Тёмный век

Пролог. Кроваво-красный

Пролог. Дэрроу. Кроваво-красный

Двумя месяцами ранее

В тени Меркурия плавает кладбище военных кораблей Республики. От триумфального Белого флота, освободившего Луну, Землю и Марс, не осталось ничего, кроме искореженных осколков и почерневших впадин. Разбитые мощью армады Праха корабли вращаются на орбите вокруг планеты, которую они освободили всего несколько месяцев назад. Их холодные залы больше не заполнены марсианскими флотийцами[1] и легионерами, верными мечте Эо, а обнажены до вакуума и населены только мертвецами. Это последний смех Повелителя Праха и дебют его наследницы.

Пока я сжигал старого военачальника в его постели на Венере вместе с Аполлонием и Севро, его дочь Аталантия вышла из его тени, чтобы занять пост диктатора. Она увела большую часть их армады с Венеры и, используя искажающее сенсоры излучение Солнца, устроила засаду для Белого флота на орбите Меркурия.

Орион, командующая моим флотом и величайший тактик Республики, не заметила их появления. Это была резня, и я опоздал на три недели, чтобы остановить ее. Отчаянные призывы моих друзей о помощи мучили меня, пока я пересекал пустоту, всё дальше и дальше удаляясь от сына и жены к бедламу.

Белого флота больше нет, но Свободные легионы, которые они переправили на Меркурий, еще не умерли. Скоро я присоединюсь к ним на поверхности Меркурия, но сначала у меня есть работа, которую нужно сделать.

С Севро это было бы проще. Всё, что связано с насилием.

Мое дыхание хрипит в вакуумном костюме, когда я пересекаю кладбище. Мои магнитные ботинки бесшумно приземляются на сломанный хребет дредноута Республики, и я заглядываю в огромную трещину в корпусе, чтобы проверить, как продвигается мой копейщик. Рана в корпусе глубиной в тридцать палуб. Во тьме плавают куски металла, матрасы, кофейники, застывшие шары машинной жидкости и отрубленные конечности. Никаких следов Александра.

Окоченевший труп члена экипажа в одежде механика дрейфует вверх ногами. Его ноги срослись в один кривой обрубок от жара взрыва частиц. Его рот застыл в беззвучном крике, словно спрашивая: «Где ты был, когда пришел враг? Где был Жнец, за которым я поклялся следовать?».

Он был обманут своими врагами, своими союзниками, самим собой.

Пока сенат Республики обманывал себя, полагая, что с фашистскими военачальниками можно заключить мир, я притворялся, что убийство Повелителя Праха положит конец войне в наше время. Что в моих руках ключ к будущему, в котором я смогу опустить лезвие-хлыст и вернуться к ребенку и жене, чтобы стать отцом и мужем. Отчаяние позволило мне поверить в эту ложь. Наивность сената позволила им поверить в ложь Аталантии. Но теперь я знаю правду.

Война – это наше время. Севро думал, что сможет избежать ее. Я думал, что смогу положить ей конец. Но наш враг подобен гидре. Отрубишь одну голову – вырастут еще две. Они не будут просить мира. Они не сдадутся. Их сердце должно быть вырезано, а их воля к борьбе стерта в мелкую пыль.

Только тогда наступит мир.

В пропасти под моими ногами меркнет свет. Несколько минут спустя Золотой в эва-скафандре поднимается вверх, чтобы опуститься вместе со мной на корпус. Опасаясь вражеских сенсоров, он прикладывает свой лицевой щиток к моему, чтобы его звуковые волны были средними.

― Реактор заправлен и готов к некромантии.

― Отлично, Александр.

Он стоически кивает.

Этот молодой солдат уже не тот черствый, неуверенный в себе юноша, который поступил ко мне на службу копейщиком четыре года назад. После войны большинство мужчин съеживаются. Кто-то от вида разорванной плоти. Некоторые – от потери товарищей. Некоторые – от потери самостоятельности. Но большинство – от стыда за собственное бессилие. Столкнувшись с ужасом, их мечты о судьбе рушатся. Лишь немногие проклятые наслаждаются мрачным трепетом, когда обнаруживают, что они прирожденные убийцы.

Александр – убийца. Он доказал, что является достойным наследником своего деда Лорна ау Аркоса. И я уже начал задумываться, не унаследует ли он мою ношу. Он в одиночку сдержал натиск на шпиле Повелителя Праха, когда Тракса, Севро и я были поставлены на колени. Это пробудило в нем голод. Теперь он жаждет отомстить Аталантии за уничтожение нашего флота.

Мне не хватает той чистоты цели.

Что там говорил Лорн? «Старики гневаются более хладнокровно, ибо только они решают, как потратить молодость».

Сколько еще я должен потратить? Сколько стоит жизнь Александра? А сколько стоит моя? Словно в поисках ответа, я бросаю взгляд направо. За корпусом дрейфующего дредноута, словно расплавленная коса, пульсирует восточный край Меркурия.

Планета едва ли больше Луны, но вблизи она кажется гигантом. Тени тральщика[2] Сообщества проходят по его поверхности. Он ищет атомные мины, которые Орион оставила на орбите, чтобы прикрыть отчаянное отступление нашей армии после засады Аталантии. Их осталось совсем немного. Когда их не останется, только тропосферные щиты, прикрывающие ценный континент Гелиос, смогут предотвратить гнев армады Праха. Черные корабли рыщут за пределами кладбища, в недосягаемости для наземных пушек Республики, и ждут, когда можно будет обрушить Железный дождь на мою армию.

Когда щиты падут, падет и планета. Десять миллионов моих братьев и сестер будут уничтожены. Вот почему пришла Аталантия. Чтобы сокрушить Белый флот. Чтобы уничтожить Свободные легионы. Забрать Меркурий, а вместе с его металлами и заводами заправить военную машину Золотых на Венере, чтобы подготовиться к единому, неотразимому удару в сердце Республики.

Крошечный лазер мерцает на корпусе между ног Александра. Я снова прикладываю свой шлем к его.

― Они перемещают ее, – говорю я. Его глаза становятся жесткими. ― Пора уходить.

Вместе мы отталкиваемся от корпуса и плывем обратно на кладбище. Мы пересекаем море замерзших трупов и разбитых рипвингов[3], чтобы приземлиться в двух километрах от дредноута на разбитом фюзеляже мертвого факельного корабля. Мы скользим по его поверхности, пока не попадаем в темный ангарный отсек. Внутри нас ждет прототип черного шаттла Некромант, личный космический шаттл Повелителя Праха, который я украл из его крепости и перегнал с Венеры на Меркурий. Сегодня я заставлю его оправдать свое название.

― Муравьед Темному Танго, как слышно? – Голос Рыцаря Страха холоден и интеллигентен, эхо раздается из динамиков в отсеке Некроманта. Голос соответствует мужскому. Атлас ау Раа, самый эффективный полевой командир Аталантии, далеко не похож на своего благородного брата Ромула. Находясь на поверхности вместе со своими партизанами из Нулевого легиона, Атлас сеет хаос в тылу наших войск и несет ответственность за мое запоздалое воссоединение с армией. Они даже не знают, что я здесь. Но и враг тоже.

Когда я прибыл на Меркурий три недели назад, планета была блокирована армадой Праха. К счастью, стелс-способности[4] Некроманта – самые совершенные в армаде Сообщества, и поле обломков скрыло наше приближение.

Спрятавшись на кладбище, я использовал дешифрующую программу на Некроманте, чтобы подслушать переписку Рыцаря Страха. Он рассказывает о совершаемых им ужасах, насаживаниях на кол, увечьях с отстраненностью врача, дающего лекарство пациенту. Сегодня он обсуждает совсем другое.

― Темный Танго понял, идем к Муравьеду. – Тонкий голос Медного отвечает за Аталантию. Какой-то зловещий администратор черных операций на Аннигило.

― Раб-2 упакован и подготовлен к отправке, – говорит Атлас. ― Кровавая Медуза готова. Танцплощадка выглядит переполненной, подтвердите посадку эскорта и сопровождения.

― Посадка подтверждена. Сопровождающие: Любовь, Смерть и Буря доставлены на мел, минус двадцать. Время прибытия до рукопожатия сорок минут. Наблюдение за сопровождающими готово. Запрашиваю подтверждение рукопожатия эскорта. Доставка активна в ожидании вашего согласия.

― Зарегистрировано. Подтверждаю рукопожатие. Муравьед вышел.

Звук отключается. Рабом-2 называют моего друга. С того дня, как мы с Севро захватили корабль Орион во время нашего побега с Луны, Синяя была моим доверенным лицом, моим верным союзником, моей спасительной благодатью в борьбе с невероятной изощренностью преторов Золотого флота. Теперь она их пленница.

Раб-2. Вот ублюдки.

До нашего прибытия Орион был похищена Рыцарем Страха из ее штаб-квартиры в столице Меркурия Тихе. Ее личная охрана была убита. Ее пальцы остались лежать на кровати, чтобы насмехаться над Свободными легионами.

Не сумев доставить ее на орбиту, Рыцарь Страха сумел на шаг опередить следопытов, которых мои командиры отправили в погоню. Я слушал отчеты этого ублюдка, когда он сдирал с некоторых из них кожу живьем и пытал Орион на своих скрытых горных базах. Сегодня он пытается переправить ее на орбиту, чтобы она столкнулась с тайными психотехниками Аталантии. Это будет нейронное извлечение – наука, в которой только моя жена равна Аталантии. Орион может сопротивляться пыткам, но, когда Аталантия разберется со слоями ее разума, архитектура планетарной обороны Республики будет обнажена.

Я не могу этого допустить.

― Фашистские засранцы, – бормочет моя племянница Ронна и стягивает синаптические перчатки в сторону Александра.

― Это испеченные Алые крестьяне сдали Орион. Не Золотые, – говорит Александр, сбривая лезвием скальп боевого ястреба[5] на гигантской голове Траксы ау Телеманус. Он совпадает с моим собственным. Тракса любуется им в отражении своего зазубренного боевого молота – Маленькой девочки[6].

― Вся планета – сплошная задница, – отвечает Ронна. ― Тебе стоит подумать о покупке виллы, принцесса.

Он посылает ей воздушный поцелуй в ответ.

― У Аталантии, по крайней мере, есть чутье, – говорит Коллоуэй. Лучший пилот-истребитель Республики, никогда не любивший напрасных усилий, лежит на ящике с импульсной броней и курит сигарету. Его стройные конечности раскинулись во все стороны, а бледно-голубые глаза мечтательно смотрят на клубящийся дым. ― Помните «Громовой молот» и «Гибель Света»? Боже, у этого Повелителя Праха был нюх. Если он называл это нюхом. Возможно, он называл его «Пожиратель воздуха» или «Потребитель жизненного газа»…

Маленькая девочка Траксы ударяет по палубе, оставляя две большие борозды.

Все замолкают.

Моя лучшая убийца жаждет битвы. Лицо Траксы окрашено в оранжевый цвет. Ее толстая шея выгнута вперед, как у жеребца солнечной крови на стартовой площадке Ипподрома. Пока я сожалею о своем пристрастии к насилию из чувства вины Алого, старая кровь Золотой купается в его ярости. Не слава, которую любил Кассий, не благородная борьба Александра, не очищающая месть Севро, а первобытная сущность самой битвы. Никогда Тракса не была так бодра, как после тридцати дней, проведенных в поле, покрытая язвами от седла и пота, охотясь на людей, которые никогда не были добычей.

― Мне нравится убивать людей, которые мне не нравятся, – сказала она однажды, когда Пакс спросил, почему она следует за мной. ― А твой папаша собирает их как мух.

Я осматриваю остальную часть своих скудных сил. Все, кроме Коллоуэя, носят боевой ястреб, который прославил Севро. Александр, Коллоуэй и Тракса готовы. А Ронна и Безъязыкий? Старый Черный сидит, скрестив ноги, на полу.

Пройдя путь от тюремного надзирателя до заключенного и маловероятного помощника, Безъязыкий доказал свою ценность на острове Повелителя Праха. Он настоящий патриот Республики, но я боюсь, что он может быть не готов к тому, что нас ждет. Боюсь, что и мы не готовы. Без товарищеского участия Сефи, Валдира, и его Черных, без Севро, Виктры, Крошки, Клоуна и Холидей компания кажется меньше, чем должна быть. Мне не хватает моего лучшего оружия и друзей.

― Враг в движении, – говорю я. ― Рыцарь Страха попытается доставить Орион на Аннигило в течение часа. Если мы сможем спасти ее, мы это сделаем. Если не сможем, мы уничтожим ее. Они не получат эти сведения. – Я смотрю каждому из них в глаза, чтобы оценить их волю. ― Вы знаете план. У каждого из вас есть допуск к убийству. Помните, зачем мы здесь. Наша миссия не в том, чтобы спастись самим. Она заключается в том, чтобы защитить Республику любой ценой.

Они кивают, но я задаюсь вопросом, понимают ли они, в какой степени я ожидаю от них соблюдения этого принципа. Найдутся те, чья совесть обманет их, заставив придерживаться других принципов.

Мне нужен стержень, на который я могу положиться.

― По данным разведки, мы столкнемся как минимум с тремя рыцарями-олимпийцами и операторами «Горгон». – Горгоны – это легион для черных операций[7] Рыцаря Страха. В их ряды входят опозоренные Золотые из Училищ, а также Серые и Черные с антисоциальными наклонностями, которые считаются губительными для боевого духа обычных легионов. ― Без меня никто не должен вступать в бой с олимпийцами.

― А Страх будет там сам? – спрашивает Тракса.

― Его зовут Атлас, – отвечаю я. ― Возможно, но я сомневаюсь, что Аталантия отдаст своего лучшего наземного оператора перед своим Дождем. Но она посылает Аякса.

Александр и Тракса напрягаются.

― У нас есть подтверждение от Брюзги? – спрашивает Ронна.

― Брюзга пока молчит, – говорю я. Она смотрит вниз, опасаясь, что мужчина мертв. Вполне вероятно, поскольку наш единственный крот на Аннигило не смог предупредить нас о засаде Аталантии. ― Есть еще вопросы? – Нет. Освежающая смена обстановки. ― Хорошо. По местам. Давайте вернем нашу девочку.

Ронна забирает свой вакуумный мешок, бьет кулаком Чара и Безъязыкого и скользит по трапу в отсек к звездным панцирям[8]. Я чувствую укол вины. Я сказал брату, что буду беречь ее. Если бы у меня не было такой нехватки персонала, я мог бы придумать причину, чтобы оставить ее на Некроманте. Но для Орион стоит рискнуть даже моей племянницей, особенно если учесть, что ее роль сегодня может оказаться важнее, чем моя собственная.

Я хватаю Александра за руку, когда остальные направляются к выходу, и жестом указываю на печать с краской Траксы. Я прошу его оказать мне честь.

― Я знаю, что ты был близок с Калиндорой, – говорю я, когда он берет в руки приспособление. Он кивает при упоминании о Рыцаре Любви, младшей сестре его матери.

Он переключает опции на краскопульте.

― Она проводила каждое лето с нами в Элизиуме, всегда умоляя дедушку обучить ее. Но она была лучшей подругой Аталантии и Анастасии. Он не хотел давать Октавии еще одно оружие. – Александр поднимает взгляд. ― Когда он перевез дом на Европу, она предпочла свою правительницу своей семье. Она не моей крови. – Он направляет пистолет с краской на мое лицо. ― Какой это будет? Черный гоблинский, синий валькирий, фиолетовый Минотавра, нефритовый Юлии...

― Кроваво-красный.

* * *

Снова в пневмотрубе[9].

В ожидании убийства.

Ненавижу эту часть.

Подвижный разум всегда сыт. В состоянии покоя мой ест сам себя.

Сколько раз я был здесь? Запечатанный в металлической утробе, не для рождения, а для поедания живых? Эти границы наводят на меня ужас. Страх не перед тем, что ждет меня за пределами – к этому никогда нельзя подготовиться, – а перед тем, что это будет моей вечной могилой.

Проклят жить, чтобы убивать. Неужели я всегда буду таким?

Разве такой жизни я жажду? Вставать раньше солнца? Улыбаться петушиным и пердящим шуткам убийц, пока они молодеют, а я старею? Спать под танками, в руинах городов, среди трупов?

Я больше не верю в Долину. Я – ходячий мертвец.

Горе тем, кто пересечет мою тень.

Я скучаю по обещанной жизни. По запаху дождя. Рокота волн на берегу. По звуку полного дома. Эту жизнь я арендовал, но никогда не владел ею.

Мои жена и сын реальны. Не призраки в моей голове. Они дышат прямо сейчас. Где ты, Пакс? Там, где ты ходишь, светло? Тебе страшно? Нашла ли тебя твоя мать? Твой дядя? Ты думаешь, придет ли твой отец? Ненавидишь ли ты его за то, что он уехал? Сможешь ли ты когда-нибудь понять?

Я украл частички его и его матери, которые держу в качестве выкупа, обещая однажды вернуться. Я знаю, что это ложь. Меркурий станет моим концом.

Я тянусь за его ключом, забыв, что положил его в багаж три недели назад. Мои мысли уносятся к его матери. В отличие от Севро, Виргиния не обвиняла меня в родительской халатности. Она знает, что за силы действуют на мое сердце. Как я могу быть отцом Пакса, если брошу миллионы тех, кто решил последовать за мной, вернувшись на Луну? Ответственность перед многими перевешивает ответственность перед одним, хотя это и ломает что-то внутри меня. Я чувствую себя одиноким, зная, что Севро не пойдет на такую жертву. Я одинок в своих убеждениях или я сошел с ума?

Мы с женой обменялись сообщениями во время моего перехода с Венеры на Меркурий, прежде чем мне пришлось уйти в темноту, приблизившись к планете. Теперь это слишком опасно. Я воспроизвожу слова ее последнего сообщения. Ее голос эхом отдается в моем шлеме: «Доверься своей жене, в поисках нашего сына. Доверься своей правительнице, она приведет армаду. Доверься мне настолько, чтобы остаться в живых».

Я доверяю своей жене. Я не доверяю своей правительнице.

Она найдет Пакса вместе с Виктрой и Севро. Но ни один спасательный флот не придет за моей брошенной армией. Большинство забыло, что серп-тесак моего народа был создан не для убийства гадюк. Он был создан для того, чтобы отрубать конечности попавшим в ловушку шахтерам. Мой старый наставник, Танцор, не забыл об этом. Теперь, будучи ведущим сенатором движения «Вокс попули», он отрежет нас, чтобы спасти Республику.

Аталантия ожидает этого. Если она разобьет Свободные легионы здесь, если она вложит ресурсы Меркурия в свою военную машину, кто сможет противостоять ей в космосе, а Атласу и командирам легионов Праха на Земле, когда они последуют к моей матери, моему брату, моей сестре, моему сыну, моей жене, моим друзьям, моему дому?

Я не переживу Меркурий, я знаю это. Свободные легионы не переживут Меркурий. Но мы можем заставить Аталантию так дорого заплатить за наши смерти, что сломаем хребет Золотой армии и обеспечим шанс для наших семей, для нашей Республики и ее хрупкой мечты.

Я убираю лицо жены, как убрал ключ от гравибайка, который подарил мне сын, когда я отплыл на Меркурий, и смотрю на красный свет, пока не раздается треск вражеского интеркома.

― Муравьед Темному Танго. Рукопожатие эскорта подтверждено. Мы идем через три, два...

На планете вспыхивает ярость с новой силой. Одинокий фрегат поднимается из ангара, спрятанного в пустынных горах. За ним следует эскорт из шести рипвингов Горгон, низко проносящихся над пустыней в сторону моря Сикоракса, куда не достают наземные щиты. На орбите над планетой пять дредноутов во главе с Аннигило Аталантии устремляются к западному полушарию.

В ответ над морем образуются инверсионные следы Свободного легиона. Ударная группа дредноутов Аталантии бомбардирует незащищенный участок планеты. Наземные пушки отвечают, а эскадрильи Республики приближаются к убегающему корвету. С Аннигило спускаются рипвинги Сообщества. Над западным полушарием будет адская вечеринка.

Мы не будем на ней присутствовать. И рыцари-олимпийцы тоже.

Пока на заднем плане идет битва, я слежу за тем, как Коллоуэй внимательно осматривает Пустошь Ладона.

― Ловлю призрака в восточном Ладоне. Это наша птичка. Корвет класса Гермес.

― Подождем, пока он не попадет в зону обломков. – Конечно, корвет не проявляет интереса к схватке над западным полушарием. Он пронзает орбиту над восточным полушарием и устремляется к поясу обломков. ― Чар, забей на них.

― Ион взрывается.

Тысяча тонн высококачественных двигателей и вооружения оживают в пустоте мертвого эсминца. Инерционные демпферы пульсируют, когда Некромант вырывается из своего укрытия.

― Подбородок к воротнику, – напоминаю я своим Упырям, пока Коллоуэй пробирается через кладбище в сторону нашего карьера. Они еще не заметили нас среди обломков. ― Я – острие копья. Двигайтесь в моем темпе. Убивайте всех врагов. Момент – это всё. Остановимся – умрем.

Наш корабль вздрагивает от столкновения с обломками. Я вижу открытую линию связи между Алексом и Ронной. Я нажимаю на нее.

― Будем надеяться, что это стоит волчьего плаща, – говорит Александр.

― Баа, да мы из-за него умрем щенками, – отвечает Ронна. ― Будь начеку, принцесса.

― И ты, ржавая.

Я выхожу на связь.

― Глаза на цель, – командует Коллоуэй. – Прицелы и щели[10], охраняйте свои корабли, готовьтесь к стрельбе.

Корабль грохочет, его пушки стреляют. Они нас заметили. Теперь мы мчимся через поле обломков к ожидающей их армаде. Мы крутимся как вертушка. Снаряды разлетаются, когда Кровавая Медуза открывает ответный огонь. Секунды сгущаются. Каждая – испытание терпения. Три недели я ждал. Три недели в темноте. Три недели мучений. Три недели для этого убийства.

Позади меня нарастает магнитный заряд.

Свет становится зеленым.

Желтым.

Красным.

Гравитация передает привет.

Я стартую из пневмотрубы.

Мгновение, солнечный свет и вращающийся металл. Наша добыча проносится сквозь осколки факельного корабля, обмениваясь огнем с Некромантом. Коллоуэй прилипает к его хвосту, как злая тень.

Признаки Упырей теряются среди обломков. Я беру на себя управление боковыми двигателями своего костюма и направляюсь к корвету, надеясь, что моя команда последует за мной. Пятьсот метров. Мимо проносятся обломки. Капли застывшей крови и воды из корабельных хранилищ превращаются в размытые пятна. Мониторы сердцебиения моих Упырей бьются в такт, стараясь не отстать.

― Подстраивайтесь под меня, – говорю я. ― Подстраивайтесь под меня.

Отчаянно пытаясь уйти от Некроманта, Медуза едва не сталкивается с двигательным блоком эсминца. Она врубает двигатели правого борта и разворачивается под прямым углом. Чертовски хороший пилот. Но люди внутри врежутся в стены, если не будут защищены.

Я пользуюсь возможностью.

― Брешь! – говорю я, надевая свои гравиботы и прыгая вперед. Корпус Медузы увеличивается. Я нацеливаюсь на его центральную линию, направляя Коллоуэя к точке бреши.

По мере того, как я готовлюсь к столкновению, нарастает всеобщая ярость.

Аталантия думала, что сможет украсть моего императора.

Что ее Рыцарь Страха сможет использовать моего друга в качестве игрушки для пыток.

Что я просто сбегу обратно на Луну и позволю своим людям умереть.

Что она может украсть моего сына и это не повлечет за собой никаких последствий.

Что-ж, вот он я, ты, дьявольская сука. Вот он я, черт возьми. Последствия, мать твою.

― Пять секунд до прорыва.

Корпус корвета разрывается, когда Коллоуэй посылает в него чудо-снаряд. Его боеголовка распыляет молекулярную паутину.

Две секунды.

Одна.

Брешь.

Я пробиваю расплавленную дыру. Черное пятно молекулярной паутины разрастается, как блестящий гриб.

Я врезаюсь в паутину. Зубы прокусывают каппу. Мои внутренние органы пульсируют. Паутина смягчила мой удар, но быстро становится помехой, как и предупреждал Александр. Она запечатывает брешь и зажимает меня в своих объятиях вверх ногами. Я не могу дотянуться до распылителя на бедре моего импульсного доспеха.

По мере того, как паутина расширяется, я вижу только черноту. По ней ползут враги в масках и рваном снаряжении для пустыни. За мгновение до этого Горгоны были вытеснены брешью в космос. Теперь они оказались в такой же ловушке, как и я. Я не могу дотянуться до лезвия на запястье. В полуметре от меня загорелый Черный с хромированными глазами пустыни направляет пистолет мне в голову. Я отталкиваю ствол и, заторможенный паутиной, вонзаю левую руку ему в живот, пока плоть не подается. Он кричит, когда я проникаю под его грудную клетку и сжимаю печень.

― Заткнись! – рявкаю я.

― Упырь-3, – говорит Тракса. ― Вражеский контакт, выпускаю контр-агента.

― Щенок-2. Высадка, – говорит Ронна. ― Начинаю подготовку.

― Щенок-1? Безъязыкий? – В ответ только помехи.

Аварийная сеть лопается. Тракса выпустила контр-агента. Он растворяется в черный суп, который с шипением растекается по палубе. Вверх поднимаются клубы пара. Моя броня падает на пол, а рука всё еще находится внутри кричащего рыцаря-раба. Я вытаскиваю лезвие и втыкаю его ему в лицо.

Пока он дергается, остальные шевелятся в клубах пара. Шесть врагов, и все они идут за мной. Я изо всех сил пытаюсь встать. Затем, одна за другой, шесть фигур разделяются на двенадцать. Сквозь них, как танцор Ликоса, скользит худощавая фигура.

― Щенок-1, докладываю.

Александр, только что расчленивший полдюжины лучших людей Рыцаря Страха, опускается передо мной на колено. Он вытирает кровь со своего фамильного клинка и помогает мне подняться на ноги.

Брешь, проделанная Коллоуэем в корабле, достигает три палубы в глубину. Трещат искры от разбитых приборов. Молекулярная броня на корпусе с грохотом закрывает брешь позади, запирая нас.

Безъязыкий щелкает по связи и появляется двумя палубами ниже. Он поднимается и собирает пушку рипвинга, которую они с Ронной добыли на кладбище, прикрепляя орудие размером с человека к самодельному экзоскелету своей брони. Тракса отталкивается от искореженной стены. Ее лисий боевой шлем помят. Острый кусок металла вонзился в ее нижние кишки и вышел через заднюю часть доспехов. Она сгибает острие металлического осколка и смотрит в сторону звуков врагов, поднимающихся с нижних палуб и идущих по главному коридору.

Я бросаю гранату на нижние палубы. Вспыхивает белый свет и раздается грохот взрыва. Я выглядываю в главный коридор.

Люди в масках и тактическом снаряжении движутся по коридору, как сгорбленные организмы. Я запрокидываю голову назад как раз в тот момент, когда пули вгрызаются в стену и она начинает плавиться.

― Безъязыкий, дай им полизать[11].

Безъязыкий переводит пушку рипвинга вперед на гидравлическом рычаге, а Тракса прижимает его сзади. Пушка предназначена для кораблей. Не для людей. Она выплескивает потоки энергии в коридор, впечатывая Черного в Траксу. Мир замирает. Позади Безъязыкого Тракса достает из магнитной кобуры боевой молот. Александр салютует мне своим клинком и поворачивает к главному коридору.

Перед нами разворачивается калейдоскопическая бойня.

― Щенок-2, приступай к подготовке, – говорю я Ронне.

― Принято.

― Инверсия, – приказываю я. Все, кроме Безъязыкого, поднимают ботинки к потолку. ― Сто метров до посылки. Толкайте.

Мы врываемся в водоворот Безъязыкого. Всё перевернуто вверх дном. Сам воздух пульсирует от жара. Части тел дымятся на полу. Полурасплавленные дверные проемы накренились. Главный коридор проходит по позвоночнику корабля. Это самый прямой путь к тюремным камерам. Но это означает, что нас обойдут с флангов в считанные секунды. Мы должны прорваться, иначе всё будет на Ронне.

В дальнем конце коридора мелькает какое-то пятно. Дроны с криками летят за нами, плюясь боеприпасами. Трое из нас открывают огонь импульсными перчатками. Шрапнель разлетается повсюду. Затем в игру вступают Горгоны.

Десятки элитных боевиков стреляют по углам, но мы катимся по потолку, как перевернутый шар из энергии, лезвий и молотов.

Я стреляю в упор в грудь Горгоны, убивая и стоящего за ним бронированного человека. Третий неимоверно изгибается и делает три выстрела мне в голову. Но я уже миновал его и стреляю из перчатки в Черного.

Самонаводящаяся граната ударяется о мое правое бедро. Я срезаю ее лезвием, и Александр отбивает ее ногой. Она взрывается в десяти метрах перед нами, отбрасывая нас назад.

― Толкай.

В шестнадцать лет я был убийцей. В двадцать – военачальником. Но тот, молодой я, был не таким. Он был еще нежен и новичком в войне. Если он был проходчиком, то я – сверло-щупальце[12].

Я расправляюсь с крепкими ветеранами Нулевого легиона, как будто они сделаны из теста. Но они всё равно льются из каждого зала. Существование – это дым и огонь. Моя броня пищит. Внутренние предупреждения кричат. Я включаю и выключаю импульсные щиты, давая им остыть, чтобы не свариться. Горгоны так просто не умрут, и их слишком много.

Мы прижаты. Мы окружены с трех сторон и не можем продвинуться вперед. Безъязыкий отстреливается по главному коридору, зачищая его. Что-то ударяет его справа. В его броне дымится дыра. Он спотыкается, а я стреляю в нападавшего и перекрываю его щитами, чтобы защитить, пока он приходит в себя.

― Скользи.

Александр плавно перехватывает инициативу и стреляет по коридору. Тракса поворачивается, чтобы занять свою позицию. Безъязыкий приходит в себя и занимает свою. Александр мчится по коридору, как одержимый пламенем, размахивая лезвием-хлыстом в страшной бойне, изменяя гравитацию лучше, чем кто-либо из людей, которых я когда-либо видел, за исключением, может быть, Севро. Он пытается прорваться сквозь огневую группу, преграждающую нам путь.

― Пробитие корпуса – произносит Ронна. ― Пробоина.

Огневая группа Горгоны выполняет идеальный флавианский бронебойный удар по Александру. Трое поражают его электрическими снарядами, прежде чем он добегает до них, опуская его импульсный щит. Двое выпускают массовые пули, которые оглушают его до потери сознания. Он держится на ногах, как пьяный. Их центурион наносит решающий удар. Его дуло вспыхивает. Три бронебойных разрывных снаряда со свистом летят в голову Александра.

Тракса бросается вперед, и пули с шипением рикошетят от ее неповрежденного импульсного щита. Одна из них пробивает и проделывает дыру в ее левом плече, отбрасывая ее в сторону.

― Скользи!

Я становлюсь на ее место и на своих гравиботах влетаю в эту чертову группу, чтобы уничтожить всех. Пока их тела стекают с моей брони, а мои друзья сражаются позади меня, я смотрю в сторону заполненного дымом коридора и вижу красное сердце, горящее во мраке. К нему присоединяется белый череп.

Два силуэта преграждают нам путь к тюрьмам. Лезвия рыцарей-олимпийцев сверкают, как зубы. На их нагрудниках сияют эмблемы их ордена – сердце и череп. Рыцарь Любви и Рыцарь Смерти.

Где же Рыцарь Бури?

Где единственный сын Айи?

Я молюсь безмолвному богу, чтобы он не был с Орион.

Я смотрю налево – Горгоны. Направо – Горгоны. Потом за спину, чтобы увидеть трехсот пятидесятифунтового хищника, притаившегося в коридоре, его черно-серый леопардовый боевой шлем опущен для охоты.

Аякс.

― Щенок-2, у нас олимпийцы. У тебя чисто. За мной, – рявкаю я.

Мы стартуем прочь от Аякса в сторону Любви и Смерти. Каждая сторона в гравиботах и изменяет гравитацию по своему желанию. Металл звенит, когда мы сталкиваемся. Мы со Смертью врезаемся в стену, в потолок, в пол, разбивая Горгон, всё еще одетых в пустынное снаряжение. Мы одновременно стреляем импульсными перчатками и плавим друг друга в небытие. Сила отбрасывает нас к Рыцарю Любви и Александру, которые вступают в гораздо более изящную дуэль на клинках. Александр обращает Любовь к Траксе, которая как раз завершает огромный взмах своим молотом. Затем Смерть врезается в Траксу сбоку, прикрывая спину своего ведомого.

Позади них Безъязыкий разряжает свою пушку в Аякса. Я никогда не видел, чтобы кто-то закрывался так быстро, как мальчик Айи. Он рикошетит от потолка в сторону Безъязыкого, а затем проносится вниз, рассыпая искры по полу, и падает на спину. Отдача пушки тянет ее ствол вверх, и Безъязыкий не спешит опускать его обратно.

Аякс рассчитывал на это.

Он проскальзывает мимо Безъязыкого. Его запястье щелкает. Скольжение останавливается, и он поворачивается в стойку «корневого резака» Пути Ивы. Одна из последних и самых сложных форм, которой его научила мать, прежде чем мы с друзьями убили ее.

Безъязыкий разваливается на четыре части, не успев даже упасть на пол.

― Тракса! Держись за меня! – кричу я, когда она набрасывается на Аякса. Она быстрая, невероятно сильная, крепкая как гвоздь. Но Аякс родился от нечестивого генетического союза двух высших родов: Раа и Гриммусов. Он превосходит ее во всех боевых качествах, кроме опыта, и в этом он на высоте.

Он проплывает мимо ее молота и наносит два удара по доспехам. Она отшатывается назад, потрясенная его скоростью. Я бросаюсь на помощь, но Александра оттесняют назад Смерть и Любовь. Они преграждают мне путь. Аякс валит Траксу на землю. Он отбивает ее молот в сторону.

Я становлюсь кроваво-красным.

Удары лезвия пробегают дрожью по моей руке, когда я уделяю Рыцарю Смерти всё свое внимание. Ему удается продержаться семь секунд. Промежуток между ударами маленький и неэлегантный. Он встречает удар сверху и пытается отразить его, а не принять на себя. Он забывает о повороте. Мой клинок не успевает повернуться, и я всем весом втыкаю его клинок в доспехи. Прежде чем он успевает вытащить его, я разворачиваюсь и отрубаю Смерти голову.

Я поворачиваюсь. Аякс был в пятнадцати метрах дальше по коридору, когда я видел его в последний раз. Он почти сносит мне голову, проходя над ней. В последнюю миллисекунду я отклоняю его клинок, но его мамины глаза заблестели бы от нашего общего залпа.

Очень хороший убийца может использовать в атаке серию из трех приемов – серию заранее запрограммированных, тщательно отработанных ударов. У каждого есть свой стиль. Как один из пятидесяти лучших, владеющих клинком в Центре, Кассий мог использовать пять. Однажды я видел, как Лорн сделал восемь. Аякс делает восемь. Не сказать, что он так же хорош, как Лорн, но он такой же быстрый; и сражаться с ним – всё равно что окунуться в холодную воду.

Чистый шок.

В этот момент я не вижу движений. Даже золотые глаза не могут уследить за столь быстрыми клинками. К тому моменту, когда он поворачивается, чтобы преградить мне путь в тюремный блок, меня уже трижды ранили. Но и его тоже. Он размахивает своим клинком, как тростью, а Рыцарь Любви пользуется возможностью встать с ним в пару и принять боевую стойку Гидры. Александр хромает в мою сторону. Сзади нас раздается стон Траксы, которая, спотыкаясь, идет к нам.

Обе стороны смотрят друг на друга в узком коридоре. У всех течет кровь. Ну же, Ронна. Я пока не хочу платить эту цену.

― Я надеялся, что всё будет именно так, – говорит Аякс из-под своего шлема. Его голос почти такой же глубокий, как у деда. ― Сначала ты. Потом я пойду по пищевой цепочке. Твоя жена. Твоя тень. Твой Беллона.

Как бы мне ни хотелось отрубить Аталантии левую и правую руки, убив двух ее лучших рыцарей, как бы я ни хотел покончить с Аяксом, пока он не стал тем, с чем я не смогу справиться, смерть здесь не положит конец войне. Я вызываю Ронну.

― Щенок-2, статус? – говорю я, не отрывая взгляда от Аякса.

― Посылка завернута. Подарок сдан на хранение. Сейчас прикрепляю шнур. Чар, в любое время, пожалуйста.

― Приближаюсь к цели. Здесь становится оживленно. Два эсминца и четыре факельных корабля на подходе.

― Взлетаем. Три, два, один.

Я отворачиваюсь от Аякса и обнимаю Александра и Траксу. Я надеялся, что мое присутствие привлечет рыцарей-олимпийцев. Они все хотят быть теми, кто меня повалит. Я думал, что всё еще смогу пробиться. Но с такими рыцарями, какие есть у Центра в наши дни, всегда нужно покупать страховку.

Пока я привлекал их внимание, звездный панцирь Ронны приземлился на корпус за тюремным блоком и пробил его насквозь, чтобы выкрасть Орион из-за их спин.

Дааааааааааааааааааам.

Кормовая часть корабля испаряется позади Аякса и Рыцаря Любви, когда бомба Ронны детонирует. Открывается проход в космос, и давление корабля вырывает их в вакуум. Мы падаем вместе с ними в поле обломков. Всё кружится, и всё, что мы можем сделать, – это держаться друг за друга. Я вижу вспышки приближающихся вражеских кораблей. Рипвинги проносятся сквозь тьму, а Некромант мчится к нам. Как только я начинаю думать, что он врежется в нас, он опускается на нос, разворачивается и втягивает нас в свой гараж, расположенный сзади. Двери мгновенно захлопываются, и мы рикошетим, как шарики. Мех[13] Ронны примагничен к полу, а руки обхватывают сумку, как будто это ребенок.

Я хватаюсь за перекладину, чтобы подтянуться к обзорному экрану, как раз в тот момент, когда активируются реакторы, которые мы с Александром модернизировали. Дюжина мертвых кораблей светится внезапным светом. Их корпуса начинают крошиться изнутри, а затем реакторы перегружаются в потоке ослепительного света.

Два надвигающихся эсминца и факельные корабли вздрагивают, когда энергетические волны проносятся по кладбищу. Трупы моих мертвых звездолетов приходят в яростные конвульсии. Я вою вместе с Александром и Траксой, когда брошенные корпуса разлетаются на куски, прикрывая наше отступление, посылая стометровые осколки во вражеские корабли, которые Аталантия отправила на кладбище.

С другой стороны кладбища ее флот наблюдает, как горят их километровые эсминцы, пока мы с ревом несемся к Меркурию. Коллоуэй сообщает всем кораблям Республики о приближении Жнеца. Нам нужен огонь прикрытия.

Обливаясь потом, я спрыгиваю на пол. Александр помогает вытащить Ронну из ее меха. Тракса морщится, вытаскивая вакуумный мешок из объятий меха. Мы аккуратно ставим его на пол. Я закрываю глаза, прежде чем расстегнуть молнию. Безъязыкий умер за это. Хотя я знал его не так хорошо, как он того заслуживал, сегодня он спас больше жизней, чем когда-либо узнает.

Я расстегиваю молнию.

Внутри – сморщенная женщина в комбинезоне для заключенных. Над ее головой запечатан кислородный шар. Я снимаю его. Ее кожа пепельная. Лица наполовину нет. Оно выглядит так, будто его съели. Но ее глаза такие же голубые, какими я их помню. Они наполняются слезами, когда Орион тянется к моему лицу обрубками своих пальцев. Сквозь разбитые губы она усмехается:

― Да здравствует Жнец.

[1] Ориг. sailors – дословно «моряки»

[2] Тральщик – боевой корабль, предназначенный для поиска, обнаружения и уничтожения морских мин, проводки кораблей (судов) за тралами через миноопасные районы, а также обеспечения высадки морских десантов.

[3] Ориг. ripWings – дословно «крылья-убийцы», «разрывающие крылья».

«Рипвинги» – это маневренные одноместные корабли, используемые в качестве основных космических и атмосферных истребителей. Они в огромных количествах используются во время космических сражений с более крупными крейсерами и дредноутами. Рипвинги также выполняют полицейские и патрульные функции для на земле. Похожи на летучих мышей, склеенных из осколков эбенового дерева.

В переводе «Азбуки» ранее упоминались как патрульные челноки или истребители.

[4] Ориг. stealth capabilities – возможности скрытности, способности невидимости

[5] т.е. традиционный ирокез Упырей

[6] Ориг. Wee Lass

[7] Ориг. blackops

[8] Ориг. starShell (звездный панцирь, звездная раковина).

В официальном переводе «Азбуки» ранее упоминалось как «биоскафандр» или «робоскафандр».

[9] Ориг. spitTube

В официальном переводе упоминалось как «пневмотруба», а также «пусковая шахта».

[10] Ориг. Pricks and slits

[11] Ориг. give ’em a lick

[12] Ориг. clawDrill

[13] Мех – машина или робот, пилотируемый человеком.

ЧАСТЬ I. ОЗОРСТВО. До Долины

ЧАСТЬ I. ОЗОРСТВО

Последний же был – из железа,

Худшие руды, и в него ворвалось, нимало немедля,

Все нечестивые.

Стыд убежал, и правда, и верность;

И на их место тотчас появились обманы, коварство…

Овидий «Метаморфозы», 1.129-34

1. Дэрроу. До Долины

Я стою среди слепых. Затуманенные глаза на измученных солнцем лицах смотрят на солнце, на каменные обелиски, на скудные кубики белка, зажатые в мозолистых руках, на своего лидера, который привел их в это проклятое место, и не видят ничего, кроме тьмы. Их сетчатки сожжены снарядами наших врагов.

Они тянутся, чтобы прикоснуться к моему красному плащу, как будто он их исцелит. Это Алые, Серые, Бурые, Медные и те немногие Черные, которые не прислушались к призыву своей королевы вернуться на Землю. Легионеры пережили засаду Рыцаря Страха в Западном Ладоне, но стали 2301 жертвой, которых мы должны продолжать кормить, снабжать медицинской помощью и защищать. Зачем Атласу ау Раа убивать, если увечья приносят свои плоды? Мои люди смотрят на живых жертв с отчаянием. Другие отворачиваются, словно взгляд на них может повлечь за собой ту же участь.

Капля за каплей это очерняет пигмент наших душ.

Я наклоняюсь перед Серым с двумя прижженными обрубками ног.

― Ты выглядишь так, словно оказался между Телеманусом и кружкой виски, легионер.

― Боюсь, что так, сэр. Я бы вернулся в бой, будь у нас снаряжение.

Будь он Золотым или Черным, он бы вернулся в бой уже к концу месяца, но мы не можем тратить почти иссякший запас протезов на обычную пехоту. Плохое вложение. Когда-то я думал, что главный грех войны – это насилие. Это не так. Самый большой грех в том, что она требует, чтобы хорошие люди становились практичными.

― Я всё еще вижу это, сэр. Как призрачный хвост. – Серый протирает глаза, вспоминая огненную вспышку Рыцаря Страха. ― Ярко, как день. Не могу сомкнуть глаз.

― Мы оба. Но когда ты в следующий раз откроешь глаза, то увидишь Марс. Ты из Ипполита, да?

― Родился и вырос в нефритовом городе, сэр.

― Тогда скоро мы будем делить там устрицы и сигары. Обещаю. – Я похлопываю его по плечу, бормочу что-то несущественное и иду дальше. Я останавливаюсь перед старым Алым, на плечи которого, несмотря на жару, накинуто тонкое одеяло. Лысый, если не считать полумесяца тонких седых волос, он с привычной легкостью вращает сигарету. Его глаза мелькают туда-сюда, когда он понимает, что я здесь. Он делает резкий вдох.

― Это вы? – Он протягивает руку. Я беру ее в свою. Его сигарета начинает трястись от нервов. Я кладу свою руку на его и прошу женщину бросить мне зажигалку с кольцом. Конец сигареты окутывается дымом, когда я даю старому Алому прикурить и бросаю зажигалку обратно.

― Похоже, у тебя был трудный день, – говорю я.

Он делает глубокую затяжку. Его рука выпрямляется.

― Я Алый, сэр. Большую часть жизни был слепым. Я прекрасно справлюсь. Если есть другие рты, которые нужно кормить, не беспокойтесь обо мне. Я не умираю.

