я уже недалеко. Всего несколько шагов.

— Лисандр. Остановись.

Мои ботинки шаркают вперед.

— Возьми один из ночных рапторов... дай Диомеду и Дэрроу знать, что дело сделано. – Я сплевываю кровь. Зрение понемногу проясняется. — Я дам тебе знать, когда получу контроль над кораблем. Тогда... мы сможем обсудить условия.

Рюкзак лежит у моих ног. Я наклоняюсь, чтобы расстегнуть застежку. Он немного приоткрывается, но я не решаюсь уделить ему больше внимания. Только не тогда, когда Кассий смотрит на меня. Я выпрямляюсь. Мое сердце замирает, потому что даже последние слова Атласа посеяли страдания.

— Лисандр, что привез Атлас? – спрашивает Кассий.

— Мир.

— Это то, что он тебе сказал? – спрашивает он. — Лисандр, что это? Идми. Мое лингвистическое образование было не таким обширным, как твое, но для меня это звучит как «я ем». – Он делает шаг вперед, держа в левой руке окровавленное лезвие.

Заряженный пистолет может весить двадцать четыре унции, а может и целую жизнь сожаления. У меня в руке тяжелый пистолет Рона. Магазин полон бронебойных патронов. Я даю Кассию посмотреть на него.

У него вырывается удивленный смешок. Предательство в его глазах потрясает меня. Я никогда не хотел причинять боль Кассию, так же, как и Глирастесу. Никогда. Но война – это игра в удвоение ставок. Как только она начинается, если ты дрогнешь, всё будет напрасно.

Он смотрит на кровь. На тела. На его оторванную правую руку, лежащую на полу. Рюкзак у моих ног. Его охватывает ужас.

— Ты использовал меня? Для этого? Ради этого? – спрашивает он. — Чтобы оборвать твои ниточки и повесить всё это на меня. Предателя.

— Да.

Он вздрагивает и оглядывается по сторонам, словно смертельно ранен.

— Лисандр... я думал, мы... я... верил в тебя.

— Ты верил в свое собственное отражение, – говорю я. — Мы не братья. Пусть наши пути разойдутся. Возьми ночного раптора. Улетай. Живи. Сбеги от этого. Но я не могу. Не смогу. Я буду правителем. Я буду справедливым правителем. Я починю то, что сломано. Но я должен сломать то, что больше не работает. Разделение. – Я тычу пальцем в рюкзак. — С помощью этого.

— Это биологическое оружие, – заключает он.

Я киваю.

— Я не мог доверить его Атласу.

— Но в твоих руках оно в безопасности?

— Если не я буду контролировать его, это сделает кто-то другой. Почему не я? – спрашиваю я. — Не я начал войну. Я всегда старался делать только то, что правильно! Почему не я?

— Потому что я не доверяю тебе, Лисандр, – говорит он. — Если ты отдашь это мне, я возьму ночной раптор и загоню это прямо в вон то чудовище. – Он дергает головой в сторону Юпитера. Газовый Гигант проносится за импульсным полем к ангару. — Твои нити оборваны, Лисандр. Ты свободен. Мы можем сразиться с Аталантией. Разве этого недостаточно?

— Тебе пора уходить, Кассий.

Он долго смотрит на меня.

— А что если я этого не сделаю?

— Тогда ты выбираешь смерть.

Он пошатывается, в ярости.

— Нет, Лисандр. Это ты выбираешь. В этом вся суть. Не так ли? Ты выбираешь. Трон так много значит для тебя? Больше, чем люди в твоей жизни, которые любят тебя?

— Уходи, Кассий.

— Не без этого оружия.

— Это не обсуждается. Ты в тринадцати метрах от меня. Твоя броня повреждена. Я уже всё решил. А в моем пистолете девятнадцать патронов.

— Что с тобой случилось...

Я направляю на него пистолет.

— Уходи.

Он смотрит на пистолет, как на незваного гостя, на мгновение мрачнеет, а потом смеется.

— Ты просто смешон. В конце концов, я всё равно буду более знаменит, чем ты. Кассий Беллона, Человек, убивший Страх.

— Уходи. Кассий. Пожалуйста.

— Ты не убьешь меня. Ты слишком сильно любишь меня. Чувство вины раздавит тебя.

— Я научусь терпеть.

Он печально смотрит мне в глаза.

— Нет. Не научишься. Но если тебя тянет вниз чувство вины, брат, я стану твоим жерновом. – Он улыбается мне, с сожалением. — Помнишь, ты рассказывал мне, что Октавия никогда не разрешала тебе сладкого? При первой же возможности я повел тебя в ту кондитерскую на Эросе и сунул тебе в руку пачку кредитов. У тебя было такое выражение лица, когда я сказал, что ты можешь купить столько, сколько мы сможем унести...

Он делает глубокий вдох и выдыхает. Он поправляет доспехи и крепче сжимает лезвие.

— Кассий... не надо... – предупреждаю я.

— Я должен. Я – Кассий Беллона, сын Тиберия, сын Юлии, брат Дэрроу, Рыцарь Зари Солнечной Республики, и моя честь остается при мне.

Затем он бросается вперед.

Он не быстр. Не критически ранен и в мертвой броне. Но он решителен, храбр, жесток, умен и отчаян. В нем есть только то, чем я восхищаюсь в этот момент, и ничего из того, чем я не восхищаюсь. Он закрывает голову бронированными руками и бросается на меня со всей силы. Я стреляю методично, дышу через нос, оба глаза открыты, как учил меня Рон. Сначала Кассий бежит под мой огонь, потом пятится, бредет, спотыкается, пока пистолет не пустеет и он не покачивается. Но он не падает. Не Кассий ау Беллона.

Кончик его лезвия покачивается всего в двух пальцах от моего сердца.

Несмотря на то, что я превратил его в развалину, я не могу сказать, сможет ли он убить меня или не захочет. Я также не могу понять, раскрывает ли он руки, чтобы обнять меня, или просто покачивается вперед. Судорога сотрясает его некогда могучее тело. Клинок выпадает из его рук. Я подхватываю его и опускаю на землю, отчаянно желая услышать от него хоть одно последнее слово. Но Кассий уже мертв и, он улыбается.

Остальной мир исчезает. Я вижу черную дверь. Рука толкает ее. Между лучами света меня ждет трон. На троне я вижу мальчика, чьи ноги не касаются земли. В руках он держит свечу и на одном дыхании задувает ее, а вместе с ней гаснут все лучи света.

В ангаре тихо. Моя порванная кожа скарабея скрипит, когда я поворачиваюсь. Я один. Я в агонии, в которой боль от ран – желанное отвлечение. Здесь тихо, но впервые все нити оборваны.

Осторожно, насколько это возможно, я напрягаюсь и кладу Кассия в сторону. Под ним лежит рюкзак. Решение проблемы разобщенности. Самый большой страх в моей жизни охватывает меня, и я смотрю на Атласа и его скучающую улыбку, затем снова на рюкзак. Что, если он пуст? Пистолет всё еще в моей руке. Странно. Я думал, что разрядил обойму. В магазине остался один патрон. Я кладу пистолет в пределах досягаемости и открываю рюкзак.

* * *

Спотыкаясь, я иду по коридорам, размазывая кровь на ходу. Я нажимаю на маячок своего шепота Кибер.

— Кибер, ты нужна мне. – Оранжевый механик впереди коридора с ужасом смотрит на меня и мои увечья. Лезвие Кассия теперь у меня в груди, прямо над сердцем, куда я его всадил. Алая пожарная команда, спешащая по коридору, чтобы потушить уничтожающий улики пожар в ангаре 17Б, останавливается, увидев, как я пробираюсь мимо.

— Убийцы... – шиплю я. Кровь сочится из раны на моей щеке. Алые образуют вокруг меня человеческую стену. Начинают звучать сигналы тревоги.

— Отведите меня... в безопасное место. – Я пошатываюсь и падаю. Алые подхватывают меня и несут. Другие формируются вокруг, как легионеры, чтобы сопроводить меня в безопасное место. Они бегут со мной по коридорам, подзывая других, чтобы расчистить путь, пока наконец не приходят преторианцы и не приказывают им уложить меня на землю.

Алые сначала отказываются и кричат на преторианцев, требуя объяснить, почему они не защитили меня. Я должно быть смутил стражу. Это было почти так же важно, как сжечь тело Атласа до неузнаваемости. Чтобы привязать их к себе, я должен был выставить высокомерных гвардейцев дураками, которые снова меня подвели. Алые сдаются только тогда, когда я шепотом прошу их отдать меня. Я поднимаю руку в знак благодарности, когда преторианцы уносят меня в безопасное место.

Деметрий вскакивает и почти преграждает путь в медблок, когда мои преторианцы прибывают со мной на руках. Он – тотем ужаса, но пропускает нас в отсек. Кориолан и другие члены его шайки образуют вокруг нас оцепление после того, как меня укладывают на медицинскую койку.

— Что случилось? – требует Деметрий.

— Убийцы. Один мертв. Возможно, их больше. Мне помогли. – Каждое слово причиняет боль из-за раны во рту. — Найди их, Деметрий. Они убили их. Они убили Рона и Атласа. Маркуса и Друзиллу тоже.

Смерть предстает перед глазами Деметрия. Подозрение ко мне есть, но он сначала проведет расследование, а затем, если я буду виноват, обвинит меня в их смерти. Пока же он хочет немедленного возмездия.

— Кто?

— Принц Раа... Пылеходцы. Найди их. Убей их.

Он целеустремленно уходит, а его отряд устремляется за ним. Надеюсь, больше я его не увижу. После того как медики убирают лезвие Кассия, ко мне подбегает Кибер. Я выпроваживаю медиков из комнаты.

— Я нужна вам, господин? – спрашивает она.

Я притягиваю ее к себе и шепчу.

— Кибер, мой защитник. Переворот. Ты, конечно, почувствовала это? В Гвардии? – Я чувствую, как напрягаются мышцы ее плеча. Она кивает. — Это был плащ на Фобосе. Рон отравил меня. – Ее глаза становятся суровыми. Без сомнения, она думает о снайпере, который не позволил ей присоединиться к нам на Создателе пыли.

— Он был заодно с Рыцарем Страха. Они пытались контролировать меня. Я не знаю, есть ли кто-то, кому я могу доверять.

— Мне, господин. Я – ваш шепот.

— Спасибо, Кибер. Если об этом станет известно, это погубит гвардию. У тебя есть свой круг доверия?

Она кивает.

— Деметрий и все его соратники должны быть найдены мертвыми. Убиты теми же убийцами Окраины, которые сделали это со мной. Да? – Она снова кивает. — Горгоны прячутся на тридцать первом уровне, блок С... заставь их исчезнуть. Арестуй капитана Питу, она не должна пострадать. Ты сделаешь это для меня, для Гвардии?

— Тринадцатый – ваше тело, – говорит она. — Деметрий. Медленно или быстро?

— Быстро, всегда. Когда можем.

Она почти улыбается моему благородству.

— И еще одно, Кибер. Я сбросил черный мешок в мусоропровод ангара. Он будет в очереди на утилизацию на девятнадцатом уровне. Прежде чем приступить к остальному, забери этот мешок и спрячь его в моей каюте.

— Да будет воля ваша. – Она отдает честь и уходит.

Медики приходят обратно.

— Исправьте только то, что необходимо, чтобы сохранить мне жизнь, – говорю я им. — Мои союзники и экипаж должны видеть, в каком я состоянии. Мы не можем больше скрывать правду.

[1] Ориг. nightRaptors (ночные хищники)

[2] Ориг. kill-pool

[3] Ориг. cautCuffs

[4] Ориг. nils

Сумерки и рассвет

85. Дэрроу. Сумерки и рассвет

Близится полночь, а я всё еще думаю только о Кассии на Светоносце с Лисандром. Дюжина пылеходцев Геи ведет меня по небесной дороге Плутуса. Пока мы идем, я наблюдаю за Светоносцем. Его копьевидная форма искажена. Они восстановили щит над городом, но потребуются годы, чтобы восстановить ущерб от нападения Фа.