Его акцент...

― Из какой ты шахты, легионер?

Он усмехается.

― Так уж вышло, что из вашей.

― Ликос? – Я изучаю его лицо. Морщинки вокруг его глаз испещрены укусами кровавых мух. ― Как тебя зовут?

― Вы не узнаете меня, сэр? – Он делает еще одну затяжку из своей сигареты. Она светится, быстро разгораясь. Его рука держит ее так же, как в день смерти Эо, – между безымянным пальцем и мизинцем. Я чувствую дуновение ветра из глубинных шахт. Запах ржавчины и пойла. Эхо смеха Эо. Прошло много времени.

― Даго, – шепчу я. ― Даго из Гаммы. – Неужели это тот самый проходчик, которого я боготворил и ненавидел в детстве? Человек, который научил меня значению поражения? Человек, завоевавший тридцать два лавра? Теперь здесь, на Меркурии, в моей армии. Пятнадцать лет спустя. А ему кажется, что прошло сорок. Его возраст заставляет меня чувствовать годы.

― Во плоти, черт возьми, сэр. – Он дрожит от раны, но умудряется улыбнуться. Зубов осталось немного.

― Что ты... Как давно ты...

― С Марса, сэр. Пять лет.

― И ты никогда не думал найти меня.

― Человек не дерьмо, если он не ссорился с проходчиком, который положил глаз на лавры[1]. – Его смех переходит в кашель. ― Но теперь они у вас есть, сэр. Чертовски хорошо.

― Сэр. – Феликс, мой неиспорченный Золотой телохранитель, появляется позади меня. Выходец из второстепенного дома, приписанного к Дому Августусов, он – мрачный циник. Ему чуть больше сорока, и он не питает особой любви к Низшим Цветам. Но он предан моей жене, и он марсианин. В наши дни нет более надежной породы. Еще две дюжины Золотых телохранителей возвышаются чистые и сильные, как боги, на краю моря слепых. Вершина и отбросы человечества. Я чувствую вину за то, что выбрал для защиты вершину, а не своих людей. Практичность, опять же. ― Ваш шаттл готов к отлету. Ваш... попутчик становится всё беспокойнее.

Я хочу остаться, расспросить Даго о тысяче вещей, но не могу. У меня и так едва хватает времени на посещение бойцов. Бывало, пройдешься среди раненых и найдешь Севро, в стельку пьяного и неудачно играющего с ними в карачи. Его отсутствие ощущается повсюду, не только на поле. Так много пробелов, которые мне предстоит заполнить.

― Жнец... – Даго машет мне рукой. Я присаживаюсь на корточки. Он открывает свой набедренный рюкзак. Внутри лежат две канистры. Одна наполнена марсианской землей. Другая пуста для его собственного пепла. Большинство марсианских солдат боятся умереть на чужой планете. Сколько трупов я видел после бомбардировок, которые сжимали в руках родную землю? Сколько банок с пеплом я отправил обратно на Марс, чтобы его развеяли по морю? Даго предлагает мне свою родную землю. Она даже пахнет Марсом, этот слабый намек на железо.

― Я не могу это взять, – говорю я.

― А где же твоя банка?

― Оставил на Луне. Этот отпуск был неожиданным.

Он берет горсть земли и протягивает мне.

― Эта из Ликоса. – Он кашляет кровью в свое одеяло. ― Твоя, как и моя. Принеси ее обратно, и мы разделим с тобой драм и немного джоба, а? – Он тянется к моей руке и сжимает ее, чтобы отдать мне половину своей пыли. ― Марс с тобой, до самой Долины. – Другие слышат его слова и начинают бить себя в грудь в такт «Угасающей панихиды», только это инверсия. Не быстрое биение до медленной остановки, как при смерти, а медленный темп, переходящий в бешеный ритм. Я уже собираюсь что-то сказать Даго, когда он зажигает еще одну сигарету и, как в старые добрые времена, выдувает дым мне в лицо.

― Нет времени на слова, сэр. У вас дел по горло.

Я сжимаю грязь в кулак.

― До Долины.

* * *

С землей Ликоса в надежном мешочке я покидаю пустыню, готовый к бою.

Мой шаттл летит на север над меловой пустынней. Позади, на искривленном горизонте, дрожит Гелиополис. Огромная стена из щитов, высотой в километр и длиной в пятнадцать, перекрывает устье двух сходящихся горных хребтов. Дом Вотумов создал эту стену, чтобы защитить Гелиополис от бурь в пустыне, когда весенние циклоны спускаются с моря Сикоракса на севере и проносятся на юг через Пустошь Ладона, обрушиваясь на Гелиополис. Искры дрожат на гребне стены, когда инженеры приваривают на место орудия с разбитых кораблей.

Я сожалею о пустой трате огневой мощи. Орудия нужны только для того, чтобы удовлетворить потребности жителей Гелиополиса и мастера-создателя Глирастеса, а не для того, чтобы противостоять вторжению. Гелиополис – второй по богатству город Меркурия, богатый архитектурой, знаменитый своими гонками на колесницах и воротами в прибрежные шахты, но стратегически он малозначим для моих целей. На севере находится место, где я разобью врага.

Гелиополис – заноза в моем сапоге. Очаг мятежа лоялистов, заговоров и подпольных убийств. За своей стеной надменный город из известняка клонится к югу, к Заливу Сирен, а затем к Калибанскому морю. Беженцы и солдаты снуют по пыльным улицам и наполняют город спелой летней вонью. Но есть в этом пустынном городе и другой запах. Не дерьмо чаек, не рыбные рынки и не выхлопные газы военных машин, а что-то другое, что-то ползучее, проникающее в самые глубины мозга.

Страх.

Страх в глазах моих легионов, когда они смотрят на орбиту, где Аталантия оттачивает свои планы вторжения, или на покрытые тенями горы, где Рыцарь Страха и его партизаны точат свои колья, или на улицы, заполненные меркурианцами, любой из которых может оказаться шпионом или убийцей.

Если гибель флота была ампутацией, то эта осада – смерть от обескровливания. Постепенное воздействие на фронт извращений партизан Рыцаря Страха и ожидание Дождя разрушает их психику. Мои верные марсиане патрулируют пустыни и горы, возводят военные машины и боевые сооружения, ожидая выстрела снайпера или крика жука – страшного крика, сигнализирующего о срабатывании паучьей мины. Каждая из них – лучшая участь, чем попасть в плен к Горгонам, ветеранам-колосажателям[2] Рыцаря Страха из Нулевого легиона.

Страх лишает моих людей достоинства, благородства цели, веры в наше дело. Кто может верить в неосязаемое с удавкой на шее? Они ждут смерти, медленно удушаемые Аталантией и Атласом.

Некоторые надеются, что Республика пришлет флот. Есть небольшой шанс, но, если я засяду и буду ждать, пока моя жена приведет в движение шестеренки демократии, от нас ничего не останется, когда враг нанесет удар. Мы будем умирать как мухи, и страх будет распространяться, пока тени флота Аталантии будут ползти по ступеням Нового Форума, а их титановые сапоги ступят по берегам моего дома.

Итак, всё очень просто.

Я должен убить их, пока они не убили нас.

* * *

Наш полет проходит над Пустошью Ладона – солнечным поясом, который захлестывает центр главного континента Меркурия, Гелиоса. В его песках наполовину погребены останки трех армий, которые Пустошь поглотила в свое время. Скоро я накормлю ее четвертой.

Где-то в центральных горах Пустоши мои Упыри с топорами гонят Рыцаря Страха к путам моей ловушки – шахтерскому городу Элевсису. Их должен был вести Севро. Четырех командиров на двух планетах, которых я послал против Атласа. Четверо были возвращены пронзенными насквозь. Только Севро и я можем сравниться с жестокостью Рыцаря Страха. Но мне одному слишком тяжело. Поэтому я отправил своего лучшего оставшегося командира небольшого отряда, Траксу, чтобы она возглавила его, и своего лучшего мечника, Александра, на случай, если дело дойдет до драки.

На юге, за Гелиополисом, коммандос устанавливают ракетные системы, мины и противопехотные микроволновые пушки в тропических архипелагах и глубоких джунглях, которые простираются до Калибанского моря. На северо-востоке вдоль полуострова Петасос возвышаются в умеренном климате тиары густонаселенных городов, называемых Детьми.

Столицей планеты и штаб-квартирой моей армии остается Тихе. Мы превратили заветный приморский дом Вотумов в крепость. Даже когда мы проходим над латифундией, расположенной далеко на востоке, можно уловить блеск ее шпилей и успокаивающий вид ее горы-хранителя – Утренней звезды.

Благодаря маневру свободного падения Орион флагман моего флота уцелел в засаде Аталантии – в войсках это называют Калибанской битвой, поскольку все корабли провалились сквозь атмосферу в море, – и теперь следит за Тихе, пока системы проходят ремонт в надежде однажды вернуть его к звездам.

Тихе важна не только как запасная цитадель, но и из-за гравиполосы, которая проходит на юг под горами Гесперид и соединяет Тихе с Гелиополисом. Защищенная от бомбардировок, она станет единственной артерией для подкреплений, если бой дойдет до Тихе, и послужит нам путем к отступлению в Гелиополис, если Тихе падет. Единственный другой путь лежит через Пустошь Ладона, но я скорее поужинаю с Рыцарем Страха, чем осмелюсь пересечь эту пожирательницу армий.

Пока шаттл летит на север, я занимаюсь отчетами в командном пункте Некроманта. Маяки с подводных факельных кораблей мигают на командном дисплее, когда мы достигаем северной оконечности моря Сикоракса. На дисплее командного пункта помощник Серебряного сообщает о нехватке противорадиационных препаратов на юге. Большинство из них хранятся в Тихе на случай неизбежных осадков.

― Скоро у нас будет избыток, – говорю я.

― Вы обнаружили новые запасы, сэр?

― Нет.

Его глаза трепещут, когда он понимает.

Мне душно. Я жажду вырваться из этого бесконечного потока логистики поставок и задержек в строительстве. Мне нужен свежий воздух.

Я нахожу Ронну у входа в гаражный отсек. Орион должна быть внутри. Моя племянница отдает четкий салют. После ее участия в спасении Орион ее популярность в армии возросла, особенно среди Синих и Оранжевых членов экипажа и офицеров. Пока что это не ударило ей в голову. В этом заслуга ее отца, Кирана.

― Как она выглядит? – спрашиваю я.

― Спокойно, сэр, – отвечает Ронна. ― Ест только когда одна. Проводит больше времени в душе. Как будто она не может привести себя в порядок. Избегает мужчин, когда может. Ночные страхи заставляют ее принимать наркотики, чтобы заснуть. Никогда не дремлет в каюте. Каждую ночь новое место. Охранники едва могут за ней уследить.

― Атлас забрал ее из каюты, – говорю я. ― Я бы тоже не смог спать в кровати. Ты кому-нибудь рассказывала о своем приказе?

― Нет, сэр. Я знаю, что вы сказали императору Харнассу, что она прошла психологическую экспертизу. Главное – соблюдать тишину.

― Хорошо. Хорошо. Она тебя заметила?

― Вы заметили меня вчера, когда слушали голограмму тети Ви, вместо того чтобы спать, как велели медики, сэр?

Я нахмурился.

― Окно?

― Топиарии[3].

Я потираю глаза.

― Черт. Я старею.

― Или я становлюсь тише.

Полагаю, это был лишь вопрос времени, когда все начнут понимать, что к чему. Я думаю о том, как молодо она выглядит и как я, должно быть, стар в ее глазах.

― Ты знаешь, что я старше, чем был мой отец, когда он умер? До сих пор думаю о нем как о старике. – Я усмехаюсь. ― Думаю, он был бы ближе к твоему возрасту.

Она смотрит в коридор и прикусывает губу.

― Разрешите говорить, как будто мы одной крови, сэр.

― Тебе не нравится, что я обсуждаю смертность? – Она ждет моего ответа. ― Разрешаю.

― Я не понимала тебя, пока мы не вернулись сюда. Ты был мертв для нас, пока мне не исполнилось девять. Все говорили о тебе в Тиносе. Но я не понимала. Я не понимала этого. – Она показывает на перевязь, которая, словно бледная змея, обвилась вокруг моей руки. ― Ты был просто моим дядей. Потом мы прилетели с Орион. И я это увидела. Каждая чертова душа ждала, чтобы отдать Меркурию свой углерод. А потом они увидели, как ты выпрыгнул из этого корабля. – Волоски на ее предплечьях встали дыбом от воспоминаний. ― Ты не старый. Тебе просто нужно позволить другим тащить свой груз. Даже Жнецу нужен сон, сэр. Особенно если он собирается доставить нас всех домой.

Она всё еще верит, что я могу творить чудеса. Но мое истощение вызвано не последними днями. Военная жизнь настигает меня. Она не знает, какой груз я несу. Как сильно я полагался на помощь Севро. Как сильно пострадали наши легионы. Насколько тактически искушен даже самый простой сотник пехоты противника по сравнению с нашими, не говоря уже об их Золотых. У нас просто нет такого распределения умственных способностей. Или огневой мощи.

― Спасибо за заботу, копейщик. Но я бы предостерег тебя от повторного шпионажа за мной. – Я двигаюсь к двери.

― Сэр.

Я поворачиваюсь, испытывая раздражение. Она снова стоит наготове.

― Когда начнется Дождь, я прошу разрешения присоединиться к своей когорте.

― Нет. Мне нужно, чтобы ты была рядом со мной.

― Потому что там безопаснее? – Она смотрит на меня с тем же пристальным вниманием, что и моя мать. Если не считать Виктру, женщины Ликоса – самая упрямая порода. ― Тебе нужно, чтобы твои люди выполняли свою работу. Именно поэтому ты позволил Александру пристроиться за тобой на Медузе. Поэтому ты отправил его с Траксой. Чтобы он выполнял свою работу. Ты не сможешь защитить нас от этого.

― Ты не Александр.

― И всё же ты посадил меня в звездный панцирь и отправил на Медузу. – Она наклонилась вперед. ― И теперь ты чувствуешь вину за это. За то, что вообще позволил мне прилететь на Меркурий.

Она попала в точку. Она знает, какое обещание я дал ее отцу.

― Сэр, рядом с вами я – сорокакилограммовая обуза с тихими ногами и грязным языком. В звездном панцире я хороша. В дракенджагере[4] я – цельнометаллический бог. – Кровь прилила к ее щекам. ― Я знаю, что ты беспокоишься о моем па. Но это был мой выбор – присоединиться к вам, когда Севро сбежал. Мой выбор – быть здесь. Мой выбор – сражаться. – Ее голос твердеет. ― И если они пройдут через нас, то железо обрушится на голову моего отца, на голову Дио, на головы моих братьев и сестер. Так что к черту твое чувство вины. И позволь мне делать свою работу.

У меня не было выбора, кроме как использовать ее для спасения Орион. Теперь у меня есть выбор.

― Стабилизатор отдачи моей импульсной перчатки всё еще не работает, – говорю я. ― Посмотрим, сможешь ли ты его откалибровать, копейщик. – Я не смог защитить своего сына. Поэтому, пока у меня есть возможность защитить дочь моего брата, я буду это делать. Когда придет Дождь, ее отправят в Гелиополис, чтобы она переждала бурю.

* * *

Я оставляю Ронну в бешенстве и обнаруживаю Орион, одиноко сидящую в задней части грузового отсека. Всегда крепкая, а теперь худая, Синяя женщина темнее, чем мрак снаружи. Ее босые ноги болтаются в открытой двери.

Орион слышит, как я вхожу, и оглядывается. Ее лицо испещрено плотью, которая заменила куски, вырванные Атласом. Из костяшек ее пальцев торчат новые металлические пальцы.

― Проблемы? – спрашивает она.

― Назойливые родственники.

Без улыбки она отворачивается, чтобы посмотреть на полярное небо. За пределами атмосферы планеты бродят военные корабли Аталантии, ожидая, когда мы просто высунем головы за пределы огромных цепей щитов, чтобы они могли сбросить на нас масс-драйверы и сделать из нас кратеры.

― Здесь холодно, – говорю я сквозь свист ветра. Наш корабль проходит над краем ледяного шельфа. ― Почему бы тебе не отправиться в столовую? Коллоуэй говорит, что синхронизироваться на голодный желудок вредно.

― Мне нравится холод, – рассеянно отвечает она. ― И моя независимость.

― Справедливо. – Я устраиваюсь рядом с ней, свесив ноги. Я не солгал Харнассу и своему верховному командованию. Она прошла свою первую психологическую экспертизу, но у меня есть подозрение, что Коллоуэй помог ей схитрить. В течение пяти дней после спасения она говорила только ломкими, пиксельными фразами, предпочитая компанию своего протеже Коллоуэя любой другой. Затем она попросила вернуть ее на службу. Я думал, что это поможет ей прийти в себя. Но этого не произошло. Ее обязанности могут быть выполнены в срок, но она осталась такой же, как и все, кто пережил Рыцаря Страха... измененной.

Я прищурился, всматриваясь в математические надписи, начертанные инеем на корпусе корабля.

― Напоминает мне дом, где отключали отопление, – пробормотала Орион. ― Они любили находить новые причины для этого. Впервые я выучила калькуляцию на морозе. Пальцы так онемели, что я едва могла удержать стилус.

― Калькуляция. Бедняжка. Мне нужна была только алгебра, – говорю я, пытаясь вывести ее из оцепенения. Хотел бы я сказать, что это было исключительно для ее пользы. ― Нарисуй это маркером на боковой стене кабины сверла-щупальца одной рукой. – Другой рукой я делаю движение копания. ― Нельзя останавливать сверло, видите ли. Остановишься слишком долго – и тебя заклинит.

― Чтобы правильно управлять аппаратом сверла-щупальца, нужно знать калькуляцию, – отвечает она.

― Да, но па сказал, что всё остальное – инстинкт. Не согласен, может, мы с тобой устроим дуэль на Марсе. Там будут новые бункеры, которые нужно будет раскопать.

Она игнорирует вызов и наблюдает за стадом бледных морских коньков, пересекающих ледяной архипелаг. Они трясут гривами и выгибают плавники, когда их чахлые ноги сбрасывают их со льда обратно в воду.

― Отцы очень важны, – говорит она. ― Мои сородичи считают это понятие извращенным. – Она начинает грызть ногти, но натыкается на металл протезов. Она смотрит на цифры, как будто видит их впервые. ― И всё же они называют меня матерью, не так ли?

― Это гражданская половина имени.

Она пожимает плечами.

― Дети – это отвратительно. Я бы никогда их не завела. Я не выношу эгоизма.

Ни Золотые, ни Алые не могут понять, что за эмпатическая связь возникает в синаптическом дрейфе разума. Общение Орион со своими пилотами в бою невербально. Вместо этого оно образовано паутиной, в которой электрические токи ее мозга соединяются и взаимодействуют с токами других. Ампутация одной стороны – самая жестокая из ампутаций. Призраки умерших живут в ее синапсах.

Интересно, думает ли она о флотийцах, которых потеряла во время засады? Чувствовала ли она себя матерью, когда увидела, как Аннигило разорвал Мечту Эо пополам. Эгоизм ли это, который она не выносит в детях, или страх потерять их.

― Сенат отозвал слишком много кораблей. Даже если бы вы увидели, что Аталантия приближается, она бы удержала орбиту. Сенат проиграл эту битву, а не ты.

Она поворачивает голову в мою сторону.

― Харнасс проиграл эту битву, когда не наплевал на приказы сената и отправил половину моего флота на Луну. Твоя жена проиграла битву, когда не стала перечить сенату.

― Она не нарушит Новый Договор...

― И ты считаешь это достоинством? Ее драгоценную нравственность ценой моих людей? Или это страх стать ее отцом? – Она покачала головой. ― Вину несут Харнасс и Виргиния. Я ничего не чувствую.

― А я да. Часто. За Сынов на Окраине. За верфи Ганимеда.

― Тогда ты растрачиваешь нейроны.

Ее твердый панцирь существовал всегда. Но не до такой степени. Легко забыть о корнях Орион. От несанкционированного рождения и детства в тусклом морозе Улья, города Фобоса, где ей суждено было пилотировать мусоровозы и получать государственное пособие до самой смерти, до командующего самым успешным флотом со времен Железной армады Силениуса. Среди своего народа у меня был дом. Орион никогда не была принята своими, пока не забралась по их спинам на вершину и не посмотрела вниз, чтобы увидеть, как они все притворяются, что подняли ее. Из всех солдат, оставшихся в моей армии, я доверяю ей больше всех, потому что только она никогда не подводила меня. Любой другой астральный командир, включая меня, потерял бы Утреннюю звезду, уцелевшие корабли и саму армию.

― Обижайся на мою жену сколько угодно, но именно она держит Республику вместе, – отвечаю я. ― И Харнасс держал эту армию вместе, когда меня здесь не было, а ты попала в плен.

― Харнасс. О, пожалуйста. Оранжевые – это педантичные обезьяны с большими пальцами, которые используются для двух целей: крутить гаечные ключи и карабкаться по профсоюзным лестницам. Он сделал то, что в его природе. – Она проводит руками по голове, словно нащупывая трещины в черепе.

― А какова твоя природа?

― Та же, что и у тебя. Убивать врагов. – Когда ее глаза становятся далекими, голос смягчается. ― Ты можешь мыслить в пространстве?

― Зависит от того, кого ты спросишь.

― Я не могу думать на земле. Слишком большой вес. Слишком много отвратительных людей и их отбросов. – Она вытирает свои вычисления с корпуса. ― Я знаю, ты думаешь, что Атлас сломал меня.

― Если бы я думал, что ты сломана, ты была бы в медотсеке. Я думаю, что у тебя вмятина.

Ей это нравится.

― Он, конечно, эффективный оператор. Он представил мне отвратительного пустынного грызуна и сказал, что моя боль будет длиться только до тех пор, пока крыса ест. Она сожрала плоть с моих икр, носа и щек, а потом распорола себе живот и умерла. Это было эффективно. Это ужасало. Оно деградировало.

Она смотрит на меня.

― Разве ты не видишь?

Я хмурюсь и качаю головой.

― Вместе ты и я... мы разрушили миры. Кто может сделать то, что сделали мы? Что сделали наши люди? И всё же мы отдали себя на милость крыс. Мы освобождаем их. Защищаем их. Умираем за них. А когда мы отворачиваемся, они обнажают свои маленькие зубки и грызут нас по очереди. А когда мы поворачиваемся к ним лицом, они ликуют, и мы делаем вид, что от их грызни мы не стали слабее. Крысы не могут управлять даже своим аппетитом. Как они могут управлять собой?

― Ты говоришь как одна из них, – говорю я так низко, что это почти похоже на рычание.

― Разве врач ошибается, когда говорит тебе то, что ты не хочешь слышать? У нас нет монополии на истину только потому, что наши цели красивы, молодой человек. Если бы я ошибалась, эта планета приняла бы нас в свои объятия. Вместо этого она нас грызет. Если бы я ошибалась, флот Республики уже был бы здесь. – Она смотрит в небо. ― Где же он, Дэрроу? Где наша демократия?

Моя рука тянется к голодропу в кармане. На маленькой металлической капельке запечатлено лицо моей жены. Мне хочется снова просмотреть ее послания, впитать ее последние слова, обращенные ко мне, ее лицо, морщинки вокруг глаз, каким-то образом вызвать тепло ее кожи и дыхания. Но я всё равно боюсь это делать. Шестьдесят пять миллионов километров пространства разделяют Луну и Меркурий на нынешней орбите. Еще более широкая пропасть разделяет меня и ее. Я не сомневаюсь в ней. Но я сомневаюсь, что она сделает то, что должно быть сделано. Орион поняла, в чем дело. Она слишком сильно боится увидеть в зеркале своих отца и брата, чтобы распустить сенат. Я знаю, она думает, что ее добродетель заразительна. Но, боюсь, она лишь разжигает жадную натуру в смертных более слабого происхождения.

― Моя жена обещала, что расправится с сенаторами, – говорю я без убежденности. ― Она приведет армаду.

― Тогда зачем ты разработал операции «Плащ Путешественника» и «Тартар»? Почему бы просто не дождаться спасения?

Я убираю руку с голодропа.

― Потому что надежда – это опиат[5], а не план.

― Согласна. Так сколько еще можно надеяться, не имея никаких доказательств, что народ Республики хороший? Что они наконец-то начнут тянуть свою ношу?

Когда я не отвечаю, она встает и кладет руку мне на плечо в знак сочувствия. Когда Севро стал мягче, я нашел утешение в Орион. Мы всегда были похожи, особенно в наших растущих подозрениях по поводу демократии. Но это всегда было сказано в ворчании за бутылкой виски. И никогда – в подобной речи. Ее сомнения беспокоят меня, и я не знаю, как облегчить их, когда те же самые сомнения эхом отдаются внутри меня.

― Сколько времени займет синхронизация твоих Синих? – спрашиваю я.

― Около девяноста минут для полной достоверности.

― Я займусь Харнассом сегодня. – Ее губы кривятся при его имени. ― Ты же знаешь его мнение о «Тартаре». Последнее, что мне нужно, это чтобы вы двое выцарапали друг другу глаза. Просто синхронизируйся и возвращайся в каюту. Тебе нужен отдых. – Она уходит, как капризный ребенок. Я встаю. ― Император. Говорит ваш командир.

Она останавливается и поворачивается.

― Согласно нашему сенату, вы не мой командир. Вы предатель.

Есть только одна вещь, которую можно сделать с сомнением. Растоптать его.

― Император, мне не нужно ваше мнение. Меня не волнуют ваши чувства. Меня не волнует, что вы сомневаетесь в Республике. Мне всё равно, если вы ненавидите ее народ. Для этой армии это событие – вымирание. Единственное, что меня заботит, – чтобы мое лучшее оружие было наточено до наступления темноты. Будете ли вы остры, император?

Она резко оборачивается.

― Как зубы крысы, сэр.

[1] Ориг. “Man ain’t shit if he slags with a Helldiver that’s got his eye on the laurel.”

[2] Ориг. impalers

[3] Топиарии – вид декоративных деревьев и кустарников.

[4] Ориг. Drachenjäger – дословно «охотник на драконов» / «драконий егерь»

[5] Опиат – термин, классически используемый в фармакологии для обозначения вещества, полученного из опия.

Аннигило

2. Лисандр. Аннигило

Над пестрой планетой плывет знаменитый старый бегемот. Он ждет, чтобы поглотить корвет, который переправил нас с Ио на Меркурий.

При длине чуть менее четырех километров по форме этот бегемот напоминает атавистическое копье. Его потрепанный корпус соболиный, как ракушки, которые я собирал с отцом на берегах Лунного моря Безмятежности. В отличие от тех блестящих раковин, он не отражает свет.

Его зовут Аннигило.

Я уничтожаю.

Надеюсь, что уничтожение – это еще не все замыслы Аталантии.

― Большой зверь, – говорит мужчина рядом со мной, словно обсуждая погоду. ― Это оно уничтожило Рею? – Я поворачиваюсь, желая, чтобы это был Кассий, но Кассий погиб, пытаясь предотвратить этот самый момент.

Окраина пришла, чтобы заключить мир с расточительным Центром.

Вместо моего старого друга, наставника и опекуна рядом со мной на мостике ионийского корвета стоит старший сын Ромула ау Раа. Из всех Золотых Окраины только Диомед был признан достойным стать послом для этой непростой миссии. Я считаю, что выбор был сделан правильно. Этот человек обладает авторитетом. В его взгляде сквозит настороженное недоумение. Его темно-золотистые волосы с черными прядями стянуты в узел. Его изрезанное шрамами грубое лицо не назовешь красивым, но, как и его ссутуленные плечи и грубые руки, оно таит в себе тихий, страшный потенциал.

Судя по тому, что он продемонстрировал на Ио, и по тому, с каким почтением к его мастерству отнеслись его товарищи, я считаю Диомеда единственным рыцарем Окраины, равным Кассию в искусстве владения клинком. И всё же он один отказался сражаться с моим другом – даже ценой собственной семьи.

За это Диомед всегда будет пользоваться моим уважением.

― Аннигило был флагманом армады, которая сожгла Рею. Другие тоже внесли свой вклад, – отвечаю я.

― Он отвратителен. Конечно, он родом с Венеры.

― Моего крестного отца никогда не волновало, как что-то выглядит. Только если это работало. – Он усмехается.

Когда я впервые увидел Диомеда, я подумал, что он еще один грубиян, как и многие дуэлянты с Окраины, у которых тестостерона больше, чем мозгов. Я ошибался. Этот человек – загадка, находящаяся где-то между монахом и драчуном из бара. Он делит трапезу со своими Серыми и Черными друзьями. Он никогда не говорит первым и не смеется последним. Когда он рассказывает анекдоты, они обычно звучат в виде грубых, многоточивых реплик. Он может быть очаровательным, нервным и жестоким.

Однако, когда до нас дошли вести о том, что Дэрроу, Севро и Аполлоний ау Валий-Рат расправились с моим крестным отцом на его больничной койке, Диомед не стал ликовать, как его сестра и многие соотечественники. Вместо этого он пришел выразить свое почтение.

Оно было своеобразным утешением.

Я любил своего крестного отца, несмотря на его поступки. Что это – свидетельство личных недостатков или моральный долг любить тех, кто был добр к человеку в детстве, – я, наверное, никогда не узнаю.

― В битве при Церере Аннигило был разбит флагманом Дэрроу почти пополам, – продолжаю я. ― Тем не менее ему удалось уничтожить два новых эсминца Республики и сдержать флот до прибытия подкрепления Картиев. Он прочный.

Он игриво наклоняется вперед.

― Было бы интересно взять его на абордаж.

― Как бы ты это сделал?

Его глаза обводят его орудия смерти.

― Быстро.

Вот он, сухой ум лунатика[1]. Я полюбил этого человека и его молчаливую манеру поведения, но опасаюсь, что его прямолинейная форма честности окажется неподходящей для игр Центра. Как говорила бабушка: «Придворный без Танцующей маски так же уязвим, как претор без доспехов». И всё же Аталантии было бы неразумно недооценивать мастера Окраины. Не прошло и двух месяцев, как он увидел, как его отец пошел на смерть ради чести. Я бы не стал легкомысленно перечить ему.

― Когда Аталантия спросит, сколько времени заняло путешествие, ты скажешь ей, что три месяца, – говорит Диомед.

― Ты не хочешь, чтобы она знала, насколько быстры твои корабли.

― Сила всегда боится скорости. – Его тяжелый взгляд ищет меня. ― Ты исповедуешь желание сделать Золотых едиными. Мы не дураки. Мы знаем, что Аталантия обернется против нас, когда у нее будет преимущество. Гелиос и совет считают, что ты сможешь убедить ее не предпринимать... необдуманных действий.

― А что думает Дидона? – Он не обращает на это внимания. ― Я сделаю всё, что в моих силах. Даю вам слово.

― Моя мать считает, что это уловка, чтобы ты мог захватить трон. Но запомни: мы не будем принимать участия в избрании короля.

― В этом я тоже даю вам слово.

Я говорю серьезно, и, кажется, Диомед мне верит.

Будь проклято мое наследство. Всё, что имеет значение, – это то, что мы прекратим беспорядки, будоражащие миры. Золотые остаются единственными надежными миротворцами. Но не сейчас, когда сами Золотые разделены. Чтобы победить Дэрроу, мы должны залечить раны между Окраиной и Центром. Ради этого я пожертвовал Кассием. Ради этого я готов пожертвовать собой. Но готова ли Аталантия пожертвовать собой ради чего бы то ни было?

Сомневаюсь.

― Его слово, – раздается низкий голос. Из главного отсека к нам присоединяется его сестра Серафина. ― Мы не понаслышке знаем, насколько оно переменчиво. Сальве[2], Акципитер Вега.

Она наклоняется ко мне, чтобы ласково похлопать пилота по плечу. Наш пилот, Вега, – ребенок с древними глазами. На Окраине считают, что лучшие пилоты начинают летать в десять лет и заканчивают в двадцать. Веге еще нет и двенадцати лет.

Мой собственный пилот, Пита, суеверна по отношению к Синим Окраины и до сих пор не избавилась от ужаса перед лунатиками после того, как их тайная полиция Криптеи пытала ее. Вполне понятно. Поэтому на время путешествия она уединилась в моей каюте, смотрит венерианские голофильмы пятидесятилетней давности и ест медитационные грибы, подаренные ей бабушкой Диомеда, Геей.

В моей памяти эхом отдаются звуки рояля Геи. Возможно, Аталантия узнает, играл ли я на нем в детстве, и как я мог забыть. Внутри меня есть бездны, которые я не могу исследовать. Скрытые истины, или ложь, или зло, которое мой мозг спрятал в тени, чтобы защитить себя. Что скрывается под тенью? Если это конструкция моей бабушки, Аталантия узнает.

― Мы должны доверять ему так же мало, как этой шлюхе Центра, – говорит Серафина своему брату. Ее глаза оценивают меня. ― Даже меньше. По крайней мере, у нее кровь солдата, а не политика.

― И солдаты по умолчанию более благородны? – спрашиваю я.

Она моргает и поворачивается к Диомеду.

― Если мне придется и дальше делить воздух с этим порождением Центра, я его кастрирую. – Она смотрит мне между ног и поднимает зазубренную бровь. ― Если это будет анатомически возможно.

В конце нашего совместного путешествия я обнаружил, что мне необычайно стыдно за свое первоначальное влечение к этой порочной женщине. При ближайшем рассмотрении я обнаружил, что у нее мало добродетелей, которые я уважаю, – терпение, благоразумие, милосердие, смирение, сострадание. А те добродетели, которые у нее есть, – честность, преданность, смелость – искажены ее природной склонностью: дьявольским голодом.

Но мое влечение всё еще сохраняется. Полагаю, это заслуга десятилетней разлуки с представителями своего вида. Либо у меня обнаружилась скрытая предрасположенность к диким существам, и я на всю жизнь обречен своим пристрастием к не по годам развитым женщинам.

― Если нечем дышать, задержи дыхание, – бормочет Диомед своей сестре.

― Нас здесь не должно быть, – настаивает она. ― Мы не послы. Я должна быть с передовыми отрядами, а ты у Люкса во главе легионов. А не с глазу на глаз с сибаритами[3]

Диомед разминает челюсть.

― Мы те, кем нас просят быть наши лидеры, – отвечает он.

― А если бы они снова велели тебе чистить уборные?

― Тогда я был бы любим всеми Бурыми. И молился бы, чтобы повара не слишком часто подавали на ужин венерианскую еду.

На это она фыркнула.

― Это не бесчестье, Сера. Меня выбрал совет, чтобы я представлял Окраину. Тебя выбрал консул. Это честь.

― Даже если ты не веришь в эту войну? – Ее брови поползли вверх. ― Ну, не волнуйся, брат. Сомневаюсь, что ты много увидишь. Проклятая честь Люкса. Послал Раа, когда хватило бы и Медного. Мы будем заложниками, даже если эта бродяжка Центра решит, что хочет заключить с нами союз, прежде чем воткнет нам в спину лезвие.

― Я скорее думаю, что это будет яд, – отвечает Диомед.

Серафина гладит брата по щеке.

― В любом случае, ты будешь прекрасным заложником. Ты так хорошо выполняешь приказы.

Она отходит назад, чтобы присоединиться к солдатам сопровождения.

― Центр не такой, как Окраина, – говорю я после ее ухода, тщательно подбирая слова. Диомед презирает только одну вещь больше, чем сплетни. ― Кровь пузырится от пролитого вина.

― Ты беспокоишься, что Серафина спровоцирует кого-нибудь на дуэль.

― Вообще-то, всех.

― Она жестока, но не глупа. Она возражает мне.

― А если Дидона даст ей указания, противоречащие твоим собственным?

Он игнорирует мое замечание, но я знаю, что оно задевает за живое. В то время как Диомед представляет совет лун Газовых Гигантов, у его сестры есть только один хозяин – ее мать. А Дидона совсем не настроена на примирение с родом Гриммусов. В конце концов, они вместе с Шакалом с Марса организовали интригу на первом триумфе Дэрроу, где были зарезаны старшая дочь Дидоны и ее свекор.

Дидона не забыла, как и Диомед.

Он смотрит на Аннигило.

― Мой отец однажды сказал, что любой интересный человек находится в состоянии войны с самим собой, и поэтому его можно описать всего двумя словами. Какими же словами можно описать Аталантию?

― Бархатная пила. – Он ничего не говорит в ответ. ― У Аталантии дикий мозг и невероятно заразительная харизма. Ей не мешают ни вина, ни сомнения. Она не знает полумер. Она социальный стратег, герпетолог, скульптор, смешливая, виртуозная женщина, влюбленная в звук собственного голоса и убежденная, что красота – это вершина существования в любой форме. – Я не говорю о ее пороках. С его стороны было бы неприлично спрашивать, поэтому он и не спрашивает.

Он позволяет молчанию затянуться, а затем смотрит на меня.

― Знаешь ли ты, чему я научился после смерти отца?

Я жду, что он мне скажет.

― Не говорить лишнего.

Подвергаясь воздействию суровых стихий Ио, Ромул растратил драгоценный воздух на свои последние прокламации и так и не смог добраться до гробницы своего предка Акари.

Я проглатываю свой ответ.

Задумавшись, Диомед оглядывается на корабль Аталантии. После некоторого раздумья он произносит:

― Ты – законный наследник Дома Луны и унаследуешь всё, что останется от его владений. – Он имеет в виду корабли, легионы, клятвы, которые, без сомнения, перешли к Дому Гриммусов. Любое наследство, которое мне причитается, дорого обойдется Аталантии. ― Будет ли она видеть в тебе союзника или соперника?

Я не знаю.

Я начал этот путь, полагая, что смогу образумить своего крестного отца. Он всегда был благоразумен, но теперь он мертв. Аталантия как диктатор гораздо более непредсказуема.

Десять лет изменили меня. А изменили ли они ее?

Хотя Аталантия принципиально не любила детей, она сделала исключение для своего племянника, Аякса, и для меня, сына ее лучшей подруги и наследника ее наставника. Я был любимцем Аталантии, потому что, в отличие от Аякса, завоевал расположение единственного из Средних Цветов, которого Аталантия когда-либо уважала, – Глирастеса из Гелиополиса. Гибрид архитектора и физика, Глирастес был величайшим мастером-создателем за многие века и законодателем вкусов целой эпохи. И потому что бабушка выбрала меня единственным преемником Мысленного взора[4], секреты которого Аталантия всегда жаждала получить.

Несмотря на эту привязанность, ничто из моего детства с Аталантией – ни наши вечера в Опере Гипериона, ни наши совместные критические разборы выставок Виолетты, ни даже наша взаимная привязанность к конному спорту – не могло избавить меня от подозрения, что я для нее не более чем кукла, которую она наряжает и расхаживает вокруг.

Стыдно признаться, но я позволял ей это. Когда мои родители умерли, а Айя часто бывала в отъезде, я обнаружил, что готов пойти на многое ради доброго слова.

Аталантия давала их так много, бабушка – так мало.

И всё же одна из аксиом Октавии преследует меня: «Бойся тех, кто ищет твоего общества ради собственного тщеславия. Как только ты затмишь их в зеркале, это будет уже не то зеркало, которое они разобьют».

Я не стремлюсь к власти. Но убедить в этом Аталантию – совсем другое дело.

― Не могу сказать, как она отреагирует, – наконец отвечаю я. ― Но пока на моем лице нет шрама, я не могу ничего унаследовать. – Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. ― Ты боишься?

― Встретиться с Аталантией? Условно. – Он делает паузу. ― Увидеть дядю снова? Безусловно.

Я тоже немного волнуюсь перед встречей с Рыцарем Страха.

[1] Ориг. Moonie – лунатики, т.е. употребляемо к жителям лун (спутников) на Окраине

[2] Salve (лат.) – междометие, означающее «привет», «здравствуй»

[3] Сибарит – праздный, избалованный роскошью человек.

[4] Ориг. Mind’s Eye – мысленный взор, глаз разума, око разума

Бог Бури

3. Дэрроу. Бог Бури

Обязанный своему травмирующему перерождению Меркурий – планета с переменчивым настроением и суровыми климатическими зонами. Решив, что изменить планету легче, чем природу человека, Золотые создатели мира наняли на Меркурий масс-драйверов, чтобы изменить период его вращения в соответствии с периодом вращения Земли. Такое жесткое терраформирование иногда необходимо, но оно оставляет видимые следы.

В том месте, где море Сикоракса встречается с полярными льдами, пар просачивается из широкого устья, вырезанного кузнецами Харнасса в фасаде ледника. Посадочные огни приглашают нас в ледник, где вокруг места раскопок кипит импровизированный индустриальный мир. Когда мы приземляемся, разросшиеся казармы, инженерные гаражи и столовые на земле кажутся игрушечными кубиками по сравнению с массой металла, которую выкапывают изо льда. Древний двигатель похож на перевернутый черепаший панцирь, пронзенный трезубцем.

Император Кадус Харнасс, герой-землянин Старого Токио, встречает меня на усыпанном песком асфальте. Он настоящий мужчина. Сутулый, с медленной походкой, смуглой кожей и носом пьяницы картошкой на лице, которое по мере того, как ему переваливает за пятьдесят, всё больше напоминает сердитого щенка, – всё это противоречит сложному интеллекту инженера звездного панциря, ставшего героем своей касты.

В течение восьми лет он сохранял в неприкосновенности своих любимых кузнецов из Второго легиона землян. В этой войне Золотые могут обладать монополией на суперсолдат и военную доктрину, но у нас есть монополия на креативность. Как бы я ни хотел это признавать, во многом это заслуга Харнасса.

У меня были блестящие командиры, глупые командиры и кровавые командиры, но найти надежного командира так же трудно, как честного человека в Серебряной гильдии. Если бы только этот надежный командир не мечтал в один прекрасный день занять кресло моей жены.

Формально говоря, он – лорд-император этой армии, а я – вне закона.

Именно Харнасса сенат ранее назначил моим преемником, когда я стал изгоем. Орион, как они знали, была слишком предана мне. И именно Харнасс, либо ради политической выгоды, либо из-за педантичного соблюдения закона, отменил решение Орион и отправил почти половину флота обратно на Луну, подготовив почву для атаки Аталантии на остатки. Прошли те времена, когда он мог сидеть за любым столом и пережевывать жир вместе с пехотой. Такие люди, как Орион, винят его в этом.

Но, в конце концов, не Харнасс решил вторгнуться на Меркурий. Это моя вина.

― Только посмотрите на это. Миф и его щенок. – Оранжевые глаза Харнасса скользят по нам с Ронной, как будто он знает какую-то шутку. ― Вы пришли, чтобы присоединиться ко мне в моем изгнании на север?

― Ты отстаешь от графика, император, – говорю я, отдавая честь.

Он без энтузиазма отвечает на приветствие и выплевывает струйку табачного сока. Он застывает в его спутанной бороде.

― Значит, расписание составлено неправильно. – Он чешет затылок и выдергивает волосок. Не то чтобы у него их было много. ― Мои парни вкалывают до изнеможения из-за этого проклятого безумия, которое вы с этим болваном затеяли.

Я киваю в сторону инженеров, которые высаживаются из дымящихся шаттлов.

― Вот почему я привез еще. Семнадцать в вашем распоряжении. Их штормовой двигатель в Стоках заправлен и готов к работе. У Орион на Сикораксе уже неделю горят четыре таких двигателя на глубине двух километров.

Он хмурится.

― Есть еще пять? Ты мог бы мне сказать.

― Есть еще шесть. Безопасность операции превыше всего.

― Причудливый способ сказать, что ты мне не доверяешь.

― Я ведь доверился тебе в этом деле, не так ли?

― Настолько, что ты сам пришел. Значит, семь. – Его мысли заняты работой. ― Насколько горяч этот ведьмин котел? Сорок, сорок один?

― Сорок три градуса по Цельсию, – говорит Орион, выходя из-за ограды позади меня. Шесть штурмовых пилотов окружают ее. Я скрываю свое раздражение. Она должна была ждать. Харнасс смотрит на нее. Наедине он выразил свои сомнения в ее готовности к службе. Публично он отдает честь своему равному по званию.

― Я делал обход, – говорит он.

― Ну, такие, как вы, могут позволить себе обход. Не вам умирать.

― Удивлен видеть тебя на поле боя, император Аквария. – Харнасс поворачивает ко мне свои поникшие плечи. ― Почему она здесь?

― Я расскажу вам на брифинге.