За разрушенными боевыми стенами Ио темнеет, погружаясь в тень Юпитера. Светится лишь Подвязка. Ее искусственные солнца заливают светом хрупкий мир фруктовых садов, зерновых полей и серебристых туманов. Лагеря беженцев заполняют далекий космопорт и пробираются сквозь цитрусовые рощи до каменных складок одеяний богини. Я слышал, что лагеря также покрывают следующий уровень Подвязки под поверхностью.

Деметра Плутийская, огромная статуя, возвышающаяся к северу от города, на склоне вулкана, хранит пассивное выражение лица. В левой руке богиня прижимает к груди связку зерна. Правая рука вытянута вперед, кисть раскрыта ладонью вверх. В этой ладони она держит простое круглое сооружение из никеля Европы, излучающую серебристый свет. Как мотыльки, облаченные в сумрачные одеяния Лорды лун поднимаются из города или спускаются с кораблей, чтобы посетить саммит Диомеда.

Вся красота кажется такой несущественной, когда кто-то, кого ты любишь, находится в опасности. Камень, государства, философия – всё это кажется таким второстепенным по сравнению с мимолетной драгоценностью жизни.

Под статуей, в сельскохозяйственных офисах в самом сердце Плутуса, пылеходцы помещают меня в комнату главного растениевода и уходят, оставив двоих в резерве у двери. Там, в простой гостиной, Гея ждет вместе с героем дня. Диомед и его бабушка одеты в домотканые одеяния. У Геи они коричнево-золотистые. У Диомеда – цвета бури с единственными украшениями в виде броши с драконом и молнии, символизирующей его должность. Гея, свернувшаяся калачиком на подушке у окна с видом на зерновые поля в сторону статуи, не поворачивается, когда я вхожу.

Шкатулка с головой Фа лежит на стуле. А Пирфорос лежит на коленях Геи. Я чувствую себя собственником этого клинка, защищая Дочерей, которые его сделали, и то, что они подумают о нем, покоящимся на коленях женщины, которая полжизни управляла Криптеей. Для многих, особенно для Афины, Гея считалась архитектором более тонкой формы тирании на Окраине.

— Есть новости от Лисандра или Кассия? – спрашиваю я Диомеда.

— Пока нет.

Мое беспокойство усиливается. Я бросаю взгляд на Дом Щедрости.

— Мы опоздаем на твой собственный саммит, – говорю я. — Мы всё еще участвуем... да?

Диомед не отвечает.

Гея кивает в окно на здание в ладони Деметры.

— Вот уже 519 лет экклесия[1] собирается в Доме Щедрости перед каждым циклом. Я помню, как мама водила меня туда, когда я была еще девочкой. Я сидела на ступеньках и слушала, как земледельцы спорят о следующем урожае, о чередовании культур, об удобрении почвы. Впервые, здесь пройдет военная конференция. Диомед рассказал мне о триумвирате, который он хочет заключить с Луной.

— Это может быть и мирная конференция, – говорю я. — Мы могли бы покончить с войной еще при нашей жизни. Я полагаю, Диомед объяснил свои планы с Луной и мной. Окажете ли вы ему поддержку?

Гея слегка поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Отвращение наполняет ее глаза.

— Нет.

Я смотрю на Диомеда. Он уже знал об этом. Я озадачен.

— Диомед дал мне слово...

— Диомед – слуга Доминиона. Его личные гарантии и честь подчинены его обязанностям, – говорит она. — Мой сын Ромул знал это. Он солгал о твоем преступлении, чтобы уберечь нас от войны, Дэрроу. Он опозорил себя ради своего Доминиона. Так же поступит и Диомед.

Я чувствую, как мир уходит у меня из-под ног. Она не позволит мне отправиться на саммит.

— Вы позволите Атласу выйти сухим из воды, – шепчу я. — Вы просто проглотите всё это.

— Народ заплатит за свои преступления. Дочери – террористы. Луна уничтожит их. А я уничтожу тебя, – говорит она. Я ищу на лице Диомеда признаки стыда. Их нет.

— Атлас ответственен за гибель миллионов ваших людей, – говорю я.

— Да, – говорит она.

О нет. Нет.

— Вы уже знали, – говорю я.

— Я проклята быть матерью Страха. Мой мальчик так похож на меня. Он слишком много чувствует. Он мучается. Но у него есть свой долг. А у меня есть свой. Это то, что сказал мне мой сын, когда навестил меня в камере, где я была в плену у его ручного военачальника. Это была его последняя месть, как видишь. Когда мы отправили его в качестве заложника на Луну, я не стала его провожать. Я не могла этого вынести. Последние слова, которые я ему сказала, были: «Выполняй свой долг».

Я чувствую, что тону. Все мои союзники, все мои люди здесь будут уничтожены этой женщиной, которая настолько стара, что не доживет до будущего, которое она у них украдет.

— Вы – матрона Дома Раа, – говорю я. — Вы – член совета лун Газовых Гигантов. У вас есть долг перед своим народом. Вы хотите бросить луны в тень очередной лжи? Хуже того, вы потребуете, чтобы ваш внук взял на себя это бремя? Скажите мне, Гея, каково будет наблюдать за тем, как Диомед идет к Драконьей гробнице, когда эта ложь раскроется? Смотреть, как он тратит свою жизнь так же, как Ромул, ваш сын, тратил свою. – Я не могу удержаться от смеха.

— Мы забавны для тебя?

— Нет. Вы трагичны. – Я смотрю на Диомеда, не в силах понять.

Он просто смотрит на свою бабушку.

Гея поднимает Пирфорос.

— Что нужно, чтобы овладеть одним из этих клинков, Дэрроу? – Гея хрипит, но продолжает говорить, не давая мне возможности ответить. — Боль. Дисциплина. Жертвенность. На нас, Криптеях, лежит священная обязанность поддерживать порядок в этих сферах, не зависящая от указов Лордов лун. Иерархия необходима для порядка.

— Как бы несовершенна она ни была, Республика доказала, что это не всегда так, – отвечаю я.

— Двенадцать лет! – гогочет она. — Двенадцать, и все в войне. Мы обеспечили себе континентальное правительство более чем на полтысячелетия, мальчик. Твоему хрупкому эксперименту не хватит и года. Думаешь, проблема в Золотых? Пффф. Человеческая пирамида существовала всегда, в каждой цивилизации под солнцем. Человеческая природа – ползти вверх. Но если нет жестких потолков, каждый будет думать, что у него должно быть всё. И что тогда получается? Нестабильная структура, воюющая сама с собой. Бешеное потребление ресурсов, уничтожение естественной среды обитания, красоты, миров. Ваша Республика и ваш свободный рынок насилуют природные святыни, браконьерски уничтожают редких зверей, потребляют, пожирают то, на создание чего ушла целая эпоха порядка.

Она смотрит на меня.

— Я могу говорить на двадцати одном мертвом языке, назвать все виды диких животных в наших сферах, перечислить калорийность питания по меньшей мере ста тридцати городов Доминиона. Я посвятила свою жизнь изучению социальной инженерии, истории человечества, и ты говоришь мне, что Алый, который не может назвать и пяти лун Илиона, должен иметь такое же право голоса в правительстве? Демократия дает человечеству то, что оно хочет, мальчик. Иерархия дает человечеству то, что ему нужно. Структура и надежда на спасение от собственной глупости.

— Мой сын Атлас знает, что мой долг перед иерархией превыше всего остального. Даже моя великая любовь к независимости Окраины. Именно поэтому он рассказал мне о своей работе здесь, лицом к лицу. Он знает, что я буду сидеть в ловушке молчания. Он знает, что я понимаю, какой хаос возникнет, если его работа здесь просочится на свет. Он даже оказал мне милость, сказав, что Фа решит для меня проблему Дочерей. Последними его словами были: «Исполняй свой долг, Мать».

Я смотрю на Диомеда. Его лицо не поддается прочтению.

— Диомед, ты ведь не можешь всерьез поддерживать это. Ты не можешь быть таким полным дерьмом...

Гея смотрит на своего внука с абсолютной любовью.

— Диомед – слуга Доминиона, своих предков, иерархии. – Она протягивает ему Пирфорос. Он берет его. — В его жилах течет кровь Акари, поэтому он будет выполнять свой долг. Он будет хранить молчание, он будет нести эту отвратительную ложь ради общего блага. И он убьет тебя. Здесь и сейчас.

— А как же мои права гостя? – спрашиваю я.

— Ты ел хлеб? – спрашивает она.

Я снова чуть не смеюсь. Я умру из-за чертовой формальности?

— Так что она думает о твоей новой клятве, Диомед? – спрашиваю я.

— Я ждал подходящего момента, чтобы сказать ей об этом. Он настал. – Он смотрит на стражников у двери. — Уходите.

Они ждут кивка Геи, прежде чем повиноваться.

Когда они уходят, Диомед пристально смотрит на меня, затем обматывает Пирфорос вокруг своей шеи, протягивает бабушке рукоять и опускается на колени. Гея в шоке смотрит на него.

— Что это?

Я испытываю ликование и с восхищением наблюдаю за Диомедом. Настоящий человек чести.

Он поднимает глаза на свою бабушку и говорит:

— Золотые не выполнили свой долг, бабушка. И в Центре, и здесь. Когда мы не смогли защитить людей даже от собственной крови, за нас это сделали Дочери Ареса. Какие же они тогда террористы? На Европе они спасли миллионы, приютив беженцев и приняв участие в штурме на Фа. Когда потребовалась защита, они предложили ее бесплатно и заплатили за это своими жизнями. Я поклялся защищать их, принять их дело как свое собственное. Сегодня, когда я стану Гегемоном, я займусь решением стоящих перед нами вопросов, а со временем займусь устранением иерархии. Я реформирую наши законы. Я уничтожу Криптею. Ты сама это сказала. Ахиллесовой пятой Центра всегда была жадность, а нашей – гордыня. Я устал от того и другого, как и люди. Золотые потерпели крах. Да, нам нужен порядок. Но не тот порядок, который привел нас сюда.

Ужаснувшись, Гея собирается ответить, но Диомед уже в ударе. Это самый многословный человек, которого я когда-либо видел.

— Я не проглочу эту чудовищную ложь Атласа. Я не стану мириться с Аталантией, которая относится к жизни миллионов как к игре. Акари просил Золотых быть королями-философами. Возможно, когда-то мы и были такими. Теперь мы просто драконы, охраняющие свои сокровища. Мы можем превосходить их в интеллекте, в продолжительности жизни, в способности к насилию, но не в человечности. Мы потерпели неудачу, бабушка, задолго до того, как Атлас натравил на нас своего военачальника, задолго до Реи. Мы средневековые. Мы гротескны. Я люблю тебя всем сердцем. Но ты олицетворяешь прошлое, которое боится будущего. Я не приму этого. Поэтому, если это правда, что молодые не могут учить старых, а старые всегда должны учить молодых, убей меня, ибо иначе я не научусь.

Если бы кто-нибудь другой сказал такое Гее, она бы посмеялась над ним, но Диомед не из тех, кто любит преувеличения. Гея смотрит на него с потрясением, потом с недоверием, потом с ужасом, потом с гневом и, наконец, с абсолютным страданием. Из ее уст вырывается рыдание. Слезы текут ручьем.

— Нет. Диомед. Нет. Нет. – Она отбрасывает рукоять оружия и пытается поднять его, но это всё равно что сдвинуть наковальню. Он вкладывает оружие обратно ей в руки.

— Диомед, прекрати это. Это из-за нее. Не так ли? Эта гадюка в нашем саду. Аура. Она околдовала тебя. – Она дает ему пощечину. — Проснись. – Она снова дает ему пощечину. — Ты предал всех своих предков. Наша семья была уничтожена! Ты – наше будущее!

— Да, – говорит Диомед. — Так верь в меня. Я буду чтить Акари. Я буду защищать народ. Я наведу порядок, но по-своему.

Гея поднимает глаза к потолку, словно спрашивая небеса, за что они прокляли ее этим недугом. Затем она ожесточается, смотрит на внука, проводит большим пальцем по кнопке втягивания на рукоятке Пирфороса, словно собирается снять с него голову. Он смотрит на нее в печали, но не уступает, не сгибается, его убеждения железны, и, осознав это, Гея ломается. Оружие выпадает из ее руки, и она в печали опускается на пол.

Диомед снимает Пирфорос со своей шеи и обнимает бабушку. Он шепчет ей, и она прячет голову у него на груди. Всё горе этих последних месяцев, а может быть, и десятилетия, выливается из нее. Ее хрупкое тело еще некоторое время содрогается, прежде чем становится неподвижным. Через несколько минут Диомед помогает Гее встать.

— Саммит близок. Мне понадобится твоя поддержка, бабушка. У нашей семьи еще много дел.

Ее глаза покраснели от слез. Они застыли на полу. Она застыла.

— Бабушка?

— Я услышала тебя.

— Ты поможешь нам?

— Я не могу... но я не буду противиться вам.

— Этого недостаточно, – говорит он, приподнимает ее голову и смотрит ей в глаза. — Когда мой брат погиб в битве при Илионе, ты сказала мне, что мой долг – занять его место наследника Доминиона. Ты – матрона Дома Раа. Но ты – нечто большее. Ты – наша связь с предыдущими поколениями. Большинство твоих современников кануло в Лету. Для тебя пока не пришло время угасать. Сияй для меня, бабушка. Озари меня светом своей мудрости, своей хитрости, своей славы. Атлас утверждал, что твой долг – хранить его тайну. Атлас ошибается. Твой долг – не молчать. Твой долг – использовать свой голос.

Эти слова и стоящая за ними убежденность вдохновляют Гею.

Она касается его щек.

— Моя маленькая буря. Я так долго ждала, когда ты поймешь, что твоя сила не в твоих руках. Что это так... – Она смеется. — Я никогда не соглашусь с тобой в этом вопросе. Но... возможно, это естественно. Сейчас я – сумерки. Ты – рассвет. Я жила. Я высказала свое мнение. Я помогу тебе высказать свое. Это то, чего хотели бы твои мать и отец.

Я смотрю в окно. Темнота за Подвязкой уже полная.

— Наступила нивальная ночь, – говорю я. — Пора.

— Тогда мы идем, – говорит Диомед. — И мы должны верить, что Лисандр и Кассий встретят нас на саммите.

[1] Экклесия – высший орган государственной власти в Древней Греции, народное собрание.

Нивальная ночь

86. Дэрроу. Нивальная ночь

Я жду в маленькой палате под залом заседаний Дома Щедрости. Периодически я бросаю взгляд на вход, надеясь увидеть, как он откроется и Кассий, вальсируя, войдет со шкатулкой и своей самоуверенной улыбкой.

Время идет, и в душу начинает закрадываться тревога. Сквозь стены приглушенно доносятся осуждения Диомеда в адрес дяди и его коварных замыслов. Время от времени камень сотрясается от гнева Лордов лун. Наступает пауза, означающая, что они голосуют за Гегемона. Камень сотрясается от радостных возгласов, затем раздается голос Диомеда и гневное ворчание, снова голос Диомеда, затем тишина. Мгновение спустя в дверях палаты появляется Диомед.

Теперь на нем чистый черный плащ и кольцо с черным камнем, в котором кружатся пылинки.

— Я – Гегемон. Время пришло.

Я бросаю взгляд на другую дверь комнаты.

— Лисандра и Кассия еще нет.

— Нет. Я хотел представить лордам правду, а затем головы Атласа и Фа одновременно, чтобы не проявлять фаворитизма. Но Лисандр опаздывает, так что тебе выпала честь идти первым.

— Ты рассказал им о связи Лисандра с Атласом?

— Да, я раскрыл им его истинную природу и миссию, которую я на него возложил. Они также знают о том, что ты спас мне жизнь, и о твоем героизме на Европе. Однако они не знают, что у тебя с собой. – Он кивает на шкатулку у меня на коленях. — Идем. – Он уходит, оставляя за собой открытую дверь. Я следую за ним, бросив последний взгляд на другую дверь.

Я иду по каменному туннелю под звуки голоса Диомеда.

— Если вы прольете кровь этого человека, вы прольете мою кровь.

Соблюдая ритуал Окраины – не приносить грязь внешнего мира на священную встречу, – я снимаю ботинки в конце туннеля и надеваю пару тапочек, прежде чем выйти навстречу Диомеду.

Во всей своей мощи он стоит в центре ораторского зала, держа в руках простое черное копье. Копье Акари. Оно сделано из дюростекла, чтобы показать опасность войны. Я иду к нему под взглядами трех рыцарей-олимпийцев, стоящих по обе стороны от оратора. Должно быть, они единственные члены своего ордена, пережившие вторжение Фа. Колени хрустят на ступеньках и мантии колышутся, когда Лорды лун встают, чтобы посмотреть, как я приближаюсь к Диомеду. На полу лежит эмблема в виде золотого цветка. Когда я присоединяюсь к Диомеду на вершине эмблемы, он отламывает кусок хлеба от буханки, и я съедаю его. После этого гостевого обряда он кивает мне, чтобы я продолжал.

Теперь, как гость всех лордов Окраины, я поворачиваюсь к ним лицом. Война сократила численность законодательного органа и уменьшила число его членов призывного возраста. Но Атлас, должно быть, хотел получить аудиторию для своих ужасов, потому что они выглядят так, словно присутствовали на заседании, когда на них напал Фа. Хотя их одеяния одинаковы, каждый из лордов держит в руках тяжелый железный посох.

Посохи ничем не примечательны, кроме железной руки на конце каждого. Эти железные руки сжимают сферу, которую представляет лорд. Изображения их миров столь же красивы и красочны, сколь строги посохи.

Лорды презренны во многих отношениях, но в их мутно-золотых глазах и волосах, пронизанных белизной, есть достоинство. Хотя не все они стары – многие очень молоды, и, должно быть, являются единственными членами делегации, пережившими вторжение, потому что молодые сидят в одиночестве. Молчаливые, благородные, они все смотрят на меня с презрением.

— Вы знаете меня. Я – Дэрроу с Марса, лорд-император Республики, и я пришел, чтобы преподнести подарок, попросить о милости и вашем прощении. Сначала мой подарок. – Я ставлю шкатулку на пол и достаю голову Вольсунга Фа за его доблестный хвост. Она, словно Бог Бури, меняет зимнюю атмосферу в комнате.

Не слышно ни звука. Достоинство, которое Лорды лун обязаны сохранять перед лицом такого врага, как я, не позволило бы им этого. И всё же они смотрят на голову Фа с облегчением в глазах. Чистое, сладкое облегчение. Гея первая ударяет своим посохом об пол. Весь зал следует ее примеру, даже Кодован с Ганимеда, чьи верфи я когда-то разрушил. Они признают и подтверждают дар и достойность этого поступка. Восхищение длится почти минуту.

Когда они заканчиваются, я опускаюсь на колени, а лорды Окраины садятся. Их тапочки шуршат по камню, колени хрустят, мантии колышутся.

— Я убил вашего врага, но я тот же самый человек, который направил орудие на верфи Ганимеда после битвы за Илион. Эта битва обеспечила вашу независимость, но мой поступок стоил жизни тысячам ваших граждан и лишил Окраину его лучшего инструмента для обеспечения светлого будущего. Мы были союзниками. Этот поступок был бесчестным и преступным. Я знаю, что не могу надеяться на ваше прощение как человек, но я надеюсь добиться вашего официального помилования на благо народов, которые мы представляем.

Никто из присутствующих не признает моих извинений. Даже Гея. Сенаторы Республики были бы потрясены выражением лиц лордов. Они – образцы суровой, бесстрастной надменности.

— Я уже рассказывал вам, как этот человек спас мне жизнь после Калике и как он защищал народы Европы, но теперь вы задаетесь вопросом, зачем я пригласил его сюда, – говорит Диомед. — Это была достаточно важная причина, чтобы он рискнул прийти сюда. Уверен, вы считаете, что в этом не было никакого риска. В конце концов, мы знаем, что его жизни ничего не угрожает. Если бы мы нашли его на поле боя или если бы он вошел в эту палату как нарушитель, его жизнь, конечно, была бы потеряна. Но как гость совета лун Газовых Гигантов, который сейчас ел тот же хлеб, что и ваши рты, – никогда.

— Но, по его мнению, ему было опасно даже входить сюда, где любой из вас мог напасть и отрубить ему голову. Потому что именно из этого мира он родом. Именно с такими Золотыми он так долго боролся и которых он привык ожидать. Он – следствие и продукт тирании Золотых Центра. Он не так хорошо нас знает. И для нас, и для него это к лучшему. Он пришел и рискнул навлечь на себя ваш гнев, потому что я, как Гегемон, предложил восстановить военный союз, заключенный моим отцом с Восстанием.

Лорды лун, молчавшие до сих пор, теперь извергаются, как вулкан. Я оглядываюсь на Диомеда. Он одаривает меня довольной улыбкой и жестом предлагает встать. Он наклоняет голову к Гее.

Она поднимается в ярости и обрушивает свой посох на других лордов.

— Теперь ты ревешь? Ты, Пникс? Ты, который бежал с Европы и оставил свой народ умирать? Ты, Исегорас? Кто трусил за щитами Ганимеда? Теперь ты храбрец? Теперь, когда Дэрроу убил чудовище и спас Европу? Теперь, когда мой внук разоблачил мастера? Стыд! Позор! Неблагодарные жабы. Вы слушали бомбардировки. Вы слушали крики своего народа. А теперь послушайте своего Гегемона, на теле которого всё еще лежит тень битвы.

Она сидит и хмурится. Диомед идет вперед в тишине, которую высекла его бабушка.

— Почти двенадцать лет мы были независимы. Двенадцать из семисот лет нашего существования. Двенадцать лет, потому что мы заключили союз с зарождающимся движением и молодым военачальником. Двенадцать лет независимости, купленной за цену верфи. Кто бы не заплатил такую цену?

Он оглядывается по сторонам. В этот момент он не оратор – он кузнец, разглядывающий кусок железа, который не хочет гнуться. Теперь он работает с мехами[1].

— Наши миры хрупки и далеки друг от друга. В нашей природе быть практичными. За исключением тех случаев, когда мы этого не хотим. Мы в ярости, потому что торговля этими верфями не была нашим выбором. Мы гордимся тем, что у нас есть выбор. Но изоляция – это не выбор. Это судьба. Если мы не примем чью-то сторону, за нас это сделают другие. Наша история и это... мошенническое вторжение доказывают это. Нашим врагом всегда была и остается тираническая природа Золотых в Центре. Сегодня они проявляются как Атлас и Аталантия. Вот почему я предложил Дэрроу и Лисандру сформировать триумвират против них.

— Тогда где же Луна? – спрашивает леди Кодован. — Атлас. Лисандр. Легко разбрасываться их именами, когда их здесь нет. Почему Луна не пришел и не встретил свой позор, как это сделал Дэрроу?

— Луна непоколебим в своем уважении к Окраине, – отвечает Диомед. — Он приплыл сюда как друг, как союзник. Я не сомневаюсь, что он еще не раз проявит себя как человек чести, который стремится к единству, а не к расколу. Когда он присоединится к нам, он принесет голову кукловода к голове марионетки. – Он жестом показывает на голову Фа. — Тогда, как и Дэрроу, он попросит у вас прощения за уступки, которые он сделал Атласу.

— Когда? – спрашивает Кодован.

— Скоро, – говорит Диомед, глядя на меня.

Я едва могу думать о чем-либо, кроме как о Кассии, сражающемся с Рыцарем Страха. Не могут же они с Диомедом оба ошибаться насчет Лисандра?

Каллистанец очень мягко спрашивает:

— Я не понимаю. Разве мы не должны отомстить тем храбрецам, которые насиловали, убивали, сжигали? Моя луна не просто разбита. Она превратилась в пепел.

Диомед размышляет:

— Враг натравливает на тебя куонскую гончую. Она вырывает твою печень, убивает твоих друзей. Потратишь ли ты свои сокровища, свою жизнь, выслеживая гончую – или врага, который ее выпустил? Аталантия спонсировала это нападение. Она помогла втянуть нас в войну. Я бы натравил на нее эту куонскую гончую – Народ – наблюдая с улыбкой, как она разрывает ее на куски.

— Неужели я должна просто забыть о ране, нанесенной Дэрроу моей луне, когда обрушились наши верфи? – спрашивает Кодован.