― Верно. Безопасность операции. Ну, их метеорологи наверняка засекли этот всплеск, Аквария. Может, они и злобные маленькие колдуны с промытыми мозгами, но они не такие дураки, как вы двое. Лететь на одном шаттле. Черт. Что, если бы Рыцарь Страха схватил вас обоих?

― Тогда бы твои мечты сбылись, – говорит Орион. ― И ты бы возглавил армию. Мои двигатели расположены вдоль вулканического хребта. Твои... колдуны подумают, что это гидротермальные источники. Они и не подозревают, что температура может подняться до пятидесяти градусов Цельсия.

― Тогда зачем, черт возьми, тебе нужен он?

― Полный контроль, – говорит Орион.

― Полный контроль? – Подозрения Харнасса о том, что его держат в неведении, подтверждаются. Он сердито смотрит на двигатель. ― Разве вы двое не читали истории? Пандоре не нравится, когда вы играете с ее шкатулкой.

Орион относится к нему с таким же уважением, с каким Севро относился бы к этому говнюку.

― Пандора была выдумкой, написанной мужчинами, чтобы свалить вину за все беды в мире на женщин. Я не выдумка. Итак, можем ли мы увидеть товар? Или ты хочешь стоять здесь, пустословить, отмораживая наши задницы, пока я притворяюсь, что сто тысяч моих людей погибли не ради твоих политических похотливых мечтаний?

Два неподвижных объекта пристально смотрят друг на друга.

― Вы двое закончили? – спрашиваю я. ― Да, вы закончили. Я хочу, чтобы эта машина была в воздухе. Сейчас.

* * *

Лед цвета холодных губ, когда мужчины и женщины знаменитой Второй группы роятся над металлическим корпусом раскопанного колосса. На протяжении столетий, заключенный во льду, верхний корпус машины диаметром почти в километр искривлен и покрыт трещинами. Харнасс расхаживает по периметру раскопок, ревя шестеренками[1]. Он пребывает в возбужденном состоянии с тех пор, как Орион и ее Синие друзья вошли в машину более двух часов назад.

Мастер-создатель Глирастес стоит, закутавшись в шкуру белого медведя. Худой, лысый и свирепый, как стервятник, самый известный ремесленник в Сообществе морщит нос и вдыхает струйку демонической пыли из распылителя. Оранжевый, как и Харнасс, он принадлежит к совершенно иному классу. Тот, кто общался плечом к плечу с Золотыми автархами, создавал библиотеки и тайные устройства для своего удовольствия от Меркурия до Луны. Он не из Восстания, хотя его сотрудничество было жизненно важно для моего Дождя на планету.

― Ты сотворил чудо, – говорю я ему.

― Чудо, как он говорит. – Мастер-создатель насмешливо фыркает и вытряхивает остатки наркотика из правой ноздри своего крючковатого носа. ― Когда ты захватил эту планету, ты сказал, что через год я буду плакать от радости, видя плоды, которые принесет один-единственный год свободы. Вглядись в это лицо, юный военачальник, разве оно в плену радости?

― Год еще не закончился, – говорю я.

― Эти машины – первозданная сила, не имеющая отношения к человеческим делам, – говорит он, поворачиваясь ко мне с испепеляющим, пристальным взглядом. ― Учитывая мои труды, я верю, что ты сдержишь свое обещание.

Перед тем, как мои легионы захватили планету, я пообещал Глирастесу избегать бомбардировок населенных пунктов. Из-за этого обещания сотни тысяч моих людей погибли под нашим Дождем, но миллионы мирных жителей были спасены от перекрестного огня. То, что я сдержал обещание, несмотря на его ужасную цену, – единственная причина, по которой он доверяет мне настолько, чтобы помочь перезапустить тайную технологию в двигателях. Это и его страх перед тем, что Аталантия сделает с коллаборационистами[2], особенно с такими знаменитыми, как Глирастес, мастер-создатель Меркурия.

Обещание, которое я дал ему тогда, распространилось и на Богов Бури.

― Оно в силе, – говорю я. ― Мы не выйдем за пределы основного горизонта.

― Я не буду участвовать в геноциде. Вы знаете, что произойдет, если...

― Хотите верьте, хотите нет, но Меркурий так же ценен для моего дела, как и его жители для вашего чистого сердца. – Он чувствует мой сарказм и хмурится.

― Боги знают, почему Октавия держала этих адских тварей в заточении, – говорит он, обращаясь к двигателю с взглядом, в котором поровну обожания, зависти и страха. ― Даже Вотумы не знали, что скрывается под поверхностью их планеты. Даже я не знал.

Надеюсь, это означает, что и Аталантия не знает.

― Почему Золотые вообще что-то делают? – спрашиваю я его. ― Ради контроля.

Боги Бури – это оставшиеся после терраформирования планеты погодные модификаторы. Они работали в тесном контакте с двигателями Лавлока, чтобы сделать Меркурий пригодным для жизни. Моей жене потребовалось четыре года и труд двухсот зеленых, чтобы взломать хранилище Октавии в Цитадели. Секретные сокровища, которые мы нашли внутри, стоили целого флота космических кораблей. Я ставлю десять миллионов жизней на то, что Октавия была слишком параноидальной, чтобы посвящать кого-либо, кроме крови, в свои семейные секреты.

Глирастес пристально смотрит на Бога Бури, словно ожидая, что его колоссальная масса прошепчет ему секрет, затем скрещивает руки на груди и уходит в глубины своего мысленного лабиринта. Создатель – темпераментный гений, но он заботится о людях этой планеты. Спасибо Долине за это.

По вою сирены кузнецы начинают эвакуацию из шахты с помощью гравилифтов. Вверху по воздуху плывут последние сверла-щупальца, которые перевозятся большегрузными судами, направляющимися на юг, для хранения на нашем складе снабжения в Гелиополисе. Орион и ее Синие покидают двигатель последними. Инженеры отстраненно наблюдают, как они подплывают ко мне на грависанях. Глирастес отхлебывает кофе, который приносит его раб.

― Оборудование установлено и работает, – говорит Орион. ― Вот и всё, что можно сказать о Харнассе. Действительно, он поработал на славу. Его кузнецы проделали отличную работу для смазчиков.

― Они в стельку пьяны, – добавляет Глирастес.

Он прав. Если бы я был помоложе, я бы подумал, что доблестная ярость или целеустремленность помогают им оставаться стойкими. Но я не единственный, кто плохо спит. Моя армия – это группа марионеток, которых держат на ниточках назопран, доломин и золадон.

― Это сработает? – спрашиваю я Глирастеса.

― Я провел пять миллионов симуляций, и только две миллионные закончились тем, что двигатели взорвались, убив всех на борту, – говорит Глирастес. ― Так что теоретически – да.

― Утешительно, – бормочу я.

Харнасс плетется к нам, пытаясь подслушать наш разговор.

― Не окажете ли честь, император? – спрашиваю я.

― Это твой монстр. Ты его разбудишь. – Он бросает мне пульт управления.

Раздраженный, я активирую протокол полета. Харнасс даже не смотрит, как вспыхивают гравитационные двигатели под древней машиной. Какое-то ужасное мгновение ничего не происходит. Я смотрю вниз. Поднимайся, ублюдок. Подъем.

― Я говорила тебе, что подключать Харнасса было ошибкой, – шепчет Орион. ― Он думал, что это единственный двигатель. Он его испортил.

― Он козел, а не предатель, – говорю я.

Затем Бог Бури издает ужасный стон, почувствовав силу гравитационных двигателей «Сан Индастриз», заставляющую его пробудиться ото сна. За исключением Харнасса, все помощники и командиры, стоящие рядом со мной, отступают назад.

Со скрежетом металла машина начинает подниматься, взымая всё выше и выше, пока не зависает на высоте ста метров, перекрывая свод искусственной пещеры. Пока ее гравитационные двигатели не создают под ней поле низкой гравитации, удерживающее ледяные глыбы. Скоро двигатель будет готов присоединиться к своим морским собратьям.

Я удовлетворенно улыбаюсь.

[1] Ориг. Harnassus roves the perimeter of the dig site bellowing gearslang.

[2] Коллаборационизм (от фр. collaboration – «сотрудничество») – добровольное сотрудничество граждан оккупированной страны с противником во вред своему государству в ходе войны или вооружённого конфликта.

Аякс, сын Айи

4. Лисандр. Аякс, сын Айи

Приземлившись на Аннигило, мы с Диомедом ведем делегацию Окраины по коридору гвардии Праха. Вместо церемониальных доспехов, подобающих для приема вражеских высокопоставленных лиц, элита Аталантии носит полевые доспехи. Возможно, это связано с тем, что они не признают независимость Окраины. Черный металл полевых доспехов, напоминающий окрас жука[1], покрыт вмятинами и потертостями от войны на четырех сферах. Но жемчужные черепа Дома Гриммусов на их нагрудниках отполированы до блеска.

Это не должно было остаться незамеченным, да и не осталось.

Это не лучший прием для блудного сына или старого союзника.

Это демонстрация силы предателям крови.

Когда мы проходим мимо рядов враждебных Серых, я задаюсь вопросом, скольких из них Аталантия награбила из моих преторианцев и моих семейных легионов. Я ищу, но не нахожу преторианцев. Ни Рона ти Флавиния, ни Экстера ти Каана, ни даже Фаусты ти Ху, стоящих как офицеры перед строем.

В конце коридора гвардия Праха, десять чудовищно огромных Черных воинов-меченых, вонзают свои топоры в палубу, преграждая нам путь к ожидающим нас Золотым из Центра. Меченые отходят в сторону, и впервые за десятилетие две породы ауреев оценивают друг друга лицом к лицу.

Золотые Центра – покрытые боевыми шрамами и тщеславные – стоят в бесценных доспехах, позолоченных и чудовищно вылепленных лучшими мастерами, которых когда-либо видел мир. Большинство из них носят короткую стрижку по военному обычаю и зазубренные брови. Их толстые кости укреплены тяжелыми мышцами, выращенными под строгим наблюдением в дородовой период, эзотерическими химическими протоколами и упорным физическим соперничеством с себе подобными.

Я бы не сказал, что они являются воплощением совершенства человечества. Они больше похожи на чистокровных скакунов, борющихся за место на скачках.

По сравнению с ними Золотые Окраины выглядят тощими и потрепанными. Их тела, как и культура, закалены лишениями и самодисциплиной. Они носят длинные волосы, предпочитая расчесывать их перед битвой по обычаю пелопоннесцев[2]. Они одеты в простые кожаные сапоги и серые одежды, которые сшили сами. Ни один из них не носит ничего, что нельзя было бы купить на базаре у Низших Цветов за пятьдесят кредитов, за исключением коротких мечей китари и длинных лезвий, которые они называют гаста.

Молчание между двумя сторонами затягивается с презрением.

Когда, наконец, один из Золотых заговаривает, оказывается, что это марсианка, которую я долго считал мертвой. Крылатые плечи ее лебединых доспехов покрыты вмятинами, но пламенное сердце ее нагрудника ярко горит в тусклом ангаре. Ее лицо, гладкое, как алебастр, теперь жесткое, как каблук шахтера. Но даже война не смогла погасить искру в глазах Калиндоры ау Сэйн. Рыцаря Любви.

Я помню ее скромным, нежным созданием, влюбленной не в военную славу, а в изящество поэзии и архитектуры. Когда я был мальчиком, я одинаково уважал только одну женщину ее возраста – Виргинию ау Августус. Жену Жнеца и узурпаторшу моей бабушки.

Как мужчина, я смотрю на Калиндору совсем по-другому.

Даже Диомед переглядывается. Ее губы, пусть и изрезаны двумя шрамами, полны и, кажется, способны только на шепот. Нос у нее маленький и острый, но главная отличительная черта – глаза. Каждый градиент золотого цвета, который только существует, закручивается в спираль к ямке ее зрачков и бледнеет по мере приближения к этой темноте, так что кажется, будто смотришь на затмение.

― Это он? – спрашивает Калиндора у более высокого и молодого рыцаря в доспехах цвета грозовой тучи. Кожа у него черная, глаза – янтарные. Шкура жемчужного леопарда колышется на его мощных плечах, когда он делает шаг вперед, чтобы осмотреть меня. На мгновение мне кажется, что мы оба смотрим сквозь грязное стекло, наклоняясь и щурясь, чтобы понять, действительно ли призрак по ту сторону – давно потерянный друг или просто какой-то обман.

Я с трудом узнаю человека, которого, когда-то называл «братом».

Только длинные ресницы на его глазах остались прежними.

За одиннадцать лет, прошедших с тех пор, как я видел его в последний раз, его пухлые черты лица, часто служившие предметом тихих насмешек на Палатине, разгладились, открыв адонический облик, такой угрюмый, такой страстный, такой мужественный, что даже Кассий мог бы в пьяную минуту заявить о каком-нибудь незначительном недостатке в этом человеке в надежде разбавить свою собственную безмерную ревность.

Октавия всегда была разочарована в своем маленьком генетическом эксперименте. Сейчас ее бы это не разочаровало. Аякс, сын генетического союза Айи и Атласа ау Раа, лишенного любви, является образцом мужественности.

По фалерам, украшающим доспехи Аякса, я вижу, что он уже исполнил свою детскую мечту. Он носит не только шрам нобиля[3], но и знаки отличия, указывающие на должность Рыцаря Бури и звание полноправного командира-легата пехоты.

С лицом без шрама и в черном гражданском облачении, стоя перед двумя рыцарями-олимпийцами, я как никогда остро ощущаю свое десятилетнее отсутствие.

― Ты тот, кто выдает себя за Лисандра ау Луну, – усмехается Аякс.

― Аякс. – Приняв его тон за шутку, я тянусь к нему, чтобы обнять. Меченый преграждает мне путь. Я чувствую себя уязвимым. ― Ты не узнаешь меня?

Глаза Аякса сужаются до щелей.

― Испытай его с помощью Мантейо.

В переводе с греческого это слово означает «оракул». Я уже играл с оракулами. Мое сердце замирает. Розовый раб скользит вперед и вручает мне не одно из бледных бабушкиных существ, измеряющих истину, а сферу из черного металла, окольцованную змеями. В центре шара – перевернутая игла.

― Капля крови, если это угодно господину.

Хотя это выглядит добрее, чем оракулы моей бабушки, я не страдаю иллюзиями. Игла будет покрыта ядом, закодированным в ДНК. Если я окажусь самозванцем, моя смерть будет столь ужасной, что ее мог придумать только самый жестокий из венерианских алхимиков – лучшие из них постоянно находятся в распоряжении Аталантии. Даже если я докажу свою личность, судьба может быть такой же.

Тот факт, что у Аталантии вообще есть моя ДНК, говорит о глубине ее разведывательных операций. Благодаря двум изощренным отравлениям правителей и одному ужасному случаю клонирования моя семья охраняет свою ДНК так, словно это сама жизнь.

Иначе зачем бы нам убеждать остальных ауреев принять ритуал выставления тела умершего на солнце? Потому что это выглядит красиво? Ничего нельзя оставлять.

Я прокалываю иглой большой палец.

Золотые наблюдают, как одна капля крови скатывается по игле и впитывается в металл. Какой бы яд в ней ни содержался, он не активируется. Если раньше у Аталантии не было моей ДНК, то теперь есть. Шар пульсирует с удивительной изобретательностью, змеи вырезают дорожки на его внешней стороне, пока на меня не смотрит бюст с моим юношеским лицом. Раб возвращает его Аяксу.

Он изучает лицо.

― Профиль ДНК подтвержден, – говорит лысый Зеленый. Его зрачки светятся от восходящей линии связи. ― Обработка по спирали безопасности. – Долгая пауза. Калиндора поворачивается, но взгляд Аякса не отрывается от моего лица. ― Профиль ДНК подтвержден. Вероятность подделки – один к тринадцати триллионам.

― Я согласна, – говорит Калиндора. Ее поведение смягчается.

Золотые Центра напрягаются при виде этой новости, их мозги просчитывают, как мое возвращение повлияет на их индивидуальные махинации.

Всё еще не убежденный, Аякс бросает Мантейо рабу.

― Что сказал мой дед моей матери в ту ночь, когда приказал казнить Флавия ау Грекко?

Я не улыбаюсь при воспоминании об этом.

― Теперь, когда поросенок разделан и съеден, что у нас на десерт?

Его глаза расширяются.

― Брат! – Он пробирается сквозь Черных, чтобы пронзить меня до костей мощным объятием, которое отрывает мои ноги от палубы. Это тот Аякс, которого я помню. Добрый, щедрый брат, который никогда не мог сдержать ни привязанности, ни ярости. ― Прости, но мы должны были быть уверены. Враг коварен в своих уловках. – Опустив меня на землю, он зажимает мое лицо между своими длинными пальцами и крепко целует в губы. ― Маленький Лисандр. Ха-ха! Они говорили, что ты умер. Но посмотри на себя... – Он стирает пыль с моих плеч. ― Крепок, как баклан, и всё еще бодр, как денди после столь долгого пребывания в плену. – Он бросает взгляд на мое лицо. ― Не такой уж и ловкий.

Плен.

Кассий бы рассмеялся.

Я пока не горю желанием разубеждать Аякса в этом.

― Они сказали, что ты вылитая мать, – отвечаю я. ― Они не сказали, что ты выше.

Это еще мягко сказано. Он намного крупнее.

Переполненный радостью, он хлопает меня по плечу и прижимается своим лбом к моему. Он глубоко вдыхает. Его любимым чувством всегда был запах.

― Когда мы получили семейный код, мы подумали, что это одна из уловок Короля рабов. Затем мы увидели твой символ. Сложность этого кода тронула меня до глубины души. – Он закрывает глаза. ― Снова вместе.

― Мы снова вместе, брат, – говорю я. Мне всё еще кажется, что это невозможно, и я сдерживаюсь, потому что знаю, что откровения, которыми я должен поделиться, будут направлены против меня. Только когда Аякс обнимет меня после того, как я поделюсь этими откровениями, это воссоединение станет настоящим. ― Я оплакивал твоего дедушку. Он заслуживал гораздо лучшего.

Аякс отстраняется с опущенным лицом.

― Да, что ж, он оставил свой след, не так ли? Теперь наша очередь. – Он отрывает взгляд от нашего уединения, чтобы посмотреть на Раа. Его голос становится жестким. ― Если только у тебя не появилась новая семья...

Калиндора прочищает горло. Принося извинения, я приветствую ее менее формально, чем хотелось бы, и представляю Диомеда и делегацию Окраины. В ответ на формальный поклон Диомеда Калиндора лишь цокает языком.

― Когда мы получили сводку Лисандра, мы подумали, что вы – ряженный вымысел. Но вот вы здесь, смелые, как уличные коты, и такие же пыльные.

― От имени доминиона Окраины... – начинает Диомед, прежде чем Калиндора прерывает его.

― Ваш дядя приносит свои извинения. Атлас должен был быть здесь, чтобы лично поприветствовать вас, но война – это... трудоемкое дело, – ее прекрасные глаза сужаются. ― Я уверена, что ты не знал.

Аякс встает между мной и Диомедом, чтобы оценить рыцаря Окраины.

― Итак, ты старший отпрыск Ромула и той венерианской шлюхи. Каким же смелым ты должен быть, чтобы освободить Лисандра из плена Предателя. – Так вот как они называют Кассия. Не лучший вариант. ― Полагаю, я в долгу перед тобой, кузен.

Как бы странно это ни звучало, но они двоюродные братья. В жилах обоих течет чистая кровь Раа из рода завоевателей. Но, как и у многих других представителей угасающих генетических линий, у них мало общего, за исключением общей родословной и наслоившейся вражды между предками.

Диомед смотрит на меня, затем снова на Аякса.

― Я не держу никого в долгу, – отвечает он.

― Я полагаю, Предатель мертв? – спрашивает Аякс. Диомед кивает. ― Ты нанес смертельный удар? Он завизжал? ― Диомед не отвечает. ― Я вижу, твоя эстетическая скудость распространяется и на твой словарный запас. В Центре, вежливость – это отвечать на вопрос, когда его задают.

У Серафины сводит челюсти, когда она наблюдает, как ее брат терпит оскорбления.

― Я не испытываю радости от кончины благородного человека, – говорит Диомед высокому мужчине с царственным достоинством. ― Но я боюсь, что перед тем, как пасть, он... убил твоего сводного брата Беллерофонта.

Аякс пугает Диомеда своим смехом. Несмотря на то, что он признает неприязнь к своему кузену Беллерофонту, смех, вызванный смертью человека, которого он знал всю свою жизнь, вызывает у Диомеда чувство разочарования. Теперь он в другом мире, где низ – это верх, а верх – это низ. К этому никогда по-настоящему не подготовишься.

― Беллерофонт? – Аякс смеется. ― Никогда не знал этого отродья. Наши шпионы говорят, что ты едва ли лучше него владел клинком. Скажи мне, кто самый образцовый среди рыцарей Окраины? Ты?

― Я был бы плохим судьей. Но если судить о достоинствах человека по его мастерству владения клинком, то, полагаю, это человек, который меньше всего похож на тебя.

Серафина смотрит на брата так, словно у него только что выросли рога. На ее лице медленно расплывается улыбка.

Окраина здесь не для того, чтобы ими помыкали.

Калиндра приподнимает бровь, глядя на меня.

Аякс, в свою очередь... ну, его дразнили в детстве, и, став мужчиной, ему это не нравится и сейчас. Он кружит вокруг Диомеда и поддается притворному гневу, когда замечает молнию и облака на плаще Диомеда.

― Похоже, ты носишь мой герб, патриций.

― Это не твой герб, как и не герб человека, который был до тебя. Он олицетворяет идею. В нашем случае – смирение.

― Смирение? И как это понимать?

― Человек – ничто перед бурей.

Аякс встает нос к носу с человеком пониже ростом.

― Я и есть буря. Сними его.

О, Аид – это общая мысль каждого, кто наблюдает за происходящим, возможно, даже Аякса. Аталантия определенно не хочет, чтобы он убил или был убит Раа в ангаре.

Никогда не лишайте своего врага шанса на отступление. Победа может стоить слишком дорого.

― Зачем? – невозмутимо парирует Диомед. ― Я – Рыцарь Бури Доминиона Окраины. Я не претендую на звание рыцаря Центра.

― И всё же, ты носишь его в Центре, патриций. Как я могу вынести такое оскорбление в мой адрес и в адрес должности, которую я так высоко ценю? Поступить так – значило бы унизить меня.

Это умный ход Аякса, свидетельствующий о том, насколько он сведущ. Это дает Диомеду выход, но за определенную плату. Диомед понимает это и охотно платит. Он снимает плащ и складывает его в руках.

Аякс портит свою победу и теряет уважение всех, кроме садистов, вырвав плащ из рук Диомеда и помочившись на него. Затем Аякс застегивает свой тазовый доспех и смотрит на меня.

Ты защищаешь его?

С Аяксом ты либо с ним, либо против него. Сегодня я не могу позволить себе последнее и признаю, что он использует социальную уловку. Это называется «Требуемое неуважение», протокол Танцующей маски. Одна из любимых уловок Аталантии.

― Ты закончил, Аякс? – со вздохом спрашивает Калиндора.

Аякс вытирает руки о домотканую тунику Диомеда.

― Вполне.

Серафине надоело. Она делает шаг вперед, держа руку на китари и останавливается, только когда брат тихо прищелкивает языком. Что бы ни означал этот щелчок, она относится к нему очень серьезно.

Десять Меченых Черных издают гортанный звук, опуская свои топоры. Но Аякс и Золотые Центра просто наблюдают, как стая терпеливых крокодилов. Теперь они знают, что в Окраине все-таки есть горячая кровь. Неважно, через час или через пять лет, они воспользуются этим, коллективно или индивидуально.

Я предупреждал Диомеда.

― Клянусь задницей Юноны, твой катамит[4] чувствителен, Раа, – мурлычет Аякс, разыгрывая из этого фарс, а не проверку темперамента.

― Моя сестра просто разминается после долгого путешествия, – отвечает Диомед.

― Сестра? Сестра? – спрашивает Аякс. ― А где же сиськи? Вы теперь их обрезаете, как крылатые лесбиянки Сефи?

― Нет, но на Окраине мы кастрируем бескровных Черных, – отвечает Серафина. ― Подойди ближе, гахья. Я подготовлю инструкцию.

Аякс, удивленный приглашением, кланяется.

― Возможно, позже, кузина. Но сейчас, я полагаю, Калиндора на взводе. Приношу свои извинения, конечно. Это так здорово, что Раа снова в строю. Последние были слишком недолговечными. – Широко шагая, он издевается над тем, как ботинок Юлии (Антонии) лихо затоптал насмерть старшую сестру Диомеда и Серафины. Затем он обнимает меня за плечи и жестом приглашает Раа следовать за ним. ― Добро пожаловать в легионы Праха.

[1] Ориг. beetle-black metal

[2] Пелопоннесец – житель или уроженец Пелопоннеса – полуострова в Греции, южной части Балканского полуострова.

[3] Ориг. Peerless

В переводе с английского peerless – несравненный, бесподобный, непревзойденный. «Азбучный» вариант перевода использует иное значение Peerless – привычные большинству «нобили», а в некоторых моментах Peerless и вовсе заменяются на «ауреев».

Нобили (от лат. nobilis – знатный, благородный) – средневековые дворяне, а также часть городского патрициата, которую составляли выходцы из крупных феодальных семей.

[4] Катамит (лат. catamitus) – в Древней Греции и Риме мальчик-подросток, состоящий в половой связи со взрослым мужчиной.

Плащ Путешественника

5. Дэрроу. Плащ Путешественника

― Операция «Плащ Путешественника» приведена в действие, – сообщаю я группе офицеров, собравшихся в столовой на строительной площадке. Глирастес удалился и направляется в Гелиополис, где он будет находиться под охраной до завершения операции. Остались инженерные легаты, командиры Синих и самоуверенные небесные рейнджеры – все ветераны по меньшей мере двух кампаний. Иными словами, надежные. Харнасс сидит в гробовом молчании. ― Вы трудились во тьме. Детали «Плаща Путешественника» были скрыты по соображениям безопасности. Позвольте мне обрисовать полную картину.

― Как вы знаете: Аталантия дотошна. После нашего небольшого танца на кладбище она расчистила поле от обломков и мин. Меркурий полностью блокирован. У нее тактическое и численное превосходство – скорее всего, два к одному на местности. Со своей позиции она может уничтожить любой корабль, который попытается прорваться на орбиту, и запустить Дождь для укрепления любой точки планеты в течение двадцати минут. Наши возможности по реагированию меркнут по сравнению с этим. По сути, это дает ей возможность обойти с фланга любое из наших подразделений в любой момент. Наши щиты – наше единственное преимущество. Пока они подняты, у нее нет артиллерийской поддержки и она не рискнет высадить наземные подразделения. Если наша цепь щитов падет, мы проиграем. И точка.

― Уничтожив нас, она обратит свой взор на Республику. Некоторые из вас считают, что мы должны дождаться подкрепления с Луны. – Я стараюсь не смотреть на Харнасса. Не время его отчитывать. ― Позвольте мне развеять это мнение. Если подкрепление придет, Аталантия узнает об этом и начнет вторжение на своих условиях до того, как они успеют прибыть. К тому времени Рыцарь Страха уже предпримет шаги, чтобы ослабить наши позиции так, что мы не сможем ничего противопоставить. Инициатива и небо будут у них. И мы снова проиграем.

― Мы не можем отступить, мы не можем сдаться, мы не можем атаковать, мы не можем ждать. Наш единственный выход – определить условия взаимодействия. Мы пригласим их войти. – Они наклоняются вперед.

― Танки и пехота, предназначенные для Марса, Луны и Земли, погибнут здесь, на Меркурии.

Я горжусь тем, что офицеры не дрогнули.

Любые иллюзии о спасении, которые могло пробудить мое возвращение, теперь развеялись.

Я не могу взмахнуть руками и унести их обратно на Марс.

Это не история о спасении, это история о самопожертвовании. Это наши Фермопилы[1].

― Что вы не знаете: несколько ночей назад начался первый этап операции «Плащ Путешественника», когда Рыцарь Страха сбил «черного воробья»[2] к востоку от Гесперид. На борту находился труп, подброшенный агентами разведки Упырей, с пакетом данных, содержащим разведывательную информацию об уязвимости в системе нашего щита.

― Похоже, Рыцарь Страха заглотил наживку. Пока мы говорим, Упыри гонят его к Элевсису, который, будучи уничтоженным, приведет к перегрузке генераторов щита, создав небольшую брешь к югу от Пана на равнинах Кадуцея, которую Аталантия не сможет преодолеть.

― Местность идеально подходит для высадки. Она достаточно ровная для ее танков. Достаточно сухая для ее титанов. Достаточно широкая, чтобы высадить десять легионов за раз. И идеальная позиция для того, чтобы разделить наши силы на севере, преодолеть оборону Детей на полуострове Петасос с помощью воздушной пехоты и перебросить танки на запад вдоль побережья, чтобы ударить по Тихе.

― Этот берег – наш убойный пункт. Он заминирован атомиками, окружен двумя скрытыми армейскими группами, поддерживаемыми шестью из десяти оставшихся факельных кораблей и базой «Красный Предел»[3]. Когда армия Аталантии высадится там, она будет уничтожена с трех сторон. Она будет отступать по единственному доступному маршруту: на юг, в Пустошь Ладона. Говорят, что пустыня пожирает армии. Я хочу накормить ее другой.

Они ухмыляются и ждут, по какой причине их собрали в четырехстах километрах к северу, отрезанных от поля боя целым морем.

― Почему же вы здесь? – Я пользуюсь моментом, чтобы посмотреть каждому из них в глаза. ― Вы не участвуете в операции «Плащ Путешественника». Мужчины и женщины в этой комнате сформируют Седьмой Синий Предел[4] под непосредственным командованием Орион из Первого Синего Предела у побережья Тихе. Если всё остальное не удастся, вы – моя страховка. Вы – операция «Тартар».

* * *

После того как офицеры расходятся, чтобы получить прямые указания от Орион, я предлагаю Харнассу прогуляться со мной по месту раскопок. У нас есть дело, которое нужно закончить. И мне нужны свидетели. Двигатель вернулся на свою стоянку после пробного запуска. Инженеры переговариваются друг с другом, внося последние коррективы.

― Значит, ты нашел способ сделать их совместимыми с синхронизацией, – говорит Харнасс. ― И как справиться с объемом данных. Это будут терабайты в секунду.

― Я знаю.

― Мои кузнецы видели, как они устанавливали иностранную технику в комнате управления. Если не мои люди, то кто ее разработал?

― Нам пришлось задействовать все доступные ресурсы в столь сжатые сроки.

― Какие ресурсы?

― Мастер-создатель Глирастес.

Его лицо становится непроницаемым.

― Глирастес. Он и так уже достаточно наворотил, тебе не кажется?

― Он единственный человек на Меркурии, который изучает древние технологии ради удовольствия, – говорю я. ― Если бы ты мог это сделать, я бы попросил тебя.

― Он – питомец Золотых.

― Я знаю, ты не согласен с этим курсом...

― Это злоупотребление языком. – Голос Харнасса не повысился ни на децибел. ― Когда ты сказал, что мы пустим их за пределы наших щитов, я подумал, что ослышался. Когда ты рассказал мне, что мы раскопали, я подумал, что сошел с ума. А теперь ты говоришь, что у нас не один двигатель, а целых семь, и они работают по технологии питомца Золотых. Не я сошел с ума. – Он тычет пальцем мне в грудь и спокойно говорит: ― А ты.

Я опускаю взгляд на его маленький палец.

― Держи себя в руках, император. Мы задали тон. «Тартар» – это всего лишь...

― Страховка, да. Я слышал.

― Ты же не думаешь, что мы сможем сравниться с ними на земле?

― Нет.

― Нужно ли мне напоминать тебе, что это всё еще та армия, которая освободила оба наших дома?

― Только без Сефи, без Севро, без Седьмого. – Скрещенные гаечные ключи на его форме блестят, когда землянин складывает толстые предплечья друг на друга. ― Враг снабжен свежим продовольствием с Венеры, его легионы пополнены, его машины отремонтированы. Это не мягкотелые эльфики. Это полноценные легионы Праха. То есть XX Молниеносный легион[5], XIII легион Драконов, X легион Пурдуса. В наши лучшие дни любой из них испытал бы нас на прочность. Но она привела их всех. И это не лучший наш день. Всего неделю назад мои люди переплавляли металлолом, чтобы мы могли заполнить магазины Двадцать третьего. Металлолом. Не обедненный уран. Металлолом. Дэрроу, ты знаешь, я не Кассандра. Но в тот момент, когда первый ботинок нобиля коснется меркурианской земли, мы потеряем планету. Это не Фермопилы. Это Канны. Мы погибнем в Ладоне.

Я игнорирую призыв к классической одержимости, которую разделяю с Золотыми.

― Харнасс, мы потеряли планету в тот момент, когда ты отправил половину флота домой.

Он оценивает меня холодно.

― Так вот оно что. Ты хочешь выпороть меня за это? Хочешь извинений? Да пошел ты. Вот твои извинения. Я повиновался своей клятве. Меч народа никогда не должен заглушать его голос. А голос народа – это сенат. Не ты.

― И что теперь говорит тебе сенат? – Я прикладываю ладонь к уху. ― Голос молчит. Значит, это сделает меч.

― Знаешь, почему я предпочитаю Севро тебе? Он может обжечь. Но ты холоден. С тобой невозможно разговаривать, когда ты в таком состоянии. Ты не человек. Ты – бог-император.

Его кузнецы заметили если не содержание нашего разговора, то его тон. Тракса переживала из-за того, что я выбрал место действия для этой игры, окруженное людьми Харнасса. Но нельзя взять волка за язык, не добравшись до его зубов.

Он подходит ко мне вплотную.

― Ты вернулся не для того, чтобы спасти нас. Ты вернулся, чтобы убить их. – Он подавляет дрожь гнева. ― Ты играешь в кости в темноте. Подкрепление, возможно, уже в пути. По крайней мере, попробуй прорвать их блокаду. Подай сигнал. Свяжитесь с сенатом. Узнай об их намерениях. На тебе лежит священный долг сохранить людям жизнь как можно дольше. А если ты используешь эти двигатели, мы ничем не лучше наших врагов.

― Харнасс. Оглянись. Похож ли сегодняшний день на тот, когда я склонен принимать чьи-либо моральные протесты? Я иду вперед. Ты со мной, император?

― А если нет?

― Моя левая рука не может иметь собственного разума.

По моей команде десять облаченных в черное Упырей выходят из Некроманта. Хамелеонские свойства их импульсных доспехов переливаются на фоне бледного льда. Феликс наклоняет свою гудящую голову.

Лицо Харнасса опускается.

― Ты используешь Упырей... против меня?

― Выбор за тобой.

Самые устрашающие Золотые, Черные и Серые в легионах пристально смотрят на него. Каждый из них убил бы его ради меня или надел наручники на его запястья и бросил бы его на гауптвахту. Харнасс бросает взгляд на своих кузнецов, гадая, поступили бы они так же. Он приходит к правильному выводу и понижает голос.

― Если тебе придется выбирать между спасением нашей армии и гибелью их, мне нужно твое слово, что ты выберешь нас.

― Мы экспедиционный корпус. Наша миссия – найти и уничтожить врага. – Я ухмыляюсь. ― Что ж, мы их нашли. Твой ответ, император.

Он смотрит в землю, его руки дрожат. Он потерял армию, как только я вернулся. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что когда-то он лелеял мысли о том, чтобы вмешаться, если я доведу нас до крайности. Теперь он знает, что такого варианта не было.

― Будь ты проклят, – говорит он и поднимает глаза. ― Будь ты проклят. – Хотя гнев не покидает его глаз, он отдает честь с точностью, на которую, по мнению немногих, способно его осунувшееся тело. На мой взгляд, он держит ее слишком долго. ― Да здравствует Жнец.

― Сэр... – говорит Ронна сзади. ― Это Щенок-1.

В коммуникационном отсеке Некроманта метровая голограмма Александра то появляется, то исчезает под воздействием помех, созданных флотом Аталантии. Харнасс и Орион толпятся позади меня.

― Потеряли…Страха…в…Ладоне.

― Значит ли это, что Страх преследует Элевсис? – спрашиваю я. ― Он заглотил наживку?

― ...наживка... не... от... Анге... – Харнасс скрещивает руки на груди и напрягает слух, чтобы расслышать Александра. ― Бедствие... от... отсутствия... кации.

― Повтори. Щенок-1. Повтори.

― Не клюнул на наживку. На Элевсисе никакого движения... Получен сигнал бедствия с Ангелии. Сообщение от…Ангелии... с 06...

― Ангелия... – бормочу я. Ангелия – небольшой город на юго-востоке Ладона, который мы использовали для эвакуации гражданского населения из городов, окружающих наш убойный центр. Он находится под цепью Северного щита, но не является генераторным узлом, как Элевсис. Атлас должен был атаковать Элевсис. Я оставил его широко открытым, практически умоляя напасть на него.

Возможно, даже слишком.

Челюстные мышцы Харнасса постоянно напрягаются.

― Этот ублюдок знает. Он разгадал твой план.

― Глупое предположение, – отвечает Орион. ― На Ангелии нет такого генератора, как на Элевсисе. Он находится в тени Кайдона.

― Тогда что ему там нужно? – спрашивает Харнасс. ― Что там? Дэрроу?

Я не могу ждать дальнейших сведений. Необходимо принять решение. Но если я начну действовать слишком рано, всё рухнет. Проклятье. Что пошло не так?

― Харнасс, ты здесь закончил. Я хочу, чтобы ты вернулся в Гелиополис.

― Подальше от сражения с гражданскими и тыловым эшелоном? – спрашивает он.

― Бой будет в Тихе. Если мы проиграем в воздухе, нам понадобится, чтобы вы продолжали поставлять нам подкрепления через гравипетлю. И нам нужно защитить целостность командной цепи. Если я упаду в пустыне, а Орион – вместе с двигателями, у армии должен быть командир.

В этом особенность Харнасса. Какими бы ни были наши разногласия, когда появится враг, он прикроет мне спину. Он отдает честь. Поворачиваясь, он смотрит на Орион. Я провожаю его взглядом, когда он уходит. Один за другим мои телохранители проскальзывают по коридору в гараж внизу. Они знают, что сейчас произойдет. Ну вот и опять. Эта мысль наполняет меня изнеможением.

― Ты нужна мне на Первом Синем Пределе, – говорю я Орион. ― Возьми любой из шаттлов, а остальные пилоты пусть займутся своими двигателями. – Я хватаю ее за руку, когда она направляется к выходу. ― Мы не поднимаем Богов Бури выше основного горизонта. Поклянись мне.

― Клянусь жизнью.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

― От Авангарда до Долины, сестра.

Она улыбается, вспоминая тот старый корабль, на котором мы познакомились.

― От Авангарда до Долины, брат. – Она уходит, унося с собой частичку меня. Никогда не знаешь, когда снова увидишь друга. И увидишь ли вообще. Из всех, кого я знаю, Орион никогда не говорила, что будет делать после войны. Я чувствую потребность узнать это сейчас, но она уже обращается к своим штурмовым пилотам и толкает их к шаттлам.

― Ты думаешь, с ней всё в порядке? – спрашивает Ронна с трапа. ― Если она станет кроваво-красной...

― У меня есть запасной план.

― Конечно, есть.

Поворачиваюсь к ней. Я уже собирался сказать ей, чтобы она шла с Харнассом, как вдруг вижу, что племянница понимает, что я имею в виду…что именно я подразумеваю под запасным планом на Орион. Черт. Она видит меня насквозь.

― Где оно? – спрашивает она. ― На всякий случай...

Она имеет в виду на случай, если я погибну на поле боя.

Когда я попросил Глирастеса создать аппаратуру синхронизации для Богов Бури, я попросил его сделать предохранительный клапан, чтобы управляющий им Синий не смог решить судьбу планеты без меня. Я достаю из плаща главный переключатель и показываю его Ронне.

― А в броне? – спрашивает она.

― Второй бедренный корман. Правая нога.

И таким образом она обеспечивает себе место рядом со мной. Прости, брат.

Я отправляю сообщение Упырям:

― Александр, скажи Траксе, чтобы она разведала Ангелию. Не вступайте в бой с Рыцарем Страха. Я уже в пути.

[1] Фермопилы в Древней Греции – узкий проход между обрывистым горным склоном и южным берегом Малийского залива (Эгейское море). Он ведёт из Северной в Среднюю Грецию. В истории Греции Фермопильский проход был ареной важных военных сражений.

[2] Ориг. blacksparrow

[3] Ориг. Red Reach

[4] Ориг. BlueReach

[5] Ориг. Legios XX Fulminata

Молниеносный легион (лат. Legio XII Fulminata) – римский легион, сформированный Юлием Цезарем в 58 году до н. э. Просуществовал как минимум до начала V века. Символ легиона – изображение молнии (удар молнией в Древнем Риме считался особым благоприятным знаком богов). Официальное название «Молниеносный» (Fulminata) легион получил после одного из сражений против германцев.

Хищники

6. Лисандр. Хищники

― Лисандр ау Луна каким же жизнерадостным ты выглядишь для призрака. – Аталантия поднимает меня с колен и заключает в объятия в своей комнате для медитаций. ― Посмотри, Гипатия, наш старый друг, – напевает она. Укрощенная черная змея васта, обвивающая горло Аталантии, словно ожерелье, смотрит на меня с безразличием рептилии. ― Давай, моя дорогая, поцелуй дорогого Лисандра.

Я уже и забыл, как это ужасно – ощущать на своих губах холодную чешую самого ядовитого существа Венеры. Отстранившись от поцелуя, я наблюдаю, как чешуя змеи-хамелеона бледнеет, подстраиваясь под цвет моей кожи, а затем темнеет, снова обвиваясь вокруг шеи Аталантии. ― Она помнит тебя! – напевает Аталантия.

Ее медитационная комната приятнее, чем ее украшения. В отличие от бабушки, Аталантия любит немного хаоса. Ее комната – это сад с самой эзотерической растительностью, которую я когда-либо видел. Под куполом из звезд спиральные деревья с фиолетовыми листьями извиваются, как нити ДНК. Птицы поют. И даже обезьяна или две качаются на деревьях. Если бы не Меркурий, вращающийся за пределами иллюминатора, я бы не знал, что нахожусь на военном корабле.

Больше всего мне нравятся плотоядные орхидеи, сидящие на журчащих фонтанах-купидонах. Их языки тянутся ко мне, когда я смотрю на Аталантию.

Как и Аякс, Аталантия изменилась за время моего отсутствия. Сейчас младшей сестре Гриммус около сорока, она худа и голодна. На вид ей ничуть не больше двадцати пяти, если не считать глаз. Но там, где когда-то возлежала капризная сердцеедка Палатина, теперь стоит солдат.

Исчезли платья, драгоценности и волосы, заплетенные в косы ниже пояса. Исчезли бриллиантовые ногти, фужеры с шампанским и залы, заполненные мускулистыми Розовыми любовниками. На смену платьям пришла эффективная черная форма с рядами золотых шипов и черепами на плечах, а на смену любовникам – корабль, полный бесстрашных убийц из моего поколения, ледяных ветеранов из ее, и оставшихся легенд из прошлого.

Волосы Аталантии по бокам выцвели, а на макушке заплетены в короткие косички. Ее можно принять за одну из тех лишенных чувства юмора боевых марсиан, над которыми она когда-то насмехалась.

Увидеть ее снова – всё равно что прикоснуться к частичке дома. Даже больше, чем с Аяксом или Калиндорой. Она была близка с моими родителями. Хотя я всегда боялся Атласа, лучшего друга моего отца, я никогда не боялся подругу своей матери. Во многих отношениях Аталантия была для меня таким же защитником, как и Айя.

К нам присоединились Аякс, Калиндора и, посредством голограммы, вымирающий вид – примасы оставшихся Домов Завоевателей. Это Картии, богатые и развратные кораблестроители Венеры; одержимые чистотой Фальты, которые ведут кочевой образ жизни после потери своих владений на Земле; и Вотумы, поэтичные, но в конечном итоге практичные магнаты-металлодобытчики и строители Меркурия, недавно выселенные, разумеется.

Восставшие в результате войны семьи-выскочки, которые всё еще считаются мелочными, не присутствуют. И, что особенно примечательно, древние Сауды, пехотинцы с Венеры. Семья Дидоны – главные соперники Картиев, сильнейших союзников Аталантии. Их отсутствие говорит о многом.

Значит, это всё же логово хищников. Это будет непростая аудитория. По крайней мере, я избавлен от необходимости рассказывать Юлии ау Беллоне о судьбе Кассия от рук Окраины. Ее здесь нет.

― Я опечален известием о смерти твоего отца, – говорю я Аталантии в соответствии с придворным протоколом. ― Долгим был его труд. Велики были его деяния. Да упокоится он в Пустоте.

Под тяжелыми веками ее глаза вспыхивают, как спичечные головки. Они осматривают мое лицо, комнату в поисках топлива для огня. Они падают на мое облачение и танцуют с огнем.

― Дорогое дитя, я должна сказать, что твой стиль одежды, кажется, стал довольно унылым...

― Твой отец...

― Неужели я ничему тебя не научила? Милый Лисандр! Безделье – не повод пренебрегать уходом за копытами своего коня, так же как война – не оправдание для плохого пошива. Мы должны немедленно исправить твои грехи. Это вопрос самоуважения. У меня на борту три лучших портных на всей Венере. Одна неделя работы с ними, и ты будешь выглядеть по-королевски.

Опасное слово в этой компании.

Лучше мне промолчать.

Она вздыхает и смотрит на звезды. Я бросаю взгляд на гигантскую фреску, занимающую всю дальнюю стену. На ней, по заказу Октавии, изображена наша семья и наши ближайшие союзники, род Гриммусов. Аякс, Атлас и Айя смотрят вдаль, но лиц мертвых не видно.

Аталантия закрасила их.

В том числе и мое лицо.

― Отец всегда считал, что именно Лорн прикончит его, так или иначе, – говорит она, замечая мой интерес к картине и глядя на своего отца, чей предсмертный саван только что покрашен. ― Он бы не возражал против этого, или даже Нерона. Но дворняжка, полукровка и раб? – Она издает слабый сиплый звук. ― В какой неподобающий век мы живем, дорогой мальчик. Никто не получает той смерти, которую заслуживает. Это в высшей степени грубо.

― Что это за фарс, Аталантия? – бормочет голограмма Скорпиона ау Вотума во всеуслышание. Он всегда был педантичным математиком. Кроме того, ему только что перевалило за сто лет, и у него шестнадцатая любовница. ― У нас едва ли есть время на это... представление. Нужно обсудить вопросы логистики.

Аталантия закатывает глаза, глядя на меня. Как бы говоря: «Посмотри, что мне приходится выносить», но между нами по-прежнему пропасть. Она настороженно относится к моим намерениям, что вполне естественно.

― Фарс? – шипит Аякс, бросаясь на мою защиту. ― И что же фарсового в возвращении Лисандра из могилы, Скорпион?

― В столь поздний час заблудший мальчик прибился к нам с окраин цивилизации на вражеском корабле? – Скорпион усмехается. ― Простите за недоверие, но, похоже, в ход идут коварные механизмы.

― Как же мне нравится мавзолей заговоров в твоем сознании, Скорпион. Это восхитительно. Но мне интересно, не собираешься ли ты обвинить меня в коварной инженерии? – спрашивает Аталантия.

― Я предлагал сорт люпина,[1] – Не предлагал. ― Но, раз уж ты спрашиваешь, я напомню, что Меркурий принадлежит моей семье, а не роду Гриммусов, не роду Луны, не этой конфедерации из Двухсот, которую мы сколотили, чтобы включить в нее даже самую разбавленную кровь. Мы создали Меркурий. Мы изменили его орбиту.

― Силениус и его наследники заплатили за это... – добавляет Калиндора.

По мнению примаса Вотумов, молодость Калиндоры и ее жалкая родословная, которой едва исполнилось триста лет, не имеют большого значения. Он продолжает возмущаться:

― Скажи на милость, Аталантия, ты действительно веришь, что поддержка наследника заставит нас забыть о том, что мы сделали для этой планеты? Нет. Нет. Какой бы ты ни была хищницей, армия есть не только у тебя. Ты первая среди равных, но это не делает тебя нашей правительницей. И никогда не сделает.

Аталантия улыбается ему.

― Если бы я приняла это за угрозу, Скорпион, я бы настояла, чтобы ты пригласил Атласа на полуночное чаепитие. Я знаю, ты можешь позвать своих милых детей: Цицерона, Порцию, Овидия, Горацию. Почему бы просто не пригласить всех?

Имя Атласа оказывает леденящее воздействие на присутствующих. Но дело не только в страхе перед этим человеком. В эпоху, когда примасы стали свидетелями исчезновения генетических линий, столь же древних, как и их собственные, угроза семье ставит под угрозу не только сердце, но и выживание их древних имен.

― Конечно, я не правительница, – говорит Аталантия, острая как стеклышко. ― Зачем мне пресмыкающиеся подхалимы? Или бремя планетарного управления? Моя удел – война, патриций. Только война. В этом деле я доказала, что превосхожу вас и пользуюсь вашим доверием в ее ведении. – Никто не спорит, даже Фальт, а он повидал столько же битв, сколько и сам Жнец. ― Это относится к войне. И я говорю, что это Лисандр. И я вижу его впервые за десять долгих лет. И всё же я достаточно щедра, чтобы поделиться им с вами. Почему? Потому что я ценю ваше мнение. Но если вы хотите обвинить меня... что ж... это будет разочаровывающе.

Молчание. Аякс нависает над Аталантией, как непоколебимый кулак. Атлас – как невидимый. И всё же, несмотря на всю эту угрозу, Золотые знают, что Аталантия может убить их только ценой больших потерь для себя. И не в природе тех, кто правит планетами, поджимать хвосты. Однако ответ Скорпиона заметно более рассудительный.

― Лисандр ау Луна был в «Утробе дракона», когда та пала. Раз он здесь, остается только удивляться, как он выжил. Откуда нам знать, что он не агент Восстания? Возможно, он сам даже не осознает этого. Я знаю, что мне не нужно напоминать вам о безжалостности нашего врага. Или о том, что вы больше не обладаете монополией на определенные... технологии.

― Я готов признать, что он Лисандр, – мурлычет Асмодей ау Картий. ― Скорпион – просто параноидальный арахнид. – Как сильнейший союзник Аталантии, Асмодей будет стремиться поддержать ее за мой счет. Он не изменился с тех пор, как я видел его пьяным в садах Палатина с одурманенными юными Розовыми на каждой руке. Хотя этому жуткому существу далеко за сто, у него загорелое, неестественное лицо сорокалетнего, а синие вены возрастного омоложения, несомненно, скрыты консилером. Картии, пусть они всегда были дороги Аталантии, – самые худшие из Центра. Я позволяю ему излить свой яд, но не забываю остерегаться более страшных разновидностей.

― Мы все знаем, что три года назад Беллона едва спасся от Горго и его убийц на Церере, – говорит Асмодей. ― Зверь сообщил, что за Беллона по пятам ходит энергичный катамит. – Знаменитый бабник смотрит на меня тем же голодным взглядом, что и в детстве. ― Думаю, теперь мы знаем, кто этот катамит.

Калиндора смеется и хлопает себя по бронированному бедру.

― Ты старый извращенец. Ты уверен, что тебе это не приснилось? – Аякс удивлено фыркает. Асмодей выглядит раздраженным, но не перебивает солдата. ― Ни Лисандр, ни Предатель не стали бы так унижаться. – Она подмигивает мне. ― Но, возможно, нам стоит спросить самого человека. Полагаю, у него может быть какая-то информация на этот счет, нет?

Когда я был мальчишкой, Калиндора служила в отряде моей охраны, прежде чем дослужиться до звания рыцаря-олимпийца. Я вижу, она не растеряла своей хватки.

― Уважаемые примасы, – говорю я громко и четко. ― Я прошу прощения за свое опоздание на войну. Но, боюсь, я должен пояснить свое отсутствие. Я не был пленником Республики и не был катамитом Кассия. После убийства Айи и Октавии Дэрроу отдал меня Кассию в качестве подопечного после того, как убил мою бабушку. Именно с ним я провел последние десять лет в Поясе.

Это был не совсем тот ответ, на который рассчитывала Калиндора. Вместо того чтобы успокоить Золотых, он вызвал у них изумленный смех. Глаза Аталантии слегка расширяются, а Аякс очень медленно поворачивается ко мне лицом.

― Подопечный?

― Да.

Он молчит, понимая, что лучше не выносить наше грязное белье на всеобщее обозрение. Значит, он научился осторожности. Возможно, мне стоило попробовать это вместо честности, но в конце концов всё всё равно бы выплыло наружу. Диомед может быть благороден, но, если бы долг потребовал от него бросить эту бомбу, чтобы получить рычаги влияния на переговоры, он бы сделал это, не дрогнув. Серафина может рассказать им просто так. Главный предатель моего народа воспитывал меня так же долго, как и наша мертвая правительница. Пусть они и плюют в меня, но это разъедает их снисходительность. Кровь Беллона была такой же древней, как и их, и он был очень опасным человеком. Кого он помог вырастить?

― Что ж, это действительно отвратительно, – присвистывает Аталантия. ― Но из того, что передала ваша сводка, мы должны полагать, что Кассий мертв.

― Да.

Они с Аяксом обмениваются напряженными взглядами.

― Хорошо. Мы возьмем на себя заботу о теле, чтобы его мать могла почтить его смертью на солнце, если она того пожелает.

― У меня его тела.

Брови Аталантии взлетают вверх, а на ее шее Гипатия начинает беспокойно двигаться против часовой стрелки.

― Почему?

― Тело было украдено и осквернено приближенными Беллерофонта ау Раа, которого Кассий убил.

― Каким образом осквернено?

― Я не…

Асмодей с гоготом вмешивается в разговор. Его перстни с драгоценными камнями сверкают, когда он играет со своим гладким подбородком.

― Ушел на десятилетие, был подопечным Беллона, и не собирался возвращаться. Но теперь, когда ты видишь вакуум во власти, ты спешишь вернуться, как маленький жаждущий поросенок, чтобы занять свой трон. У нас есть свой лидер, мерзкий мальчишка. Ее зовут Аталантия.

― Я вернулся не для того, чтобы претендовать на что-то, – говорю я. ― У меня нет ни шрама, ни наследства, ни права. Я пришел лишь для того, чтобы исцелить раскол, породивший Восстание. – Я смотрю на Аталантию. ― Если позволите?

Она кивает.

― Это будет весело.

Двери открываются, и в них входят Диомед и Серафина. В комнате царит атмосфера вражды. Я отступаю назад, предоставляя слово Диомеду. Серафина задумчиво смотрит на него.

― Ей–богу... – Аталантия что-то бормочет. ― Мрачен, как туча. Бледен, как труп. Это Раа или дух самого Акари?

― Он гораздо менее разговорчив, – говорит Аякс.

― Сальве, ауреи. – Диомед склоняет голову в знак уважения. ― Я Диомед ау Раа, сын Ромула и Дидоны, Рыцарь Бури Доминиона Окраины, таксиарх Молниеносной фаланги.

― Ооо, что это? – спрашивает Аталантия.

Диомед застигнут врасплох.

― Специализированный мобильный легион.

― А разве не все легионы мобильны? Или у вас новые летательные аппараты?

Он моргает, затем прочищает горло…

― Это моя сестра Серафина, лохагос из... Одиннадцатого отряда пылеходцев. – Он ждет, что его снова прервут.

― Продолжай, – поощряет Аталантия. ― Ты отлично справляешься, юноша.

― Наш долг – передать вам весть от совета лун Газовых Гигантов и консулов Дидоны ау Раа и Гелиоса ау Люкса. Они вверили нам печать Доминиона. – Он поднимает кулак, демонстрируя огромную железную перчатку, утыканную вращающимися камнями. ― Я уполномочен вступить в переговоры с целью достижения приемлемого и длительного перемирия между Доминионом Окраины и остатками Сообщества, чтобы противостоять болезни демократии.

Воцаряется ошеломленное молчание.

― Будь я проклят, – бормочет Скорпион. ― Это правда.

Асмодей гогочет в недоумении.

― Дидона ау Сауд – консул? Невозможно. Эти язычники презирают цивилизованные компании! Молю, неужели Ромул сошел с ума? – Втайне он беспокоится. Дидона предала свою семью, выйдя замуж за Раа. Если она вступит в союз с Саудами... о, Боже. Его господство на Венере может оказаться под угрозой. Калиндора, похоже, наслаждается раздражением Асмодея.

― Асмодей, пожалуйста, прекрати, – говорит Аталантия. Она снова обращается к Диомеду. ― Что ж, у тебя, конечно, есть... черты твоего отца. Но скажи мне, почему Ромул Храбрый больше не является правителем? Ему не надоело быть напыщенным? Атлас в это не поверит.

― Наш отец мертв, – отвечает Серафина.

Я не включил это в своей сводке.

Никто не произносит ни слова, пока Аталантия не поднимает руку, как школьница.

― Мертв?

Диомед кивает.

― Под клятвой правды он признался, что знал, что разрушение верфей Ганимеда совершили Дэрроу из Ликоса и Виктра ау Юлия, а не Рок ау Фабий.

― Это сделал Дэрроу? – Аталантия смеется и хлопает в ладоши. Гипатия облизывает языком восторг своей госпожи. ― Отец был прав. Я знала, что это не Фабий. Дэрроу. Дэрроу. Дэрроу. Этот маленький озорной таракан! Я почти горжусь им. Похоже, один трюк зашел слишком далеко. Ну, мы все через это прошли. Но Ромул мертв. Мертв? Я не думала, что Ромул может умереть. Расскажи мне, как он умер? Гражданская война? Убийство? Или твоя мать в конце концов съела его?

― После признания своего обмана и убийства Белых судей у него был только один способ вернуть свою честь, – объясняет Диомед. ― Он прошел по Тропе Акари к Драконьей гробнице и пал перед стихией.

Они смотрят на него так, словно он сошел с ума.

― Он дошел до нее? – спрашивает Аякс.

Диомед сглатывает.

― Нет.

Затем, все как один, они начинают смеяться.

― В тени прячется твое чудовище и ждет, чтобы нанести удар по Венере, Асмодей! – Аталантия смеется. ― Все эти переживания из-за бредового самоубийства. Осмелюсь предположить, что нам не понадобится доводить войну до Окраины. Если мы просто заставим их всех лгать друг другу, их честь позаботится об остальном!

― Ромул был Железным Золотым, – говорю я. ― Достойный по любым меркам.

― Похоже, на несколько шагов меньше, – поправляет Аякс.

― Он заслуживает вашего уважения, – огрызаюсь я. ― Или, по крайней мере, вежливости не смеяться перед его потомками.

Воинственный Фальт наконец нарушает молчание:

― Я не собираюсь слушать лекции о чести от мальчишки без шрама, как бы его ни звали. Я был на Илионе, юноша. Ромул убил мою сестру. Он провел клинком по ее животу, пока не перерубил позвоночник посередине. Пока ты не сразишься с этими... несчастными животными, ты ничего не знаешь.

― Ты просишь нас уважать Ромула, Лисандр? – спрашивает Аталантия. ― Уважать человека, чья честь перевесила общее благо? Уважение к глупцу, чье восстание позволило Жнецу подняться? Уважение к предателю, который сражался бок о бок с ордами рабов на Илионе? Который так жестоко пренебрег своим долгом, что даже его родной брат не смог встать на его сторону. – Она погрозила мне тонким пальчиком. ― Мне кажется, ты всё еще в растерянности, Лисандр. Или ты такой же безумец, как и они? Что скажешь, племянник?

Аякс в задумчивости цокает зубами.

― Он не выглядит сумасшедшим.

― Значит, ты не сумасшедший, – говорит Аталантия. Она оказывается со мной нос к носу, ее тон теплый и доверительный.

― Тогда кто же ты? Сбит с толку? Они пытали тебя? ― Ее глаза перебегают на Диомеда и Серафину. ― Это был тот самый зверь? Или маленькая пыльная мышка? Если хочешь, мы разделим их на части. Повесим их на один из шестов Атласа.

― Тебе нужен союзник, чтобы склонить чашу весов на свою сторону.

Она хмурится.

― Нет. Всё, что мне было нужно, – это империум[2]. Годами отец держал меня на поводке, пока вел свое обычное отступление. Прошу прощения, война. Для гибридного врага нужен гибридный воин. Я переломила ход событий, Лисандр. Мои агенты распространяют яд во вражеской цитадели. Атлас распространяет его в колыбели их рождения. Скоро этот сброд будет резать друг друга. Нам не нужны предатели. Мы стоим на пороге победы.

Я вглядываюсь в их лица и не нахожу ничего, кроме высокомерной замкнутости. Каждый из них забаррикадировался за собственной властью и предрассудками. И это оправдано. Некоторые вспоминают своих родственников, погибших во время двух восстаний. Многие верят в культурное превосходство Центра. Но все помнят, во что им обошлись восстания на Окраине.

Они не могут смириться с тем, что Окраина может быть полезна. Поэтому сначала их нужно унизить. Это было бы гораздо проще, если бы я сражался во имя своего имени. Легионы по моему призыву. Шрам на моем лице. Но инструменты, которыми я владею, не совсем беззубые.

― Возможно, ты права. Возможно, тебе не нужна Окраина. Но... – Аталантия бросает на меня предостерегающий взгляд. ― ...если у тебя есть всё, что нужно, то почему так много кораблей всё еще повреждены в битве при Калибане? – спрашиваю я. ― Орион не пала без боя. Почему бы не отправить поврежденные корабли обратно на верфи Венеры для переоборудования? – Я невинно оглядываюсь по сторонам. Никто не отвечает. ― Разве что есть какая-то причина, по которой вы не можете этого сделать? Возможно, Минотавр не просто убил Магнуса после того, как Дэрроу освободил его. Он, случайно, не захватил верфи, пока был на Венере?

― Ах ты, маленький проныра! – восклицает Асмодей. ― Откуда он мог это знать?

― Сколько кораблей захватил Минотавр? – спрашиваю я. ― Все, что стояли в доке? Очевидно, что эта игра против Свободных легионов – ловушка, чтобы заманить флоты Республики. Отвлечь их основную мощь и незаметно уничтожить их планеты. Но без поддержки с Венеры вы не сможете отправиться на Марс или Луну. Челюсти ловушки сомкнуты, но ваша нога тоже в ней.

― Лисандр, пожалуйста. Хватит выпендриваться, – говорит Аталантия.

― После поимки Минотавра многие из его людей перешли к тебе, Аталантия. Сколько их теперь под его знаменами? Сколько кораблей уплыло? Аполлоний был популярным человеком. И любопытно, почему он так стремился убить Магнуса. Возможно, его предали. Передали врагу.

Они смотрят на меня так, словно у меня вдруг выросли клыки.

Может, я и не знаю правил Окраины. Но я знаю Центр. И я был прав. Аполлония предали. Вероятно, из-за его популярности.

Я испытываю чувство одиночества. Это те люди, которые, как думал Кассий, пошлют за ним убийц. Те, кого он считал настолько хуже Восстания, что отдал свою жизнь за то, чтобы они никогда не выиграли эту войну. Если они даже не согласятся рассмотреть идею о союзе с Окраиной, значит, он погиб зря.

― Мои патриции, вы находитесь в середине похода. Полагаю, что он был задуман как неумолимое наступление. Но Дэрроу, не пошевелив и пальцем, отрезал вам заднюю ногу. Без верфей и подкреплений вы не можете двигаться ни вперед, ни назад. Я предлагаю вам союзника десятилетней свежести. Не имеющего ни претензий, ни желания, ни сил, чтобы править вашими сферами. На них плюнули, и они пришли за удовлетворением. Откажитесь от них, если хотите. Это ваш выбор, не мой.

Цикады у фонтана поддерживают беседу.

Первым заговорил Аякс.

― Если мы уничтожим Свободные легионы, когда они нанесут удар по бастионам Пояса и верфям Фобоса, это нанесет Республике серьезный ущерб. Аргументы Лисандра не лишены смысла. И это не умаляет наших предстоящих усилий.

― Я знаю, что у его аргументов есть смысл, – огрызнулась Аталантия. ― Это и генитальной бородавке очевидно. Я. Просто. Ненавижу. Лунатиков. – Ее пальцы перебирают чешую Гипатии, пока она думает. ― Я буду предельна честна, юный Диомед. Я не считаю разумным танцевать с ядовитыми существами, которых я не воспитывала в детстве. Но ты ведь не убивал моего отца, верно? И Октавию тоже. Ни Айю, ни Мойру. Убить тебя означало бы попасть в трясину суда. И есть много других, кого ты можешь помочь мне убить.

― Ответь мне на один вопрос. Ваши верфи были уничтожены, но вы каким-то образом нашли способ строить новые корабли, такие как тот любопытный корвет в моем ангаре. Нет, я не буду его вскрывать, потому что он, скорее всего, взорвется, если я это сделаю, да? – Диомед пожимает плечами. ― Очевидно, что у вас есть источник энергии, чтобы сделать войну возможной, даже несмотря на то, что термиты превратили Марс в неприступный бастион. Как? Вы используете каравальную фольгу для извлечения гелия из Газовых Гигантов? – Она обнажила зубы. ― Я знаю, что Атлас узнал бы, если бы вы осмелились добывать ресурсы в поясе Койпера. – Диомед остается неподвижным, в то время как вопросы Аталантии множатся. ― Сколько военных кораблей у Окраины? Сколько легионов? Это то, что мне нужно знать.

Диомеда забавляет, что она думает, будто он когда-нибудь расскажет ей.

― В случае заключения союза все задачи, поставленные перед Окрианой в соответствии с согласованной стратегией, будут выполнены. Это всё, что я скажу.

― О, быть молодым и думать, что знаешь, как все устроено, – говорит она примасам. ― Это не оскорбительные вопросы, Диомед. Если я не знаю, насколько вы сильны, зачем мне выбирать вас в партнеры по танцам, молодой человек?

― Потому что все остальные заняты, и песня набирает обороты.

Аталантия наблюдает за ним с растущей улыбкой.

― Подожди, пока Атлас увидит тебя! – Она вздыхает. ― Вот и всё, патриции. Уродливая правда. Мы снова идем в будуар с нашими уродливыми кузенами. – Картий пытается прервать ее. ― Я диктатор, Асмодей. Мои военные полномочия абсолютны. Чтобы защитить наше господство завтра, мы должны пойти на уступки прагматизму сегодня.

Только после того, как Аталантия заверяет примасов, что они приложат руку к разработке договора, их голограммы исчезают одна за другой. Дело еще не сделано. Предстоят недели переговоров. Ни одна из сторон не уступит. И в конце концов они обе стороны уйдут, чувствуя себя обманутыми. Но союз состоится. Более того, я полагаю, Аталантия захотела этого, как только услышала о такой возможности. Она не празднует, но, по ее мнению, она только что выиграла эту войну, и теперь у нее есть планы на следующую.

Сначала Восстание. А потом – Окраина.

Мне вдруг становится очень тяжело думать о том, как мне удастся убедить ее не отворачиваться от Раа, как только она увидит в этом выгоду.

Один из мускулистых рабов-мужчин Аталантии приносит ей на блюде кусок хлеба. Она отламывает несколько кусочков, чтобы поделиться с Раа. Как только они его поели, они официально становятся ее гостями и находятся под защитой рода Гриммусов. Тот, кто желает им зла, – ее враг. Это формальность, которая действительно имеет значение для наших предков; на данном этапе Аталантия вряд ли сможет принять еще одного врага.

― Мы начнем обсуждение завтра на вершине Водяного Колосса в Тихе, – говорит Аталантия. Раа переглядываются, затем смотрят на планету внизу. ― Однако сегодня я требую демонстрации доброй воли.

Она щелкает пальцами, и звездный глобус заполняет голограмма Меркурия высотой в три этажа. Он испещрен маркерами известных вражеских цитаделей и легионов, а также тысячами траекторий десантных кораблей и звездолетов.

Я знал, что что-то затевается, судя по боевой готовности в Аннигило, но такого я не ожидал.

Так значит, это будет Железный дождь.

Это рискованная и демонстративная авантюра, которая может оказаться очень дорогостоящей. Так что, либо Аталантия преисполнена уверенности, либо она думает, что ее шанс близок. Я подозреваю, что знаю, где сейчас Атлас.

Диомед изучает план сражения и хмурится.

― Наши приборы показали, что планета защищена укрепленной сетью защитных генераторов.

― Да, все подходящие места для высадки, – говорит Аталантия. ― Пока.

― Как вы собираетесь...

Она улыбается.

― Вы думаете, Атлас вернулся из своего путешествия по Койперу только для того, чтобы позагорать в пустыне? У нас в ловушке более девяти миллионов марсианских рабов. Я разбила армаду Дэрроу. Я разбила сердце Дэрроу. Теперь я сломаю ему хребет. Если мы убьем его и уничтожим здешние легионы, мы разрушим союз между Марсом и Луной. Виргиния увидит, что ее маленькое восстание раскололось прямо по центру.

― И вам нужны нефтебазы Гелиополиса, а вашим верфям нужен металл Меркурия для продвижения вашего похода, – добавляет Диомед.

― Это была долгая война, – признается она. ― Ты сказал, что хочешь сражаться с нами в конце, Раа? – Вот он, пресловутый змеиный укус. ― Докажи это. Пади вместе с нами под Железным дождем. Пролей кровь на моей стороне, и я буду знать, что у меня есть настоящий союзник.

Диомед молчит, размышляя.

― Мне жаль. Но я не могу.

― Конечно, нет, – смеется Аякс. ― Меч Ио лучше всего держать в ножнах.

― Мне доверили быть голосом, а не мечом. Это невозможно.

Аталантия приподнимает брови, забрасывая наживку.

― Жаль. Я видела такие перспективы в нашем союзе. Но как я могу доверять завтрашнему союзнику, который не будет сражаться на моей стороне сегодня? Аякс, пожалуйста, проводи их на их корабль и отправь обратно в их пыльную чашу.

Я наблюдаю за Калиндорой, пока Серафина размышляет. Неужели Калиндора такая же, как все эти хищники? Наслаждается охотой, следит за добычей? Выражение ее лица остается прежним, но глаза ищут тени, отбрасываемые мангалами Аталантии, когда Серафина выходит вперед.

― Я сделаю это. – Брат оглядывается на нее, в очередной раз переоценивая терпение женщин в своей семье. ― Ты – голос Окраины, Диомед. Я здесь только для того, чтобы помочь тебе в твоей миссии. Если я умру, что с того? – Она кладет одну руку поверх другой, как принято в ее семье, говоря «тени и пыль». ― Ты хочешь получить свою порцию крови, Гриммус? Можешь взять всю мою. Тебя это устраивает?

Аталантия улыбается.

― Удовлетворит.

Когда Диомед понимает, что его сестра падет среди армии людей, которые с гордостью водрузили бы голову его отца над своими каминными полками, он замирает. Я сочувствую ему, но, увидев Серафину среди аскоманов, я понял, что, если кто и сможет пережить свой первый дождь, так это она.

Диомед бросает на меня мрачный взгляд, когда гвардия Праха провожает его и сестру к двери. Аталантия кивает Калиндоре, чтобы та уходила. Я остаюсь наедине с ней и Аяксом и наблюдаю, как закрывается дверь. Аталантия подходит к иллюминатору, чтобы посмотреть на планету. Ей, наверное, интересно, какие махинации крутятся в голове Дэрроу. Я думаю о том же.

― Подопечный? – внезапно спрашивает Аякс. Я ожидал его гнева, но это не уменьшило моего страха перед ним.

― Я…

Он движется с ошеломляющей скоростью, которая невозможна при низкой гравитации на Окраине. Его кулак врезается мне в челюсть так быстро, что только инстинкт Пути Ивы отразить удар спасает меня от раздробления челюсти и перелома шеи. Тем не менее я падаю на землю.

― Подопечный? – рычит он.

Аталантия даже не смотрит на отражение насилия в окне иллюминатора. Я поднимаю руку в сторону Аякса. Каким бы милым он ни был в детстве, его настроение могло измениться в одно мгновение. Теперь это гораздо заметнее.

― Аякс...

― Эта сволочь Беллона убил мою мать, – рычит он, наступая мне на пах. ― Она была тебе больше матерью, чем твоя собственная, безмозглый пес.

― Да, была, – хриплю я.

― И всё же ты десять лет ходил за Беллона по пятам? Десять гребаных лет.

― У меня было мало... альтернатив.

― Ты мог бы вернуться к нам. Ко мне. Брат.

― Мне жаль, Аякс. Я... должен был. Но... – Он надавливает сильнее, вызывая приступ тошноты у меня в животе и боль в пояснице. ― Я боялся.

Он в ужасе от этого признания и почти полностью убирает с меня ботинок.

― Чего? Нас?

― Не тебя, Аякс. Никогда. Суда. Золотых, пожирающих Золотых. – Я пытаюсь встать, но он толкает меня обратно, на этот раз более мягко. ― Думаешь, мне понравилось смотреть, как Айю режут на кусочки? Ты думаешь, это ничего не значило – видеть, как Октавию разрубили от паха до грудины? Ты думаешь, я не замечал, как мы восстали против самих себя? Шакал, Фичнер, Кассий, Марсианская вражда – всё это симптомы одной и той же болезни. Я не хотел быть частью этого.

Это он понимает.

В детстве мы потешались над всеми придворными змеями-интриганами. Только Аталантия всегда старалась выглядеть хорошо, и делала это ради смеха. Мойра была чиста в своем стремлении к правде. Айя была чиста в своем долге перед бабушкой. Лорн был чист в его чести. Даже Дэрроу был чист в своей необъяснимой тогда жажде победы.

Этими людьми мы восхищались. Не змеями.

― Тогда зачем вернулся сейчас? – спрашивает Аталантия. Она чувствует, но не может распознать наше с Аяксом личное взаимопонимание. Ревнует ли она к этому? Или подозревает? В любом случае, она отворачивается от иллюминатора.

― Потому что я верю, что всё может быть иначе, – отвечаю я. ― Восстание показало свою неспособность к правлению. Хотя во времена Октавии и были несправедливости, но тогда не было двухсот миллионов погибших.

― Двести пятьдесят, – говорит Аталантия. ― Мы скрыли голод на Венере.

Меня поражает, что о смерти стольких людей никто не знал.

― Возможно, это было не идеально, но не настолько, – говорю я. ― Я верю, что если мы подавим Восстание, у нас появится шанс исправить то, что было нарушено не только ими. Но и нами.

― Боги, – бормочет Аякс. ― Он ни черта не изменился.

― Я же тебе говорила, – отвечает Аталантия.

Аякс поднимает меня за куртку.

― Я полагаю, он всё еще хочет быть Марком Аврелием. – Он наклоняется ближе, и в его голосе слышится доверие. ― Дело в том, что моя мать говорила от имени Кассия. Ты помнишь. Когда Октавия усомнилась в его верности, моя мать умоляла ее дать ему шанс. Держу пари, она увидела Лорна в его сердце. И он в знак благодарности скормил ее волкам. Я знаю, ты не придаешь этому значения, потому что думаешь, что твои эмоции – это вторичные программы или что-то в этом роде. Но посмотри, кто я такой. Во что я превратился. – Он указывает на следы убийств. На свою помятую броню. На серое лезвие двойной толщины на бедре. ― Ты думаешь, я стал таким ради удовольствия?

― Мы понимаем, что внутри тебя идет война, Лисандр. Мы всегда понимали, – говорит Аталантия. ― Но это не меняет того факта, что это не то возвращение, которое ты должен был получить. Ни для себя, ни для нас, ни для них. Ты растратил себя впустую. Ты мог бы вернуться богом. Подумай, как я могла бы это использовать. Подумай, какую пользу могла бы извлечь твоя благородная мечта.

Она вздыхает и поднимает руку, как оперная певица.

― Конечно, легионы будут рады твоему возвращению. При правильном использовании возвращение Наследника Силениуса всё еще может вдохновить миры. Я слышу песни даже сейчас.

― Но тебе еще многое предстоит доказать. Люди будут задаваться – не я, а другие, – не прислуживаешь ли ты Окраине. – Она разводит руками. ― Может быть, он дрессированная обезьяна Предателя? Может быть, даже марионетка Короля рабов? Они зададутся вопросом: действительно ли Лисандр – Железный Золотой?

Аякс обижается от моего имени.

― Может, он и вопиюще претенциозный выскочка, но он не марионетка Короля…

Она обрывает его взглядом.

― Пока ответы не станут неопровержимыми, боюсь, я не могу позволить, чтобы о твоем возвращении стало известно, Лисандр. – Она делает вид, что это для моего же блага, и ей это почти удается. Я внутренне замираю, узнав стилет Силениуса, когда вижу его. Мой путь очень быстро сузится, и я наверняка порежу себе ноги.

Есть только один путь вперед.

Я вернулся не для того, чтобы быть ее соперником, и пока у меня нет шрама, я никогда им не стану. Но если я выполню ее просьбу, то, следуя традициям, которыми руководствовался мой народ со времен Силениуса, я заработаю шрам и свое наследство, ценой огромных усилий с ее стороны.

Другие Золотые семьи примут чью-либо сторону, если увидят, что между нами есть хоть малейшая трещинка. Она это знает. Это знак доверия. Ей не помешала бы моя поддержка.

Или это ловушка.

Я не могу в это поверить. Я не поверю. Аталантия была рядом в тот день, когда я родился. Она первая посадила меня на лошадь. То, что она предлагает, – это возможность возглавить союз и вернуть мантию справедливости у Восстания, но для этого я должен совершить решительный шаг.

Я снова опускаюсь на колено.

Я был дураком, объявив себя Железным Золотым перед Дидоной. И сейчас я тоже чувствую себя дураком.

― Диктатор, я прошу у тебя разрешения, чтобы Дом Луны участвовал в Железном дожде.

― О, он собирается сорвать куш! – мурлычет Аякс.

Улыбка Аталантии сияет.

― Разрешаю, сын Луны. – Она поднимает меня на ноги и нежно целует в губы. Лед, виноватое возбуждение и недоумение пробегают по моим венам, когда она задерживается там, приоткрыв рот, обхватывая мои губы дольше, чем это уместно даже по венерианским стандартам.

Когда она отстраняется, то смотрит на меня с гордостью.

― Мой маленький Лисандр. Сегодня ты заслужишь свой шрам. У меня нет сомнений.

Аякс притих.

― С кем он падет?

Всё еще немного сбитый с толку, я киваю ему.

― С тобой, брат. Если ты будешь со мной.

Он на мгновение задумывается, внезапно погружаясь в себя, а затем кивает.

― Самое время. С хорошим шрамом, возможно, ты будешь меньше похож на Розовую шлюху.

С меланхоличной улыбкой Аталантия берет нас за руки и подводит к семейной фреске. Это странно волнующе – стоять перед тем, кого мы считали своей семьей. Я помню тот день, когда мы все позировали для Глирастеса. У Аталантии было шесть розовых, которые обмахивали ее павлиньими перьями. Мой отец безжалостно дразнил ее и, по-видимому, пукнул в ее сторону. Атлас даже выдавил улыбку. Я вижу его там, бледного мужчину, прислонившегося к дальнему концу кадра рядом с Айей и пухленьким малышом Аяксом. Он улыбается моему отцу, вероятно, из-за того, что тот пукнул. Я не вижу свою мать. Ее лицо скрыто за завесой серой краски.

― Октавия, Айя, Мойра, Анастасия, Брут, мой отец... все ушли, – шепчет Аталантия. Она сжимает наши руки так, словно никогда не хотела их отпускать. ― Остались только мы и Атлас. Но там, где было трое, теперь четверо. Пусть рабы трепещут. – Она замолкает. Затем вырывает свои руки из наших, как будто это мы сплотили всех нас. ― Хорошо! Ну что ж, ребята, отправляйтесь на войну. Встретимся в Тихе. – Она улыбается Аяксу. ― Или где-нибудь... потеплее.

[1] Ориг. lupine variety

[2] В латинском языке Imperium означает приказание, повеление, предписание, распоряжение, власть, владычество, полнота власти, полномочия, должность.

Машина

8. Лисандр. Машина

― Ты умрешь, – говорит Пита.

Ей легко поверить. Быть поглощенным военной машиной – значит увидеть последние скрытые механизмы этого мира. Здесь шумно, но в то же время одиноко, хаос и в то же время порядок, функционально, но в то же время грязно, быстро, но медленно.

Всё велико. Кроме тебя.

Меня вталкивают на конвейер, где собираются мускулистые хищники. В рядах Золотых почти не слышно шуток, поскольку им делают инъекции от меркурианских болезней, химического оружия и летной болезни, а затем вводят коктейли для улучшения состояния организма. Затем следует имплантация систем связи и наблюдения. Подведение итогов миссии и расчет потребляемой калорийности. Замеры снаряжения. Подбор снаряжения.

Без моего имени я никто. Вот и еще одна жертва со свежим лицом, считают ветераны. Нет. Они даже не смотрят на меня. Их взгляды сфокусируются на два часа вперед. Я не имею значения. Я – пустышка.

Обратный отсчет Атласа начался.

― Ты сгоришь. Умрешь в огненном шаре, – говорит Пита, когда один из четырех Оранжевых техников закрепляет на моих голенях поножи импульсного оружия. С обеих сторон сотни Золотых. Я даже не видел, чтобы такое количество нобилей со шрамами собиралось для защиты Луны от Восстания. Это воспринималось как некий фарс. Они больше не недооценивают Жнеца. Но это заставляет меня задуматься: если Золотые настолько страшны, то насколько плохим стал Дэрроу?

― Ты всегда так фамильярна со своим начальством, пилот? – Калиндора говорит со стены. Аталантия послала ее присматривать за мной во время Дождя.

― Нет, госпожа.

Калиндора не купилась на формальности.

― Я рекомендую напомнить твоей служанке о ее и твоем месте. – Она бросает взгляд на техников. ― Это не Окраина. А теперь, если позволишь, я должна заняться неотложным делом. Если ты заблудишься в туннелях, просто иди на запах больших людей.

Мне жаль, что она уходит. И всё же я рад побыть с Питой наедине.

― Чертовски страшная женщина, – бормочет ей вслед Пита.

― Я думаю, что она скорее грустная. Так было не всегда... ― Пита наблюдает за мной с беспокойством. ― Наверное, для тебя будет безопаснее пожить в моей каюте, пока меня не будет, – предлагаю я. Низшие Цвета на Аннигило похожи на тунеядцев. Средние Цвета, едва ли лучше. В воздухе витает иерархический ужас, которого никогда не было в Цитадели.

― Не могу поверить, что она заставляет тебя это сделать, – бормочет Пита.

― Я сам вызвался.

― Ах ты, маленький засранец!

― Постойте, – говорю я подходящим ко мне Оранжевым. Они не знают, кто я, но моей касты и присутствия Калиндоры достаточно, чтобы они остановились, словно контролируемые с помощью пульта дистанционного управления, и встали на краю отсека, поправляя свои инструменты. Я бросаю взгляд на седовласых Золотых, которые подходят по обе стороны от меня. ― Говори тише, Пита.

― Ты, маленький засранец, – шепчет она. ― Если бы мы были на Архи, я бы дала тебе пощечину. Что ты вообще знаешь о Железном Дожде?

― Мое обучение не ограничивалось политической теорией. – Это еще мягко сказано.

― Это же не симулятор. – Ее голос смягчился.

― И ты делаешь выводы из собственного богатого опыта? – спрашиваю я, разминая ногу, чтобы проверить, насколько плотно сидят поножи.

― Я участвовала в Дожде.

Я в замешательстве поднимаю глаза.

― Я думал, тебя исключили из Академии.

― Чушь собачья. До того, как стать пиратом, я была эквитом. – Она гордо вздергивает подбородок. ― Первый декурион, Двенадцатая эскадрилья легкого эсминца Дигнитас Беллона.

― Кассий сказал...

― Кассий не хотел, чтобы ты знал только воинов. – Она вздыхает. ― Это не то, чего бы он хотел для тебя. С тех пор, как он умер, в тебе что-то проснулось. Какая-то машина в твоем мозгу. Это не ты. Или ты просто всегда отчаянно хотел быть Железным Золотым?

Я медленно киваю.

― Я не буду врать и говорить, что это не малая часть всего этого. Но я не поэтому должен это сделать. Золотые не изменились. Если что и изменилось, так это метастазы болезни. Они поддерживают не те добродетели. – Я наклоняюсь вперед и понижаю голос. ― Если Серафина умрет там, внизу... если Аталантия предаст Раа... если Дэрроу победит... человечество распадется.

― Ну и что? Это не твое бремя.

― Оглянись вокруг, Пита. Мы стоим на пороге забвения. Всё, что создало человечество. Все жертвы, иерархия, войны... ради чего? Если Золотые проиграют, Республика распадется на королевства. Королевства превратятся в феодальные владения. Феодальные владения на племена. Наступит темный век расколовшихся планет и войн на триста лет.

― Триста лет?

Я киваю.

― Согласно прецедентам, дольше, но я запускал симуляцию столько раз и всеми известными мне способами, сколько только знаю. – Она знает, что я говорю это не просто так. ― Ты думаешь, речь обо мне. Это не так. Дэрроу считает, что речь идет о добре и зле. Это не так. Речь идет о порядке и хаосе. Я выбрал свою сторону. Но чтобы иметь право голоса, у меня должен быть шрам.

― И ты еще думаешь, что Кассий был высокомерен. – Она смотрит на землю, качая головой в раздумьях. В конце концов она поднимает взгляд. ― Страх.

― Прошу прощения?

― Ты думаешь, что если добьешься уважения, то сможешь изменить их? Нет. Всё дело в страхе. Ты притворяешься, что Лорн ау Аркос был воплощением Железного Золота, потому что он был мудр и благороден. – Она тычет тонким большим пальцем себе в грудь. ― Мы знаем правду. Он поднялся на борт нашего корабля. Аркос в коридоре был воплощением смерти. Хочешь сыграть по-крупному? Отлично. Но ты играешь, чтобы победить. Ты заставишь их бояться тебя.

― Я не такой человек.

― Тогда ты отправляешься на съедение червям, господин, а я расстаюсь со своим последним другом.

* * *

Я стою на коленях среди убийц. Серафина слева от меня, Калиндора справа. Все молчат, кроме детей, которые совершают Кровавое благословение, которое передавалось из поколения в поколение от Силениуса к нам.

Детские голоса разносятся в воздухе.

― Сын мой, дочь моя, теперь, когда ты истекаешь кровью, ты не будешь знать страха.

Дюжина девственниц с молочно-белыми волосами и глазами босиком проходят сквозь стоящие на коленях легионы. В их руках зажаты железные кинжалы.

― Нет поражения. Только победа.

Кровь капает с моей руки, когда девушка проводит по ней лезвием.

― Твоя трусость просачивается сквозь тебя.

Взгляд Аякса устремлен в пол. Его окровавленная рука сжата в кулак. Вокруг него столпились его голодные молодые друзья и седовласые офицеры Десятого экспедиционного легиона, рожденные на Земле Железные леопарды.

― Твоя ярость пылает ярко.

Я чувствую каждую дрожь своих мышц, каждый килограмм своей брони. Но я не чувствую слов.

― Восстаньте, дети Золота, воины Земли, и возьмите с собой мощь ваших предков.

У меня по спине пробегает холодок, когда сто тысяч легионеров из земель Гриммусов в Африке и Америке поднимаются на ноги. Среди них ни один мужчина или женщина не видели свой дом более пяти лет. Они не знают, когда снова увидят Землю. Но они знают, что их путь домой лежит через Свободные легионы.

Калиндора стонет, когда Аякс активирует свои гравиботы и поднимается в воздух.

― Опять он за свое.

В своих штормовых доспехах, с наплечниками, похожими на грозовые тучи, Аякс похож на возрожденного Юпитера с белоснежными зубами и кожей цвета чернил. Он купается в реве своих людей, как может только человек, который считает, что имеет право на поклонение, но всё равно заслужил это.

Я вижу, как по лицу Серафины, стоящей рядом со мной, расползается зависть.

Я чувствую в себе человеческий порок, но сопротивляюсь его темным водам и позволяю себе купаться в возвышении моего друга.

Он – воплощение юного гнева.

― Братья мои! Сестры мои! Мои Железные леопарды! Сегодняшняя битва должна решить судьбу нашего Сообщества. Поддадимся ли мы анархии и опустошающей толпе! – Он указывает рукой. ― Или мы сами решим свою судьбу и построим вторую эпоху Порядка на останках орды рабов. Мы разгромили их флот! Но скоро с их адских, беспокойных заводов прибудут новые корабли, чтобы спасти Короля рабов и его орду. Когда они придут, что они найдут?