— Да, если ты хочешь сохранить свою луну, – отвечает Гея. — Аталантия придет, не завтра, не послезавтра, но, когда она придет, она убьет всех в этой комнате, кто не встанет на колени. Даже если вы преклоните колени, она, скорее всего, убьет вас и поселит в вашем родовом доме одно из своих созданий. Ей не нужно идти на компромисс. Мы не сможем победить ее в одиночку, поэтому мы должны пойти на компромисс.

Внимание Диомеда переключается на Зеленого служителя, подающего ему сигнал. Он жестом подзывает служителя. Зеленый шепчет ему на ухо, и Диомед поднимает руку, призывая к тишине.

— Мы получаем узкий луч с мостика Светоносца, – с улыбкой объявляет он и предлагает Зеленому принять его. Волоски на моем затылке встают дыбом.

— Почему луч? – спрашиваю я Диомеда. — Почему Лисандр не придет лично?

[1] Ориг. Now he works the bellows.

Casus Belli

87. Дэрроу. Casus Belli[1]

Пирамидальный голографический экран оживает. Сотни Золотых заполняют мостик Светоносца и выстраиваются позади Лисандра. Я узнаю нескольких. Цицерон ау Вотум стоит справа от Лисандра с презрительным выражением лица. Лисандр весь в крови и ужасных ранах. Его щека пробита. Грудь тоже. Его левая рука изувечена и безвольно свисает. Его лицо распухло. Но именно темнота его глаз преследует меня.

Вся надежда и тепло покидают мое тело. Происходит что-то ужасное.

Когда Лисандр говорит, из раны на его щеке показываются коренные зубы.

— Сальве, братья и сестры Окраины. В духе дружбы, единства и чести, когда вы взывали о помощи, я без колебаний отправился в путь. Я призвал своих союзников отбросить ваши прошлые измены. Забыть, что именно Раа уничтожили армаду Меча на Илионе вместе с Дэрроу и Восстанием. Простить Раа, заключивших сделку, в результате которой Восстание напало на Луну и подожгло Сообщество.

Я смотрю на Диомеда. Он в замешательстве, но Луна еще не закончил.

— Мои союзники продемонстрировали силу своего характера. Они простили. Они забыли. Они отплыли. Они рисковали своими жизнями, своими людьми, своими сокровищами и отложили осаду Марса, чтобы помочь вам. Только для того, чтобы снова застать Дэрроу – нашего злейшего врага – гостем в вашем доме, разрабатывающим планы войны в Центре. Только для того, чтобы на меня, поручившегося за вас, напали убийцы, подосланные из Подвязки. На моем теле остались следы их усилий. Я живу только благодаря жертве Рона ти Флавиния, одного из наших величайших патриотов. Меня тошнит от горя и отвращения, что вы послали за мной человека, которого я когда-то считал братом. Посмотрите, что вы наделали.

Сверху сбрасывают тело. Оно раскачивается на веревке, обвязанной вокруг шеи. Его шея. Меня охватывает великая тишина. У меня мурашки по коже. Мир становится похожим на сон. Слова приглушены. Зрение двухмерно. Я колеблюсь, лишенный дара речи.

Кассий.

Давление нарастает в моей груди.

Мой прекрасный, храбрый друг висит, как туша в морозильной камере мясника. Он обнажен и зверски избит. Его руки сломаны. Кровь сочится из десятков пулевых и колотых ран. Рука, владевшая мечом отсутствует. Рука, которая сжимала мое плечо, когда мы сидели в кабине его корабля. Рука, которая сжимала мое запястье, чтобы поправить форму моего клинка. Рука, которой он пил и жестикулировал, как опытный оратор, когда говорил. Слезы текут по моему лицу. У меня всё болит.

Он мертв.

Кассий.

Это кошмар. Я проснусь в своей койке на Архи и найду его зевающим в кабине. Я прикрываю рот рукой, чтобы не закричать от боли. Почему он ушел? Почему он должен был уйти? Почему он просто не подождал меня на своем корабле? Это такая пустая трата времени. Я только что вернул его. Я не могу думать ни о чем, кроме его улыбки на Архимеде, когда я сказал ему, что мы братья, и он согласился, и как он потом просто сидел там в таком довольстве. Со мной, в полной безопасности. Почему он ушел? Я не хочу быть здесь. Я хочу быть дома, в объятиях Виргинии. Или вернуться к нему в кабину. Нам следовало остаться на Европе. Мы должны были сражаться. Умереть рядом с ним было бы лучше, чем всё это. Я бы обменял его на все корабли. Всех этих Лордов лун. Он стоил их всех вместе взятых.

Диомед говорит. Я не слышу, что он говорит. Он в ярости. Я никогда не слышал его таким разгневанным. Потом я оглядываюсь и вижу, что по его лицу тоже текут слезы. Он указывает на Лисандра.

— Луна, ты лжец. И твои пустые слова – зло. Мы говорили об Атласе. Ты признал его причастность...

— Кто бы не согласился на выдумку, чтобы выжить после встречи с Дэрроу? Я спасся ребенком только потому, что вложил Скипетр Зари в руку Виргинии. Но я спрашиваю вас, где Рыцарь Страха? Таится в тени? Значит, он всё время должен был быть рядом с нами. Слишком часто Восстание обвиняет его во всех бедах, которые их постигают. Один человек не может быть везде. Я точно знаю, что его видели во время операции в Южной Америке. Сотни свидетелей могут подтвердить это. Как и мои союзники могут подтвердить мой характер. Дэрроу влил вам в ухо яд и назвал его медом.

— Я знаю, что ты хороший человек, Диомед. Но тобой манипулировали. Как и вами, мои благородные лорды Окраины. Вас окружает враг. Враг, который годами сражался на стороне Дэрроу, возглавляемый отцом человека, которого Дэрроу до сих пор считает своим братом. И тут, словно по волшебству, прибывает Дэрроу, чтобы вызволить вашего Диомеда из лап гибели и представить себя вашим спасителем.

Я слишком убит горем и отвращением, чтобы говорить. За меня это делает Гея.

— Ты жалкий червяк! Проныра, – огрызается Гея. — Мерзкое семя тирана! Я говорила со своим сыном Атласом. Я смотрела ему в лицо. Я услышала из его собственных уст, в какую игру он играет.

— Атлас сделал всё это только для того, чтобы открыться тебе и... оставить тебя в живых? – Лисандр нахмурился. — Странно. Гея, ты – мастер шпионажа. Ты знаешь, как нелепо звучит твоя история. Есть ли в этой комнате человек, который ненавидит Центр больше, чем ты? Твой муж был убит по приказу моей бабушки, как и некоторые из твоих сородичей, когда они с оружием в руках восстали против своей правительницы. Милорды, выступала ли она за союз с Дэрроу?

Лорды лун смотрят друг на друга. Я мог бы убить их всех. Диомед жестом просит молчать. Как будто Луна оставляет место для того, чтобы кто-то еще мог высказаться. Я наблюдаю за болтовней этого человека с сердцем, полным ненависти.

— Ромул был обманут Дэрроу. Диомед был обманут Дэрроу. Раа подвели вас, милорды. Я пришел сюда, чтобы спасти Илион, потому что верю в единство. Я верю в реформы, мир, процветание для Высших и Низших. Я верю в порядок и в жертвы, необходимые для его достижения. Но я также верю в терпимость и всепрощение. Я и мои союзники уничтожим угрозу со стороны Народа и повстанцев на Европе и вернемся домой без каких-либо затрат с вашей стороны. Никаких затрат – только доказательство того, что мы едины в стремлении к миру. Это доказательство простое. Отдайте Дэрроу мне или столкнетесь с последствиями.

Лорды лун, которые до сих пор забавлялись с башней лжи Лисандра и позволяли ему бросать тень сомнения на честь Диомеда, показывают свой истинный характер. Даже не взглянув друг на друга, они в унисон выступают против ультиматума. Гордость может быть их глупостью, но в ней же и их красота.

Диомед говорит за всех них.

— Дэрроу ел хлеб этого тела. Он – гость. Мы отклоняем твой ультиматум. Он невозможен. Лисандр, я предложил тебе другой путь...

— Ты говоришь, что Король рабов спас тебя. Очень хорошо. Пусть Король рабов накормит тебя.

Сигнал пропадает. Все лорды Окраины встают и недоумевают, что, черт возьми, только что произошло. Меня всё еще мучает потеря Кассия. Диомед поворачивается ко мне, совершенно ошеломленный откровенной ложью.

— Лисандр знает твои методы, – говорю я, онемев. — Он знает, что у нас есть доказательства. Этот звонок был не для лордов. Он хотел показать своим союзникам, что у него есть casus belli, повод к войне. Ты должен вывести своих людей в безопасное место. Если сможешь.

Я смотрю на тапочки на своих ногах, на ноги всех остальных и у меня в животе зарождается страх.

Диомед собирается что-то сказать, и тут его глаза расширяются. Нам нужно больше таких людей, как Диомед, в этих мирах. Он правдив. Он благороден. Но, к сожалению, это также делает его наивным в отношении крайностей, на которые способно зло. Лорды лун тоже наивны, потому что думают, что Лисандр пришел к ним всерьез, чтобы заслужить их одобрение. Как будто их одобрение имеет какое-то значение для человека с луноколом. Никто из них еще не понимает, что Лисандр просто прикрывал свою задницу перед совершением военного преступления. Осознание приходит к Диомеду, когда полоска света вдалеке рассеивает черноту его зрачков. Я поворачиваюсь, чтобы проследить за его взглядом, и успеваю увидеть, как катакомбоподобная тьма нивальной ночи за Подвязкой становится такой же яркой, как меркурианский летний день.

Лучевые пушки.

Столб света соединяет Светоносца с золотым горизонтом зерновых полей Деметры. Колонны множатся: они исходят от Светоносца, а затем от кораблей Беллона и Вотумов. На востоке один из атмосферных пузырей лопается в замедленной съемке, как водяной шар, проткнутый иглой. Фруктовые сады и зерновые поля вспыхивают, когда перегретый воздух поджигает всё на своем пути.

Щит-купол Плутуса бьется, как гонг, на который обрушилась лавина, когда лучевики ударяются о щит, образуя над городом собор из света и звука. Шум выводит меня из скорбного оцепенения. Мне приходилось сталкиваться со многими бомбардировками на трех разных планетах. Они являются воплощением ада. Гораздо хуже, чем что-либо другое на войне, из-за беспомощности, которую они внушают. Но никогда еще меня не заставали врасплох вот так. Как гражданское лицо. Без брони. Без плана. Без ресурсов. Ни людей. Ни гравиботов. В нескольких километрах от моего корабля. Ужас вытесняет человечность из меня, из лордов Окраины, и мы превращаемся в мышей, мечущихся к выходу.

— Порядок! – зовет Диомед, и трое других рыцарей-олимпийцев бросаются к нему из другого конца комнаты, чтобы вторить его словам. Власть в его голосе успокаивает нашу панику. — Эвакуируйтесь по старшинству.

Удивляясь их почти мгновенному переходу от хаоса к дисциплине, я наблюдаю, как лорды Окраины рядами направляются к главному выходу.

Я выглядываю из-под колонн Дома Щедрости, осматриваю воздух над городом, над горящими зерновыми полями на востоке и горящими фруктовыми садами на западе и вижу то, чего боялся. Они летят низко, видимые только благодаря свету, отражающемуся от их обшивки. Ракеты. Недавно восстановленный защитный барьер над Плутусом силен, почти непробиваем благодаря энергии, поступающей от приливных колебаний самой луны, но всегда есть щели, под которые могут проскользнуть ракеты.

Обезглавливающий удар уже на подходе.

Оставшиеся в городе оборонительные башни наводят ракеты на цель и взрывают их в стороне от Дома Щедрости. Ракеты всё равно проделывают в городском пейзаже дыру шириной в километр. Дом Щедрости содрогается и корчится от ударной волны. Я держусь на ногах. Я один из немногих, кому это удалось. Диомед и рыцари кричат Лордам лун, чтобы они двигались быстрее и несли пожилых. Что-то ударяется о здание. Резная статуя дриады вырывается из потолка и падает, раздавив юного лунного лорда, который, вероятно, никогда не держал в руках свой посох мира до сегодняшнего дня. Высунувшись из-под статуи, его рука дергается за посохом. Он вне досягаемости. Его рука приобретает форму железной руки, сжимающей мир, который он больше никогда не увидит. Его дом, Тритон.

Затем по потолку пробегают волосяные трещины. Я уклоняюсь от куска обломков, пока он не придавил меня. Гея, которая осталась, чтобы помочь коллеге, обходит другую дриаду, когда та рушится вниз.

Здание содрогается, когда что-то врезается в его крышу. Трещина проходит через стену в одну из колонн, поддерживающих арку выхода. Опора начинает наклоняться внутрь. Если она провалится, арка рухнет, и мы окажемся в ловушке с отвесным обрывом в обе стороны.

Я кричу предупреждение Диомеду и мчусь вверх по ступенькам, чтобы перепрыгнуть через Лордов лун, которые загромождают выходную артерию. Я прокладываю себе путь через более худые тела луннорожденных как раз в тот момент, когда нижняя половина колонны проваливается внутрь. Я задерживаю ее обрушение, принимая вес на плечо. От удара что-то хрустнуло, возможно, ключица. Мои ноги скребут по земле, пока не находят трещину между брусчаткой.

На Земле, с ее чудовищной гравитацией, я не мог и надеяться выдержать бремя столба. На Ио я могу выдержать вес в пять раз больший. Я кряхчу и реву от усилий, удерживая колонну и не позволяя обрушение выхода. Лорды лун проносятся мимо меня. Мое тело ломается. Тяжесть давит на мои позвонки. Я проигрываю битву с камнем. И тут Диомед оказывается рядом со мной. Потом женщина, ее лицо в сантиметрах от моего. Грекка ау Кодован, чьи верфи я разрушил. И еще два рыцаря-олимпийца. Вместе мы отталкиваемся от колонны. Кажется, что прошла целая вечность. Но прошло, должно быть, не более полуминуты. Затем чья-то рука хватает меня за плечо, и мы все вместе бросаемся через выходную арку. Она с грохотом обрушивается у нас за спиной.

Что-то ударяет меня по затылку. Я спотыкаюсь и падаю. Перед глазами всё плывет. Мир вокруг меня стонет и сотрясается. Я с трудом пытаюсь встать, мое плечо искалечено, и вижу протянутую ко мне кожистую руку. Я хватаюсь за нее, и Гея с удивительной силой поднимает меня. Спотыкаясь, как пьяные, вслед за Лордами лун, мы проходим через прихожую, заполненную бассейнами для омовения, где лорды переобувались в церемониальные тапочки, через другую комнату, где в мангалах всё еще горят благовония. Я чувствую, как здание кренится под моими ногами. Затем мы проходим через вестибюли. Выходим под пылающее, грозовое небо.

Позади нас грохочет и трещит скала. Я оглядываюсь через свое поникшее правое плечо. Дома Щедрости больше нет. Огромная рука Деметры, на которой он покоился, отломилась у запястья. На мгновение одинокий лорд Окраины застывает на месте, застыв во времени, с протянутой рукой и открытым ртом. Но под его башмаками нет земли, и он следует за зданием вниз, в бездну.

Лорды лун не обращают внимания на посадочные площадки и идут дальше по каменной лестнице, вырубленной в статуе. Один за другим они исчезают в проеме под правой грудью Деметры. Должно быть, меня ударило по голове сильнее, чем я думал, потому что я падаю в обморок на лестнице. Гея держит меня за пояс и не дает свалился. Мне ничего не остается, как последовать за ускоряющимся потоком тел в статую. К тому времени, как я понимаю, что мы добрались до безопасного места, статуя закрывает за нами дверь.

Античный стиль не украшает его интерьер. Внутри находится современный лифт. Ни один из Золотых не радуется тому, что пережил близкую смерть. Их лица осунувшиеся, бледные, изрезанные осколками камней, а в глазах – безнадежность, когда корабли Лисандра заставляют их мир содрогаться.

«Вам действительно стоит подумать об изменении политики использования тапочек», сказал бы сейчас Кассий.

Зажатый вместе с ними, с правым плечом, вероятно, сломанным, с кровью, стекающей по шее, я снова думаю о Кассии, раскачивающемся на конце веревки. Я погружаюсь в свое горе, пока мы спускаемся вниз и вниз по желобу в металлический и каменный мир бункеров. Меня пробирает дрожь. Мое сердце весит как целая планета. Наконец-то всё начало складываться так хорошо.

Медики встречают нас, когда мы прибываем в бункер. Они ухаживают за нами и начинают уносить раненых. Диомед поворачивается лицом к остальным. На его плече содрана кожа после удара о столб. Лорды лун выглядят не лучше. Их одеяния изорваны. Их кожа содрана камнями.

Диомед выглядит опустошенным, потерянным. Почти безумным.

— На поверхности есть люди. Люди на втором уровне. Люди есть везде... – Он кивает в сторону медиков. — В той стороне – безопасность, убежище. Гаражи и туннели, ведущие на поверхность, находятся в этой стороне. – Он трусцой направляется к гаражам. Все, кроме самого старого из Лордов лун, следуют за ним.

— Понеси меня, – говорит Гея. Я опускаю взгляд и вижу, как старуха свирепо смотрит на меня. Кровь стекает по ее левой ноге. — Понеси меня, гахья. Я не могу бегать, но могу летать.

— Плечо прострелено. Забирайтесь мне на спину, – говорю я.

Старая матрона Дома Раа забирается мне на спину, и я пускаюсь в бег.

[1] Casus belli – латинское выражение, означающее формальный повод для объявления войны (лат. casus belli – повод к войне). Когда агрессор собирается напасть на жертву, то старается не пострадать в глазах общественного мнения.

Разграбление Деметры

88. Лисандр. Разграбление Деметры

Одинокий кусочек пепла падает с неба. Я ловлю его на руку.

— Огонь распространяется от восточной Подвязки, – докладывает Кибер. В воздухе запахло дымом. Я растираю пепел в ладони.

— Неважно, мы почти закончили. – Я наблюдаю, как робот-погрузчик медленно вытаскивает из земли гигантское сливовое дерево. Толстые, как четверо Серых, выстроившиеся в ряд, с длинными узкими листьями и огромными синими сливами, эти деревья – кульминация многовековых садоводческих экспериментов и исследований садоводов Дома Раа. Я отворачиваюсь с раскопок и в окружении доверенных преторианцев Кибер иду к передвижному командному пункту, где садоводы моего дома наблюдают за разграблением Подвязки. Вокруг кипит работа. Сотни роботов тянут деревья к ожидающим транспортам. В небе жужжат рипвинги. Преторианцы приземляются в облаках пыли, волоча за собой связанных производителей Раа.

На высоте трех этажей от земли на командном пункте стоит Паллас с моими производителями. При моем появлении она с улыбкой оборачивается.

— А, Лисандр. Луцилла как раз докладывала мне о добыче, – говорит она. — Леди Беллона будет впечатлена.

— Не расстроена, что я собираюсь заняться овощеводством? – спрашиваю я.

— Пока ты не используешь гелий, она будет радоваться твоему успеху. В конце концов, у тебя есть кредиторы, которым нужно платить. Ну и богатство, Лисандр. Одни только фруктовые деревья по стоимости превосходят всё золото Персеполиса. Не буду врать, я говорила госпоже, что эта авантюра окажется не более чем дорогой забавой. Я не могу ошибаться сильнее. – Она указывает на двух проезжающих мимо роботов. — Что это, Луцилла?

— А, ценная пара. Эти Prunus domestica caeruleum[1] станут первыми в своем роде в Центре, госпожа, – говорит мой верховный растениевод Луцилла.

Паллас вздыхает.

— У меня такое чувство, будто я наблюдаю за погрузкой Ноева ковчега, но все животные сделаны из денег.

Луцилла была выбрана для моего хозяйства Глирастесом, или, скорее, Эксетером. Это обычная смуглая женщина с узкими глазами цвета охры, крепким телом и амбициями, далеко превосходящими ее тридцать шесть лет. До сих пор она была лишь дорогостоящей диковинкой[2] в моем хозяйстве. Теперь я благодарен Эксетеру за его предусмотрительность. За шестнадцать часов, прошедших с начала бомбардировки, она заработала на свое содержание в десять миллионов раз больше.

— Лисандр, могу я одолжить преторианца? – спрашивает Паллас. Я киваю. У нее больше уважения ко мне, чем к выбору Кибер[3]. Ее взгляд падает на Дракониса, одного из любимцев Кибер. Мне сказали, что он лично прострелил голову Деметрию. Это темнокожий мужчина с яркими глазами, торжественным лицом и оптимистичным настроем. Он презирал всю эту чепуху с убийствами и, судя по всему, является лучшим другом Кибер. — Я жажду слив. Принеси мне две, пожалуйста.

Драконис взлетает в воздух на своих гравиботах и возвращается с двумя сливами. Паллас съедает одну и бросает ее обратно Драконису.

— Что скажешь?

Он пробует.

— Просто десерт, госпожа.

— Я и сама не сказала бы лучше, – говорит Паллас и похлопывает меня по плечу. — Отличная работа.

— Пожары приближаются. Что за улов, Луцилла? – спрашиваю я.

— Большая часть их западных сельскохозяйственных угодий теперь под нашим контролем, – говорит Луцилла и начинает вдаваться в подробности. Я слушаю и наблюдаю за своими солдатами. Внизу, покрытые пылью, пеплом, потом, а иногда и кровью, группы преторианцев и легионеров Дома приходят сюда после разграбления банков семян и захвата ценного человеческого ресурса.

— Ты уверена, что эти деревья смогут расти в Центре? – спрашиваю я Люциллу, прерывая ее. — Я уже потерял около сотни преторианцев в этом начинании.

— Мы уже начали подготовку к адаптации клеточных образцов к биому Меркурия.

— Меркурия? – спросила Паллас, приподняв брови.

— Садоводство на Меркурии опережает садоводство в Центре, по крайней мере, на столетие. С помощью одних только последовательностей ДНК мы сможем сократить этот разрыв в течение года, – говорю я. — Через пять лет я превращу Пустошь Ладона в урожайный край, достаточно плодородный, чтобы прокормить всю Луну, а потом еще и еще.

— Я слышала, что из мятежников получаются хорошие удобрения, – говорит Паллас. — Цицерон, должно быть, в восторге. Как и ты, должно быть. Доходы будут... огромными.

Я киваю.

— Моему Дому давно пора диверсифицировать свой портфель.

— Да, нельзя продавать только силу. – Она смотрит на наши корабли. — Проводишь меня до моего корабля, Луна?

Я иду с Паллас к ее кораблю. Вместо шаттла она прилетела на обычном рипвинге. Одна из многочисленных странностей возницы. Она оценивает меня в его тени.

— Я приношу свои извинения. После твоих игр на Меркурии я сказала леди Беллоне, что у тебя не хватит духу для такого рода предприятий.

— У меня и не было подобного намерения, – говорю я.

— Что изменилось? – спрашивает она.

— Меня научили, как устроены миры, – говорю я. — Если у тебя не хватает духу победить, есть много людей, у которых он есть, и они победят.

— Хорошо сказано. – Она оглядывается по сторонам и подходит ближе, понизив голос. — Леди оценит, как это было сделано, Лисандр. У нас по-прежнему есть наш герой – спасибо Дэрроу и вероломным лунатикам – а теперь еще и ошеломляющая прибыль. Некоторые из реформаторов, возможно, не согласятся с этим, но наши клиенты вполне довольны. Никто даже не может уловить запах чуши, исходящей от тебя. Это комплимент.

— Чушь? – невинно спрашиваю я.

— Флавиний – не единственный пропавший преторианец. Похоже, Кибер – единственная из твоего личного состава, кто пережил твою маленькую чистку.

— Убийцы действовали очень тщательно, – говорю я.

— Насколько тщательно? – Она наклоняет голову. — Мне придется спать с одним открытым глазом?

— Тебе нечего бояться.

Невидимый груз спадает с ее плеч.

— Ну и ну. Правда? – Она смахивает пепел с моих волос. — Напомни мне, чтобы я оставалась на твоей стороне. – Она поднимается на крыло своего корабля. — Цицерон. Он ценный и милый. Поработай над ним, а я займусь Кассием с леди, да?

— Это можно сделать.

Она замолкает.

— Будет лучше, если она не увидит его тело. Юлия – реалистка, но также и мать. Ты понимаешь?

Я киваю и отхожу в сторону, когда она уходит.