― Прах! – гремит легион.

Кожа на шее Серафины покрывается мурашками.

― Севро ау Барка, Орион ксе Аквария, Кадус Харнасс, Тракса ау Телеманус, Александр ау Аркос, Феликс ау Даан, Коллоуэй ксе Чар, Дэрроу из Ликоса! – Калиндора сжимает в пальцах отшлифованную огнем рукоять своего лезвия. ― Это желанные жизни! Приведите их ко мне! Приведите их ко мне! Приведите их ко мне!

Легионы взревели, и смуглое лицо Аякса расплылось в зловещей улыбке.

Голем Золотого мужчины берет вверх[1]. Он откидывает назад свои обезьяньи плечи и топает перед отрядами элитных Золотых рыцарей, улыбаясь, как бульдог, грызущий шершня.

― Мы – Х легион Пардуса! Мы – авангард! У нас почетное место! Ante mortem![2] – кричит он Золотым.

― Gloria![3] – ревут они.

Он подъезжает к Серым.

― Ante mortem!

― Gloria!

Он поворачивается к Черным.

― Ante mortem!

― GLORIA!

Аякс приземляется рядом с големом. Поддерживая мужчину за бедро, он направляется к своим офицерам. Они – суровые, сплоченные люди. Серафина и я – абсолютные аутсайдеры. Калиндора, условно говоря, тоже. Нам не дают места рядом с фронтом, за исключением Калиндоры. Она отказывается и остается рядом со мной.

― Вы все знаете нашу цель. Мы должны оказать тыловую поддержку Вотумам, когда они будут наступать на Тихе с востока. Я здесь, чтобы сказать вам, что всё это чушь собачья. Скорпион может сам отправляться в Тихе. – Сквозь бронированные плечи я вижу ухмылку Аякса. ― Мы собираемся взять Гелиополис, патриции.

Раздается возбужденный ропот. Но не от меня. Вместо этого я испытываю тонущее разочарование. Скорпион ау Вотум был прав. Аталантия действительно хочет заполучить его планету. Или ее части. Серафина бросает в мою сторону насмешливый взгляд.

― Так вот как Аталантия обращается со своими союзниками.

― Гелиополис – их единственный запасной бастион на юге. Если мы возьмем его, они окажутся в ловушке в пустыне. И Аталантия получит желанные фабрики и шахты юга. Желтые возмущаются погодой, но это Меркурий, и наше расписание определено. Так что ситуация может осложниться. Есть вопросы?

Калиндора повышает голос.

― Аталантия обещала Скорпиону...

― Когда Аталантия получит Гелиополис, ей не нужно будет ничего обещать Скорпиону, – говорит Аякс. ― Поскольку ты поклялась ей, ты должна радоваться такому будущему, Рыцарь Любви.

Калиндора мрачно смотрит перед собой.

Тем временем чудовищный мужчина рядом с Аяксом смотрит на меня прищуренными глазами.

― Кто ты, мать твою, такой? – У него не хватает трех передних зубов. Это наименьшее из косметических повреждений. ― Дороговатая броня для эльфика-расточителя.

― Дела олимпийцев, – отвечает Калиндора.

Здоровяк надвигается на Серафину.

― Кто она, черт возьми, такая?

― Дела олимпийцев, Сенека, – говорит Калиндора.

Он не похож на Сенеку. Он похож на человека-кабана. Он подмигивает Калиндоре.

― О, Любовь. Как думаешь, Жнец превратится во что-то, помимо атомов, прежде чем мы туда доберемся?

― Чтобы избежать встречи с тобой, Сенека, я думаю, что он вполне может это сделать.

Чудовище усмехается, и Аякс возвращается к своему делу.

― Сенека ау Церн, дукс Аякса, – шепчет Калиндора после того, как я тихо расспрашиваю о нем. Значит, он его правая рука. Вероятно, начинал как телохранитель. Они часто так поступают. ― Ничем не примечательный, за исключением тех случаев, когда он становится кроваво-красным. – Термин незнакомый. ― Радиокод для Алой волны самоубийц. – Она оглядывается на Аякса. ― Это действительно не похоже ни на что, что ты когда-либо видел.

Аякс заканчивает свое выступление.

― К своим панцирям, патриции. Нам нужно уничтожить термитов.

Когда мы с Аяксом подходим к лестницам звездного панциря, Калиндора следует за нами, он бросает на нее раздраженный взгляд, а затем берет меня за плечо.

― Вот чего тебе не хватало, братишка. Величайшее шоу из когда-либо поставленных. Но у тебя такой вид, будто ты вот-вот заснешь. Не нервничаешь, да? – Он наклоняется вперед. ― Или ты уже в этой Дыре мозга?

― Мысленный взор, – поправляю я. Он знает, как это называется. ― И нет, пока нет.

Он смеется.

― Держись поближе ко мне. Если мы разделимся, постарайся соединиться. Если услышишь волков, найди меня. Это не шутка. Только легиону, сопровождающему Короля рабов, позволено выть. Если ты услышишь его, он идет. Я видел, как этот человек расправился со взводом гвардии Праха, как акула с тунцом. Ты захочешь, чтобы я был там.

― Он будет в Гелиополисе?

― Нет, – разочарованно говорит он. ― Но судьба не лишена чувства юмора. Он придет туда, где шум битвы самый громкий. И сегодня я планирую устроить такой шум. – Он подходит ко мне вплотную. ― Мы отомстим за нашу семью вместе, а потом разберемся с остальным дерьмом. Слышишь?

― Спасибо, – говорю я. ― За то, что позволил мне...

Он шлепает меня по голове.

― Ты еще не прощен, эльфик. Но то, что ты сделаешь сегодня, заставит их забыть обо всем остальном. Давай сделаем так, чтобы ты вернулся как подобает. – Он прижимает свою голову к моей, как мы делали в детстве, прежде чем выйти за Линию. ― В наших жилах течет кровь великанов: почитайте доблестных мертвецов своими подвигами.

― Почитайте живых своей мощью, – произношу я.

Он уходит.

Серафина стоит у подножия собственной лестницы, заслоненная раскрашенным в цвета Гриммусов звездным панцирем. Техники суетятся у ее ног, внося последние коррективы. Она плюет на символ в виде мертвой головы и осматривает тяговые когти на звездном панцире.

― Удачи тебе там, внизу, – говорю я ей.

Она проверяет гидравлику на коленях.

― Береги свою удачу. Каждый шрам, который я заработала, привел меня сюда. Эта война – моя судьба. – Она поворачивается. ― Не унывай, гахья. Мужество солдата повышается благодаря его знанию своей профессии. – Она оглядывает меня с головы до ног. ― Иди, исполни свой долг.

Я и раньше подозревал это, но теперь чувствую, когда вижу волнение на ее лице, когда она поворачивается к военной машине.

Она не предала своего отца, потому что любила свою мать. Была и другая, скрытая причина, которая была источником чувства вины, которое я видел в ее глазах, когда она смотрела, как Ромул идет навстречу своей смерти. Это источник гнева, который она испытывает к нему, ко мне. Злость, которая должна быть направлена на нее саму, потому что в глубине души она знает, что не преданность Окраине или своей матери побудила ее передать доказательства преступлений Дэрроу против Окраины совету.

Это была жажда войны.

Теперь, после нескольких недель голода, ее вот-вот накормят.

[1] Ориг. A golem of a Gold man takes over.

[2] Ориг. Перед смертью! (лат.)

[3] Ориг. Во славу! (лат.)

Прим. «Ante Mortem Gloria» – девиз Дома Гриммусов, что на латыни означает «Перед смертью – слава».

Ангелия

9. Дэрроу. Ангелия

Рыцарь Страха – садист.

В отличие от тщеславных Золотых Центра, он ценит партизанскую войну и ее влияние на армии. Хотя я встречался с ним всего один раз за время моей службы Нерону, я увидел в нем достаточно, чтобы понять, что он не придает значения славе. Когда я сжал его руку, желая продемонстрировать свою силу тому, кто тогда превосходил меня на стратосферных высотах, он отпустил ее[1]. Это меня смутило. Тогда я еще не знал, что этот бледный, скромно одетый человек когда-нибудь будет сдирать кожу, плавить, кастрировать, насиловать, ослеплять и калечить моих легионеров тысячами.

Репутация Атласа до начала Солнечной войны была весьма скудной. Он был известен прежде всего тремя вещами: своим покровительством Великой библиотеке в Дельфах, бесславным положением подопечного правительницы, а также своим внезапным исчезновением, которое прояснилось, когда он вернулся после падения Земли из почти десятилетнего изгнания, сражаясь с угрозами на краю системы.

Он родился после неудачного восстания Первого Лорда лун и рос на Ио вместе со своим более известным братом Ромулом. Когда ему исполнилось десять лет, родители попрощались с ним и отправили на Луну, чтобы он жил при дворе правительницы в качестве еще одного благородного заложника, обеспечивающего повиновение Окраины.

Среди Золотых Центра он был привилегирован и образован, но при этом его высмеивали за то, что он – отпрыск предателя. Там он встретил Аталантию, и там Октавия сделала его продолжателем своей воли, настроив его против семьи-предательницы и посеяв семена, которые превратили его в человека, скрывающегося за Бледной маской. Из всех моих врагов я ненавижу его больше всего.

Мы стоим перед его новым лесом трупов.

Тела висят, насаженные на вертикальные шесты. Их более двухсот. У каждого на голой груди клеймо Страха – глубокая рана в форме детского лица, окольцованная змеиными волосами.

Через пронзенные[2] тела к Ангелии ведет мрачный променад, усыпанный флагами Республики. Белая ткань флагов изодрана и испачкана отпечатками ботинок и кровью. Там будут мины-ловушки.

Я смотрю на тела, на их лица. Вот почему я покинул Луну. Эти напыщенные павлины в сенате читают наши отчеты. Но чем дальше ты от этого, тем больше война похожа на арифметику, и уже не кажется фантастикой, что это просто надоедливое видео в вашем информационном потоке. Могут ли они представить себе муки на лицах погибших? Как толпа на улице, требующая подачек, может на уровне чувств понять, что, когда человек гниет, воняет не только кожа, но и кишки, желудок, печень?

Откуда им знать тот странный трепет души, когда понимаешь, что цивилизации нет? Есть только замок на коробке. А внутри коробки – вот это. Виргиния хотела, чтобы я урезонил сенаторов. На каком, интересно, языке мы будем говорить, если они не видели, что внутри коробки, а я – ее замок?

Меня сводит с ума то, что они отказываются понять, насколько больны, настойчивы и одержимы идеей нашего уничтожения наши враги. И всё же они живут в фантазиях, построенных на телах моих друзей.

Стрекотание птиц-падальщиков разносится в воздухе вместе с криками умирающих. Многие из пронзенных солдат еще живы и извиваются, как черви на крючке. Наши четверо Черных смотрят на тела и возносят знамения своим богам.

Ужас проникает глубоко в сердце Александра и тянет его вперед.

― Аркос, пятки вниз, – рявкаю я.

Он останавливается, но поворачивается ко мне пустым, как у призрака, лицом.

― Они всё еще живы...

― И все они заминированы, – говорю я, хотя он и так это знает. Ронна сглатывает, наблюдая за тем, как Александр моргает, осознавая результат своей ошибки. Засыпаешь в Ладоне, а просыпаешься с этим.

Я подхожу к нему.

― Мы все несем бремя. Мне нужно, чтобы ты нес это. Сможешь?

Глаза его деда моргают мне в ответ, как мольба о помощи.

― Да, сэр.

― Хорошо.

Я оборачиваюсь к Упырям. Они стоят в неровном строю. Коллоуэй выводит Некроманта на огневую поддержку.

― Это спектакль. Он выигрывает время, чтобы отвлечь нас от своей цели, – говорю я им. ― Мы не можем им помочь. Переходите на воздух. Группами по три человека. Используйте свои термодатчики и сенсоры для поиска ловушек. Идите быстро, но мягко. И, ради всего святого, не теряйте бдительности. Мне нужны ваши глаза.

Я назначаю команды для поиска потенциальных целей. Пыль вздымается, когда почти два десятка Упырей взлетают вверх над своими корчащимися товарищами и рассеиваются по городу.

Я жду позади вместе с Траксой и Феликсом. Я повышаю голос так, чтобы меня слышали пронзенные.

― Сколькие из вас видели Горгон вокруг своих ног? Поднимите правую руку. – Море правых рук. Некоторые лгут и не поднимают рук. Возможно, это ложное срабатывание. Возможно, Атлас не заминировал ни одного из них. Или же всех. ― Вы можете быть заминированы, – говорю я. ― Медицинские корабли уже в пути. Потерпите до них, и скоро у вас будет шесть недель красивых медиков и фризе со льдом. Мы вернемся.

Я бросаю мрачный взгляд на Траксу и Феликса, и мы взлетаем к городскому центру связи. Я простреливаю дыру в бронзовом куполе своей импульсной перчаткой, сканирую и опускаюсь на мраморный пол.

Когда солнечный свет проникает через открытую дверь, мы видим их. Тела, разбросанные по полу. Разорванные на части и изжеванные. Головы пробиты всевозможными подручными средствами. Тела обглоданы, словно животными. Атлас этого не делал. Они резали друг друга. Черты мертвецов пестрят и чудовищно искажены каким-то патогеном.

Боги, что же на этот раз приготовили колдуны Аталантии?

Это были гражданские лица из числа коллаборационистов, которых мы перевезли в Ангелию, подальше от военных объектов. Я сказал, что уберегу их от греха подальше. Если бы Севро был рядом, он бы рассмеялся.

― Куда ты деваешь трусливого офицера, если тебе нужно, чтобы он умер? – спросил он меня однажды. ― От греха подальше от опасности!

Пакс тоже был вне опасности.

― Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное? – спрашиваю я у Траксы.

Она качает головой.

― Может, он испытывал новое биооружие.

― Есть способы попроще. – Я командую своим медикам взять образец и эвакуировать его на Некромант для передачи. Центральное командование должно знать. Я начинаю смеяться, осознав игру. ― Это всё для того, чтобы выиграть время. Загадки и боль. – Я оглядываюсь вокруг. Факты не сходятся. Для чего он выигрывает время? Мы могли бы спуститься с воздуха и догнать его, так что это не для того, чтобы увеличить его преимущество. Элевсис уже созрел для захвата. Как эта поездка изменит ситуацию на доске? Гром грянул на севере. Моя буря медленно формируется.

― Упырь-1, – произносит Александр в мой интерком. ― У нас что-то на рудном заводе.

* * *

Александр, Ронна и несколько Упырей собрались в комнате управления городского рудоперерабатывающего завода, когда мы с Траксой присоединились к ним. На столе лежат отключенные спайдермины и микроволновые бомбы.

Марбл, наш Зеленый слайсер и лучший друг Клоуна, подключен к входному порту центрального компьютера. Изношенный черный провод идет от порта компьютера к маленькому отверстию на его правом виске. Его глаза закатываются назад, когда он путешествует по виртуальному ландшафту. Его пальцы постукивают по пластиковому креслу. Через мгновение он вздыхает. Его сухие губы слипаются, и он возвращается.

― Какая-то мерзкая темная часть[3], – отрывисто произносит он на кремниевом сленге, пропуская слова, которые делают предложения понятными для нас, углеродных тел, так что кажется, будто его рот набит шариками. ― Неровные дороги, плотный уран в упаковке, направления просты, как 01100001 01100010 01100011. – Он заикается в цифрах, как швейная игла[4].

― Александр, переведи.

Проворный как с низшими, так и средними языками, Александр делает шаг вперед.

― Нет, – говорит Марбл, поднимая костлявый палец. Темные круги под его глазами борются с солнечным ожогом. ― На этот раз я. Видите ли, что, босс. Ангелия – пыльный рабочий городок. Все системы связаны в паутину для протокола резервирования, чтобы держать крепкую хватку. Мы разрезали паутину при Дожде. Но теневую паутину не разрезали.

― Есть скрытые системы? – спрашивает Александр, впервые понимая. ― Старые жесткие линии?

― Жесткие линии. – Тракса выглядит удивленной. ― Какой тупица пропустил...

― Тихо, – огрызаюсь я. ― Марбл, ты хочешь сказать, что шахтерские города всё еще связаны между собой?

― Только некоторые. Старая система. Кто-то ее хорошенько прополол, но тень как-то упустил. Дурацкий аналог, скорее всего. Жесткие линии под сковородкой.

― Значит, он отправил команду в другие шахтерские города через эту консоль, – уточняю я.

― Да.

― Что он послал? – спрашивает Тракса.

― Нули. Не знаю. Безумный шифр. У Горгонов есть слайсеры, верно? Хитрые твари. – Он постучал себя по голове. ― Дайте этому кремнию неделю, плюс три клика на сон, и я получу ответ.

Есть только одно сообщение, которое стоит отправить в другие города. У меня заныло нутро. Ронна собирает всё воедино.

― Могут ли они посылать сигналы на другие реакторы?

― Дайте мне диагностику реактора шахты, – говорит Тракса. Марбл поворачивается к компьютеру как раз в тот момент, когда я выдергиваю у него провод. Не сомневаюсь, что, как только он проверит реактор, неврологическая атака поджарит его мозг до состояния желе. Ловушка за ловушкой.

― Он собирается перегрузить этот реактор и все остальные, подключенные к нему по жесткому проводу, – объясняю я и направляюсь к двери. ― Он перегревается. – Ангелия не имеет значения, но города, к которым он подключен, будут. Эти реакторы питают нашу цепь щитов. Я открываю общую частоту. ― Всем Упырям, эвакуировать город. Если у вас нет ботинок, летите в прицепе. Коллоуэй, приведи «Некро» на воздушный крюк.

К тому времени, как я выхожу из дверей рудоперерабатывающего завода, половина Упырей уже поднялась в воздух. Те, у кого есть гравиботы, пристегивают магнитные ремни вокруг пояса к Упырям без них. Они взлетают. Ронна и Тракса уходят последними. Александр ждет меня. Я поворачиваюсь, чтобы он мог соединить металлическую застежку на своей талии с застежкой на моем копчике. Магниты защелкиваются. Он обхватывает меня за плечи и похлопывает по груди.

Я резко отрываюсь от земли, и мои внутренности сжимаются, когда ботинки поднимают нас вверх, пока мы не оказываемся за пределами города. Сверху Коллоуэй загоняет Упырей в открытый гараж своего шаттла. Мы с Александром плавно приземляемся и отцепляемся. Я смотрю вниз на город и кричу Коллоуэю, чтобы он увел нас подальше.

Логика зловещая.

Этот лес из трупов и биологического оружия должен был привлечь медицинские и научные команды. Чтобы замедлить наше продвижение, пока мы латаем раненых и чешем затылки, сосредоточившись на малой игре, а не на большой сцене.

Первый взрыв на атомной электростанции Ангелии, вызванный расплавлением реактора, не похож на взрыв атомной боеголовки. Он вырывается наружу из куполообразного здания, сначала в виде пара, затем в виде огня, поднимает крышу комплекса и захлестывает город волной. Пронзенные солдаты исчезают в облаке, их плоть отделяется от костей под воздействием пара, а остальных поглощает медленная волна огня.

Увидимся в Долине, братья.

Я подключаюсь к центральному командованию в Тихе. В профессиональные ряды офицеров вкрадывается паника, когда они сообщают о многочисленных взрывах реакторов вокруг Пустоши Ладона, простирающихся до полуострова Петасос и всей равнины Кадуцея. Шесть городов лишились электричества. За ними последуют другие. Без энергии вся северная цепь щитов рухнет. Я хотел сделать окно, но Атлас просто ударил ногой в небо.

Аталантия идет.

― Кто–то предал нас, – рычит Тракса.

Или Аталантия умнее своего отца.

― Сколько генераторов падет? – спрашиваю я у Траксы. Она смотрит на информационное табло Марбла и производит мысленный расчет. Слишком медленно. Я передаю его Алексу. Он едва успевает моргнуть, как у него уже есть ответ.

― Это будут все, что находятся к северу от Эребоса, кроме Красного Предела и Тихе. Их купола имеют местное питание. Они выдержат.

Значит, Гелиополис в безопасности. К югу от Эребоса он по-прежнему под защитой. А это значит, что путь отступления через Тихе вполне возможен, если Тихе устоит. Но шесть миллионов человек будут отрезаны от города бомбардировкой. Как мне их вернуть?

― Клянусь самой Долиной... – шепчет кто-то.

Упыри в отчаянии наблюдают из задней части шаттла, как полупрозрачный щит, защищавший нас от мощи Золотой армады, мерцает, а затем исчезает по одной панели за раз, пока всё северное небо не оказывается обнаженным для армады сверху.

Мой интерком пикает от входящих передач. Ронна принимает вызов.

― Харнасс запрашивает приказ об отступлении.

Тракса встает между мной и другими помощниками, принимающими вызовы.

― Дайте ему подумать.

В ее тени я наблюдаю за небом. Вспышки на орбите. На голубом горизонте остаются следы трения. Начинают падать первые бомбы.

Вскоре прибудут передовые легионы. Кровавые когорты нобилей в ботах-ускорителях и звездных панцирях, десантные корабли, битком набитые Серыми ветеранами-ударниками, Черные рыцари-рабы, разгоряченные до умопомрачительного кровавого безумия наркотиками своих хозяев, танки, титаны, эзотерические боевые машины, вся мощь милитаризованной империи, жаждущей мести.

Мы потеряли позиции. Наша мобильность будет ограничена бомбардировками. Легионы и статическая защита будут уничтожены атомикой. Те, кто не погибнет, будут безнадежно разбиты и раздроблены. Затем силы Аталантии обойдут с фланга и окружат остатки моей армии, прежде чем мы сможем попытаться прорваться.

Есть только один выход, и это не отступление.

― Тракса. – Она подходит ко мне. ― Мы должны принять удар.

― А мы можем?

― Да. Аталантии нужен Меркурий. Она не станет бомбить города Детей. Красный Предел и Тихе не зависят от цепи щитов. Их купола выдержат. И скоро у нас начнется буря...

― Потребуется несколько часов, чтобы...

― Я запустил двигатели два часа назад.

Она удивленно моргает.

― А Первая армия? Они не доберутся до укрытия в Красном Пределе.

Это вырывается из меня хриплыми фразами.

― Тогда я принесу им щит. Аталантия, скорее всего, высадится к югу от Пана по меньшей мере с третью их армии. Она изолирует Детей и возьмет города один за другим, загнав наши гарнизоны в ловушку. Если мы оставим города и соберем гарнизоны Детей в Кайдоне, то сможем прорваться к Пану и ударить косым фронтом. Это их не удержит, но если мы ударим по ним сзади Второй армией из Красного Предела и отгоним их к морю, то сможем нанести ей урон, пока Первая армия будет расчищать путь к Тихе с севера. – Я сжимаю ее плечо. ― Возьми все шесть звездных панцирей. Отправляйся в Кайдон и возглавь танковые легионы.

― Тебе нужны звездные панцири.

― Тебе они нужны больше. Я найду скайхук. – Я смотрю на темнеющее небо. ― Скоро у вас будет прикрытие. Держись, я выпотрошу их с юго-запада, и мы вместе потащимся к Тихе. Двойной атомный взрыв послужит сигналом к моему приходу. Вперед.

Стойкая Тракса, опора пехоты, любимица своего отца, знает, что я посылаю ее в пасть врагу. Тем не менее она улыбается мне.

― Да здравствует Жнец.

― Да здравствует Телеманус.

Она бросается к пневмотрубе звездного панциря, забирая пять своих Золотых.

― Севро, вызови Харнасса... – Я поворачиваюсь и обнаруживаю у своего плеча Ронну вместо моей надежной тени. Она выглядит так, будто я дал ей пощечину. ― Ронна, скажи ему, чтобы он отправил подкрепление в Тихе через петлю. Я хочу, чтобы все резервные истребители были в воздухе и направлялись к равнинам. Протокол перехвата. Если они не уничтожат несколько ракет, нам конец. Вперед.

Гелиополис останется беззащитным, но он не является их целью.

― Алекс... – Он не отвечает. Его взгляд прикован к бомбам, которые уже мчатся вниз через атмосферу. Это моя вина, подумает он. Я действительно даю ему пощечину.

Его глаза загораются от гнева.

― Свяжись с Феранис. Скажи ей, чтобы она ожидала тяжелой механизированной атаки с северо-запада, с высадкой на Таларианском полуострове. Ей придется удерживать Тихе без Утренней звезды. Мне нужна Звезда и когорты Драконьих егерей[5] в… – Я бросаю взгляд на карту.

Он догадывается о моей цели.

― Сектор 17.

Я киваю.

― И вызови своего кузена, скажи, чтобы он встретил нас на Скайхуке-11. Сегодня я полечу с аркосианцами. – Он спешит в комнату связи, пока я вызываю Орион. Ее яркие глаза остекленели. Она находится в синаптическом дрейфе с бурей.

― Как держатся твои штормовые пилоты?

― Справляются... с потоком. Были всплески, но... в пределах досягаемости.

― Сколько осталось до появления электронных помех?

― Десять минут.

― Вы можете замедлить его до двадцати?

― Мы попробуем. Сейчас нужно сосредоточиться.

Я отключаюсь. Остальные Упыри не сдвинулись с места. Они смотрят на следы трения, и их охватывает чувство обреченности.

― Вы ждете официального приглашения от Гнева? Задницы в оружейную. Приведите себя в порядок. – Наконец, они двигаются. Я кричу по коридору своему пилоту. ― Коллоуэй! Доставь меня к моей армии.

Корабль набирает скорость, едва не сбивая меня с ног. Успокоившись, я снимаю коммуникатор со стены и подключаю свой сигнал к мощным передатчикам на Тихе, чтобы поговорить с моей армией, пока еще могу.

― Это Жнец. Сломанное небо. Повторяю, сломанное небо. Враг прорвал северные щиты. Ракеты уже в пути. Ожидайте интенсивной бомбардировки северной части Гелиоса и отключения связи в ближайшее время. Операция «Плащ Путешественника» отменяется. Всем офицерам открыть свои черные рюкзаки. Ключевое слово: «опасный бедлам».

По всему Гелиосу тысячи офицеров младшего командного состава, от центурионов пехоты до капитанов эскадрилий рипвингов, будут открывать металлические контейнеры, чтобы получить информацию об операции «Тартар» и условиях, с которыми они вскоре столкнутся.

― Операция «Тартар» началась. Вторая армия, покинуть позиции и собраться в Красном Пределе. Первая армия и все остальные подразделения «Плаща», собраться в секторе 17. Прикрытие уже на подходе. Третьей армии оставаться в Детях до прихода Дождя, затем выступить к Кайдону. Легат Телеманус уже в пути.

Собираясь отрывисто попрощаться, я останавливаюсь, видя, что ни один из моих Упырей не сдвинулся с места. Самые суровые ветераны поколения смотрят на меня, понимая, что всё потеряно. Еще восемь миллионов человек находятся там, в пустыне, горах, прибрежных джунглях, без щитов. Им нужно нечто большее, чем приказ.

Я хриплю в трубку:

― Братья и сестры. Аталантия пришла за нашими жизнями. Она думает, что мы ждем спасения, глядя в небо, что страх поселился в наших сердцах. Она думает, что мы забыли себя. Но я не забыл, кто мы такие. Мы сражались в руинах Луны. На равнинах и океанах Земли. В горах и туннелях Марса. На какой бы земле мы ни стояли, мы ее освобождали. Мы не выброшенные на берег беженцы, ожидающие спасения. Мы не пленники, ожидающие цепей. Мы – Свободные легионы. И сегодня мы станем скалой, о которую они разобьются. Всем легионам приготовиться к Дождю.

Затем горизонт озаряется белым светом, и вырастают грибы.

[1] Ориг. When I squeezed his hand, eager to impress my strength on what then would have been a superior of stratospheric heights, he let his go limp.

[2] Ориг. impaled (пронзенный, насаженный на кол)

[3] Ориг. “Sumn nastyfoul darkpart”

[4] Ориг. He stutters the numbers out like a garment needle.

[5] также Drachenjägers

Дождь Праха

10. Лисандр. Дождь Праха

― ПУСТЬ ПРОЛЬЕТСЯ ДОЖДЬ.

Бестелесный голос Аталантии доносится через коммуникационные узлы, закрепленные на моих слуховых каналах. Подобно дирижерской палочке, он приводит музыку в движение.

Тумп-тумп-тумп-тумп-тумп – идет по пневмотрубе.

Мой мир переворачивается, и мой звездный панцирь впивается в стеновые соты. За пределами лицевого щита оболочки горло пневмотрубы пульсирует красным светом.

Тумп-тумп-тумп-тумп. Еще сто человек.

«Когда прольется Дождь, будь храбрым. Будь храбрым», – говорил мой дед.

Я не чувствую себя храбрым. Я не в центре этой симфонии. Никому нет дела до того, что я здесь.

Где бессмертное величие, которое обещали мне поэты? Где суровая воля, которую мои предки проповедовали своим детям?

Это всего лишь иллюзия, созданная глупцами, которые никогда не покидали своих библиотек, или агентами необходимости[1].

Это и есть Благородная Ложь.

Каждый истертый нерв, каждая дрожащая клетка кричат от ужаса, призывая меня вылезти из трубы, чтобы спастись от этого безумия. Трус ли человек, если он понимает, что храбрость – это всего лишь миф, который старики рассказывают молодым, чтобы те встали в очередь в мясорубку?

Моей первой игрушкой был деревянный меч.

Взрослые считают это восхитительным.

«Лучше мертвец, чем трус», – говорила Айя, когда член Палатина падал в бою на какой-нибудь далекой планете. Лучше гниющее мясо для червей, чем повод для шуток или позор для излюбленных мертвецов. Какие уморительные вещи мы делаем для тех, кто никогда не узнает об этом.

Я не пользовался Мысленным взором со времен Окраины. С ним я чувствую себя марионеткой в руках моей бабушки. Но, боюсь, мне больше не на что опереться.

― Страх – это поток, – шепчу я. ― Страх – это поток. Страх – это поток.

Меня здесь нет. Я не физическое существо.

Электричество, привязанное к углероду. Я – образец.

Как и весь мир.

Приняв это, я делаю размеренный вдох, и молекула за молекулой погружаюсь в Мысленный взор.

Я вижу Октавию так, словно она находится передо мной.

Она сидит в своей Окулярной Сфере. Стеклянные стены комнаты открыты, и под ней раскинулся город. Ее глаза смотрят вниз на оракула на моем запястье, его жало покачивается.

― Не позволяй страху коснуться тебя, – шепчет она. Замысловатые складки на ее лице напоминают паутину в дальнем углу комнаты. ― Страх – это поток. Бушующая река. Станешь бороться с ним – сломаешься и утонешь. Но если подняться над ним, ты будешь видеть, ощущать его и использовать его течение для собственных целей. А теперь, Лисандр, я хочу, чтобы ты солгал мне, если сможешь...

Воспоминание обрывается, в него вторгается другое.

Занавески колышутся, как пламя свечи в водостоке. Я иду по коридору к черной двери, на которой выгравирована одна-единственная фраза. За дверью звучит музыка. Раздается смех. Но когда я протягиваю вперед свою маленькую руку, чтобы открыть ее, меня поглощают тени.

Паутина выходит из тени. Муха пытается вырваться, но с каждым усилием запутывается еще больше.

― Страх – это поток, – повторяю я вместе с Октавией. ― Страх – это поток.

Ее лицо окрашивается в зеленый цвет.

Я подаюсь вперед.

Моча струится в катетер. Мой желудок проваливается в пятки. Мое зрение меркнет; клубок рвотных масс на полпути поднимается по пищеводу, а в угол зрения заползает чернота. Когда я вспоминаю, что нужно дышать, Аннигило уже в двадцати километрах позади меня. В кишечнике снова бурлит, и я откашливаюсь желчью. Она выплескивается мутно-коричневой струей в пластиковую крышку над моим ртом.

Вокруг меня мой скафандр жужжит и мигает от невербального общения между Синими пилотами и Золотыми командирами. По интеркому передаются отрывистые команды. Я сужаю зрачок своего разума, чтобы ограничить наплыв информации и собираю ее на заднем плане, погружаясь в поток полетов, впечатанный в меня авиаторами Полуночной школы.

Мой разум прокручивает в голове набор инструкций, глаза перебирают и собирают данные, пока я не убеждаю себя и Наблюдателей[2], бригаду технической поддержки на Аннигило, что мои системы в норме.

Только тогда я поднимаю глаза и окидываю взглядом грандиозное зрелище.

Вторжение проносится мимо в своей безмолвной песне.

Впереди, на фоне ночной стороны надвигающейся планеты, темнеет силуэт звездного панциря Аякса. Он мерцает, как белый фосфор, когда лучевые пушки[3] Аннигило и ее боевых кораблей по диагонали пересекают горизонт и устремляются к пролому.

Энергетические лучи освещают потоки звездных панцирей вокруг меня. Сотни людей в металле. И всё же они не более чем приток великой реки, хлынувшей из флотов Двухсот как малых домов, так и гигантов Гриммусов, Фальтов, Картиев и Вотумов.

Авангард наших войск падает, не встретив сопротивления.

Корабли становятся тоньше иголок в темноте позади. Планета растет. Ее ночной лик чернеет, континенты раскинулись, как лоскуты смертного савана, золотые огни городов на побережьях. Северный полюс одет в мутирующую корону из электрического зеленого северного сияния.

Перейдя в мезосферу, мы пересекаем меридиан планеты, переходя от ночи к дню. Вокруг планеты, словно вокруг самого Аполлона, пылает золотой лук солнечного света, а мы, дети Гипериона, мчимся на своих колесницах домой. На мгновение я начинаю скучать по тому далекому городу и дому, которого не видел полжизни.

Дневной лик мира раскрывается.

Под слабым мерцанием тропосферных щитов Дэрроу видны небольшие ледяные столбы – цепочки горных хребтов. На севере – умеренные альпийские возвышенности, на юге – джунгли. Между ними лежит усеянная горами экваториальная пустыня.

Печально известный Ладон. Пожиратель армий.

Зарождающийся тайфун, о котором говорится в отчете по данным миссии, выглядит не слишком грозно. Он образует тонкий спиральный облачный слой над морем Сикоракс.

У нас достаточно времени, чтобы погрузиться в это величие и вспомнить, что природа не создавала его своей небрежной рукой. Моя раса смертных высекла этот рай из облученной скалы и бурного газа, направив величайшие добродетели всех людей на общее дело.

Патриотическая гордость, о которой я и не подозревал, переполняет меня. В моих жилах течет та же кровь, что и в жилах человека, отправившего сюда последние двигатели Лавлока и Богов Бури. Но это рвение испаряется, как только я понимаю, что принадлежу не к эпохе гигантов, создавших это, а к меньшей, более убогой эпохе, где люди считают войну вершиной человеческих устремлений.

Я смеюсь над космической шуткой. Только человечество могло ухватиться за звезды, а потом упустить их из своих пальцев из-за мелочности своего сердца.

Но я чувствую надежду. Эта мелочность определяла эпоху моей бабушки. Возможно, она еще не определила нашу.

― Отличный старт, патриции. Полагаю, завтраки и ужины у всех были на высоте, – дружелюбно говорит Аякс. Раздается хор хохота, и перебранка на высоком жаргоне. Неужели им это нравится? Какие существа могут быть такими непринужденными здесь и сейчас? Неужели и я принадлежу к тому же виду?

― Гелиополис по-прежнему будет защищен южной цепью щитов. Мы должны прорваться через брешь и лететь на юг. Передаю координаты. – Данные траектории появляются на моем дисплее. Его голос становится торжественным, когда он произносит кредо Гриммусов. ― Если Пустота заберет вас, празднуйте, друзья мои. Ибо перед смертью была слава. Приготовьтесь к выходу в атмосферу.

Я жду, когда он вызовет мой личный канал. Но когда мигает индикатор, это Калиндора, а не Аякс.

― Не включай основные двигатели, пока мы не перейдем в горизонтальное положение. Пусть гравитация делает свою работу, а не твой генератор. Симуляторы занижают сопротивление. И не активируй импульсный щит до прорыва. Неизвестно, когда у нас будет подзарядка. Последнее, чего ты хочешь, – это чтобы твой костюм погиб в перестрелке.

Впереди меня пылает жар от трения, когда первые звездные панцири начинают спуск. Я вижу, как слева от нас спускается легион Праха Аталантии.

Планета сопротивляется моему входу. Звездный панцирь подпрыгивает при входе в атмосферу с кинетической энергией, достаточной, чтобы сжать воздух передо мной и превратить его в печь. Хрупкий слой теплоизоляционных плиток на входном панцире поглощает тепло и осыпается. Повсюду вокруг десятки звездных панцирей вырываются из отточенных трением панцирей и с воем, как разъяренная саранча, устремляются в голубое небо.

Ветер и двигатели ревут за пределами моей оболочки, когда я присоединяюсь к ним.

Мы не попадаем под обстрел. Щиты Республики, защищающие их от орбитальной бомбардировки, также не позволяют им помешать нашему спуску. Они мерцают в пятидесяти километрах ниже, всего в восьми километрах над поверхностью планеты. Аталантия отделяется от нас, направляясь к самой северной части пролома, в то время как мы направляемся к самой южной.

― Время до прорыва – двадцать секунд, – сообщает Аякс, когда мы проносимся над горным хребтом в сторону Ладона.

Горизонт, к которому мы летим, представляет с собой артиллерийский холокост. Сосредоточенная огневая мощь армады Праха пробивает тысячекилометровый пролом.

Лучевики[4] раскалывают реальность. На поверхности расцветают грибы.

За всю войну никто не использовал больше атомики, чем эта. Я в ужасе. Атомика упадет на безлюдные зоны, но радиоактивные осадки убьют тысячи людей, прежде чем их очистят и раздадут лекарства. А может, и больше.

Невероятно, но Республика открывает ответный огонь. Лучевики вырываются из пролома и бьют по орбитальным факельным кораблям и высотным корветам. Управляемые ракеты преследуют бомбардировщики и направляют их по спирали вниз, чтобы те врезались в южные щиты, как скачущие камни. Атомы вспыхивают в тропосфере бледно-белым светом. Луч попадает в корвет Беллона. Свет рябит, когда щит перегружается, и второй луч пробивает штурвал корабля.

Тридцать миллионов жизненных нитей переплетаются, одни продолжают жить, другие обрываются.

Это так ужасно.

― Будь великаном, – сказал Аякс.

Как, во всем этом?

Стратеги – это понятно. Но воины... до сих пор я думал, что понимаю. Становится очевидной коварная арифметика того, насколько прозорливыми должны быть такие воины, как Дэрроу, Минотавр и Атлас, чтобы изменить ход битвы, когда она уже началась.

― ТОБ десять.

Мы уже над пустыней, проскакиваем купол щита.

В артиллерийском шквале открывается брешь, когда орбитальные корабли перенаправляют свои орудия, создавая адскую пасть – коридор защитного огня. Секунду спустя первая сотня звездных панцирей с эсминца Картиев входит в адскую пасть и исчезает в проломе. За ним следуют рипвинги. Центурион за ними распадается, когда из гор вырывается лучевик.

― Пролом, – сообщает Аякс.

Наша декада вливается в адскую пасть.

Мои чувства перегружены.

Вокруг нас вспыхивают боеприпасы, ослепляют вспышки, металл сталкивается и испаряется. Но мы опережаем звуки взрывов, которые видим только для того, чтобы пересечься с пульсирующими звуковыми волнами предыдущих взрывов. Я теряю Аякса в этом хаосе. Снаряды воздушного взрыва разгоняют дроны размером с кулак, начиненных ЭМИ или взрывчаткой. Я стреляю из левой наплечной пушки по их рою. Дюжина врезается в рипвинг. Двигатели глохнут, и он вылетает из адской пасти в дружественный артиллерийский снаряд.

А потом и я.

― Разлом, – командует Аякс. Центурия легиона распадается на сотни декад. Я стараюсь соответствовать их точности и едва не подрезаю Аяксу пятки, когда следую за ним. Калиндора и Серафина отстают от меня, когда мы пикируем на зазубренный хребет Гесперид. ― Очистите свои вершины[5] Оставьте воздух потрошителям. – Интерком щелкает, когда он переключает канал на нашу декаду. ― Первая декада, мы сами по себе. Направляйтесь на север по...

Голос Серафины прерывает его.

― Пик-Е. Разрушен.

Мои приборы регистрируют электрический всплеск от заряжающихся рельсовых пушек. Краем глаза я замечаю, как на горном хребте вспыхивает пурпурный свет.

Я запускаю левый наплечный двигатель и вылетаю из строя, когда клякса плотного металла проносится по пустому воздуху. Четыреста пуль следуют за первой через три секунды. Звездный панцирь исчезает в потоке обломков. Я не могу сказать, чей он. Затем ракеты Серафины врезаются в орудийную установку и расплываются по экрану, продолжая вести огонь.

Я активирую свой лазер наведения, но прежде, чем я успеваю осветить установку, ее освещает Калиндора. Происходит орбитальный удар. Луч белого света, который ослепил бы невооруженный глаз, рассекает горную вершину, как кусок сыра.

― Хорошее место для лунатика. Комплимент за освещение от «Аннигило», – говорит Аякс. ― Первая декада, за мной. Нам нужно расчистить горный хребет. – Он включает мой личный канал. ― Как война, братишка?

Я с трудом отвечаю:

― Быстро.

Он смеется:

― Убавь инерцию. Это поможет тебе прочувствовать маневры. Ты управляешь этим шедевром так, будто это космолет. Ты чуть не подрезал мне пятки. Дважды.

― Прошу прощения. Это сложнее, чем в симуляторах.

― Сложнее, чем в симуляторах. Ха! Мы еще сделаем из тебя нобиля. А теперь, брюхо вниз, патриций. Приветствуем прибывшую партию воздушных термитов.

[1] Ориг. Agent of necessity – агент, который формально не наделён полномочиями, но может предпринимать действия в интересах другого лица в условиях крайней необходимости.

[2] Ориг. Overwatch

[3] Ориг. particle cannons

[4] Ориг. particle beam

[5] Ориг. Clear your peaks.

Красный Предел

11. Дэрроу. Красный Предел

Моя армия гибнет. Мир превратился в сад для грибов. Они распускаются на изрезанном горизонте, вздымаясь на двести километров в высоту, затмевая горы. Ударная волна за ударной волной, рассеиваемые расстоянием, обрушиваются на Некроманта, пока мы мчимся на север, чтобы вернуть меня на базу Красного Предела и в сердце моих северных армий.

С опущенными щитами мы будем окружены. Мы должны подготовиться к отступлению в тот короткий промежуток времени, который пройдет между бомбардировкой и высадкой на берег. Если мы переживем бомбардировку.

Песок пустыни струится под шаттлом. Укрепленные шахтерские города исчезают во вспышках белого света. Огромные орудийные установки в пустыне с огневой мощью, достаточной, чтобы сбить факельный корабль с яростью устремляются в небо, превращаясь в стекло от столбов света, более жаркого, чем солнце.

Коллоуэй молчит и по-прежнему носит свой синаптический ореол. Овальное кресло пилота окутывает смуглого человека в голубом свете, делая аса истребительной авиации похожим на эльфийского мальчика вдвое моложе себя. Не привязанный к своему телу, он – это корабль, а корабль – это он.

― Давай, Полночь, – шепчу я.

― Всемогущий, дай мне пространство, – мечтательно отвечает корабль. ― На этой вечеринке Илион выглядит как парусная гонка на Термике. О, Боже. Прибывающие шлаки. Я подсчитываю... Не может быть. Приборы изношены. – Пауза. ― Неважно. Это шестьсот.

― Километров?

― Рипвингов.

Черт.

Вслед за первым атомным залпом спускается первый поток вражеских рипвингов. Пятьдесят эскадрилий устремляются вниз на фоне грибовидного облака, словно стая пираний. Ракеты вылетают из их брюха, обрушиваясь на орудийные батареи и танковые соединения. Три эскадрильи отделяются, чтобы вступить в бой с нами.

― Надеюсь, все насладились завтраком. Скоро вы увидите его снова.

Мои ботинки прилипают к палубе. У меня внутри всё сжимается, когда мы закручиваемся в бесконечном штопоре. Я беспомощен за спиной Коллоуэя, несмотря на мой кроваво-красный импульсный доспех и всё его вооружение. Только буря может остановить то, что обрушивается с неба, а она еще только зарождается.

Вы можете вести войну из Некроманта, пережить ЭМИ практически любой мощности, обогнать даже факельный корабль. Но в атмосфере это большое судно, и рипвинги быстро настигают нас.

Я вызываю Харнасса для поддержки лонг-малисом[1] и даю ему координаты. За помехами я едва слышу его утвердительный ответ. В районе Гесперид, в сотнях километров к юго-западу, под прикрытием нашей неповрежденной южной цепи щитов, пятидесятиметровые орудия будут поворачиваться на своих гироскопах. Коллоуэй поднимает большой палец вверх в знак того, что услышал меня.

Мое тело наклоняется вбок, когда он вводит нас в крутой набор высоты, прямо на вражеские эскадрильи. Когда ракеты вылетают из рипвингов, Коллоуэй разворачивается боком и бросает нас в носовое пикирование. Ракеты мигают позади нас, некоторые из них уходят в сторону и следуют за нашими дронами противодействия. Остальные с воплями несутся следом, не обращая на нас внимания. Пустынная равнина мчится нам навстречу. Тысяча метров. Пятьсот. Сто. На пятидесяти Коллоуэй включает стартовые двигатели, и корабль рикошетит параллельно земле, как брошенный камень. Моя голова дергается вперед, подбородок ударяется о металл нагрудника. Я вижу звезды и слышу, как сотрясается корабль, когда ракеты врезаются в землю. Тех, кто идет следом, сбивают задние рельсовые пушки Коллоуэя.

Из гаража не доносится ни одного возгласа.

Коллоуэй перенацеливается на огневое решение Харнасса. Харнасс посылает нам обратный отсчет. На счет три мы проскакиваем мимо зоны поражения. Вражеские эскадрильи с воплями проносятся позади, извергая огонь из рельсовых орудий. Наши щиты прогибаются и отключаются. Я бросаю свою массу перед Коллоуэем. Сотня пуль размером с кулак пробивает корабль. Одна попадает мне в плечо, а не в спинку его кресла, перегружая щит и пробивая броню, когда я поворачиваюсь и перенаправляю ее в потолок. Половина моего тела немеет. Автоматические иглы в костюме впрыскивают адреналин в мою кровь. Мой мир пульсирует.

― И... бум.

Сквозь сито дыр от пуль я вижу небо в задней части корабля как раз вовремя, чтобы увидеть, как снаряды лонг-малис уходят вниз и детонируют, выпуская облака более мелких боеприпасов. Рипвинг распадается.

Освободив хвост, Коллоуэй ускоряется по прямой. Мы вышли из Ладона. Небо на севере чернеет. Слабые следы молний скользят по небосводу. Перед нами расстилается зеленая трава равнин Кадуцея. Это бедлам.

В тени грибовидных облаков по земле, как обрывки каната, тянутся вереницы горящих танков и бронетранспортеров. Сотни тысяч людей бегут пешком. Гравибайки, несущие по четыре-пять человек, с трудом пробираются к базе Красного Предела.

― Щит всё еще поднят, – бормочет Коллоуэй из своего синхронизатора, когда в поле зрения появляется полевой штаб. Я едва ему верю. Гигаджоули кинетической энергии от лучевиков окрашивают купольный щит в кроваво-багровый цвет. Но, конечно же, Красный Предел не пал. Слава Долине, что он не был привязан к Ангелии. Десятки легионов вливаются под его защитное укрытие, образуя затор из танков и боевых машин, которые переполняют ее акры орудий, казарм и оборонительных сооружений.

Моя Вторая армия цела.

Над куполом щита разворачивается многотысячный бой. Рипвинги пробиваются сквозь пар кучево-дождевых облаков, которые распускаются на севере, со стороны моря. Еще больше боев вспыхивает в стратосфере, давая моим эскадрильям время для перехвата атомных снарядов. Как и прежде, вражда между воздушными воинами и пехотинцами исчезает. Синие становятся щитами самопожертвования, защищая своих братьев на земле. Они исчезают десятками, не обращая внимания на вражеские истребители, охотясь лишь за падающими ракетами. В каком-то смысле это прекрасно. Во всех остальных отношениях смотреть на это ужасно.

Я должен сделать так, чтобы их жертва имела значение. Трудно понять, как это сделать. Столбы белых лучевиков спускаются с орбиты, пронзая облака, испаряя людей и металл, пробивая каньоны в земле. Мы в меньшинстве. Нет обычного ответа на орбитальные орудия Аталантии. Но если Красный Предел сможет продержаться...

К югу от Красного Предела, в горах, возвышающихся над северными равнинами, несколько наземно-орбитальных батарей продолжают вести огонь вверх. Коллоуэй ведет нас через горную долину, нацеливаясь на один из нескольких десятков скайхуков, которые я разбросал по Гелиосу. Из пяти, находящихся на пути нашего полета, это единственный, который остается в воздухе, пристыкованный под наклонной расщелиной горы, в которой также находится гараж дракенджагеров. Тысячи буровых установок звездных панцирей ждут своих пилотов на взлетно-посадочной полосе скайхука.

― Скайхук-11, «Некромант» на подходе. Тринадцать эльфов, пять великанов, десять гномов и один Жнец нуждаются в тяжелом железе. Подготовьте экипажи к экстренному снаряжению.

― Принято. Второй отсек свободен. Экипаж на готове.

Мы совершаем экстренную посадку на плавучую платформу снабжения. Экипажи роятся на ее поверхности, перебрасывая боеприпасы между горным складом снабжения и скайхуком. Они грузят в звездные панцири стаи воздушной пехоты и отправляют их в бой. Пурпурные и серебряные знамена Аркосианских Рыцарей развеваются в воздухе, когда они приземляются в гравиботах на дальней стороне. Среди них мало настоящих аркосианцев, но все они происходят из домов-клиентов, преданных вдовам сыновей Лорна. Мне понадобятся мои лучшие люди.

Пока Коллоуэй оценивает урон, нанесенный Некроманту, я отправляюсь с Упырями. Питбосс направляет нас к шеренге бронированных звездных панцирей, лежащих на спине прямо под вертикальной дверью гаража. Внутри гаража бронированные проходчики Пятнадцатого легиона будут синхронизированы со своими дракенджагерами. Эти сорокаметровые машины созданы для того, чтобы доминировать на полях сражений. По форме они напоминают коробчатых людей с шипованными рюкзаками, но у них нет ни головы, ни шеи, только сгорбленная кабина пилота, расположенная низко между плечами. У них шесть суставчатых рук, несколько пушек на локтях и огромные ионные тесаки.

Я проверяю, что главный штормовой переключатель всё еще находится во втором правом набедренном кармане моего импульсного доспеха, и ложусь в один из звездных панцирей – механизированный костюм высотой четыре метра, способный летать и предназначенный для превращения людей в мобильные танки. В сравнении с дракенджагером они делают обычную пехоту практически устаревшей, но они дороги, громоздки и бешено потребляют топливо.

Команда из двенадцати Оранжевых и Алых работает вокруг меня, подключая к моему импульсному доспеху каналы передачи данных со звездного панциря, присоединяя двойной магазин, калибруя механизм, заправляя термоядерный меч и устанавливая дополнительную батарею. Десять секунд – всё, что им нужно. Они заканчивают и переходят к следующему. Гидравлический подъемник ударяется в заднюю стенку звездного панциря. Я вскакиваю на ноги в окружении почти тридцати бронированных Упырей. Двое Алых держатся за переднюю часть четырехметрового звездного панциря, закрепляя надо мной козырек. Через их рабочие руки я вижу, как вражеские самолеты совершают скоординированный массовый маневр в сторону от Красного Предела. Мы называем это ядерным цветком.

― Атомная защита! – кричу я и судорожно ищу глазами Ронну. Я вижу, как она тащит раненого Упыря в медблок скайхука, слишком далеко, чтобы успеть вернуться на Некромант или попасть под закрывающиеся противопожарные двери склада снабжения.

Раздается вой сирены. Сотни горняков пытаются найти укрытие или убираются со скайхука в безопасное место под воротами горного гаража. Ронна туда не доберется.

― Александр!

Уже в движении, размахивая длинными руками своего звездного панциря, он спешит подхватить ее и прыгнуть обратно к нам. Коллоуэй уносится на Некроманте, чтобы спрятаться за горой.

Один из Алых на мне запечатывает козырек, поймав руку другого в запечатывающие зубцы. Алый дергает рукой, не в силах спуститься. Его рука болтается внутри козырька, недалеко от моего лица. Кровь струйками стекает по его предплечью. Его товарищ бросает его. Ему не больше двадцати лет. На его шеи висит железная подвеска в виде гемантуса. Его глаза наполнены диким страхом, когда встречаются с моими. Он захлопнул навес. Я не могу его открыть. Я пытаюсь прикрыть его руками. Александр обвивает свой звездный панцирь вокруг Ронны, как кокон. Огромные противопожарные двери закрываются за нами. Горняки колотят по дверям снаружи. Бедолаги.

― Приготовиться! – кричу я. Феликс и Черный следопыт опускаются на колени в своих звездных панцирях вместе со мной, образуя клин со мной в острие, укрывая Александра и Ронну. Формируются десятки других клиньев. Горняки спешат укрыться за ними. Алый за моим козырьком кричит. Даже если я освобожу его, ему уже не помочь. Он не в импульсной броне, как Ронна.

Моя усиленная оптика видит теперь через его плечо. Одинокое кинжалообразное пятнышко, падающее в сторону базы Красного Предела. Два пилота рипвингов преследуют его, поливая огнем. Они перегружают его щит, пробивают корпус. А затем орбитальная артиллерия уничтожает их. Бомба падает без боя.

Я подключаюсь к Центральному Командованию Красного Предела.

Военная комната заполняет мой обзор. Три дюжины марсианских офицеров, представляющих восемь Цветов, стоят, как призраки, в бледном свете карты боевых действий, наблюдая за падением атома.

― Омега-атомный удар произойдет через тридцать секунд, – тихо говорю я. Алый за пределами моей кабины тоже слушает, его лицо прижато к стеклу всего в двух ладонях от моего. ― Ваша битва позади. Вспомните сейчас о своих любимых. Свою жену, своего мужа, своего отца, свою мать, свою дочь, своего сына. – Я встречаюсь с его глазами. Они так похожи на глаза моей матери. ― Вспомните море, горные леса, Эгею на рассвете, Олимпию в сумерках, Аттику весной, Фессалонику во время сбора урожая. – Пока я говорю, они закрывают глаза и откручивают канистры с марсианским грунтом, чтобы сжать их в руках. Золотой и Алый, Синий и Оранжевый, Серый и Черный. Мое сердце разрывается пополам. ― Помните о доме. Помните о Марсе. Вы отправитесь туда, чтобы отдохнуть под ее сенью...

Они исчезают в потоке помех.

Неподвижность, как будто небо вдыхает звук и время. Я закрываю глаза и прижимаю к себе Алого так крепко, как только осмеливаюсь.

Первозданный свет. Интенсивный, крошечный, как зрачок бога, за которым следует вторая расширяющаяся вспышка, такая яркая и огромная, что она делает мои веки прозрачными и обнажает каждую кость, сустав и кровеносный сосуд Алого шахтера, застрявшего за моим козырьком. Я вижу просвеченные рентгеном кости дюжины других людей сквозь их плоть. Из скрученного инженера вырисовывается силуэт, прозрачный, как изображение зародыша, спящего в утробе матери.

Вспышка сжимается, открывая мятежный огненный шар в эпицентре взрыва. Воздух, трава, камень, металл и люди испаряются, поскольку их материя нагревается до температуры, сравнимой с температурой сердца солнца.

Стена тепловой энергии выплескивается наружу. Призрак огня проходит сквозь меня. Глаза Алого, похожие на глаза моей матери, начинают пузыриться, а затем тают вместе с остальными. Вслед за жаром к нам со скоростью звука мчится колоссальная волна давления. Скайхук ударяется о склон горы. Кости Алого разлетаются по ветру. Его отрубленная рука падает внутрь навеса. Мои ботинки искрят на плоской поверхности, когда ударная волна толкает меня назад. Я пошатываюсь, поддерживаемый Упырями. Горняки, укрывшиеся за мехами перед нами, похожи на осенние листья, когда их разорванные тела сбрасывают с парящей платформы вниз, в горы. Других сбивает с ног и швыряет о звездные панцири, превращая в кашу. Одежда срывается. Синие и Оранжевые, у которых слабые кости, разлетаются на куски, превращаясь в жидкие мешки, удерживаемые пузырящейся плотью.

Затем обломки.

Угольные птицы падают с неба и разбиваются о бетон. Сверху сыплется град обломков. Мимо проносится сплющенный танк, отброшенный на десятки километров от равнины, чтобы врезаться в фасад горы над нашей базой. Горный хребет наполняется грохотом: сотни лавин скатываются с отвесных гранитных утесов. Клянусь, я даже вижу, как рябит планета. Я смотрю вверх, и выше, и выше, сквозь полог моего звездного панциря; огненный шар устремляется ввысь, вихрь обломков и дыма клубится вокруг расплавленного огненного сердца, где когда-то находилась моя Вторая армия.

Миллион людей, танков и оружия превратились в прах.

Бездонная пропасть отчаяния взывает ко мне. Голос, который нашел меня в тюремной гробнице Шакала. Жнец, Жнец, Жнец. Посмотри, что ты наделал. Посмотри, кем ты являешься. В твоей тени ничто не способно выжить.

Где-то наверху Аталантия будет улыбаться.

Мех Александра шагает в мою сторону. Я отчаянно ищу Ронну. Она, шатаясь, поднимается на ноги, ее импульсная броня поджарена, но она жива. Облегчение захлестывает меня.

― Ваш приказ, сэр? – спрашивает Александр.

Гриб отражается в его козырьке.

Приказ? Какие приказы можно отдавать в этом безумии? Наши дальние коммуникаторы не работают. Я не могу скорректировать свой план. Тракса без поддержки. Вот-вот будет отрезана. Я бы молился, если бы знал, что боги меня слышат. Пусть Первая армия уцелеет после взрыва. Пусть Утренняя звезда успеет прибыть вовремя, чтобы они смогли укрыться под ее щитами. Пусть во всем этом прахе будет жизнь. Ни один бог не слышит. Есть только люди. И то, что делает один, другой может отменить. Это моя единственная религия. Рука и рычаг.

― Полночь, ты там?

― Едва-едва. ЭМИ чуть не поджарила меня. Корабль разваливается на куски. – Даже на близком расстоянии я едва слышу его.

― Буря надвигается не на шутку. Ты сможешь долететь до Кайдона?

― Если придется самому махать крыльями.

― Когда доберешься туда, скажи Траксе, чтобы остановилась и направлялась к Тихе. Со стороны Второй армии не будет подкрепления. Первая армия прибудет, чтобы помочь ей отступить к Тихе.

― Куда ты направляешься?

― Убедиться, что Тихе всё еще будет нашей, когда ты доберешься туда.

На мгновение он замолчал.

― Счастливого пути, сэр. Полночь отправляется.

Его двигатели взревели, и он рванул прочь. На платформе остались только мои звездные панцири. Я отдаю им приказ покинуть задыхающийся скайхук и собраться у открывающихся противопожарных дверей гаража.

― Ронна. – Она поворачивается ко мне лицом. ― Проходчики внутри. Узнай, есть ли у них запасное снаряжени. Мне нужен цельнометаллический бог.

― Да, сэр.

Пять минут спустя я парю над звездными панцирями и огромными дракенджагерами за ними. Они тянутся в гору, шеренга за шеренгой. Легион Проходчиков, Пятнадцатый бронетанковый. Все марсиане, мой первый и лучший легион Драконьих егерей. Я сражался с ними во время осады Олимпии, чтобы прогнать Минотавра из бывшего дома Кассия, а затем в Эгее против Атласа и Повелителя Праха.

― Легион Проходчиков! Вражеское железо на подходе. Наши коммуникаторы отключены. Скоро буря возьмет свое. Первая армия ударит по ним у Детей, а затем отступит к Тихе. Вскоре город будет осажден как минимум одной полноценной армейской группой.

― Легат Телеманус считает, что Вторая армия сейчас направляется к Тихе, чтобы снять осаду и расчистить ей путь к отступлению. Из Второй армии остались только мы. Если Тихе падет, наши братья погибнут. Падет ли Тихе? – В ответ пять тысяч пар сапог дракенджагеров с сейсмическим бумом ударяют по полу пещеры. ― Аталантия считает Вторую армию прахом. Мы – прах? – Бум. Бум. ― Мы боимся? – Бум. Бум. Бум. ― Кто мы!?

― ПРОХОДЧИКИ!

― Сформировать колонны!

Воздух искривляется от теплового искажения пяти тысяч дракен-двигателей. Я вижу, как позади Ронна проскальзывает в черную машину. Ее руки двигаются, когда болты, закрепляющие ее тело, синхронизируются с дракенджагером. Мои Упыри поднимаются вокруг меня. Аркосианские Рыцари выстраиваются в колонны в своих звездных панцирях. В авангарде я поворачиваюсь лицом к темнеющему миру.

Вражеское железо стекает на западный и восточный горизонты. Это не более чем мошки в тени атомных бомб. На равнинах Кадуцея вырастают обелиски из радиоактивного дыма и обломков. Высоко над их стеблями выпуклые головы грибовидных облаков исчезают в сгущающейся грозовой пелене. Надвигаются черные тучи. Молнии разрывают небо. Аталантия раздробила нам челюсть своим первым ударом. Теперь наша очередь. Я поднимаю свое изогнутое лезвие[2].

― За Республику! За Марс!

― Прямо в ад!

[1] Ориг. LongMalice

[2] Ориг. slingBlade – дословно «клинок-праща», «лезвие для пращи». В издательском переводе в основном упоминалось как «тесак», «серповидный клинок», «изогнутое лезвие» и т.п. В некоторых случаях просто как лезвие-хлыст наряду с razor.

Белые големы

12. Лисандр. Белые големы

Двенадцать колышущихся рек теней движутся по пустыне из белого мела. Тени отбрасывают шесть тысяч звездных панцирей, летящих в двенадцати железных колоннах.

Прошло два часа с момента прорыва, а я не чувствую себя в здравом уме.

Моя жизнь превратилась в череду фрагментарных моментов крайнего страха и нереального насилия. Она определяется новыми ощущениями. Хруст льда под когтистой титановой лапой. Скольжение по снегу. Скрежет камня. Свист воздуха. Терпкий хлорный запах озона от моего рельсотрона. Постоянное напряжение от того, что спокойный горный хребет может внезапно ожить от зенитного огня.

Я больше не доверяю покою.

Покой – это враг, который тщательно прицеливается.

После зачистки зарослей шиповника от горных орудийных установок, наш легион соединился с нашими партнерами по старту, урожденными землянами – XX Молниеносным легионом, легионом Громовержца, чтобы увеличить нашу численность и двинуться на север, обеспечивая безопасную высадку для первой волны в сто пятьдесят тысяч, а затем для двух миллионов, которые последуют во второй и третьей волнах, чтобы взять Гелиополис.

От руин Республиканских разведывательных кораблей и орудийных батарей, уничтоженных Молниеносными, поднимается черный дым. Я с облегчением покидаю горы. Среди ледяных вершин Аякс бросался навстречу любой угрозе, как одержимый герой Гомера. Я едва поспевал за ним, но мой клинок хорошо прокачан охотой в бункере. Калиндора тенью следовала за мной, бормоча что-то о молодых щенках, жаждущих славы. Серафина тоже жаждет славы, но не настолько, чтобы пренебрегать дисциплиной.

Она лучше как солдат, чем спутница в путешествии. Дважды она прикрывала мой фланг. Один раз в развалинах горного бункера, когда из-под обломков выскочил Черный с топором. Один раз в воздухе, когда я не заметил зенитную батарею.

К полудню на изрытом взрывами ландшафте появляются первые признаки цивилизации. Отель для богачей рядом с озером на высокой мезе. Водные фермы, рудоперерабатывающие заводы и шахтерский городок, на крышах которого нарисованы золотые пирамиды для защиты от бомбардировок. С крыши дома по нам слабо стреляют из стрелкового оружия.

― Леопард-11 ведет огонь по снайперу, – объявляю я нараспев. У меня осталось три ракеты. ― Тепловые показатели указывают на множество гражданских лиц в соседних подвалах. Алого и Бурого рода. Переключаюсь на оружие. – Калиндора заслоняет меня, когда я пригибаюсь, чтобы сделать точный выстрел по двум мужчинам на крыше.

Столб ослепительного света рассекает горизонт.

Я срываюсь с места, чтобы не попасть под пульсирующую ударную волну.

Когда орбитальный удар рассеивается, город превращается в расплавленный кратер.

― Слишком медленно, – растягивает слова Аякс, когда я отступаю. ― Тебе придется быть проворнее кошки, чтобы украсть мою добычу.

― Это были гражданские...

― Сторонники. Не волнуйся, ты получишь половину оценки. Я ведь использовал твое решение по наведению на цель, не так ли?

― Засчитывается только одна, – добавляет Сенека. ― Коллективный разум.

Смех.

Калиндора вызывает мою личную частоту, но я отклоняю запрос.

Вскоре мы оказываемся на краю неба, всё еще защищенного южной цепью щита Восстания. Так глубоко в Ладоне нет никаких признаков врага. Гелиополис всё еще в сотне километров к югу.

Когда мы опускаемся на мелководное плато к западу от города-водохранилища, меня охватывает презрение. Я открываю крышку звездного панциря, отчаянно желая подышать свежим воздухом. Но жара пустыни бьет как наковальня. Боль наполняет мои легкие. Я уже чувствую, как солнце обжигает мою бледную кожу. Я втягиваю воду из карманов скафандра и отхожу подальше от суматохи десантных легионов. Аякс зовет меня, но я игнорирую его.

Я мысленно подсчитываю тепловые сигнатуры. Триста одиннадцать. Некоторые из них были слишком малы, чтобы быть кем-то еще, кроме детей.

Я знал, что война не будет чистой. Но он использовал мои данные для наведения на детей.

Чувство уверенности и цели, которое привело меня сюда, исчезает. Я чувствую себя мальчишкой из толпы, который решил, что сможет укротить львов, войдя с ними в клетку.

Серафине хорошо в клетке. Она проходит мимо с возбужденным блеском в глазах. Аякс может похвастаться самым большим количеством убийств, но она не отстает. Все они будут зафиксированы голографическими камерами на шлемах и подсчитаны администраторами на Аннигило.

― Война соответствует твоим ожиданиям? – спрашиваю я.

― Вполне, – говорит она между глотками воды. ― Прекрасно.

Когда она уходит, я смотрю на незнакомый пейзаж. Между Эгльскими горами и Гесперидами – плоская поверхность пустыни, нарушаемая лишь дюнами из белого мела, грибовидными известняковыми нагромождениями и бледно-белыми кактусами размером с дом. Горы делят горизонт пополам. Над ними зловеще склонилось солнце. Белые големы пробираются сквозь этот мрак, словно механизированные надсмотрщики из ада Данте. Бледные, как пустынный мел, Золотые вонзают маяки в твердую глину плайи[1]. В других местах разведчики в легких доспехах и оптических шлемах выпускают на волю дроны, словно домашних соколов. Здесь каждый – охотник.

Сенека, телохранитель Аякса, подмигивает мне, когда его дроны взлетают на север.

Справа от меня раздается треск – это звездный панцирь Калиндоры приземляется в облаке пыли.

― Не теряй бдительность, Лисандр. Эта грязь убьет твой панцирь точно так же, как рельсовая пушка. – Она сгибает колени и опирается локтями, чтобы подогнуть скафандр, когда тот принимает сидячее положение. Я присоединяюсь к ней, и мы выползаем из своих звездных панцирей, чтобы почистить их снаружи. Я бросаю взгляд на Аякса, беседующего с легатом Молниеносных. Я знаю, что мне следует подавить нарастающее отвращение, стать его тенью, учиться у него и приносить пользу, но что-то в нем заставляет меня чувствовать себя нежеланным гостем.

У меня закрадывается подозрение, что орбитальный удар был скорее посланием для меня, чем необходимой военной акцией. Неужели он мог так легкомысленно пренебречь жизнями?

― Каков твой основной статус? – спрашивает Калиндора.

― Шестьдесят шесть процентов.

― Значит, он всё еще слушает. – Она с отвращением кивает на Железных леопардов. ― Большинство из этих щенков ходят с температурой ниже пятидесяти, потому что не сдержали свой пыл. Они будут зависеть от подпитки.

― Это было военное преступление, – говорю я. ― Это был всего лишь огонь из стрелкового оружия.

― Это преступление, только если есть суд. Ешь. – Калиндора бросает мне протеиновый батончик. ― Ты хорошо двигаешься, – говорит она. В любое другое время я бы радовался ее комплиментам, как в детстве. ― Превосходные инстинкты. Но ты неуклюж на взлете, и тебе нужно расширить поле зрения. Ты ведешь себя так, будто хочешь воспользоваться лезвием вместо пистолета. Это не бой в коридоре астероида или что-то в этом роде, на что тебя натаскивал Беллона. Но ты отлично справился с воздушной пехотой. Я видела, как ты уложил четверых. Похоже, это не первые твои убийства.

― Нет.

Она видит, что я смотрю на землю. В ее голосе слышится гнев.

― А чего ты ожидал?

― Я не знаю.

― Зачем ты вернулся? – спрашивает она.

Когда я не отвечаю, она отворачивается и залезает в своего меха.

― Твои сенсоры засекли несколько человек. – Она поднимается на ноги, пока я забираюсь в кабину. ― Твои сенсоры сказали тебе, что у них нет оружия? Нет. Сказали ли они тебе, что это не диверсанты или снайперы? Нет. Или даже Упыри? Нет. Так как же может существовать милосердие, когда любой может пронести атомную ракету, а ты об этом не знаешь? Вот в чем проблема этой войны. Жестокость необходима. Но жестокость – это тепловой взрыв.

Первая волна транспортов спускается с неба к тому времени, как я закрываюсь в своем звездном панцире. Те корабли, что оснащены двигателями, поднимают в воздух тучи обломков. Те, что с гравитационными двигателями, образуют плавающие плащи из мела. Гравибайки с ревом вырываются из загонов. Серые легионеры в пустынных доспехах и шлемах с визорами вываливаются из транспортеров. Десятки гуманоидных титанов, ховер-танков и спайдер-танков отсоединяются от своих транспортов и приземляются на грязь со звуком, похожим на удары молотка по дереву.

Затем появляются инженеры.

Высадив сто пятьдесят тысяч мужчин и женщин, инженеры быстро начинают охранять и укреплять место высадки основной волны.

Я смотрю мимо высаживающихся войск на север.

Раздаются крики. Портативные рельсовые пушки поворачиваются на своих гироскопах.

― Прибывают сигнатуры! – кричит Серафина с периметра. Она врывается обратно.

― Дружественные! – подтверждает кто-то.

Рой звездных панцирей опускается перпендикулярно основной площадке. Они приземляются в пирамиде перед Калиндорой – почти тысяча в доспехах дюжины разрозненных домов. Среди них нет ни одного Золотого.

Только лучшим и самым преданным из Серых дана лицензия на звездные панцири.

Их предводитель выходит вперед. Его смотровое стекло звездного панциря и шлем импульсной брони под ним задвигаются, и лицо молодого стрелка, превратившегося в старого центуриона, смотрит на меня так, словно он увидел человека, вернувшегося из Пустоты. Тысяча преторианцев в меха-костюмах падают на колени.

― Сублегат Рон ти Флавиний и Первая когорта Преторианской гвардии явились на службу, мой господин. – На его щеках больше черно-золотых слезинок, чем когда он служил моим инструктором по стрельбе в Цитадели. Я думал, что больше уже некуда.

Золотые рыцари, окружающие нас, смотрят то на самого знаменитого из ныне живущих Серых, то на тысячу бывших преторианцев, то на эльфика без шрама в одолженных доспехах с Рыцарем Любви под руку.

Они не нуждаются в дополнительных объяснениях.

― Рон ти Флавиний? – говорю я. ― Аид еще не забрал тебя?

― И потерять своего лучшего вербовщика? Подумать только, мой господин. – У него чисто лунный[2] акцент. Последний в длинном ряду преторианцев, он с рождения был под покровительством моей семьи и преуспел в лудусе[3], пока не проявил себя на полях сражений в дюжине сфер под командованием Айи и Лорна. Он поднялся так высоко, что стал вторым офицером XIII легиона Драконов под командованием Айи. Нет более знаменитого преторианца, кроме, пожалуй, его дублеров-предателей – Накамура.

В день смерти моей бабушки он находился на орбите, готовясь к встрече с Виргинией.

В тот день он мог подумать, что Линия закончилась.

Я жестом поднимаю его на ноги и приказываю встать.

― Я не могу, мой господин. От имени Первой когорты Тринадцатого и разрозненной Гвардии я приношу вам свои глубочайшие извинения за то, что мы отказались от поисков и посчитали вас мертвым. Мы присягали до тех пор, пока не погаснет Кровь. Если нас ждет наказание, мой долг – понести его за своих людей, вместо полного уничтожения, и для меня честь, что мой последний приказ исходит от наследника Силениуса.

Командир драгунов достает преторианский кинжал и приставляет его к татуировке дракона, опоясывающей его шею.

― Вина лежит не на вас, а на вашем покровителе. Это я заблудился. А теперь встань на ноги, преторианец.

Он встает. Ему за сорок, и он уже не тот высокомерный мужчина, которого я помню выигрывающим «Пирамиду легиона» на летних военных играх. Война состарила его не по годам, но в бледных глазах снайпера по-прежнему сохранился мальчишеский блеск.

― Экстер? Фауста? – спрашиваю я, ища его за спиной.

― Мертвы. Экстер от рук Гоблина на Луне. Фауста – от орбитального удара на Марсе. – Жаль. Они всегда были добры ко мне, особенно Фауста. ― Крюгер всё еще отстреливает крылышки мухам. Он мой декурион.

― Как ты узнал, что я вернулся? – спрашиваю я. Он смотрит на Калиндору. Я удивленно поворачиваюсь к ней.

― Аталантия заботится об Аталантии, – говорит она. ― Но среди нас много тех, кто не хотел бы, чтобы наследник погиб в час своего возвращения. Эти люди присягнули тебе. Как и я, мой господин. Старые клятвы перевешивают новые.

― Должен ли я понимать это так, что Аталантия желает мне зла?

― Конечно, нет, – отвечает она. ― Она плакала, когда получила твое сообщение, но ты – Луна, и со шрамом или без, ты не имеешь права мешать этим людям выполнять свои клятвы.

Это не то, что я имел в виду, когда намеревался доказать свою преданность Аталантии. Это катастрофа. Преторианцы – не просто люди, присягнувшие моему дому. Они – такой же символ суверенитета, как и сам Трон Зари. Я ищу Аякса, но не могу найти его в стане своих десантных легионов. К нам забрела Серафина. Она узнала Рона и сделала шаг навстречу.

― Прошу прощения за то, что не смог привести больше людей, и за снаряжение, – говорит он, хмурясь на синие и серебряные доспехи, которые на нем надеты. ― Мы считали вас мертвым. Самые бессовестные стали наемниками. Некоторые нашли работу в других домах. Большинство ушли к Аталантии. Эти были с Юлией ау Беллоной. Ее дом уже не тот, что прежде, но она не тратит людей так быстро, как остальные. Она расторгла наш контракт в знак верности тебе.

Я чувствую укол вины. Моя собственная семья смотрит на меня с подозрением, а мать Кассия протягивает мне оливковую ветвь. Больше. Подтверждение моих притязаний. Я достаточно хорошо знаю эту женщину, чтобы понять, что она играет в свою собственную игру, но теперь она начинает прерывать мою.

― Значит, леди Беллона знает, что я вернулся, – говорю я Рону.

― Мало что ускользает от Юлии ау Беллоны. – Он улыбается. ― Это было сообщение дальнего радиуса действия. Но она говорит, что скоро присоединится к вам. Из других домов прибудет еще больше гвардейцев, как только они узнают о вашем возвращении. – Он прочищает горло, внезапно становясь очень серьезным. ― Всё будет так, как было, мой правитель.

Я смотрю мимо него и вижу Аякса, наблюдающего за нами.

В его глазах столько гнева, что можно подумать, будто я только что распорядился, чтобы Трон Зари доставили прямо в пустыню.

― Вот тебе и слово, данное моему брату, – говорит Серафина. Ее глаза, выкрашенные в цвет пустыни, нечитаемые, но в ее взгляде сквозит полное презрение.

― Понизь голос, мужик. Я не правитель, – говорю я Рону. ― И не собираюсь им быть. Выкинь это из головы, если не желаешь моей смерти. – Я поворачиваюсь к Калиндоре. ― Как ты смеешь предполагать...

― И что, ребенок поругает меня, как ребенка? – спрашивает она. ― Как странно устроен этот мир.

― Не издевайся надо мной. Ты знаешь, как это выглядит.

― Да, – говорит она. ― Да, знаю.

Будь всё проклято. Я топаю прочь от нее и преторианца, надеясь перекинуться парой слов с Аяксом, но он сгрудился в плотный комок своих офицеров. Они сидят по краям своих кабин. Сенека достал из набедренной сумки металлическую флягу. Другой Золотой подает небольшие оловянные кружки, которые Аякс наполняет.

― За жизнь и высадку, – говорит он, и они опрокидывают виски. ― Остальное допьем в Гелиополисе. Прости, младший брат. Потерял тебя в море преторианцев. Тебе следует надеть корону, чтобы мы могли тебя найти. – Виски мне не наливают. Женщина слишком охотно отдает мне свой стакан. На мне костюм, поэтому я не могу его взять.

Первый претендент делает свою ставку, но неудачно.

Аякс замечает.

― Можно тебя на минутку, Аякс?

Он игнорирует меня и обращается к своим людям.

― Разведка и сенсоры не солгали. Мы в пятистах километрах от их ближайших сил. Мы ведем медленное танго с Гелиополисом. Они и подумать не могли, что мы сможем незаметно запустить руку им под юбку.

Гамбит Аталантии смел. В то время как основная часть армии сосредоточена на битве с Республикой на севере, она смотрит за пределы сражения. Столица, Тихе, – эмоциональная победа Вотумов. Но Гелиополис – это приз: контролируя его, вы контролируете юг и тысячи железных рудников. Войска Гриммусов займут Город Солнца и останутся там на многие поколения. Бедные Вотумы даже не представляют, чем они платят за то, чтобы она вернула им их планету.

Это постыдно. И никому из них нет до этого дела. Будучи клиентами Дома Гриммусов, Аталантия как их покровительница, обязана их защищать и спонсировать. Она обязательно щедро вознаградит их преданность и службу оружием.

― Это будет штурм, – говорит Аякс. ― Как только сухопутное железо и пехота высадятся, мы двинемся на запад всей силой. Сенека, возьми центурию[4]. Преследуйте их ведетов[5] и дроны. Если они вздохнут или подадут сигнал, они умрут. Я хочу, чтобы они ослепли, пока мы...

Аякса прерывают, когда по каналу связи для старших офицеров поступает сигнал. Золотые в унисон скользят обратно в свои звездные панцири и застегиваются, когда раздается треск сообщения.

― Всем офицерам... это Командование Гнева. Ситуация развивается. Приготовиться... к изменениям.

― ЭТО... ФАНТА АРХИМУН УМБЕРТО... ПЯТЬ ГИПЕРКАНОВ... СФОРМИРОВАЛИСЬ НАД... СИКОРАКСОМ... ЦЕНТРЫ АНОМАЛЬНОГО ДАВЛЕНИЯ... ВОСЕМЬДЕСЯТ КИЛО... ПАСКАЛЕЙ. САМАЯ БОЛЬШАЯ... ВЕТРОВОЙ СКОРОСТЬЮ ВОСЕМЬСОТ КИЛОМЕТРОВ НА... ДВИЖЕТСЯ НА ЮГ… – Сигнал прерывается и восстанавливается. ― ДОСТИГНЕТ БЕРЕГОВ... ПОБЕРЕЖЬЯ ГЕЛИОНА ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ... ОЖИДАЕТСЯ ОБЛАЧНОСТЬ ДО ТРИДЦАТИ КИЛОМЕТРОВ. СИЛЬНОЕ... ПАДЕНИЕ, ТУРБУЛЕНТНОСТЬ, ЭЛЕКТРИЧЕСКИЕ... ПОМЕХИ И ШТОРМОВЫЕ НАГОНЫ... ВТОРИЧНЫЙ ШТОРМ ФОРМИРУЕТСЯ НАД... ПУСТОШЬЮ ЛАДОНА...

Они обмениваются растерянными взглядами.

― Гиперкан[6]? – Сенека хмурится в своей открытой кабине.

― Они возможны только на Окраине, – говорит Серафина, подходя сзади вместе с Калиндорой.

Но только я знаю, что они очень даже возможны. Бабушка, ты повсюду оставила мины.

― Возможно, нам стоит повременить с высадкой, – нейтрально предлагаю я. Офицеры смотрят на меня так, словно я плюнул им в глаза.

― Отложить высадку? – недоверчиво переспрашивает Аякс. ― И позволить погоде украсть нашу славу? Думаю, время, проведенное среди лунатиков, сделало тебя суеверным, патриций.

― Если над Сикораксом пять гиперканов...

― Это в тысяче километров отсюда.

― Шторм в восемьдесят килопаскалей способен накрыть весь Гелиос, не говоря уже о пяти из них. – Я произвожу расчеты. ― Ветер со скоростью восемьсот километров в час снесет рипвинг. Электричество выведет из строя любое орбитальное реле[7]. Иммуны упоминали о вторичном шторме. Если в пустыне есть аномалии давления, мы должны приостановить высадку...

― Лисандр, хватит, – говорит Аякс.

Он впервые называет меня по имени в их присутствии, хотя все они уже знают, кто я такой. Я отступаю. Выхода нет. Никакого способа избежать отчуждения, кроме как прикинуться дурачком, но тогда люди умрут.

Аякс продолжает.

― Спасибо. Сенека, я сказал тебе взять своих людей...

― Аякс, – перебивает Сенека. ― Северные дроны уничтожены.

Аякс оскаливает зубы.

― Что значит уничтожены? Они сообщили о контакте с врагом?

― Они не отвечают на команды, и их сигналы не работают. Они зафиксировали какую-то аномалию давления.

― Аномалию давления? – Аякс смотрит на меня так, будто это я сделал. ― Вызови разведчиков.

― Они тоже не отвечают. Что-то мешает их связи.

― Тихо, – говорит Серафина. Она поднимает руку, чтобы потрогать ветер. ― Разве вы не чувствуете?

― Что? – говорит Калиндора.

― Шторм.

Камень ударяется о звездный панцирь Аякса. Он, нахмурившись, смотрит вниз. Камни отскакивают от моих сапог. Затем по всему берегу раздаются крики людей, указывающих на что-то на северо-западе. Глаза Аякса поднимаются, чтобы взглянуть поверх полукруга офицеров, а затем расширяются.

― О, Юпитер...

Там, среди мела, на пустынных равнинах между горными хребтами, бушует буря, подобную которой я видел только в голограммах о терраформировании. По пустыне несется стена песка. Мои ноги прирастают к земле, когда по авангарду и первой волне проносится судорожный вздох ужаса.

Серафина поворачивается к Аяксу.

― В укрытие.

― Поднять шлемы! Приготовиться к стихии! – кричит Аякс. ― Сажайте корабли! Я хочу, чтобы эти танки были на земле!

Армия разрывается в бешеных конвульсиях.

Я вижу пропавших разведчиков и кричу преторианцам, чтобы они укрылись. Разведчики мчатся вперед, выжигая из ботинок всё, что можно. Маленькие точки, преследуемые огромной бурой волной. Одна из них исчезает во тьме. Аякс выкрикивает команды пилотам транспорта, но они нарушают протокол посадки. Некоторые пытаются приземлиться, опережая бурю, но попадают в затор. Другие взлетают, но ветер сбивает их с курса, и они сталкиваются в небе с ревом песчаной стены.

Это конец света.

Песок обрушивается на нас, как метла. Я наблюдаю, как три инженера, устанавливающие систему связи, бегут к своему кораблю. Песок, несущийся со скоростью сотен километров в час, кромсает их форму и тела до костей с тщательностью, напоминающей хронологию разложения. Калиндора со мной. Мы выпрямляемся, и на нас обрушивается стена. Меня отбрасывает в сторону, я кручусь на земле, не в силах встать или сориентироваться. Наконец, столкнувшись с дверным люком, мне удается заползти за тяжелый танк. Укрывшись от ветра, я наблюдаю, как стена врезается в поток транспортов.

Уничтожение.

Сотни космических кораблей с усиленными корпусами, современными ионными двигателями и боевыми шрамами десятков сражений встречаются с силой меркурианской пустыни. Она разрывает их на части с беззаботностью гигантского ребенка. Она швыряет эскадрилью рипвингов в склон горы. Стометровый танковоз закручивается в смертельную спираль и врезается в землю, где раздавливает половину легиона Серых, укрывшихся внутри наземного транспорта. И в один момент миссия, на планирование которой ушел месяц, а на подготовку – полгода, которую должны были выполнить мужчины и женщины, посвятившие себя войне, рушится без всяких объяснений, кроме того, что Жнец делит с нами планету и что моя семья – род параноидальных тиранов.

Темная фигура выныривает из бури, чтобы присоединиться ко мне за танком.

Это звездный панцирь Аякса.

Он падает и сидит, не шевелясь и не говоря ни слова.

Молния сверкает в затуманенном грозой небе, освещая его испуганное лицо. Его губы дрожат. Его глаза широко раскрыты, белые и мальчишеские. Я видел его таким лишь однажды, застывшим на месте там, на Уэст-лайне, километровой и жесткой линии связи, которую мы в детстве осмеливались пройти, бросая друг другу вызов. В первый раз, когда мы попробовали, он замер лишь на четверти пути. Всё, что начиналось так уверенно, закончилось тем, что у него побелели костяшки пальцев, когда он схватился за край и уставился вниз на тысячеметровый обрыв. Я подошел к нему, положил руку на плечо и сказал, что только он сам может дойти до безопасного места. Четверть километра назад или три четверти вперед и в другую сторону. Каким путем идти – решать ему.

Он пошел назад.

Это был один из определяющих моментов нашего детства, когда мы оба открыли для себя суть его мужества.

Сейчас я кладу руку ему на плечо. Наши глаза встречаются, и я понимаю, что он снова со мной на Уэст-лайне. Постепенно страх покидает его, и мы разделяем момент безмолвного утешения. Забыты преторианцы, мое отсутствие, всё это. Я прикрою его спину. Ему просто нужно идти вперед.

* * *

С большим трудом Аяксу удается собрать многих своих офицеров в гаражном отсеке пехотного транспорта. Шторм бушует уже тридцать минут и не подает признаков ослабления. Корпус скрипит, когда мы собираемся вместе в тусклом свете.

Сенека ворчит, читая свой отчет:

― Шестьдесят транспортов уничтожено в первую минуту. Об остальном ничего не известно. Мы не можем установить связь ни с флотом, ни с командованием, ни с транспортами. Я никогда не видел такого количества электрических помех во время шторма.

― Он сделал это... – бормочет Аякс. Его взгляд прикован к крыше транспорта.

― Прошу прощения, сэр? – говорит Сенека.

― Дэрроу, – подтверждает Калиндора. ― Он сумасшедший.

― Это всего лишь шторм, – раздраженно говорит Серафина из угла. ― Если только Король рабов не умеет вызывать гиперканы по первому требованию, это просто странное явление. Оно скоро пройдет.

― Это Меркурий, а не Окраина. У нас нет гиперканов. Никогда не было.

― Он может вызывать штормы, – говорю я.

Аякс фыркает:

― Он человек, а не ночной кошмар.

― Он использует Богов Бури, – говорю я.

― Единственные Боги Бури остались на Тритоне и Плутоне.

― Посмотрите на характер шторма, – говорю я, указывая на карту. ― Зона поражения, в которую Дэрроу намеревался нас высадить, находилась здесь. Штормы образуют круг. Это не может быть совпадением. Эти колебания температуры в океане должны быть рукотворными. Как и эта песчаная буря.

Их глаза становятся жесткими.

― Он намеревался зажать нас, отрезать от неба, уничтожить вторую волну, запретить высадку третьей и выследить нас внутри круга. Но он не ожидал никого так далеко на юге. Ставлю свою жизнь на то, что Бог Бури где-то там, на северо-западе. Скорее всего, там будет лишь слабая оборона.