* * *

Я нахожу Цицерона у линии возгорания, наблюдающего, как стена огня ползет по зерновым полям. Его глаза покраснели, а плечи и волосы покрыты пеплом. Я следую за его взглядом, направленным до огромной рощи оливковых деревьев. Несколько десятков садоводов стоят, держась за руки, перед надвигающимся пожаром.

— Они дают каждому дереву имя, – говорит он, услышав мое приближение. — Они говорят, что поют им, и это делает деревья счастливыми, а счастливое дерево приносит лучшие плоды.

— Почему эти садоводы не в святилище? – спрашиваю я. Три города будут избавлены от бомбардировок. Я знаю, что не все доберутся туда, но мне кажется, что было бы неплохо пощадить как можно больше людей. Целью является инфраструктура, а не мирное население.

— Они сказали, что деревья – их дети, и они умрут вместе с ними. Потом они плюнули в меня. – Он поворачивается. Вид у него несчастный. — Я знаю, что Раа и Дэрроу пытались убить тебя, но эти садоводы просто живут здесь. То, что они говорили, было прекрасно. Это место было прекрасным.

— Это место – военная инфраструктура, Цицерон. Оно разжигает смуту. Разобщенность. Я знаю, что этот поступок кажется чудовищным. Я знаю, что это неправильно. Если бы это было правильно, мы были бы чудовищами. – Я думаю о боли, которую испытываю и, вероятно, буду испытывать вечно за убийство Кассия. — Когда мы что-то теряем, мы помним только хорошее и тоскуем по этому. Мы забываем о плохом. Мы забываем о преступлениях Окраины. Мы забываем, что война на родине началась именно там, наверху. – Я указываю на небо. — Полумеры лишь удлиняют путь к миру и делают его еще более хрупким. Это было необходимо.

Он вздыхает и смотрит на падающий пепел.

— Они будут называть нас Повелителями Праха.

— Нет, Цицерон. Один человек однажды сказал мне, что сожжение Реи было ошибкой только потому, что Октавия присвоила себе эту заслугу. Тот человек ошибался. Сожжение Реи было ошибкой только потому, что было направлено не на тот орган – сердце этого восстания. Мы нацелились на желудок. Раа и Лорды лун, если они выживут, либо приползут к нам за едой, либо будут целовать наши ноги и называть нас освободителями, либо их народ восстанет, а мы уплывем, и потом они будут называть нас господами.

Он ничего не говорит.

— Посмотри на меня, Цицерон.

Он смотрит.

— Сколько тебе? Тридцать шесть? Мы с тобой проживем еще сто пятьдесят лет. Я закончу эту войну в этом году. И последующие сто пятьдесят лет будут временем единства, исцеления и созидания. Те, кто умирает сейчас, делают это для того, чтобы миллиарды других людей могли жить в мире. Тогда нам понадобится твое доброе сердце. – Я касаюсь его груди. — Вместе мы будем творить чудеса, исследовать близкие звезды, нести свет во тьме дальше, чем когда-либо прежде. Ты и я. А теперь идем. Нам пора отправляться.

Он улыбается моим последним словам и позволяет мне отстранить его. Но прежде, чем мы взлетаем, он оглядывается назад, чтобы посмотреть, как сгорают плантации.

* * *

Архимед простаивает в ангаре. Прежде чем обратиться к Диомеду и Дэрроу, я попросил Кибер послать за ним команду. Благодаря Атласу я точно знал, где он может быть. Убить Кассия было достаточно плохо. Я не мог заставить себя уничтожить и его корабль. Он словно часть его самого, и, если его уничтожат, он действительно исчезнет.

Пита стоит над трупом Кассия, который лежит на грависанях. Я подхожу и кладу на сани шлем Ареса. Он взял его давным-давно, когда знал свой долг. Думаю, будет правильно, если он оставит его себе. Пита не поднимает глаз. Кассий одет в белоснежную тунику и штаны. Я попросил Эксетера пришить ему значок Рыцаря Зари на один из моих плащей. Он не выглядит спящим или умиротворенным в смерти. Слишком много повреждений нанесли его трупу мои преторианцы после того, как увидели тело Рона. Понимая, что не таким я хочу его запомнить, я закрываю глаза и представляю, как мы впервые встретились в залах Цитадели Света. Как он был великолепен, стоя между колоннами, увитыми жасмином, его синий плащ развевался, а крылья Беллона на плечах его придворных доспехов переливались на свету, как жемчужины. Я опускаю голову в безмолвной печали. Если бы только он ушел, когда я просил.

Я подумываю снова войти в Архимед, но там меня не ждет ничего, кроме прошлого, а прошлое мертво.

Глаза Питы налиты кровью. Ее работа по проникновению Кассия на борт была раскрыта вскоре после того, как я отстранил ее от командования. Мои преторианцы, за исключением Кибер и ее окружения, считают, что она уже сбежала. Она заговорила только тогда, когда я освободил ее от оков.

— Ты всё еще грабишь Подвязку, – говорит она, замечая слабую дрожь корабля.

— Да.

— Семнадцать часов.

— Да, – тяжело отвечаю я.

— Если я когда-нибудь увижу тебя снова, я убью тебя, – говорит она. — Так почему бы не убить меня сейчас? Слишком хороша, чтобы ударить?

— Я не чудовище, Пита. Кассий был вражеским бойцом. Ты не боец. Я не могу хладнокровно убить тебя так же, как не могу смириться с тем, что его тело вернется домой к матери. Я знаю, что это не то, чего бы он хотел. В конце концов, он выбрал Дэрроу. Республику. Они убили его, так пусть они его и похоронят.

Она даже не смотрит на меня.

— Он убил Атласа?

— Да.

— Хорошо. Ты не заслужил убийства этого дракона. Кассий заслужил. Он был настоящим рыцарем. Я могу идти?

Уязвленный тем, что ей больше нечего сказать, я киваю. Она толкает Кассия на грависанях к Архимеду и исчезает внутри. Я знаю, что она отправится в Республику и унесет с собой секретную информацию. Но я знаю, что знает она, а это дает возможность расставить ловушки.

Корабль с грохотом взлетает. Мне немного грустно, когда она поворачивает пушки в мою сторону. Обнаружив, что они не работают, она вылетает из ангара и вскоре исчезает. Кибер ждет меня у выхода.

— Кибер, я в большом долгу перед тобой. Не только за то, что помогла мне остановить переворот Рыцаря Страха, но и за то, что вернула честь Гвардии. Я не хочу больше этой ерунды с игрой в убийства[4]. Никаких больше заговоров внутри заговоров. В наших рядах всё еще есть Горгоны. Мы вычислим их вместе.

— Тринадцатый – священный легион, господин. Это часть тела Крови. Это часть вас, господин. Я не позволю разладу закрепиться в нем. – Я касаюсь ее плеча. Шепот никогда не говорила больше, чем за последние двадцать четыре часа, но командование ей идет, и мужчины ее уважают.

— После смерти Рона кандидатов на пост дукса осталось очень мало. Многие Золотые уже предложили мне себя на этот пост. Но важно, чтобы все знали, насколько Серый близок моему сердцу. Мне нужен человек, которого преторианцы будут уважать. Пост твой, Кибер.

Кибер отдает честь.

— Благодарю, господин. Я буду поддерживать вас во всех начинаниях.

Я похлопываю ее по плечу, а мой интерком трещит от срочного сообщения с мостика.

* * *

Я стою у голограмм Цицерона и Паллас и просматриваю отчет сенсоров их разведчиков.

— Есть ли у нас хоть какие-то предположения, откуда взялся этот второй флот? – спрашиваю я.

— Нет, – отвечает Цицерон. — В основном это корабли в стиле Окраины, некоторым из них несколько десятилетий, но похоже, что флагманом является «Пандора». Очень странно.

— Мы не можем ударить по флоту Народа до того, как они объединятся, – говорю я. — И похоже, что в совокупности они доставят нам некоторые проблемы, возможно, даже получат преимущество. Почти наверняка всё сведется к абордажным действиям. Мы быстрее Народа, так что я думаю отказаться от этой затеи. А что думают ваши клиенты?

Паллас смеется.

— Когда твои транспортники доставили посылки, у них загорелись глаза. – Я отдал по несколько садоводческих трофеев каждому из Домов, предоставивших корабли. Это ничто по сравнению с моей личной долей сокровищ, но доход от одного сорта бобов или деревьев окупит их экспедицию и даже больше, намного больше. — Я предлагаю отправиться домой с победой и богатством и вернуться к настоящей войне. Если эти дворняги хотят драки, пусть встречаются там, где мы превосходим их числом четыре к одному.

— Я согласен, – говорит Цицерон. — Моя сестра уже достаточно долго держит оборону. После этого Меркурий расцветет, а мои клиенты потеряли всего пять сотен мужчин и женщин. Хватит теней и пыли. Давайте отправимся домой. Я жажду солнца.

— Значит, домой, – говорю я.

Я сажусь в кресло Питы, пока пилот уводит нас от Меркурия.

Я смотрю на мир, который оставляю позади. Зеленая полоса, когда-то опоясывавшая экватор Ио, исчезла, ее заменил пожар, отражающий адское пламя многочисленных вулканов Ио. Я хотел бы покончить с Народом и быть уверенным, что Диомед и Дэрроу мертвы, но, имея в кармане щедроты Окраины, моих преторианцев, очищенных от нелояльных, аскоманов и нитей, превративших меня в марионетку, вырванных из моих конечностей и сердца, я отдаю приказ моим кораблям отплыть к Центру на полной скорости.

Позже я возвращаюсь в свою комнату и сажусь в тишине на то место, где сидел во время разговора с Кассием. Отпечаток его тела до сих пор виднеется на диване, где он сидел. Я чувствую пустоту и меланхолию, но в то же время странное умиротворение. Я беру сумку Атласа с того места, где ее хранила Кибер, и ставлю на стол. Открываю ее. Внутри, всё еще испачканные кровью Кассия, лежат четырнадцать золотых кубиков.

Думаю, именно здесь я ошибся с Атласом. Ему мог понадобиться Диомед или Вела, чтобы открыть хранилище, но я не думаю, что Диомед знал что-нибудь об Орфее или Идми. Зная Окраину, можно предположить, что какой-нибудь старый слепой иерарх Белых хранил секрет и мог прошептать его на ухо Раа, если бы страшное оружие когда-нибудь понадобилось использовать.

Я выбираю два кубика, один с Алым сигилом, другой с Золотым. Единственный вопрос, над которым мне остается размышлять, – какой из них Силениус, будь он на моем месте, использовал бы первым.

[1] Prunus domestica caeruleum – слива домашняя голубая

[2] Ориг. expensive eccentricity

[3] Ориг. She has more respect than to pick Kyber.

[4] Ориг. I want no more of this kill-pool nonsense.

Единственный путь

89. Дэрроу. Единственный путь

Это преступление – как легко забыть о доме и о тех, кого любишь, находясь на войне. Раньше я чувствовал себя виноватым за то, что Пакс редко приходил мне на ум. Обычно это происходило в тихий час перед сном или в ожидании, пока вода в душе станет горячей. Я привозил ему сувениры с далеких полей сражений, чтобы доказать, что он был в моих мыслях. Для него. Для себя. Для Виргинии. Даже для наших домашних слуг.

Один из его любимых сувениров был из Гималаев на Земле. У капитана Золотого спецназа, имя которого я забыл, была любопытная коллекция стеклянных глобусов, которую я обнаружил после того, как освободил мужчину его от головы. Внутри глобусов находились крошечные модели городов. В некоторых из них погода менялась в зависимости от времени года. Тот, который я привез домой, представлял собой город, погруженный в вечную зиму.

Большую часть свободного времени я провел в бункере Раа, восстанавливаясь после травмы плеча, дописывая мемуары Паксу и рассказывая ему всё больше и больше о Кассии. Возможно, именно поэтому, выходя из устья бункера Раа спустя три недели после нападения Лисандра на Подвязку, я вспоминаю тот город-шар и его фантастические здания. Большинство атмосферных генераторов, благодаря которым на этой адской луне расцвели и расцветают богатства Подвязки, были уничтожены во время двухдневной бомбардировки. Но не все. Не на Плутусе. Атмосферные генераторы находились под его вечным защитным щитом, и, хотя Лисандр мог бы это сделать, он не потрудился послать людей, чтобы уничтожить их. В результате возник новый климат.