― Откуда у него Бог Бури, Лисандр? – тихо спрашивает Аякс.

― Полагаю, оттуда, где он был похоронен.

― А зачем его хоронили?

― В качестве защиты от восстания Вотумов. – Они моргают с раздражающей медлительностью, как будто удивлены, что у правительницы, которая уничтожила Рею, есть моральные возражения против того, чтобы держать невидимый поводок ее семьи на такой важной планете, как Меркурий. ― Океанские бури будут иметь свой жизненный цикл, даже если Бог Бури будет уничтожен. Буря в пустыне стихнет быстрее. Если мы отключим двигатель, песчаные бури утихнут.

― Как быстро? – спрашивает Серафина. ― Час? Два?

― Скорее всего, несколько дней. Может быть, дольше.

Офицеры хмурятся. Это всё испортит. Аякс наблюдает за мной, как за незнакомцем. То, что этот секрет должен храниться в тайне от Дома Гриммусов, говорит о подозрительности, как будто Октавия и все Луны считают, что даже им нельзя доверять. Я вижу, как мой друг борется с давлением мужчин, которые смотрят на него. Давление огромных ожиданий Аталантии. Давление общества Золотых и его собственные фантазии, которые ребенок, а затем и мужчина сплетали воедино в моменты перед сном, ночь за ночью, пока они не стали похожи на судьбу.

Это должен был быть его звездный час.

Теперь он смотрит в глаза полному уничтожению.

― Нам было поручено взять Гелиополис, – говорит он. ― Я не разочарую свою тетю. Если Дэрроу спланировал это, если он использует Бога Бури, то он сделал это, чтобы остановить наше движение. Мы должны всеми силами воспрепятствовать его намерениям.

― Вы же не собираетесь атаковать Гелиополис прямо сейчас, – говорит Серафина, оторвавшись от стены. ― Этот шторм – чудовище. Он пригвоздит снаряды к земле. Сметёт пехоту. Я уже видела это раньше. Ты погибнешь. И твои люди тоже.

― Она лунатик, не так ли? – рычит Сенека. ― Я знал, что у нее слишком большие глаза.

― Я Серафина ау Раа, – огрызается она на офицеров Центра. В кои-то веки это не такая уж неприятная новость. ― Я подготовлена к штормам на Ио. И если вы нападете на Гелиополис при таком ветре, вы все станете трупами. Вы должны подождать, пока он пройдет, или найти способ уничтожить его.

― В этом я согласна с Окраиной, – говорит Калиндора. ― Звездные панцири не смогут летать в таких условиях. Это будет хаос. А штормовая стена Гелиополиса – не простой частокол.

― Вы что, думаете, я какой-то тщеславный тупица? – Аякс огрызается на женщин. ― Они знают, где мы высадились. Жнец не позволит песку помешать ему двигаться. Возможно, в пустыне у него есть тепловые сети, по которым он может ориентироваться. Но он будет ожидать, что буря остановит нас. Инициатива в его руках. Мы должны вернуть ее себе. Поэтому, когда песчаная завеса спадет, нас здесь не будет. Мы будем у стен Гелиополиса. Мы высадим все оставшиеся транспорты, а затем штурмом возьмем город, когда буря утихнет. – Он оглядывается по сторонам. ― Мне понадобится командир, который поведет когорту уничтожить Бога Бури, пока остальные будут продвигаться на юг с титанами.

Его глаза останавливаются на мне, и я чувствую, как в них вспыхивает скрывается настойчивость. Враждебность сменилась отчаянной верой. Вот он, шанс доказать свою правоту Аяксу и Аталантии.

― Лисандр, ты и твои преторианцы сделаете это ради меня? Ради нашей семьи?

Калиндора качает головой.

― Это будет честью для нас, – говорю я.

― Я пойду с ним, – бормочет Серафина. ― Это не первый мой переход через бурю. Гахья может заблудиться.

― Двое детей поведут преторианцев? – Калиндора смеется. ― Сколько высокомерия. Я возглавлю отряд.

― Нет. Ты будешь нужна мне здесь, Калиндора, – говорит Аякс.

― У Бога Бури будет гарнизон, – говорит она. ― Моя клятва Октавии остается в силе. Я буду защищать наследника ценой своей жизни. И я собираюсь уничтожить штормовой двигатель, Аякс. У тебя с этим проблемы?

[1] Плайя – дно высохшего озера в пустынях. Также известно как такыр или сабха (себха).

[2] Ориг. Lunese – лунный, а также луняне, т.е. употребляемо к жителям Луны в Центре (не путать с Moonie – лунатиками, т.е. жителями лун на Окраине)

[3] Лудус – школа гладиаторов в Древнем Риме, крупнейшая из них.

[4] Центурия – часть легиона, военное подразделение в древнем Риме, первоначально числом в сто человек.

[5] Ведеты – (военн.) ближайший к неприятелю конный караул; цепь часовых со стороны неприятеля.

[6] Гиперкан – гипотетический класс экстремально сильных тропических циклонов. Это мега-ураган с ветром 800 км / ч, скорость очень близка к скорости звука 1235км / ч. Эти ветры будут непрерывно уничтожать все на своем пути с невиданной жестокостью.

[7] Реле – коммутационное устройство, выполняющее соединение или разъединение цепи в электронных и электрических схемах при смене входных значений тока или другого параметра.

В бурю

14. Лисандр. В бурю

Одна тысяча преторианцев, Рыцарь Любви и дочь Ромула следуют за мной на запад в поисках эпицентра бури в пустыне.

Это приносит нам тысячу и три мира страданий. Серафина и Калиндора идут с флангов от меня. Каждый мужчина, каждая женщина – одни в темноте своих костюмов, в плену у ветра и песка.

Левая нога. Правая нога. Левая нога.

Благодаря штормовому опыту Серафины, мы используем трюк Окраины. Буксировочный трос удерживает нас вместе, как виноградины, чтобы мы не потеряли друг друга во время шторма. Периодически Серафина и преторианцы с штормовым опытом отделяются, чтобы разведать наш периметр.

Тем не менее, мы продвигаемся медленнее, чем хотелось бы. Штормовой ветер обрушивается на нас с головой и усиливается до восьмисот километров в час, а видимость составляет едва ли два метра. Шторм лишает нас неба и приборов. Движение против ветра постепенно истощает наши звездные панцири.

После восьми часов такой работы только переход штормового сумрака в абсолютную темноту указывает на наступление ночи. Когда ветер стихает, мы бежим трусцой, утраивая темп, используя двигатели небольшими рывками. Из-за этого несколько веревок обрываются, и мы теряем преторианцев в буре.

Ни для них, ни для нас пути назад нет.

Страх, охвативший меня в трубе Аннигило, исчез. Ощущение, что я стою на краю обрыва, было хуже, чем само падение.

Жизнь свелась к простой задаче – выживанию. Эта простота успокаивает. Долгие годы я пребывал в оцепенении и трусил в нерешительности. Теперь у меня есть уверенность. Я докажу свою правоту Аяксу. Аталантии. Я их семья, а не соперник.

Вперед. Левая нога. Правая нога. Левая нога. Правая нога.

― Там что-то есть, – говорит Серафина. Я вглядываюсь в темноту и ничего не вижу. Тем не менее Калиндора отдает приказ затаиться. Мы заряжаем оружие. ― Святые угодники. Контакт.

От разведчиков раздается хор приказов не открывать огонь.

Жуткие фигуры движутся в тумане. Только когда они приближаются на расстояние пяти метров и включают свои фонари, мы видим, что это звездные панцири. Десять штук. Наши фонари освещают символы молота Вотумов, нарисованные на корпусе. Насколько мы можем судить, за ними могут быть сотни. Один выходит раньше других.

Мой интерком трещит, и красивое загорелое лицо, освещенное внутренним светом звездного панциря, отображается в моем голографическом дисплее.

― Вечер добрый, патриции. А мы-то думали, что мы единственная гражданская компания на тысячу километров. Не на саму ли Калиндору я смотрю?

― Цицерон, ты негодяй. Ты должен быть на Равнинах Кадуцея.

― Мышь пищит перед крысой, – говорит он с легкой угрозой. ― Возможно, Любовь затерялась в буре, друзья мои. Разве вы не знали, что Гелиополис находится всего в нескольких шагах к югу?

Тишина.

― Я иду туда, куда мне приказано.

― Как хороший Рыцарь. Опасность клятвы, не так ли? Но не бойтесь, мой бесстрашный отец заметил недостаток Леопардов на своем фланге в Равнинах Кадуцея и послал нас убедиться, что у ворот Гелиополиса нет никаких коварных махинаций. – Его голос понижается. ― Город принадлежит моему отцу, Скорпиону, и Дому Вотумов. И мы устали от приспешников Гриммусов, прячущихся в темноте.

― Приготовиться открыть огонь, – говорит Калиндора по частному каналу.

― Я обошла их с фланга, – сообщает Серафина. ― Насчитала четыре сотни. Может быть, больше.

― Отставить, – огрызаюсь я. ― Ни один преторианец не станет стрелять по союзникам. И ты тоже, Серафина.

― Да, господин, – говорит Рон и отдает приказ всем преторианцам отступить. Калиндора погружается в гробовое молчание.

― Частный канал, да, Калиндора? Мне не нужно взламывать твой код, чтобы узнать, что ты сказала, – говорит Цицерон. ― Мало того, что эта лунная сука пытается украсть наш город. Она прольет старую кровь, как будто ее осталось так много.

― Сальве, Цицерон, – говорю я, сменяя Калиндору.

― А это кто? – спрашивает он. Я показываю ему свое лицо через голограмму. Я знал Цицерона в детстве. Не очень хорошо, но в тех случаях, когда его семья приезжала на Луну, бабушка настаивала, чтобы я развлекал болтливого наследника Дома Вотумов. Честно говоря, я находил это занятие утомительным, если не сказать немного забавным. Он на десять лет старше, и потому его снисходительность безгранична и уморительна. Однако, в отличие от Аякса, он сразу же узнал меня.

― Аид на высоте, – говорит он без тени удивления. ― Это Лисандр ау Луна в розоватой плоти?

Выходит, отец сказал ему.

― Ты никогда не забываешь лица, Цицерон.

― По крайней мере, не самые красивые. Отец не солгал – в конце концов, ты не погиб. Боже, боже. Аталантия втянула тебя в свои планы? Как зверь теперь ведет хозяина.

― Мы направляемся уничтожить Бога Бури, – говорю я.

― На нашей планете нет Богов Бури.

― Есть. Объяснения могут подождать. Если вы хотите вернуть свой город, я не стану вас останавливать. Но вы не доберетесь до него, если эти двигатели всё еще работают. Полагаю, ваши ядра истощены так же, как и наши. – Он не отвечает. ― Нас заберут в назначенное время. – Это привлекает его внимание. ― Может, вы нам поможете, и мы вместе отправимся в Гелиополис утром?

Он смеется, словно находится на пляже.

― Для такого драматического союза я буду играть серьезно, если только ты поддержишь наши притязания на Гелиополис, когда мы найдем Аякса, эту озорную маленькую шлюшку.

Калиндора напоминает мне, что это поставит меня в прямой конфликт с Аталантией. Но она уже сделала это, вызвав преторианцев.

― Гелиополис был построен Домом Вотумов, у Дома Вотумов он и должен остаться, – говорю я.

― Великолепно. Тогда легион Скорпиона к твоим услугам, мой добрый друг. Или мой господин? Полагаю, отец решит. Если он переживет север. Беда, патриций. – Его разум потемнел. ― Беда.

Я не могу оценить силу легиона Скорпиона, когда они добавляют свою численность к нашей. Хотя Цицерон продолжает что-то бормотать мне на ухо, я быстро теряюсь в рутине, уже ставшей привычной.

Левой. Правой. Левой.

Я глубоко погружаюсь в эту рутину, пока рука не хватает меня за бронированное плечо. Выйдя из оцепенения, я моргаю и вижу, что сейчас три часа ночи. До берега плюс семнадцать. Оглянувшись, я вижу преторианцев, выстроившихся по пятьдесят человек справа от меня. Слева от меня из пыли появляются Скорпионы. Их должно быть несколько тысяч.

Дорогой ценой для наших энергетических ядер мы добрались до эпицентра бури.

Я даже не успел понять.

Это другой мир. Диаметр эпицентра – пятьдесят километров. Воздух тихий и чистый от песка, словно в неподвижных сумерках. Пустынный олень наблюдает за нами с подозрением. Бесформенное чудовище скрывается под массой обломков, его глаза подмигивают, как монеты. В гравитационной тени двигателей плавает еще больше зверей всех сортов. Они даже не потрудились рассеять гравитационную тень.

Все это окружено песчаным вихрем, который клубится вокруг монолита из серого металла.

Бог Бури парит в нескольких километрах над пустыней.

Его плечи обвивает мраморный плащ из облаков, испещренный молниями. Под ним, не более чем бахрома плаща, – клубящийся песок. Многие животные, искавшие здесь убежища, собрались в тисках его гравитационных двигателей.

У меня внутри что-то ломается, когда я вижу, как инструмент творения превращается в оружие. Все мои сомнения исчезают. Дэрроу больше не хороший человек. Даже Аталантия отказалась использовать свои атомики против реальных городов. Но чтобы убить нас, Дэрроу утопит северное побережье Гелиоса. Тихе, Кайкос, Приапос, Арабос – все они окажутся на пути приливных волн.

Миллионы погибнут.

Я не знаю, можно ли это остановить, но это нужно сделать.

― Это похоже на сон, – шепчет Серафина. Эта война оказывается всем, о чем она мечтала. Цицерон с интересом смотрит на женщину и что-то ей говорит.

Я едва слышу его из-за ветра. Наши приборы ослеплены ложными показаниями. Боюсь, мы не сможем связаться с Аяксом даже утром. Именно поэтому он должен прибыть за нами в 06:00, если нам удастся заглушить двигатель.

Калиндора оказывается рядом со мной. В отличие от Серафины, она не находится во власти Бога Бури. Печаль наполняет ее глаза, когда она смотрит выше и выше. Она уже много раз видела ужас. Это всего лишь самая мрачная его разновидность.

― Твоя тепловая взлетная полоса, – говорю я.

Она поворачивается с мрачным выражением лица и притягивает к себе Рона.

― Приготовиться к бою шестью колоннами! Удвоить тяжелые фронты. Подготовить три клина для удара с фланга! – Она вызывает Цицерона. Лишенные орбитальной поддержки, мы будем действовать по старинке.

Я проверяю боеприпасы, как раз в тот момент, когда Бог Бури вспыхивает. Цицерон пригибается вместе со мной. На большом расстоянии я не могу различить, что это такое. Прежде чем я успеваю поднять оптику, Серафина поворачивает ко мне голову.

― Гахья, не будь таким...

И тут вся верхняя половина ее звездного панциря исчезает, когда рельсовая пуля размером с человека разрывает дочь Ромула пополам. Мои команды застревают в горле, когда ноги мехи подкашиваются и заваливаются набок, вываливая наружу кишки.

― Приближается! – кричит Калиндора.

Тихе

15. Дэрроу. Тихе

Во всех мирах нет места, подобного Тихе.

Расположенная на склоне между горами и морем на большой полосе низменности, соединяющей ее с Таларианским полуостровом, она является родовым домом рода Вотумов. Хотя город славится своими белыми песками и коралловыми рифами, не зря на фамильном гербе Вотумов изображен молот. Они – строители. И построили они этот город не ради жадности, а ради красоты и симметрии. Ее старый квартал полностью вырезан из местного камня и стекла. Библиотеки размером со звездолет, но по форме напоминающие причудливые человеческие головы, выстроились вдоль гор за городом. Высокие арочные мосты соединяют сложные системы архипелагов, некоторые из которых в конце лета мигрируют в северное море. Леса и сады пробиваются с крыш домов, а цветущие растения стелются по узким мощеным улочкам, которые спиралями поднимаются на двенадцать больших холмов.

Я помню День Освобождения, почти полгода назад, когда я проснулся ранним утром перед парадом и в одиночестве спустился к берегу, чтобы послушать чаек. Я лишь хотел, чтобы жена и сын были со мной и встретили тот рассвет. Впервые я не смотрел на море и не думал о том, сколько моих людей оно унесло. Я не возмущался тем, что мир создан рабами. Я видел лишь многочисленное великолепие. Кажется, так это назвал Севро. В тот день Тихе была вторым по красоте городом, который я когда-либо видел. Я хотел поделиться этим с Паксом и Виргинией.

Теперь же я явился как раз вовремя, чтобы увидеть, как город умирает.

Пока мы пробивались сквозь отступающие легионы, шторм превратился из друга в дикого, бьющегося в конвульсиях дикаря. Надвигаясь с моря, гигантские волны обрушились на северное побережье Гелиоса. Когда мы приблизились к Тихе, стена воды высотой почти в полкилометра заставила нас перебежать на возвышенность, чтобы не разбить нас, как это случилось с высадившимися на берег Золотыми десантниками.

Лодки плавают в центре полей. Акула вцепилась в дерево, чтобы набрать воздуха. Наши звездные панцири больше не могут подняться в небо. Деревья, камни и указатели, летящие со скоростью сотни километров в час, повреждают наши костюмы, убивая двух моих драгоценных Черных следопытов.

Это не та буря, которую мне обещали.

Орион либо ослушалась меня, либо потеряла контроль.

Теперь, с ужасом в животе, я неуверенно поднимаюсь сквозь завывающий ветер на вершину холма, где Аркосианские Рыцари смотрят вниз на тонущий город.

От южной пристани Тихе до северного делового района треть города находится под водой. Штормовая волна от гиперкана распространяется на восток и не собирается останавливаться перед горами. Через несколько часов весь город исчезнет, и только самые высокие башни покажутся над морем. Западная часть города, где низменности соединяются с Таларианским полуостровом, охвачена огнем и разрушена осадой. Искривленные обломки танков и дракенджагеров усеивают землю между огромными проломами в оборонительной стене, где легион Фераниса совершил свой обреченный последний бой против армии, в тридцать раз превосходящей его по численности – хотя лишь малая часть была использована для осады города. Остальные собрались в глубине полуострова, на возвышенностях. Огромные теневые формы спускаются в бурю, их жуткие очертания подчеркиваются в вспышках молний. Это не позолоченная мощь венерианских Картиев, которых мы разбили, а легионы Праха Луны и Земли. Сердце армии лоялистов Аталантии.

Ее передовые легионы, взявшие город, теперь задыхаются от победы. Значительная часть их сил проникла вглубь города, прижалась к горам, но они отрезаны от основного войска. Тысячи людей заполняют залитые водой низины, соединяющие Тихе с Таларианским полуостровом. Спайдер-танки и титаны, прорвавшие стены, тонут в трясине. Люди набиваются на суда на воздушной подушке и в любой дирижабль, который осмелится подняться в воздух.

У них нет ни единого шанса.

Пока я наблюдаю, море колышется, как единый организм, и из серой неясности шторма поднимается волна, которая заставила бы европейца остановиться и уставиться на нее. Приливная волна достигает километра в высоту. Она огибает первые двадцать кварталов океанского побережья города и устремляется вверх по склону к горам, чтобы быть остановленной лишь возвышенностью недалеко от площади Харпера. Большая часть волны несется к легионам Праха в низине. Ряды Золотых рыцарей в черных доспехах стоят на скалистых высотах полуострова и смотрят, как легионы внизу поглощает море.

Сто тысяч человек исчезли в одно мгновение. Я должен радоваться.

Но скоро за ними последует и население Тихе. Сколько миллионов там, внизу? Сколько миллионов на побережье? Это будет не единичный случай. Цепь приливных волн опустошит север Гелиоса. Мое обещание, данное Глирастесу, было нарушено, но не по моему приказу.

Я достаю главный выключатель, который соорудил на случай, если всё пойдет не так. Включить его – всё равно что убить часть себя. Я никогда не думал, что этот момент может наступить. Момент, когда Орион подвела меня.

Она не намерена сдерживать шторм. Он должен был стать моим рычагом. Она использует его как молот, чтобы наказать не только Золотых, но и всю планету, которую ненавидит. Моря, взбудораженные до безумия штормовыми генераторами, убивают береговую линию.

Ветер свистит вокруг нас.

― Это геноцид, – ревет Александр мне в ухо. Я отталкиваю его.

Орион, что ты наделала? Что я позволил тебе сделать?

Я направляю коммуникативный лазер во мрак, чтобы создать прямую линию с двигателем Орион, который висит в двадцати километрах от берега. Она появляется на моем экране. Она тяжело дышит. Ее кожа покрыта потом. Она стоит на коленях в центре своего кругового синхрогнезда, откуда управляла коллективным разумом. Из шести голограммных Синих, которые должны ее окружать, только один жив. Он дрожит на коленях, из его носа и ушей хлещет кровь от кровоизлияния в мозг. Противопожарные двери гнезда запечатаны. Она заблокировала доступ к моей службе безопасности.

― Орион? – зову я. ― Орион, ты меня слышишь? Если ты меня слышишь, вытяни большой палец правой руки. – Медленно большой палец вытягивается. ― Мне нужно поговорить с тобой, Орион. Ты можешь выскользнуть из синхронизации? – Я жду. Ничего не происходит. Внезапно ее глаза открываются. Ее голос – слабый шепот:

― Поток данных был... слишком большим.

― Орион, мы на втором уровне, идем прямо на третий. Ты поклялась, что мы не пересечем основной. Что случилось?

― Четвертый... желателен. – Ее глаза закрываются до щелей. ― Четвертый проучит их.

Четвертый – это уровень терраформирования. Полное уничтожение поверхности планеты штормом. Ее глаза почти закрыты. Она больше не может уделять внимание чему-либо, кроме дрейфа.

― Орион, это Дэрроу. Послушай меня. Ты должна выключить двигатели. Уменьши силу шторма. Ты можешь сделать это для меня?

― Они не смогут победить с одной Венерой. Поэтому я возьму Меркурий.

― Орион, подумай об армии. Подумай о людях. Их здесь почти миллиард.

― Крысы это... соучастники... рациональная сделка.

― Я могу остановить тебя. – Ее глаза дрогнули. ― Я же говорил тебе, что могу. Не заставляй меня это делать. – Она больше не отвечает мне. Она снова в синхронизации. Без участия Орион Боги Бури успокоятся и предотвратят гибель планеты. Но если я разорву связь с ней, ее разум будет потерян из-за внезапного раскола. Я смотрю на город и возвращаюсь к голограмме моего друга на экране. Шторм не утихнет мгновенно. Но чем дольше я жду, тем будет хуже.

Я запускаю ручное управление.

Мгновение ничего не происходит.

Затем тело Орион застывает и обмякает.

Это происходит так быстро.

Она лежит с открытым ртом. Ее ярко-голубые глаза смотрят в пустоту, а голова дергается. Ее металлический палец скребет по полу, а затем замирает. Я сглатываю комок в горле. В течение десяти лет ни один Золотой, ни их научные команды, ни лучшие представители их астральных академий, ни их наемные убийцы, не могли убить эту женщину. Она была мифом. И я отключил ее одним щелчком выключателя. Она не была готова к этому. Я чувствовал это, но не мог в это поверить. Теперь Меркурий расплачивается.

Онемев и затихнув внутри, я выключаю голограмму и с помощью переключателя снижаю мощность Богов Бури до нуля. Затем я снова оказываюсь в шторме.

Шум ветра и грома просто оглушителен. Еще больше рыцарей сбежалось посмотреть, как тонет город. Александр кричит своему кузену Эландару. Двое молодых Золотых смотрят вниз на людей, стекающихся к гравипетле[1], и на легионы Праха, пробивающиеся сквозь них, чтобы добраться туда самим.

Я пытаюсь разобраться в этом хаосе и спрашиваю себя, как мы можем помочь тем, кто всё еще заперт в городе. И не нахожу ответа. Никакие транспортные корабли не могут летать в таких условиях. Мы не можем их перенести. Мы даже сами не можем удержаться в воздухе. Александр бежит ко мне.

― Я говорил с Эландаром. – Чуть больше двух сотен Золотых с пурпурным грифоном на груди ждут за его спиной, опустив шлемы. ― Мы просим разрешения войти в город, чтобы оказать помощь.

― В разрешении отказано.

― Сэр...

― Вы ничего не сможете сделать там, внизу. Тихе потеряна.

― Но это не обязательно должны быть люди, – огрызается он. Я поворачиваюсь к Александру, взбешенный тем, что он противоречит мне сейчас. ― Они рвутся к гравипетле – многие еще могут скрыться под горами. Но легионы Праха в городе знают, что это единственный выход. Если они доберутся до нее, то перебьют мирных жителей и воспользуются им для эвакуации своих людей прямо в Гелиополис. И снова рыцари Дома Аркосов просят разрешения сдержать их.

― Нет.

― Сэр! – Я поворачиваюсь и вижу Ронну, бегущую вверх по холму в своем дракенджагере. Она опускается на колени, чтобы мы могли поговорить. Она щурится от ветра, когда открывается кабина. Пот стекает по ее лицу.

― Что такое? – спрашиваю я в изнеможении. Она видит главный выключатель в моих руках. Она знает, что Орион мертва, и не вздрагивает. Теперь уже двое знают, что она мертва. Армия не должна узнать об этом, не сейчас. Это сломает их.

― Парни поймали вражеского разведчика. Судя по виду, из Молниеносного.

Одного из людей Октавии?

― Приведите его ко мне.

Я окидываю взглядом затопленный перешеек и смотрю на большую часть легионов Аталантии. Золотые рыцари всё еще на гребне. Я увеличиваю изображение двух фигур, стоящих на переднем плане. Лицо Аталантии смотрит на меня. У нее своя оптика. Она делает мастурбирующее движение, а затем выбрасывает всё на ветер, качая головой в мою сторону[2]. Я отступаю за обрыв, опасаясь снайперов. Если кто и может метко стрелять, так это ее Серые драгуны.

Мои Аркосианские Рыцари бросают к моим ногам человека. Он в доспехах Молниеносных, всё верно. Будем надеяться...

Я приподнимаю его за волосы и вижу красивое, худощавое лицо Золотого мужчины лет тридцати. Глаза, которые могли бы принадлежать самому чистокровному Золотому – а когда-то и принадлежали, пока Брюзга не забрал их и не отдал Микки, – смотрят на меня.

Я обнимаю мужчину, стараясь не раздавить его своим звездным панцирем. Аркосианские Рыцари выглядят более чем озадаченными, но только Севро, моя жена, Теодора и Микки знали подробности того, как мы сваяли этому человеку новый облик и отправили его в ряды нашего врага в качестве крота почти три года назад. Хотя мне нужно будет узнать, почему он не предупредил нас о засаде Аталантии на флот Орион, я рад его видеть. Мне вдруг стало спокойнее.

― Брюзга, ты старый псих, – говорю я, наклоняясь к нему. Александр застывает в присутствии изначального Упыря. Ронна ухмыляется. Она любит Брюзгу почти так же сильно, как и Фрейхильд, личную убийцу Сефи.

― Меня зовут Гораций ау Саваг, дурак ты эдакий. А что касается «старого»... – Брюзга слегка фыркает. ― Мне почти тридцать пять. Смекаешь, патриций? – Он расплывается в мерзкой улыбке. ― Подумал, что ты будешь рядом с Тихе.

Если он сжег свое прикрытие, значит, надвигается что-то плохое.

― Что случилось?

― Плохие новости, босс. Гелиополис подвергается атаке.

Я чувствую, как на меня надвигается холодная неизбежность.

― Что?

― Двадцать легионов второй волны высадились. Двадцать разбились или были вынуждены прервать высадку. Шторм задержал тех, кто был на земле, но они, скорее всего, пошлют ударные силы за штормовым двигателем.

Более миллиона человек и танков.

― Чьи легионы?

― Леопарды в авангарде.

― Аякс.

― Знаю.

После того как Аполлоний был схвачен на Луне, в наземном командовании Золотых образовался вакуум. Я гадал, кто займет место Минотавра в качестве главного легата. Фальт казался подходящим, но Аякс сделал свою заявку. Такой же жестокий, как его мать, но в два раза более амбициозный, он будет штурмовать город, пока тот не падет, не обращая внимания на потери. Этот человек – яростный зверь, у которого, к несчастью, есть мозг.

― Дэрроу... – говорит Брюзга, подходя ближе. ― Что не так?

― Орион мертва.

Он выглядит ошеломленным. Для таких людей, как он, как я, которые сражались в этой войне с самого начала, так мало тех, кто вдохновляет нас. Орион была именно такой. В ее отсутствие мы становимся меньше.

Я не могу позволить себе скорбеть.

Если Тихе утонет, а Гелиополис падет, моей армии некуда будет отступать. Мы будем окружены, обстреляны и уничтожены.

Момент, предсказанный Харнассом, наконец настал. Я должен выбрать между спасением своей армии и уничтожением их. Я смотрю через тонущий город на легионы Праха, которые находятся в безопасности на Таларианском полуострове. Аталантия там. Она в ловушке шторма. Я уверен, что смогу найти способ переправиться.

Если Тракса выживет, если Утренняя звезда доберется до нее, если Первый легион еще существует, они дадут мне силу уничтожить Аталантию и весь ее легион Праха, твердое лунное ядро ее армии.

Это была бы величайшая победа в этой войне.

Но это будет стоить мне Гелиополиса и, в конце концов, моей армии.

Республика может оправиться. Золотые – нет.

Мы для них – рациональная сделка.

Орион решила, что это стоит того.

Меня преследует мысль о том, что я слышу слова Повелителя Праха из уст моего друга. Рациональная сделка. Я смотрю на тонущее население Тихе, которое приветствовало нас даже тогда, когда наплевал Гелиополис, но всё равно оказалось по ту сторону моральной арифметики одного человека. И я вижу растущую по спирали духовную тьму. Захватывающую не только меня, не только друзей, чью жестокость я поощрял, но и очерняющую мечту Эо. Неужели всё это началось с предательства Сынов Ареса на Окраине? С разрушения верфей Ганимеда? С моего Дождя на Меркурий? Так много уступок во имя необходимости. Так много ужасов во имя свободы. Где та красота, которую я увидел, когда Рагнар, умирая, потянулся к руке Сефи, а не к своему клинку? Куда подевалась наша человечность? Вот почему Севро ушел? Он почувствовал приближение гибели и попытался ухватиться за свет?

Я позволил страху вытеснить надежду. Я позволил войне стать мной, и мои люди последовали за мной.

Армия Аталантии не стоит моей.

Если я умру, то не для того, чтобы отнять ее жизнь. А для спасения их.

― Ронна, ты нужна мне. – Эти три слова делают ее на десять метров выше. ― Ты можешь двигаться на этом чертовом ветру. Возьми двух самых быстрых дракенов и найди Утреннюю звезду. Найди Траксу. Скажи им, что Тихе потеряна. Гелиополис атакован. Они должны пересечь Ладон, чтобы освободить Гелиополис.

У нее отвисает челюсть.

― Ты сказал...

― Я знаю, что я сказал.

Ладон сожрал три величайшие армии, какие только знал мир. Неужели четвертая, которую я скормлю ему, будет моей собственной?

― Как они смогут пересечь Ладон? – спрашивает Брюзга.

― Утренняя звезда станет их разрушителем бурь[3]. Капитан Пелус более чем способен на этот маневр. Если нет, с ними может быть Чар. Скажи Траксе, чтобы следовала в его тени. Я поведу вооружение через горы по Кайлорскому перевалу и встречу их в Гелиополисе. Иди.

Ронна бросает взгляд на Александра, между ними что-то происходит, и она останавливается в сорока метрах.

― Рад был повидаться, малышка! – кричит Брюзга ей в след, когда она удаляется.

А теперь эта часть.

Я делаю ровный вдох и неохотно поворачиваюсь к Александру. Его глаза всё еще печально смотрят на Тихе.

― Твоя просьба в силе? – спрашиваю я.

Он застывает в удивлении.

― Да, сэр.

― Спасения не будет. Море прибывает.

― Ну, я не мылся уже несколько недель.

― Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, изучая крепкие кости его лица. ― Они просто испеченные крестьяне.

― Даже крестьяне не плавают, сэр.

Никакое высокомерие не может скрыть боль в его глазах. Он винит себя за Ангелию, возможно, даже за это, но его также раздирают слезы при виде страданий в городе. Я боялся, что он хотел сделать это ради меня, заслужить благосклонность в моих глазах. Всё это время я испытывал к нему легкое презрение, потому что думал, что мое одобрение – это всё, что имело значение для этого человека. Но он верит в Восстание. Теперь я вижу это, также как видел приближение этого момента. Момента, когда я должен выбрать, как ему прожить жизнь. Но он удивил меня, решив прожить ее сам. Я не могу не гордиться этим человеком.

Он стал тем, кем должен был стать Лорн. И хотя мысль о том, что я могу потерять его и Орион в один и тот же час, едва не ставит меня на колени, я киваю.

― Очень хорошо. Возьми своих рыцарей.

― Спасибо, сэр. Не могли бы вы оказать мне любезность... – Его сияющие глаза ищут Ронну. Она уже скрылась в глубине острова. ― Скажите ей, чтобы она перестала грызть ногти. Это отвратительно. – Он делает паузу. ― И что она была не права на мой счет.

В порыве я достаю лезвие и уже собираюсь нанести ему шрам нобиля, когда он останавливает мою руку.

― Я знаю, кто я.

― Правда? – Я тянусь назад, чтобы отстегнуть свой волчий плащ от кольца на левом плече. Едва не теряя его на ветру, я защелкиваю застежки на мехе Александра. Он опускается на колено, глядя на плащ так, словно он весь сделан из бриллиантов. Я поднимаю его. ― Упыри никогда не опускаются на колени.

На этот раз ему нечего возразить. Особенно когда Брюзга подходит и плюет ему в лицо, чтобы поприветствовать как следует. Ветер заталкивает плевок обратно в рот.

― Ведро и ящик подождут, малой. – Брюзга пожимает ему руку и разгоняет ветер для нас.

― Удерживайте Аталантию столько, сколько сможете, затем садитесь на последний трамвай и взрывайте туннель за собой. Если не получится, взрывайте туннель и уходите в горы. – Я снимаю с себя запасные батареи. Алекс засовывает их обратно.

― Вы должны добраться до Гелиополиса, сэр.

Он прав, поэтому я оставляю их.

― Тогда ваши доспехи будут израсходованы еще до утра, но если вы сможете добраться до Кайлорского перевала, то сможете следовать по нему на юг и добраться до Гелиополиса за две недели. Я запрещаю тебе умирать, Упырь. Я хочу вернуть свой плащ. Севро никогда не позволит мне услышать конец этого.

― Да, сэр, – решительно сжав губы, произносит он. ― Да здравствует Жнец.

Я отдаю честь ему и рыцарям позади.

― Да здравствует Аркос.

Он слегка кланяется в сторону Брюзги.

― Это огромная честь, сэр. Большой поклонник.

Вместе с Брюзгой я наблюдаю с холма, как Александр и его марсианская родня уходят. Охваченные дождем и бурей, знаменитые Рыцари Элизиума рысью спускаются с холма в пурпурных и серебряных доспехах, чтобы устремиться к утопающему городу. Они выглядят как последние лорды и леди обреченной эпохи. Двести три против армии и моря.

С тяжелым сердцем я поворачиваюсь и направляюсь обратно к своим людям, чтобы повести их на юг, к битве в пустыне, которая решит судьбу всех нас.

[1] Ориг. gravLoop

[2] Ориг. She makes a masturbating motion, then flings the load off into the wind, shaking her head at me.

[3] Ориг. stormbreaker

Всадник бури

16. Лисандр. Всадник бури

Я просыпаюсь в темноте от звука предупреждения о низком содержании кислорода в моем звездном панцире. Серафина мертва. Ее мастерство в бою намного превосходило мое, но я жив, а она – нет.

Это так несправедливо. Это не должно было стать концом ее истории.

Как и конец Кассия.

Со стороны кажется, что смерть – это конец истории. Но когда ты находишься рядом, когда чувствуешь запах горелой кожи, видишь внутренности, ты видишь смерть такой, какая она есть. Травмирующее прижигание нити жизни. Без цели. Никакого завершения. Просто обрывок.

Я знал, что война ужасна, но не ожидал, что буду ее бояться.

Как кто-то может не бояться, когда смерть – это просто слепой великан с ножницами?

Добром это не кончится. Дидона почувствует коварную руку, ведь она не видела, как ее дочь превратилась в размазанные органы. Но Ромул знал. Он боялся этого. Он отдал свою жизнь, чтобы остановить это, и потерпел неудачу.

Я не горю желанием рассказывать об этом Диомеду. Даже если у меня вообще будет такая возможность.

Последнее, что я помню, – это то, что жизнь разорвалась на две части. По крайней мере, именно такой звук издало небо, когда Бог Бури упал на землю пустыни.

Это была не Калиндора, не Рон и не Цицерон, чья полезная нагрузка уничтожила двигатель. Ожесточенно сопротивляясь гарнизону, мои преторианцы сделали три выпада против зубцов вражеских рельсотронов. Лишь в последний момент мне удалось выпустить последнюю ракету в гравитационные двигатели. Это не было сознательным выбором – идти вперед в одиночку. Вражеский боеприпас просто уничтожил мой радиопередатчик, поэтому я не знал, что мои ведомые погибли. Спустя несколько часов я всё еще не знаю их имен.

Я считаю, что это аморально.

Я провожу диагностику. Боевой запас моей рельсовой пушки исчерпан. В энергетическом ядре, питающем импульсную перчатку, двигатели и систему жизнеобеспечения, осталось мало зарядов. Звездный панцирь уже высасывает энергию из моей импульсной брони, чтобы продолжать функционировать. Скоро мне придется отключиться.

На то, чтобы выбраться из песка, уходит не меньше пяти минут. Когда мне это удается, я опускаю козырек и хватаю ртом воздух. Утро пахнет петрикором[1] и озоном. Уже семьдесят градусов по Цельсию.

Солнце прячется за просвечивающими облаками. Молнии пляшут на черном севере. Несмотря на то, что я нахожусь в уголке спокойствия, песчаная буря всё еще бушует в глубине пустыни. Во всех направлениях по ландшафту, словно рваные юбки, колышутся вуали пыли. Курганы песка дрожат вокруг меня, когда преторианцы и Скорпионы выбираются из песка.

Сейчас 06:30.

Аякс уже должен быть здесь.

Неужели его забрала буря?

Какая судьба постигла вторжение на севере? Неужели всё погибло в море?

Когда я двигаюсь на помощь преторианцам, мой звездный панцирь протестующе дребезжит и замирает, когда из таза выливается гидравлическая жидкость. Я открываю внутреннюю защелку и вылезаю наружу. Я едва узнаю боевую машину, на которой прибыл на планету. Только моя импульсная броня не помята. Я проверяю, что мое лезвие Беллона всё еще в ножной кобуре. Затем я проверяю узел слежения Серафины. Результатов нет.

Ладон забрал дочь Ромула.

Кровяная муха толщиной с мой большой палец донимает меня. Я едва шевелюсь, пока она кусает и пьет из моей шеи. Я прижимаю ее к коже, пока она не лопается.

Рядом жужжат другие. Сотни.

Я следую за их потоком, пока они не образуют облако над чем-то на земле. Умирающая лошадь. Это дикая кобыла солнечной крови, самое заветное из чудес ваятелей Меркурия. Ее ноги изуродованы, а шкура содрана. Только оранжевая грива осталась нетронутой пирующими мухами. Рон опускается на колени рядом с ней, его звездный панцирь отброшен в дюну.

Освободившись от своего звездного панциря, Цицерон неторопливо подходит к нему, потирая челюсть перчаткой импульсной брони.

― О, какая жалость. Солнечная кровь.

Прежде всего, преторианцы – наездники. Прежде чем научиться стрелять, они чистят стойла. Каждому дается молодая лошадь для тренировки в лудусе. В конце обучения им выдают оружие и приказывают убить лошадь. Бездумные убийцы попадают в легионы для черных операций. Только тем, кто доказал свою преданность товарищам, будь то зверь или человек, доверяют охранять Кровь.

Рон, вероятно, не видел лошадей уже много лет.

― Вы знали, что когда-то на Марсе было пятьдесят тысяч грифонов? – спрашивает он, поглаживая кобылу по лбу. ― Браконьеры продают их когти и перья, чтобы заработать на Луне. Теперь их осталось меньше пятисот. – Лошадь вздрагивает, когда импульсный нож Рона вонзается в ее мозг. ― Ничто прекрасное не выживает в толпе.

Мухи продолжают свой пир, пока он стоит.

Они, должно быть, уже нашли Серафину.

Кого они найдут следующим?

По суровому взгляду Рона, который он бросает на меня, я понимаю, что я не единственный свидетель этого ужаса.

― Это просто дикая кобыла. Их здесь тысячи, – говорит Цицерон. ― По сравнению с моим жеребцом, Кровью Империи, этот выглядит как пони.

Я поворачиваюсь к нему, пока он не уходит, бормоча про лунян. Я оглядываюсь на лошадь и почему-то вижу на ее месте Серафину.

― Вы хорошо знали ее? Раа? – спрашивает Рон.

― Думаю, что не так хорошо, как она того заслуживала. По правде говоря, она была невысокого мнения обо мне.

Калиндора выходит вперед. Она смотрит на небо.

― Аякс опаздывает. Преторианец, докладывай.

По подсчетам Рона, наши потери составили девяносто четыре человека. Тридцать убитых, остальные пропали без вести или получили ранение. Из девятисот оставшихся преторианцев в строю осталось только тридцать звездных панцирей. Силы Цицерона немного больше, но и потерь больше.

― Панцирь поглотил энергию импульсной брони, – продолжает Рон, пока я иду с ним среди преторианцев. ― Более семнадцати часов непрерывных боевых действий, и этот ветер. – Он качает головой. ― Только тридцать три имеют запас энергии для взлета. Это будет увлекательный поход. – Серый преторианец, прищурившись, смотрит на юг. Немногочисленные черты прерывают засушливую равнину. ― Мы справимся.

Цицерон смеется с соседней дюны. Он сползает по ней, как ребенок, и садится перед нами.

― Любезный, как бы мне ни хотелось противоречить солдату твоего ранга, это моя пустыня. Любой человек, чьи ботинки сдохли, умрет здесь, если не прибудут шаттлы. Без охлаждения твоя импульсная броня превратится в печь. Сколько осталось в воды в твоих запасах? Треть? Мы снаряжены для тяжелых боев на севере, а не на гребаном Ладоне. – Он вздыхает. ― Но неужели ты думаешь, что то, что они называют Пожирателем армий, окажется чем-то меньшим, чем просто пожирателем гребаных армий? – Он бросает на меня сердитый взгляд и встает. ― И где, черт возьми, этот развратник Аякс? – На юге гремит рукотворный гром. ― А, так он начал без нас. Этот мускулистый, ходячий пенис.

Я спрашиваю Рона, не отключилась ли связь.

Он кивает.

― Орбита не работает. – Он указывает жестом на группу преторианцев на вершине Бога Бури. ― Но мы усиливаем наш сигнал с помощью полевых антенн. Через несколько минут мы сможем связаться с командованием Железных леопардов.

― Какого дьявола она там делает? – Цицерон прищурился на Калиндору. Она стоит на дюне к западу, глядя на покрытую пылью глубокую пустыню. ― Слагает стихи?

Я использую драгоценную энергию костюма, чтобы присоединиться к ней.

Приземляясь, я зову ее по имени. Она жестом велит мне помолчать и поворачивает голову навстречу ветру. Поднимается пыль, когда Цицерон тоже приземляется.

― Ты слышишь это? – спрашивает она.

― Нет, – отвечает он. ― Это планета спрашивает, почему Дом Луны скрыл Бога Бури от своего хваленного союзника?

― Заткнись, Цицерон.

― Только потому, что я хочу пить.

Я опускаюсь на колено рядом с ней и слушаю. Песчинки постукивают по моей броне. Крошечные когти ящерицы хрустят, когда она перебегает от тени к тени. На севере гремит гром. Ветер шепчет вокруг меня, свистит пробираясь сквозь валуны, сквозь мою броню. Он доносит звуки отдаленных машин.

Я вскакиваю на ноги.

Кто-то движется в буре.

― Это шаги дракенджагера, – говорит Калиндора.

― О боже, – говорит Цицерон. Он отступает назад. ― Пора уходить.