Пепел оседает снегом на здания, на почерневшие деревья, на бесплодные поля, где он собирается в сугробы, которые колышутся под ветром, подобно морю. Воздух холодный, и те, кто укутывается от него, движутся, сгорбившись, как скорбящие, по торжественному зимнему пейзажу. Золото пшеницы, зелень кукурузы, пурпур сливы, красный цвет граната, синева ягодных кустов, насколько хватает глаз, – всё это стало серым.

Но не всё потеряно.

Над головой темные крылья прорезают облако и устремляются к массе нефритово-зеленого военного корабля, зависшего над мертвым городом. Еще больше кораблей движутся на восток и запад, вдоль пепельной полосы, которую Луна сделал из Подвязки. Их прожекторы пронзают мрачный мир в поисках выживших. Это лишь часть усилий, которые Вольга прилагает, чтобы помочь жителям Ио, и ее вклад – лишь часть головоломки. Несмотря на то, что они могут помочь найти выживших, Вольга достаточно мудра, чтобы держать своих Черных на кораблях.

Вместо них по ландшафту, словно зайцы, скачут маленькие фигурки. Дочери прибыли не так давно. Они пришли на помощь через день после отплытия Лисандра. Им потребовались недели, чтобы найти и открыть входы в обвалившиеся бункеры. До сегодняшнего дня мы были заперты под поверхностью Ио. Только на Плутусе я заметил десять очаговых кораблей[1], предлагающих медицинскую помощь беженцам. Эти корабли выкрашены в черный цвет Раа, но алые совы, наспех намалеванные на их крыльях, свидетельствуют о том, что Афина и ее Дочери стали гораздо важнее в политическом ландшафте Окраины, чем как повстанцы или террористы.

Стоящий рядом со мной, Диомед со смешанными чувствами наблюдает за работой очаговых кораблей Дочерей. На лице его бабушки гораздо меньше противоречий. Угрюмая и униженная, она хмуро смотрит на очаговые корабли, а потом бросает взгляд на фрегат Афины, припаркованный на холме, где когда-то росли яблони.

— Мы что, теперь должны целовать им ноги? И благодарить их за то, что они украли наши корабли? Наши корабли, которые могли бы сыграть решающую роль в борьбе с Фа? – говорит она. — Посмотрим, как долго это продлится, когда прибудет Теневая армада.

Подобные разговоры заставляют меня опасаться, что этот момент идеализма будет смыт реальной политикой в самое ближайшее время. Все мои надежды возлагаются на Диомеда и его баснословную честь. Возлагать столько надежд на одного человека небезопасно, но не более опасно, чем возлагать надежды на Вольгу. Так много зависит от добрых намерений опасных людей. Этого достаточно, чтобы у мужчины поседели волосы.

— Я не целую ноги, – говорит Диомед после долгого раздумья. Он оглядывает Лордов лун, видя в их рядах схожие настроения. — Но я пожму руки.

— Я думала, что Луна не использовал никакой атомики, – говорит Гея.

— В этом не было необходимости, – говорю я.

— Тогда что это за мутант? – спрашивает она и указывает на странную фигуру, спускающуюся по зданию, разрушенному по центру орбитальным ударом. Фигура перепрыгивает с одной стороны расщелины на другую, а затем устремляется в нашу сторону.

Я бегу к нему, а он останавливается, снимает шлем и раскрывает руки для объятий. Я врезаюсь в него и прижимаюсь к нему, и Севро обнимает меня в ответ.

— Кассий... – говорю я.

— Я знаю.

Я ломаюсь, и Севро обнимает меня, крепко, но не шутя, а тоже прижимаясь ко мне. Я знаю, что Кассий всегда его раздражал, но когда я отстраняюсь, то вижу слезы в его глазах.

— Я буду скучать по этому придурку, – признается он. — Мне будет его очень не хватать. – От Севро ужасно пахнет домом. Он прижимается своим лбом к моему. — Мы видели бомбардировку на полпути через Илион. Я хотел сразу прилететь, но Афина и Вольга отказались присоединиться к своим флотам. Лирия работала над Вольгой. Я работал над Афиной. В конце концов, они договорились действовать сообща, но Луна не стал задерживаться, чтобы дать бой.

— Он боится Аталантии больше, чем нас, – говорю я. — Мы заставим его заплатить за это.

— Чертовски верно.

Я взъерошиваю его боевой ястреб. Когда он наконец отстраняется, то свирепо смотрит на Диомеда.

— Ты идиот. Что это, по-твоему, такое? Кровавое средневековье? Единственное, что Луны чтут, – это самих себя. Этот кусок дерьма был у тебя в руках. Беллона... Это… Это всё на твоей совести, мужик.

Диомед протягивает руку и закрывает ею пепел, который падает на нее.

— Похоже, урок усвоен.

— Рад, что Беллона смог оплатить твое обучение, глупец, – рычит Севро.

— Теперь этот человек – Гегемон Доминиона, – говорит Гея. — Лорды лун воскресили для него пост Акари. Прояви должное уважение. Его следует называть…

Севро поворачивается к Гее.

— Заткнись, старуха. Я всё о тебе знаю. Афина меня просветила. – Он замечает бронированные фигуры, спускающиеся с Пандоры, и направляется к фрегату на холме. — Лучше не заставляйте своих спасителей ждать.

Гея смотрит ему вслед, затем на Вольгу и ее спускающуюся свиту так, как Цезарь, возможно, смотрел на галлов, вошедших на Форум с оружием.

— Разве для этого мы жили? Для союза со зверями?

— Если Марс не будет нас кормить, мы умрем с голоду или поползем к Луне, – говорит Диомед. — Так что да.

Когда мы поднимаемся на холм, Вольга и Афина ждут по обе стороны квадратного стола, обугленного черным во время бомбардировки. Эти две женщины – образец противоположностей. Афина носит каску, а также испачканный маслом комбинезон рабочего и стоит, ссутулившись. Вольга стала королевой-воительницей, если еще не на деле, то по образу и подобию. Грива голубых перьев ниспадает с ее сверкающего серебряного боевого шлема. Я с отвращением наблюдаю, как боевая пила Фа цепляется за кобуру на ее спине. А лицо Вольги, когда она снимает шлем, покрыто маской из пепла. Она также лысая. Я ищу Лирию среди окружающих ее титанов и замечаю ее испачканные сажей руки, сложенные перед собой. Это была не идея Вольги – надеть пепел и прийти со своим позором на лице, но тот факт, что Лирия додумалась до этого и убедила ее, значит для меня гораздо больше. Она смотрит на меня с болью, и ее глаза начинают наполняться слезами.

Где-нибудь, может быть, в Пустоте или Долине, Кассий улыбнулся бы, увидев, что его случайный протеже в очередной раз оказался больше, чем кажется на первый взгляд.

Затем Диомед, как никто другой, начинает встречу с плохой ноты.

— Ты должна была прийти без оружия, – говорит он.

Вольга не впечатлена.

— Ты живешь благодаря моей милости.

— Ты поднялась благодаря моей помощи, – говорит он.

Они сверлят друг друга взглядами, пока Вольга не пожимает плечами, достает пилу и ломает ее об колено. Невозможный поступок, если бы она не была ослаблена лазером. Значит, всё было преднамеренно. Она бросает острие Диомеду.

— Значит, ты помнишь его острие. – Она возвращает рукоять в кобуру. — И кто держит рукоять.

Афина бормочет проклятия себе под нос и смотрит на меня так, словно я создал этих гигантов в своей личной лаборатории.

— Может, займемся этим, пока не поубивали друг друга? – спрашивает она.

— В идеале, – отвечаю я. — Диомед. Завет.

Четверо пылеходцев выносят Завет на стол. Документ выгравирован лазером на куске железа, который Севро нашел в развалинах. Это расплывчатый документ, не содержащий ни одной из реформ иерархии, на которые Диомед согласился в частном порядке, но он важен по пяти причинам. Он предусматривает амнистию Доминиона без истечения срока действия для всех Дочерей Афины, а также обещает соблюдение надлежащей правовой процедуры в судебном разбирательстве для всех Цветов. В нем объявляется клятва Народа никогда больше не выходить за пределы Пояса астероидов. Он официально закрепляет военный союз между Республикой и Доминионом Окраины сроком на десять лет. И обязывает все стороны объявить войну Сообществу. Не Лисандру, не Аталантии, не тем, кто восстанет, если они падут, а самому Сообществу.

Это не решает всех разногласий. Доминиону было отказано в праве преследовать храбрецов Народа и требовать возмещения ущерба за освобожденных Черных. Народу не разрешили оставлять себе победные трофеи, кроме тех Черных Окраины, которые пожелают остаться с войском Народа. Афина пока не добилась отмены иерархии, которой она желала, или прва собственности на Глубину.

В итоге никто не остается довольным, а это значит, что это, пожалуй, единственный документ, который можно подписать, имея хоть малейшее подозрение, что он действительно будет соблюден остальными. Когда капли крови каждого подписанта были взяты и запечатаны в металл, Афина, Вольга и Диомед уставились на железную скрижаль с выражением, которое мне слишком хорошо знакомо.

Что я сделал? Будет ли это, в конце концов иметь значение? Нет. Один из них нарушит соглашение. Я должен быть готов.

Эти же мысли проносятся у меня в голове, когда встреча грозит распасться с такой холодностью, что даже оптимист опасается худшего. Прежде чем каждый из подписавших соглашение успевает отступить к своим людям, я указываю на железную скрижаль.

— Это ничего не значит. Не для нас. Мы все это знаем. Но это будет что-то значить для тех, кого здесь не было, если мы позволим. Я не знаю, что мы найдем, когда вернемся в Центр. Устоит ли Марс или нет. Останется ли вообще флот Республики, чтобы встретиться с нами.

— Но я знаю следующее. Так или иначе, эта война не продлится и года. Грядет расплата. Либо для тиранов, либо для нас. Мы слабее. Нас меньше. Единственное наше преимущество в том, что они не могут позволить себе доверять друг другу. А мы не можем себе позволить не доверять.

— Могу я кое-то сказать? – Мы все поворачиваемся к вмешавшемуся. Это Аура. Стоя с Дочерями позади Афины, она снимает шарф и защитные очки. Диомед мягко улыбается. Я жестом приглашаю ее вперед. — В Саду, где я выросла, нас учат изучать людей, как цветы. Многим Розовым не суждено попасть в высокие залы, и они должны уметь распознавать темные намерения даже за самыми добрыми глазами. Когда я смотрю на вас, я чувствую, что вы все стремитесь к свету. В этом есть что-то священное, потому что вы все представляете народ. Людей, которые стремятся к чему-то большему. К тому, чего у них никогда не было. Луна, Гриммус, они пытаются вернуть себе то, что потеряли: контроль. В этом нет ничего святого. Они не ведут за собой. Они тянут, они загоняют, они ограничивают. На их пути есть место только для одного. На вашем пути есть место для всех вас. Помните об этом, и из этого пепла вырастет свобода.

На этой ноте собрание объявляется закрытым. Вольга возвращается к своим ярлам. Лирия кивком головы предлагает Севро и мне присоединиться. Я киваю на ее грязный лоб.

— Пепел не остался незамеченным лунатиками. Отличная работа.

Вольга морщится.

— Еще многое предстоит сделать, прежде чем его отмыть. Дэрроу, я сожалею о твоем друге. Кассии. Он был самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видела. – Лирия фыркает. Севро закатывает глаза. — Был. Воин должен говорить правду. И я слышала, он был очень добрым. Хотела бы я узнать его получше. Луна умрет. Он разбил сердце Лирии. Всё, что тебе нужно. Когда придет время...

— Спасибо, Вольга.

Я смотрю на Лирию. Она вытирает глаза.

— Он был очень привязан к тебе, – говорю я. Она не позволяет мне утешить ее. Она бросается на меня и обнимает за бедра. Я отстраняю ее, опускаюсь на колени и обнимаю по-настоящему.

— Он был действительно чист, – говорит она. — Мне так жаль, Дэрроу. Он любил тебя. Мне очень жаль.

Она отстраняется и вытирает глаза.

— Черт. Это отстой.

Вскоре после этого Вольга возвращается на Пандору вместе с Лирией, а мы с Севро прощаемся с Афиной, Аурой и Диомедом.

— Флотилия гигантов движется полным ходом, – говорит Диомед. — Уран попытается атаковать уплывающие корабли аскоманов и вернуть наши похищенные народы. Нептун находится на другом конце Солнца и встретит нас в Центре. Как только Теневая армада встретит меня здесь, мы встретимся с вами в назначенном месте.

— Я не смогу долго ждать, – говорю я.

— Наши корабли быстры. Возможно, мы вас опередим. – Он берет меня за руку, а затем удивляет Севро, протягивая руку и ему. Севро смотрит на это с подозрением.

— Не опаздывай больше, – говорит Севро.

— Не пытай меня больше.

Севро как можно быстрее пожимает руку Диомеда.

— Увидимся в Сангрейве? – спрашивает Диомед у Ауры. Мне редко удавалось смотреть на людей и понимать, что они влюблены. В случае с Диомедом и Аурой это настолько очевидно, что даже пепел знает об этом. Они – странная, теневая пара. Один – сырое железо, другая – долина, залитая лунным светом. Но люди, вероятно, тоже считают нас с Виргинией странной парой. Аура сжимает руку Диомеда. Он кивает мне и возвращается к своим людям.

— Я выступлю в качестве его посланника к Дочерям, прежде чем он отправится в Центр, – говорит Аура.

— Конечно же, это должна быть ты, – говорит Севро.

Афина морщится вслед Диомеду.

— Поскольку я посылаю наш флот с тобой, Дэрроу, если его люди обернутся против нас, они смогут стереть нас с лица земли за неделю, – говорит она.

— Но они этого не сделают, – говорит Аура. — Мы тоже нужны им сейчас.

— Ты уверена, что не хочешь пойти с нами? – спрашивает Севро Афину. — На всякий случай?

— Я не воин, и это мой дом. Сейчас я нужна людям больше, чем когда-либо. Придется обойтись Чон, – отвечает она.

— Если это так... – Я снимаю Пирфорос со своей руки. Аура смеется.

Афина не обращает внимания на лезвие и смотрит на падающий пепел.

— На восстановление Подвязки уйдут десятилетия. Без пахотных земель Центра мы умрем здесь с голоду. Может, не в этом году. Но в следующем? Раа это знает. Я это знаю. Так что вы должны победить, парни. Марсианское зерно. Марсианские фрукты. Марсианские коровы и свиньи. Это твой приговор. Накормите нас и не поломайте все мои корабли.

Кивнув Ауре, она поворачивается и направляется обратно в лагерь беженцев.

Севро ударяет кулаком по плечу Ауры.

— Мне будет не хватать твоих песен, – говорит он. — Какое-то время они были единственным, что могло заставить меня хоть что-то почувствовать. – Не дожидаясь ответа, он разворачивается и направляется к Пандоре.

Я поворачиваюсь лицом к Ауре.

— Это было настоящее путешествие, – бормочу я. — Я хотел поблагодарить тебя. За то, что привела нас сюда. За то, что дала мне «Путь в Долину». Я был на грани. Люди и раньше спасали мне жизнь, но, думаю, ты спасла мою душу.

— А ты спас душу Кассия, – говорит она. — Это сделала не я. Он мне очень нравился. В другой жизни я могла бы полюбить его. Но ему не нужна была любовь женщины. Ему нужна была любовь брата. То, как он говорил о тебе. Что ж... – Ее глаза наполняются слезами. — Лисандр был обязанностью. Ты был стремлением. Он так боялся во время нашего путешествия к Центру. Так нервничал, что увидит тебя и будет отвергнут. Но когда он увидел, что ты уважаешь его, ценишь его, он засиял как звезда. Его путь привел обратно к тебе, потому что ты дал ему почувствовать, что его любят. Это всё, что имеет значение, Дэрроу. Когда он умер, он знал, что его любят. Поэтому, когда ты думаешь о нем, когда тебе грустно, помни об этом. – Она целует меня в щеку. — Если мы больше не встретимся, я увижу тебя в Долине с Кассием. Ты знаешь дорогу.

* * *

Странный, разношерстный флот покидает Ио. И не только потому, что корабли Черных – неповоротливые джаггернауты, а корабли Афины – стройные молнии. Дело еще и в людях на кораблях. Корабли Дочерей, украденные или построенные ими самими, не укомплектованы персоналом и, хотя и богаты хитрыми специалистами и бригадами Черных Сов, им не хватает полноценной пехоты, способной бросить вызов легионам Праха. Корабли Черных, хотя и богаты качественной пехотой, раздираются враждой между экипажами и вернувшимся Народом. Синие, Оранжевые и Алые на этих кораблях никогда не забудут, как с ними обращались во времена правления Фа, да и не должны. Когда-то они были наемными работниками, служившими под щедрой рукой Сефи, потом снова стали рабами тех самых храбрецов, которые называли их коллегами. Только моя слезливая просьба, угроза Марсу и немедленные реформы Вольги удерживают экипажи Низших Цветов кораблей от использования вновь обретенной свободы для саботажа или бегства с кораблей. И всё же я полагаю, что большинство из них будут ненавидеть Черных до конца своих дней.

Хорошо, что Лисандр не захотел сражаться с нашим флотом. У нас еще нет сплоченности, и мы бы проиграли, несмотря на наше численное преимущество. Надеюсь, по пути домой мы с Севро сможем сформировать из разношерстного флота боевую силу, которая сможет объединиться с кораблями Республики, не посаженными на Марс, и помочь переломить ситуацию. Я знаю, что это будет нелегкая борьба.

В путешествии, полном неожиданностей, похоже, у Окраины есть еще один сюрприз. В двенадцати часах пути от Ио мы получаем сигнал от корабля, который сканеры Пандоры не могут увидеть.

Это Архимед.

* * *

С тяжестью на сердце я иду к кораблю вместе с Севро. Каждый шаг по трапу напоминает мне о друге, которого я потерял. Эо. Тук. Рагнар. Тук. Орион. Тук. Танцор. Тук. До вершины трапа остается меньше шагов, чем у меня есть мертвых друзей, чтобы перечислить их. Все они исчезают, когда я вхожу в корабль вместе с Севро. Здесь пусто и тихо. Инспекционные команды пришли и ушли. Если Лисандр и оставил ловушку, то в человеческом обличье. Пита, бывший второй пилот Архимеда и бывший капитан Светоносца, ждет меня на гауптвахте Пандоры.

Севро позволяет мне войти одному. Я блуждаю. Я вижу Кассия повсюду, куда бы я ни пошел – сгорбившегося над приборами управления в кабине пилота, притворяющегося, что не нервничает, перемещающегося по коридорам с широкими плечами, произносящего тосты в столовой, ухмыляющегося мне в тренировочном зале после того, как снова уложил меня на пол. Но когда я стою перед дверью в его каюту – единственную комнату на корабле, в которой я никогда не был, – я чувствую его отсутствие. Холод корабля. И я знаю, что должен встретиться с ним лицом к лицу.

Тело Кассия хранится в грузовом отсеке. Он покоится в погребальной торпеде, с гербом своего дома. Последняя милость Лисандра к человеку, который стал ему отцом, братом, семьей. Кассий одет в свою любимую бледно-голубую тунику с чернильным пятном на манжете и в штормовой плащ. На груди у него лежит его фамильное лезвие. Его лицо и руки вымыты и смазаны консервирующими маслами, но раны, ушибы и багровый след от веревки не могут скрыть жестокости, с которой он встретил свой конец. Он почти не похож на того человека, которого я знал. Моя рука дрожит, когда я касаюсь его волос – единственной части тела, которая избежала жестокости Лисандра. Теперь, когда он мертв, его волосы не стали менее золотистыми. Из меня вырывается один-единственный всхлип, за которым следуют слезы и тишина. У Кассия было такое же сердце, как у Эо, хотя ему потребовалось больше времени, чтобы найти его. Жаль, что он не нашел его раньше. Не знаю, сколько я простоял так, думая не о прошлом, а о той жизни, которую ему еще предстояло прожить, теперь, когда он стал таким, каким я всегда надеялся его видеть.

Шаги возвращают меня в мое тело. У меня всё болит. Я вытираю лицо и поднимаю глаза, чтобы увидеть Севро. Он смотрит на Кассия с тем же раздражением, с каким впервые посмотрел на него шестнадцать лет назад.

— Синяя говорит, что он убил Атласа.

— Плохая сделка, – отвечаю я.

— Да. Чертов Беллона. Человек, убивший Страх. Боги, мы услышим эту песню во всех барах, когда станем толстыми и старыми. Дерьмо. Это... – Он подходит к дальней стене и берет в руки шлем. — Главный шлем папы. – Он надевает его на голову. — Сидит как влитой. Мужик. И всё еще воняет Фичем. – Он поворачивается ко мне. — Я только что понял, что он может быть заминирован.

— Я попросил их проверить шлем, Севро.

— Хорошо. Фух. Фу, мысль о том, что Луна рыщет в моей комнате. Отвратительно. – Он замолкает и снимает шлем. Он смотрит на него, единственное воспоминание об отце, а затем кладет его рядом с Кассием между ног. Он прикасается к ноге Кассия и мрачнеет. Я не знаю, любил ли я когда-нибудь Севро больше, чем в глубине его молчания. Мы стоим в тишине несколько минут, прежде чем он закрывает крышку гроба.

Он кивает мне, чтобы я следовал за ним.

— Нашел кое-что.

Я следую за Севро в комнату Кассия. Дверь открыта. Я чувствую злость на Севро за нарушение святыни Кассия, но потом вижу тесную комнату, в которую Кассий вместил всю свою огромную жизнь. На одной стене – его детство, заполненное движущимися фотографиями Орлиного Приюта, Юлиана, его отца, братьев, сестер, даже матери – все они кудрявые и улыбающиеся. Здесь же несколько значков по фехтованию и памятных сувениров, значение которых теперь уже никогда не узнать. Пурпурный камень с вкраплениями золота. Кусок металла размером с яблоко. Резной кусок дерева. Большой нож с рукоятью в виде орла. На другой стене висит кулон братства Марса, окруженный распечатанными газетными вырезками о моей стае. Не только я, но и Севро, Брюзга, Клоун, Крошка, Виргиния, даже Пакс. Все они – счастливые моменты, и мне грустно, что он не смог быть рядом, чтобы разделить их с нами. На третьей стене висят фотографии Лисандра, Питы и Кассия, сделанные на протяжении многих лет. Но именно голопроектор заставляет меня застыть на месте. В воздухе парит озеро, наполненный двумя дрожащими мальчиками, в то время как похожее на волка существо крадется по его краям.

— Просмотрел его палубу, чтобы узнать, на что этот гад любил дрочить, – говорит Севро. Он поднимает орлиный нож и убирает его в карман. — У него тут сотни часов записей из Училища. Некоторые люди достигают пика слишком рано. – Он морщится. — Прости. Он бы это понял. – Он вздыхает, садится в одинокое кресло Кассия и кивает на пол. Я сажусь. Он кладет руку мне на плечо. — Это долгий путь домой. С чего бы нам начать?

— С того места, где он остановился, – говорю я. Вместе, теперь уже в возрасте многих кураторов, наблюдавших за нашими выходками с Олимпа, мы смотрим, как трое мальчишек скачут на лошадях по залитой лунным светом равнине. Когда-то эти мальчишки были нами. Опьяненные победой, они несли совиный штандарт и, как идиоты, завывали на луну. Мы были идиотами. Оказавшись в ловушке мира лжи, мы завывали, возможно, самые правдивые вещи, которые слетали с наших уст. Мы все были просто одиноки и искали свою стаю.

Я уже пытался выйти на связь с Марсом по узкому лучу. Не знаю, получили ли они мое сообщение. Поэтому я беру в руки ключ Пакса и отправляю безмолвное послание Виргинии и моему мальчику.

Я люблю вас. Я возвращаюсь домой. У меня есть армия. У меня есть армада. Мы победим. Ради Эо, ради Рагнара, ради Фичнера, ради Кассия. Ради них всех.

Посвящается Трише Нарвани, моей Афине

Майку Браффу, моему Вергилию

[1] Ориг. hearthcraft