Я не знаю, сможем ли мы обыскивать окрестности в этой пустоши. Дюны и буря на севере и востоке. Плоская земля на юге. Ближайшее укрытие – восточные горы, но между ними и нами движутся машины. Кроме поверженного Бога Бури, пешим людям негде укрыться. Мы также не сможем выдержать вес всей их брони. Потребуется десять минут, чтобы вытащить всех из скафандров. Слишком долго.

Мы возвращаемся обратно к преторианцам и приземляемся там, где Рон установил свою коммуникационную башню на корпусе Бога Бури.

При подключении сигнала раздается булькающий звук. Голос Аякса заглушается помехами. Его лицо то искажается, то исчезает.

― Лисандр? Я вижу, ты воспользовался моментом. Я не сомневался, что так и будет. Октавия гордилась бы тобой. – Его голос насмехается надо мной.

― Где наш эвакуатор? – огрызаюсь я. ― У нас на подходе вражеская бронетехника. Наши звездные панцири мертвы. Наша мобильность...

― Кажется, мы не так давно были в Новой Спарте, не так ли?

― Аякс, нам нужна эвакуация, ты меня слышишь?

― Больше всего на свете я с нетерпением ждал тех зим в дедушкином поместье. Поверь мне, когда я это говорю. Там, вдали от старой карги, ты был не таким серьезным. Не на кого было производить впечатление. Пока дедушка не взял нас с собой на охоту и не оставил в лесу. Он велел нам мчаться обратно. – Его глаза сузились. ― Ты помнишь. Конечно, помнишь. Ты всё помнишь.

Лицо Калиндоры опускается, когда она понимает. Лицо Цицерона становится маской полного презрения. Я надеюсь, что это не то, чем кажется.

― Ты помнишь, как я умолял тебя не бросать меня, потому что я вывихнул лодыжку. На самом деле это не так. Я просто боялся остаться один, потому что ты всегда был уверен, куда идешь. Если бы мы были вдвоем, ты бы мне помог. Но ты должен был победить, не так ли? Ты должен был доказать им, что достоин быть наследником Силениуса. – Его губы снова скривились, обнажая зубы. ― Ты бросил меня. Мне потребовалось три дня, чтобы найти дорогу назад. А когда я вернулся, дедушка даже не позволил мне присоединиться к обеденному столу, потому что я был... немытым. Ты нашел меня плачущим за конюшней. Ты принес мне свою еду, сел со мной и помнишь, что ты сказал?

― Аякс...

― Тебе действительно нужно научиться ориентироваться, Аякс.

― Понятно. – Молчание между нами холодное, окончательное и взаимно понятное. ― Это твой выбор или Аталантии?

― Мой. Я буду скорбеть по тебе, младший брат, но не отступлю. Пришло мое время. Передай Калиндоре мои извинения, но она сделала плохой выбор. – Он делает паузу, в его голосе нет насмешки. ― Если Пустота заберет тебя, торжествуй, брат мой. Ибо перед смертью была слава.

Связь обрывается.

Я стою, как вкопанный. Я думал, что если предательство и случится, то только со стороны Аталантии. Не Аякса. Я видел знаки, но предпочел поверить в друга. Как жаль нас обоих. Что все эти воспоминания привели к этому.

Так вот что чувствовал Кассий?

― Я должен умереть из-за братской вражды, – прошипел Цицерон. ― Это совершенно... по-венериански.

Рон говорит сдавленным шепотом.

― Мой господин, мы можем эвакуировать вас на юг по воздуху.

― И сколько человек мы можем взять? – спрашиваю я.

― Меньше трети.

Я смотрю на преторианцев на земле внизу, которые пытаются выкачать энергию из сбитых звездных панцирей. Они пришли за мной. Чтобы спасти свою жизнь, мне придется бросить шестьсот из них.

Я ищу альтернативу и нахожу только одну.

― Я бы хотел знать имена своих ведомых в третьей атаке.

― Флавий ти Вессия и Харон ти Оксипитер.

Я повторяю имена, когда звук вражеских машин становится все громче.

― Что бы сделала Октавия? – спрашиваю я.

Рон ничего не отвечает.

― Она бы убежала, – отвечает Калиндора с пустым выражением лица.

― Отличная идея, – говорит Цицерон. ― Давайте.

Я смотрю в пыль.

― Если таков показатель нашей преданности своим людям, то, возможно, мы заслуживаем смерти.

Калиндора наклоняет ко мне голову.

― Ты сошел с ума? – Прищуренные глаза Цицерона расширяются.

Рон выходит вперед.

― Мой господин, вы...

― Не правитель. На самом деле, никто. – Я морщусь. ― Но я не буду жить, пока присягнувшие мне люди, умирают. Я знаю, на какой риск они пошли, прибыв сюда. – Калиндора кивает мне в знак удивленного одобрения. ― Рон, подготовь преторианцев так, как считаешь нужным. Враг не заставит себя долго ждать.

Это не то, чего ожидал Рон, но он держит салют еще секунду, прежде чем спрыгнуть вниз к своим людям.

― Я не собираюсь умирать здесь, – говорит Цицерон. ― В твоих ботинках есть энергия, дурак. Достаточно, чтобы добраться до Гелиополиса!

― Иди, если должен, Цицерон. Я уже бросал преторианцев раньше. Больше я так не поступлю.

Он приближается к моему лицу на расстояние дюйма.

― Говорят, что в роду Луны есть безумие. О, как они правы. Прощайте, зараженные жертвы боевой болезни. – Цицерон взмывает в воздух, не сказав ни слова извинения своим людям, которые не могут последовать за ним. Две дюжины летят вместе с ним. Более двенадцати сотен смотрят, как уходит их предводитель, и опускают глаза на свои истощенные доспехи.

Я остаюсь с Калиндорой на вершине Бога Бури, пока вражеские машины стонут и грохочут в пыли. Я закрываю глаза, ища лицо своей матери. Даже сейчас, в темноте, я не могу найти ее.

Я чувствую себя таким одиноким. И тут я слышу, как Калиндора достает лезвие.

― Лисандр.

Когда я открываю глаза, из пыли менее чем в километре от меня возникает одинокая фигура. С его плеча свисает иссохшая тряпка. Он замечает нас на Боге Бури и вскидывает руку к оскверненному кругу.

До нас доходят лишь несколько его слов: «...сердце бьется как барабан...».

Разведчик исчезает, и мгновение спустя звук, который преследовал меня во снах от Палатина до Пояса, настигает меня в пустыне. Этот звук мог исходить только от легиона, сопровождающего Жнеца.

Вой волков.

Ахххрууууууууууууууууууууу

Калиндора не двигается.

Он должен быть на севере, прижатый легионами Аталантии. А не в тысяче километров к югу. Не здесь. Откуда у них энергия? Как они смогли преодолеть такое большое расстояние, когда мы едва преодолели сотню километров под встречным ветром гиперкана, прежде чем истощили свои костюмы?

Благоговейный страх в голосе Калиндоры отвечает на невысказанный вопрос.

― Он оседлал бурю.

* * *

Ожидание Дэрроу недолгое, но ужасное. Глаза щиплет от жары. Она исходит от металлического корпуса, на котором мы сидим. В нос ударяет испарение машин, сухая безжизненность пустыни и дым.

Враг возникает из пыли, как строй механизированных монголов. Поредевший легион грязных металлических дракенджагеров, несомых ветром бури, переваливается через гребень. Их не так много, как казалось. Я бросаю взгляд на Рона. На его лице расплывается ухмылка. Учитывая высоту и укрепленную позицию, мы еще можем пережить это.

Калиндора думает иначе.

Мой язык ощущает вкус мела на небе и ощущает контуры зубов. Я напрягаю руку, сжимая лезвие. Оно кажется маленьким в перчатке импульсной брони. Я поднимаю шлем.

Ахххрууууууууууууууууууууу

― Останься с наследником, – говорит Калиндора Рону. Тридцать три преторианца в звездных панцирях, в ядрах которых еще теплится жизнь, тесно сгрудились вокруг меня на самом высоком насесте поверженного Бога Бури. Около двух тысяч Скорпионов и преторианцев укрылись в огневых рядах вдоль края разбитого двигателя внизу.

Всё начинается в тишине, а затем раздается ужасающий грохот четырех клиньев дракенджагеров, несущихся по пустыне. Их бронированные ноги, каждая из которых вдвое выше звездного панциря, сжирают расстояние. Управляемые противопехотные ракеты скользят к нам. Перехватчики мчатся наперерез им. Снаряды с обедненным ураном пробивают обломки вокруг нашей позиции, как марлю. Преторианцы ведут ответный огонь из укрытий по всему периметру Бога Бури. Во всех легионах нет лучших снайперов. Один дракенджагер переворачивается на бок и взрывается. Другой уходит под косым углом, а его пилот получает пулю в кабину.

Рон стреляет вниз, на равнину из тяжелого противотанкового ружья.

Я сканирую атакующие дракенджагеры. Дэрроу не будет ни в одной из этих машин. Он любит мобильность. Где он? Я оборачиваюсь, чтобы поискать Дэрроу на наших флангах. Еще мальчишкой я наблюдал, как он становится лидером. Я изучал его больше, чем любого другого человека. Я знаю его ремесло, но эти знания кажутся такими бесполезными здесь, в хаосе битвы. Есть только четыре направления, но за эти годы Дэрроу использовал столько тактик, что я замираю. Такое чувство, что он может появиться откуда угодно.

Я замечаю тени, движущиеся в облаке пыли, поднятом атакой дракенджагеров.

― Он использует их, чтобы скрыть свои передвижения, – говорю я Калиндоре. ― Как в Битве при Гибралтаре. Лобовым ударом мы сможем ударить по нему, когда он перейдет на фланг.

― Согласна. Приготовиться к атаке, – приказывает Калиндора преторианцам. Импульсные перчатки звездного панциря воют, когда мои люди перебрасывают оставшуюся энергию ядра на оружие и ботинки. Жара пустыни проникает в мой костюм.

По сигналу Калиндоры мы срываемся с места, взмываем в небо и устремляемся вперед, очертя голову, навстречу теням над атакующими дракенджагерами. И тут в небе что-то взрывается.

Тело преторианца разваливается на части рядом со мной, аккуратно рассеченное по пояс. Я поднимаю лезвие как раз вовремя. Что-то ударяется о него, сбивая меня с ног. Воздух над головой искажается: люди в плащах-невидимках пронзают центр атакующих преторианцев. Я стреляю в упор в размытое пятно и вижу, как изгибается свет, когда рельсовая пуля пробивает грудь человека. Он вращается вниз, его волчий плащ колышется.

Я слишком поздно вижу эту сцену, чтобы остановить ее. Дэрроу заманил нас в ловушку с помощью теней и обошел с фланга нашу воздушную атаку, посылая небольшую группу в обход, чтобы ударить по нам, когда мы оставим свою позицию. Они пронзают нас насквозь.

Я разворачиваюсь в воздухе, чтобы увидеть резню позади себя.

Мир замирает, когда я вижу его среди своих людей. Камуфляж исчезает, открывая взору ураган в потрепанной багровой импульсной броне, сверкающее белое лезвие проходит сквозь звездный панцирь преторианца и отсекает половину его шеи.

Я бросаюсь к Жнецу, но получаю удар в бок, столкнувшись с другим телом. Калиндора закрывает меня от импульсного огня бронированного человека. Рон сбивает его с ног. Я пытаюсь сплотить левое крыло своих людей, но это уже бойня. И в центре ее кружится бог смерти. Шлем бойца вспыхивает. Вокруг его тела кружится знаменитый клинок, Убийца Золотых.

Когда насилие приближается, Дэрроу не вздрагивает, как человек; он тянется к нему, как жаждущая река. Он тянет насилие к себе, вливает его в свой поток и скачет по полю боя с кажущимся бессмысленным капризом. Только при ближайшем рассмотрении, обнаруживается гениальность его насилия. Он собирает нас в стадо, следя за тем, чтобы мы были сплочены и компактны, чтобы наши возможности сужались, а возможности его людей расширялись.

Это можно понять, только почувствовав, как в тебя вселяется ужас, когда ты понимаешь, что находишься между когтями капкана, и они вот-вот сомкнутся. Ты удивляешься, что тебя так легко обмануть. Удивляешься, что именно так всё и происходит. Все эти годы подготовки, пересмотра и анализа сражений, исправления ошибок других. Нет ощущения, что мы попали в ловушку. Это кажется почти случайным, но всё же неизбежным. Я чувствую себя маленьким и глупым.

― Убейте Жнеца! – кричу я, бросаясь на него, Калиндора – справа от меня, Рон и трое других – слева. Мы прорубаемся сквозь двух рыцарей Восстания, и тут, словно почуяв запах убийства, Дэрроу, даже не глядя, бросается к нам спиной вперед под неожиданным углом.

Голова преторианца раскалывается пополам. Рона сбивают с ног. Левая рука Калиндоры отрывается от тела. Мое лезвие устремляется к повернутой голове Дэрроу и натыкается на воздух, когда он совершает некую воздушную алхимию, изгибается и взмывает вверх, а затем падает обратно.

Его лезвие-хлыст полосует меня, когда он пролетает мимо. Я парирую, но сила удара невероятна. Я чувствую жгучую боль в руке. Он снова бьет меня лезвием наотмашь, как ребенка. Лезвие рассекает мои гравиботы, и я падаю с неба.

Я падаю на твердую поверхность, но не теряю сознания. Я смотрю вверх, на свое разбитое вооружение. Металлические люди танцуют на фоне трещащих облаков. Тела падают, как умирающие металлические птицы, истекая кровью и машинной жидкостью. Жнец уже уходит, оставляя объедки своим людям.

Звездный панцирь обрушивается на меня, пригвождая к земле. Еще один врезается в песок. Я ощущаю жар на правой щеке и поворачиваюсь ровно настолько, чтобы увидеть, как сломанный двигатель ботинка сбитого снаряда брызжет пламенем на мой шлем. Я в панике отталкиваюсь, но тщетно. Жар нарастает, пробивая броню сбоку. Я кричу и бьюсь, но никуда не попадаю, так как жар усиливается и в правой части шлема появляется дыра. Моя кожа начинает зудеть. Я дергаюсь, охваченный ужасом. Зуд превращается в агонию. Моя правая бровь изгибается, сгорая. Эпидермис начинает пузыриться и отслаиваться. Огонь добирается до кожи, сжимая ее и расщепляя, а жир вытекает и питает пламя.

Волчий вой затихает вдали. Пламя пожирает мой глаз.

Только тогда я начинаю кричать.

[1] Петрикор – землистый запах, который ощущается после дождя.

Гелиополис

17. Дэрроу. Гелиополис

Мы разгоняем легкое сопротивление у поверженного Бога Бури. Не утруждая себя завершением убийств, мы отправляемся в Гелиополис. Мы оставляем врага позади лежать на земле или умирать. Радиоактивная пыль уносится на юг, затмевая солнце. Вскоре очередная песчаная буря полностью поглощает дневной свет.

Видимость уменьшается, скрывая, но не замедляя наше приближение к Гелиополису. Когда мы появимся в тылу Аякса, будет ли это завоеванный город? Останемся ли мы одни против десяти легионов? Обратят ли против нас наше собственное оружие? Или Утренняя звезда каким-то образом проведет мою армию через Пустошь?

Я могу только надеяться, как надеюсь, что Александр не утонет на дне морском.

Вперед. Вперед. Шаг за шагом.

У наших дракенджагеров осталось едва ли по часу зарядов. Мой звездный панцирь сдох в пустыне. Половине остальных удалось сэкономить энергию, проехав на дракенджагере сквозь бурю. Теперь все бредут сами по себе. Мы цепляемся за здравый смысл. Ночью закончилась вода. Боеприпасы на исходе. Стимуляторы усиливают наши чувства и не дают нам поддаться побочным эффектам антирада[1] или самой радиации, но они опустошили наши ядра. Двадцать четыре часа в бою с врагом. Сколько дней я бодрствую? Шесть? Семь?

Я не мог уснуть в переходе несмотря на то, что сидел на дракенджагере.

Ночь была адской, ветер завывал, а лавины сходили так часто, что нам пришлось оставить перевал и рисковать в пустыне. Темнота была нашим хозяином. Помехи, песок и гулкие радиометры – вот что стало нашим бесконечным кошмаром. Буря Орион больше не усиливается, но она разбушевалась и без нее, сфокусировав свой гнев.

Две песчаные бури поглотили треть нашего числа. Остальным, включая меня, грозит клеточный распад от радиоактивных осадков. Меня снова тошнит в кабину. Улов полон. Рвота с примесью крови. Она просачивается в щели и стекает по моим бронированным ногам. Голова раскалывается. Глазные яблоки болят в корне. Мои симптомы незначительны по сравнению с Серыми, Синими и оставшимися Черными. Некоторые из них уже впали в бред, поскольку их ДНК разрушается. Только Алые и Золотые держатся.

Я просто хочу отдохнуть. Я хочу воды. И поспать.

Вперед. Вперед. Вперед.

Утро окрашивается в бронзовый цвет, когда мы подходим к Кладбищу тиранов. Харнасс сбросил в пустыню монолиты, воздвигнутые Золотыми в честь семи столетий властвования правителей. Гигантские статуи лежат на спине, а вокруг них клубится песок. Между ними произошла стычка. Волны песка хлещут по полузатопленным и тлеющим тушам боевых машин.

Поле обломков уплотняется. В пыли движутся призраки. Одинокие пехотинцы без одежды и в крови проходят мимо нас. Мы не можем определить их племя. Почерневшие останки сидят, скрестив ноги, на песке. Пустынная птица-падальщик грызет мертвеца, смотрит на нас, расправляет угрожающие крылья и улетает, когда рядом взрывается артиллерийский снаряд. Вдалеке кричат и стонут военные машины. Их тени мелькают во мраке, становясь с каждым шагом всё более существенными.

Это как переход из одного сна в другой.

Я собираю остатки своих сил на холме, откуда открывается вид на штурмовую стену Гелиополиса. Наши фланги защищены отвесным фасадом горы, и я вместе с Брюзгой наблюдаю за осадой. Мое сердце замирает.

Гелиополис пал.

С падением Бога Бури в пустыне, шторм потерял направление. Он несется на восток. Армия Аякса сражается в лучах солнца.

Из огромных проломов на штурмовой стене поднимается едкий дым. Ударные отряды Железных леопардов и Молниеносных прорываются через бреши в трехстах метрах от земли. Танки скатываются в каньоны, пробитые в дюростале лучевыми пушками. На бастионе, где между стеной и щитом имеется небольшая щель, бушует перестрелка. Ее огромные пушки молчат. Возможно, Харнасс уже мертв.

Если они возьмут город, если выведут из строя генераторы щита, армада Праха сможет отправить подкрепление, спустить на юг факельные корабли и само Аннигило. Моя армия, пережив бурю, выйдет из пустыни и будет встречена забвением.

Брюзга понимает.

― Я разведаю обстановку и посмотрю, куда нам следует ударить. – Он спрыгивает с уступа, чтобы небольшими прыжками пересечь поле валунов внизу.

Я поворачиваюсь к своим людям.

Они могут слышать битву, хотя и не видят ее. На холме со мной менее трети отряда, отправившегося в Тихе. Многие лежат мертвыми на равнинах Кадуцея, либо их унесло водой или ветром на пути к Тихе. Александр ушел. Ронна и Коллоуэй отправились в бурю. Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как я видел Траксу. Из моих Золотых Упырей остался только Феликс.

Я чувствую отчаяние.

― Где Утренняя звезда? – спрашивает Зеленый пилот. Его волосы уже начали выпадать. Его меха покрыта песком, как речной камень. Работает ли вообще его пушка?

― Она уже в пути, – говорю я. ― Мы должны выиграть время для Харнасса. Последний заряд металла. Я...

Голова Зеленого исчезает. Снаряды с визгом обрушиваются на моих людей сверху с высокой точностью. Снаряд с обедненным ураном проделывает дыру в моей броне и пробивает мясо моего правого подколенного сухожилия. Я тяжело падаю.

Выплевывая пыль изо рта, я наблюдаю, как с обрыва в сотне метров над головой падают фигуры, закутанные в пустынные плащи. Струи воздуха вырываются из их ботинок, смягчая их удары, когда они приземляются на открытые кабины моих дракенджагеров, чтобы проткнуть лезвиями черепа моих пилотов, или оказываются позади них, чтобы снять скальпы с их лиц или забрать их головы. Я не могу сказать, мертв ли Феликс.

Менее чем через десять секунд в живых остаюсь только я, если не считать пилота, которого они вытаскивают из кабины, чтобы подвергнуть вивисекции на плече его собственного меха.

Грубые руки отрывают меня от моего звездного панциря и вытаскивают наружу. Люди в масках с детскими лицами срывают с меня гравиботы. Пилот кричит надо мной. Ботинок упирается мне в горло, пока человек в бледной маске ступает по песку, чтобы сесть передо мной на корточки. Они льют на мое лицо машинный растворитель, чтобы смыть кровь. Сгорбленный Черный с огромными загорелыми руками нависает с паяльной лампой.

― Это он, – подтверждает тяжелый голос Черного.

― Благодарю, Фальтгар. – Рыцарь Страха снимает перчатки и кладет их в карман своего скафандра. Это простой радиационно-стойкий и водоотталкивающий костюм. Никаких доспехов для этого закалывателя[2] людей. Никаких знатных облачений или вычурных украшений. Его плащ изодран и изъеден пустыней. Его предплечья потрескались и запеклись до коричневого цвета. Его руки вне перчаток бледны и тонки, как паучьи лапки. Он не снимает маску. Это лицо бесполого ребенка, обрамленное змеиными волосами. Как бы он ни поворачивал голову, глаза ребенка не отрываются от меня. Бледная маска.

― Когда-то давно ты задал мне вопрос, – щебечет маска. ― Это было на Марсе, перед тем как мы ее потеряли. Ты спросил, чего я боюсь? Я боюсь человека, который верит в добро. Ведь он может оправдать любое зло. – Он поднимает руку, чтобы почувствовать ветер. ― Что ты наделал?

Я пытаюсь плюнуть в него, но во рту ни капли влаги.

― Покажи мне свое лицо!

― У страха нет лица. – Он наклоняет голову. ― Ты всё еще не понимаешь. Неважно. Фальтгар, Раван, Кестрил, Торханд, Каффа. У вас есть камеры для его жены? – Пять его охотничьих псов выходят вперед. ― Хорошо. Кастрируйте его. Оттрахайте его до крови в овраге. – Он делает паузу. ― Прежде чем перерезать ему горло, скормите ему его член.

― Да, господин.

Животный страх. Я тщетно борюсь с огромными Черными. Они поднимают меня, словно я снова стал Алым, и тащат к оврагу позади моих убитых людей. Рыцарь Страха садится на песок, чтобы наблюдать, как они будут насиловать меня, пока рушится Гелиополис.

Только не так. Только не так.

Рыцари-рабы бросают меня на землю и тычут лицом в песок, пока остальные наблюдают. Ботинок прижимает мою голову к земле. Я едва могу дышать, пока они обсуждают, как срезать с меня доспехи, и кто будет первым. Застежка скафандра звякает, когда ее расстегивают у меня за спиной. Нарастающая тошнота, ужас и... легкость. Рука, давящая мне на голову, теряет силу. Я поворачиваю голову. Песчинки стекают вверх. Белые волосы Черного колышутся в ореоле. По песку ползет тень. Они пытаются столкнуть меня вниз, но сами взлетают вверх. Ужасный смех вырывается из меня, когда голос, наполненный помехами, поет в моем открытом интеркоме:

― Если в пятки уходит душа, если ты обоссался, трусишка, значит Полночь за тобою идет не спеша, за тобою должок, непослушный мальчишка!

― Вы, членососы, – шиплю я сквозь песок. ― Вы забыли про Коллоуэя Чара.

Со всей силы я отталкиваюсь от земли. Все вместе они весят больше тонны, но в гравитационной тени лунокола вес не имеет значения. Мы взмываем вверх. Внезапный разворот нарушает их равновесие. Они прижимают меня ботинками, но не могут ухватиться. Они пытаются перевернуться, чтобы схватить меня, но только вращаются на месте. Я плыву в сторону, ожидая, пока ботинок пронесется мимо моей головы. Я хватаю его и рывком дергаю вниз, ударяя верхней частью черепа в нижнюю часть челюсти. Она разлетается вдребезги. Я прижимаю к себе более крупного мужчину и бью его головой по лицу, пока не чувствую, что оно проваливается внутрь. Испытывая головокружение, я выхватываю у него длинный нож и валю его тело на землю, а затем бросаюсь к следующему. Кровь застилает мне глаза, я едва вижу. Он пытается сориентироваться. Но я больше играл в невесомости. Я обхожу его, не касаясь, провожу длинным ножом вдоль его тела и вскрываю торс от паха до горла. Двое из оставшихся стреляют в меня и страдают от последовательной отдачи. Они становятся незначительной угрозой. Последний, в пяти метрах от меня, выхватывает пистолет, но само движение заставляет его тело отклониться назад. Я бросаю нож и испытываю вращение.

Я врезаюсь вверх ногами в каменную стену. Броня трещит, и я откидываюсь назад. Я пытаюсь сориентироваться. Рыцарь Страха видел, как я убиваю его людей, всего в пятнадцати шагах, но только-только вырвался из пут своих плывущих людей. Он использует свои ботинки, чтобы броситься ко мне, скользя боком по воздуху, его длинная винтовка нацелена мне в голову сквозь парящих мехов. Он стреляет. Затем гравитация возвращается. Падающий меха перехватывает его выстрел. Его люди падают вниз, а Утренняя звезда вырывается из пелены пыли, повисшей над пустыней. Она набирает высоту и с ревом проносится мимо, направляясь к Гелиополису. Я едва не теряю равновесие на скале и не разбиваюсь насмерть, когда ослепительный свет вырывается из подбитого лунокола и стирает с лица земли целую когорту вражеских танков.

Железная стена проносится над пустыней на северо-востоке, появляясь из тени Утренней звезды и собственной пелены пыли.

Первая Армия прибыла в Гелиополис.

Она прошла через Пустошь Ладона ночью, по тропе, проложенной в буре Утренней звездой. Большинство ее пушек повреждены бурей, но из лунокола вылетают рипвинги, за ними следуют звездные панцири, транспорты и баржи с пехотой. Оглушительный вой наполняет воздух. С неба падает величественная пыльная фигура в развевающемся волчьем плаще и с боевым молотом в руках.

Рыцарь Страха поднимает взгляд на Траксу ау Телеманус в полном боевом снаряжении, смотрит на меня, прицеливается и исчезает в ракетном залпе. Тракса ловит меня прежде, чем мои пальцы успевают вцепиться в скалу. Она опускает меня на землю и целует в лицо своим лисьим шлемом.

― Ты прекрасный ублюдок. Ронна нашла нас. Звезда проложила нам путь. Ты прекрасный гений. Ты больной, извращенный бог.

Дрожь страха проникает в мою грудь, а затем перерастает в ярость, когда я вспоминаю, как они сбросили ядерные бомбы на моих людей, перерезали им глотки, втоптали меня лицом в грязь. Накормить меня моим же членом, да?

Я отталкиваю Траксу.

― Мне нужны ботинки. Звездный панцирь. Боеприпасы.

― И это, сэр, – произносит голос. Ронна несется к нам с моим лезвием-хлыстом. Ее меха больше нет. ― Нашла в песке. – Я ловлю его в воздухе. Тракса с улыбкой похлопывает по своему молоту.

― Ну что, пойдем?

* * *

Ход битвы меняется с приходом Утренней звезды, но, поскольку большинство ее пушек повреждено, ничего не заканчивается. Она рассеивает свою гравитационную тень и нависает над битвой, служа опорной платформой. Основная часть убийств длится до полудня. Температура поднимается до 190 градусов по Фаренгейту, и, если приложить обнаженную руку к металлу, кожа покроется волдырями за полсекунды. В эти ужасные часы происходят самые кровопролитные сражения, и именно тогда бронированная линия Железных леопардов окончательно ломается. Главному могучему корпусу некуда отступать, пехоту прижимают и уничтожают у разрушенных стен Гелиополиса.

Тела лежат штабелями высотой в пять метров. Пехота заполняет гигантские трещины в стене. Танки перекатываются через них в дыму, отчаянно пытаясь спастись. Многие задыхаются в давке или тонут в грязи, состоящей из крови, мочи и охлаждающей жидкости, смешивающейся с пылью.

Те, кому удается спастись от Первой армии, просачиваются в город, где их преследуют разъяренные защитники Харнасса, небесные рейнджеры и воздушная пехота, высадившаяся с Утренней звезды.

Я не могу остановить кровопролитие. И я не останавливаю свое собственное.

Одичавшие и обезумевшие от атомной бомбардировки, бури и перехода через пустыню, мои люди опускаются по моральной лестнице и превращаются в демонов, лишенных всякой веры, которой они когда-то обладали. Бойня ошеломляет. Те из врагов, кому не повезло оказаться загнанными в угол, не могут сделать ничего, кроме как добавить свои трупы к оплоту мертвых.

Но они всё равно отказываются сдаваться.

Я никогда не видел такой доблести. Если это не она, то это, должно быть, безумие.

Легионы землян отказываются сдаваться. Они отступают, сплачиваются, отступают, сплачиваются. Аякс разжигает в них манию. Он бродит по строю, всегда вне пределов моей досягаемости. Он всегда вырывается вперед. Раз за разом они просачиваются сквозь нашу атаку, и я чувствую себя человеком, который мечется между трещинами в плотине, пытаясь голыми пальцами сдержать наводнение.

Я пересекаю тридцатикилометровый фронт, везде и нигде. Я сдерживаю танковый прорыв на западном фланге, меняю звездный панцирь у подножия Гесперид, получив пулю в грудь. Я преследую Серых стрелков в зазубренных Эгльских горах на востоке. Я сражаюсь с двумя Черными берсеркерами, пока они безногие не подползают ко мне, продолжая размахивать своими топорами. Я подавляю контратаку тяжелой пехоты Серых и беру передышку и воду в тени, отбрасываемой разбитым факельным кораблем, прежде чем бросить свой четвертый звездный панцирь за день. Лишь немногие остаются в рабочем состоянии. А те, что остались, истощили свои энергетические ядра еще до захода солнца – через целых тридцать восемь часов после начала битвы.

Когда Аякс остается один с группой своей личной охраны после попытки прорыва, он оказывается отрезанным. Увидев, что я приближаюсь, он, наконец, обращается в бегство с пятидесятитысячным отрядом нобилей. По моим легионам проносится крик насмешки. Я бросаюсь в погоню, но в моих ботинках почти не осталось энергии. Тракса тоже проходит всего пять километров, прежде чем вернуться и посмотреть, как я меняю гравиботы. Она присаживается в тени танка рядом со мной и роется в стопке аккумуляторных шипов, вставляя их по одному, чтобы восстановить заряд своего импульсного доспеха.

― Чертова змеиная дрянь, – разочарованно рычит она. ― Я хотела голову этого Гриммуса.

Снаряд врезается в крышу танка над нашими головами и взмывает в небо, чтобы взорваться. Мы почти не смотрим.

― Аталантия может потребовать ее у него после такого, – говорю я.

Я жду, пока она прикончит последний аккумуляторный шип. Она поднимает свой забрызганный кровью молот.

― Готов?

― Я ждал тебя.

Никто не поспевает за мной на протяжении всей битвы, даже Тракса или Брюзга. Я меняю телохранителей по часам, выживая за счет стимуляторов, вводимых в шею, или вдыхаемых из разбитых картриджей, или пережевываемых моими треснувшими коренными зубами. Мир тонок и двухмерен, цвета вымыты, как выцветшая фреска в руинах детской спальни. Мое тело – свинец. Клетки лишены энергии. Стимуляторы ничего не делают, только истощают мое терпение. Сдержанность, которая удерживает меня от рыданий или маниакального смеха, прочна, как фарфор.

Когда солнце начинает садиться, я добираюсь на транспорте, лишенном задней половины, до вершины штормовой стены.

Там я наблюдаю за спазмами бури в пустыне. Волны песка покрывают павших. Ряды мертвых простираются дальше, чем может видеть глаз. Мой истеричный разум блуждает. На мгновение мне кажется, что планета знает, как далеко эти мальчики и девочки находятся от дома, и думает, что они спят, поэтому посылает им песчаные одеяла, чтобы укрыть их на ночь.

Тугая боль сжимает мою грудь. Дыхание перехватывает. Окруженный измученными телохранителями, я сгорбился на трухлявой скорлупе сломанной пушки. На стене появляется Харнасс в сопровождении дюжины лейтенантов. Он смотрит на меня так, словно я вывернут наизнанку.

― Вот ты где, черт возьми! Я пересек весь фронт, – рявкает он. ― Должно быть, они выпустили психотропный газ. Все, с кем я разговаривал, клянутся матерью, что видели тебя. Где ты был?

― Везде, – рычит Брюзга сбоку от меня.

Харнасс выглядит растерянным и потрепанным. Из неприятной раны на лбу сочится кровь.

― Докладывай, – хриплю я. Его глаза сужаются.

― Дэрроу, твоя рука.

Я опускаю взгляд на свою голую левую руку. Похоже, перчатка сломалась. Моя кожа пузырится от соприкосновения с нагретым солнцем металлом. Я отдергиваю ее и смотрю, как сокращаются волдыри. Ах, вот и боль.

Харнасс бормочет что-то о том, что враг собирается на Ипподроме, и о том, что к нам приближаются вражеские танки, заблудившиеся в буре. Я пытаюсь ответить, но мои огрубевшие голосовые связки окончательно сдаются под натиском дня.

Харнасс моргает. Что-то пугает его. Как будто он увидел паука на моем лице. Я опускаю взгляд на свои руки и ноги. Вторая кожа из крови, пыли и облученного пепла покрывает меня. Моя броня продырявлена и вплавлена в прижженные раны. Суставы не реагируют на мою истощенную батарею. Теснота не отпускает мою грудь.

― Клянусь Юпитером, парень, у тебя сердечный приступ? – Харнасс зовет медика. Упыри бросаются поддержать меня, когда я едва не опрокидываюсь. Мне не удается оттолкнуть их. Ронна приходит мне на помощь, понимая мое бедственное положение.

― Не перед легионами, – говорит она. ― Что тебе нужно, дядя?

― Стимуляторы, – бормочу я.

― Сколько он выпил?

― Набедренная сумка пуста. Не меньше шести.

― У него четыре отметины на шее.

― Десять? Да от них и чертова лошадь сдохнет.

― Стимуляторы, – снова бормочу я, чувствуя головокружение.

― Ты умрешь, тупой ублюдок. – Харнасс, похоже, вот-вот упадет.

― Люди в ловушке... в пустыне... – Я смотрю на крепостные стены. Мне еще предстоит работа. Я смотрю вниз и вижу, как Харнасс пытается оттолкнуть меня назад.

― Дэрроу. Остановись. – Харнасс приподнимается и обхватывает мое лицо ладонями. ― Ты сделал достаточно. Остальное оставь на нас.

Я смотрю сквозь пряди его волос на тела, вплавленные в сталь широкого парапета. Они похожи на горгулий с лицами подростков. Ветер слизывает с них пыль. Они и есть подростки.

Вся тяжесть усталости наваливается на мне.

― У кого есть аккумулятор для ботинок? – зовет Ронна. ― Давай. Ты, эй, говнюк. Дай сюда. – Она забирает батарейки у одного из телохранителей Харнасса и заменяет мои. ― Дядя, тебе нужно лететь сейчас. Ты меня понял? Ради своих людей.

― Он даже стоять не может, – говорит Харнасс. ― Ему нужен медик и воздушная транспортировка.

― Отвали, – говорит Брюзга.

― Ты кто такой?

― Брюзга.

― Чушь собачья.

― Это он, – говорит Ронна. ― Микки.

― О. Что ж, теперь командую я, Золотой, – говорит Харнасс. ― Дэрроу нужно…

― Если у вас нет плаща, он не ваша стая. Он мой с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Вы должны закончить битву, сэр.

Харнасс подходит к нему и тычет пальцем в лицо.

― Отведите его куда-нибудь внутрь и сохраните этому человеку жизнь.

― Человеку? – Брюзга смеется. ― Hic est Lupus[3], ублюдок.

Харнасс уходит.

― Используй мою руку, дядя. – Я чувствую, как Ронна принимает мой вес. Она не может выдержать его весь. Брюзга подходит ко мне с другой стороны.

― Я держу, босс. Легко и просто. Немного драмы, и всё будет кончено, да?

С моими уцелевшими Упырями вокруг меня мы поднимаемся в воздух. Потрепанная армия, вливающаяся в город, устало ревет, видя, как наши потрепанные волчьи плащи устремляются к Кургану Вотума. Когда мы достигаем кургана, Упыри опускают меня на землю у подножия засыпанных песком ступеней. Вооруженные люди копошатся на площади внизу, неся раненых к пунктам сортировки. У космопорта грохочут титанические пушки.

Я не могу передвигаться самостоятельно, но мои Упыри сгрудились вокруг меня так плотно, что кажется, будто я не ранен. Умирающие выкрикивают мое имя. Я останавливаюсь, когда могу, но вскоре Брюзга и Ронна уносят меня в приемную комнату Вотумов. Только это обеспечивает уединение. Под изуродованными золотыми статуями я падаю на каменную лестницу, слишком усталый и раненый, чтобы мои Упыри осмелились снять с меня доспехи. Ко мне заходит медик. Я его не знаю. Угрожаю ему жизнью, если он попытается усыпить меня. Брюзга угрожает его яйцам, если я умру. Ронна похлопывает его по плечу. Лекарство, которое он дает, снимает напряжение в моей груди. Я онемел от усталости, но через треугольное отверстие в потолке наблюдаю как опускается ночь. Из темноты доносятся крики, выстрелы и вой машин.

Ранней ночью в коридоре снаружи раздается шум. Брюзга отправляется проверить. Ронна сидит на ступеньках подо мной, не произнося ни слова, пистолет у нее на коленях, хотя Упыри несут вахту по всему зданию. На правой стороне головы у нее сгустки крови. Огромные двойные двери распахиваются внутрь, и в них входят Харнасс и Коллоуэй. Следом за ними топает Тракса ау Телеманус, коричневая от пыли и крови, в дырявых доспехах, похожих на марлю. Она бросает на пол связку золотых штандартов. За ней вваливаются еще десятки легионеров, каждый из которых тащит охапку вражеских штандартов, причем древки некоторых из них всё еще сжимают золотые перчатки. Они складывают их в кучу, пока штабель не становится выше самой Траксы. Она хлопает каблуками друг о друга, поднимает обожженный кулак и провозглашает:

― Победа.

[1] Ориг. anti-rads

[2] Ориг. impaler (закалыватель, колосажатель, цепеш).

Также «Impaler» – прозвище трансильванского (валашского) князя (воеводы) Влада Третьего (1448-1476 гг.), исторического прототипа легендарного графа Дракулы. Оно происходит от румынского слова «кол» и буквально значит «колосажатель». Правитель часто устраивал массовые казни ни в чем не повинных людей именно таким жестоким способом.

[3] Hic est Lupus (лат.) – вот и волк

ЧАСТЬ II. РЕМЕСЛО. Правительница

ЧАСТЬ II. РЕМЕСЛО

Легче найти людей, которые добровольно пойдут на смерть,

чем тех, кто готов терпеливо переносить боль.

Юлий Цезарь

18. Виргиния. Правительница

Я смотрю полуслепым взглядом на расстрельную команду камер с мушиными глазами. Через обзорный экран за моей сценой боевые станции и военные корабли плывут за пределами верхних слоев атмосферы Луны.

Восемь миллиардов глаз наблюдают за мной.

― Граждане Республики, это ваша правительница. Я пришла к вам с ужасными новостями с борта дредноута Эхо Ареса. Вечером пятницы, на третий день Менсис Мартиус, я получила информацию от храбрых мужчин и женщин из Республиканского Разведывательного Подразделения. Эта информация, полученная с помощью нашей человеческой и механической сети датчиков, телескопов, кораблей-разведчиков и информаторов по всему Центру, указывала на то, что на орбите Меркурия идет крупномасштабная военная операция Сообщества. Самая крупная по количеству материальных и людских ресурсов со времен битвы за Марс, пять долгих лет назад. Я сочла, что в интересах общественности эта информация должна храниться в тайне до тех пор, пока не будет найдено решение.

― В глубине души я боялась, что мне придется объявить о величайшей военной катастрофе в нашей короткой, но легендарной истории. Я думала – и многие ученые умы, как гражданские, так и военные, соглашались с этим – что все экспедиционные силы Республики будут разбиты орбитальными бомбардировками, раздроблены на изолированные центурии и уничтожены артиллерией, болезнями, голодом и жаждой. Свободные легионы, бьющееся сердце этого великого человеческого предприятия, которое разорвало цепи на Луне, Земле и Марсе и вокруг которого мы должны были построить будущие легионы свободы, погибнут под Железным дождем в пустынях и горах Меркурия.

― Теперь я стою перед вами с этим драгоценным словом на устах. Победа. Атакованные со всех сторон, обстреливаемые с неба, без поддержки боевых кораблей и спутников, с десятикратным численным превосходством вражеской силы, Свободные легионы сокрушили гордость вражеского войска, окружили и уничтожили большую часть его авангарда у стен Гелиополиса и, несмотря на превосходящие силы противника, выстояли. Это победа, конечно, великая, но не вечная.

― Сейчас не время поздравлять себя или заявлять, что мы ответственны за это чудо. Мы ответственны только за этот кризис. Соблазнившись ложными обещаниями вражеского уполномоченного представителя, мы позволили нашей решимости ослабнуть. Мы позволили себе поверить в лучшие качества нашего врага и в то, что с тиранами возможен мир.

― Эта ложь, какой бы соблазнительной она ни была, была разоблачена как жестокая государственная махинация, разработанная недавно назначенным диктатором остатков Сообщества, Аталантией ау Гриммус. Поддавшись ее чарам, мы пошли на компромисс с агентами тирании. Мы отвернулись от нашего величайшего полководца, меча, разбившего цепи рабства, и потребовали от него принять мир, который, как он знал, был ложью.

― Когда он не согласился, мы закричали: «Предатель! Тиран! Поджигатель войны!». В страхе перед ним мы отозвали с Меркурия на Луну часть Белого флота. Поскольку Эхо Ареса и ее боевая группа находились на ремонте на Фобосе, у императора Акварии осталась едва ли половина флота для борьбы с двуличным диктатором. Теперь ее флот, флот, освободивший все наши дома, лежит в руинах. Двести ваших боевых кораблей уничтожены. Тысячи ваших членов экипажа убиты. Миллионы ваших братьев и сестер брошены на произвол судьбы. Квадриллионы ваших богатств растрачены. Не из-за вражеского оружия, а из-за склок в вашем сенате.

Я жестом указываю на сорок пять Синих капитанов боевой группы Ареса и двадцать восемь разгневанных центурионов Седьмого легиона моего мужа, стоящих позади меня. Пока их братья гибнут в Ладоне, легион агонизирует на Луне, оказавшись в ловушке после того, как его вызвали на триумф в честь освобождения Меркурия. Триумф был организован сенатом. Им не нравится ирония. А я недовольна тем, что Севро предпочел сыграть отца-мстителя, а не встать рядом с ними. Я машу рукой благородным солдатам.

― Эхо Ареса, ее боевая группа и Седьмой легион отправляются на Меркурий через четыре дня. Сенат разрешил им плыть в одиночку. Против армады Праха они наверняка погибнут. Но они всё равно отплывают, потому что не бросают своих.

― Будь это в моих силах, я бы направила всю мощь наших флотов планетарной обороны на помощь им в этом предприятии. Но это не в моей власти. Эта власть принадлежит вашему сенату. С самого начала этого кризиса я призывала их использовать ее. Поддержать этот спасательный флот кораблями с Земли, домашней гвардии Луны или Стражи Эклиптики Марса. Снова и снова мои усилия отвергались демагогами[1] из «Вокс попули». Они отказываются действовать. И они не лишены поддержки с вашей стороны.

― В последние месяцы в залах сената, на улицах Гипериона, по новостным каналам всей нашей Республики я слышала, что мы должны оставить этих сыновей и дочерей свободы, эти Свободные легионы. Я слышала, как их публично, без зазрения совести, называли «потерянными легионами». Списанные вами, несмотря на храбрость, которую они проявили, стойкость, которую они продемонстрировали, ужасы, которые они пережили ради вас. Списаны, потому что мы боимся расстаться с нашими кораблями, чтобы не допустить вторжения в наши родные миры. Потому что мы боимся снова увидеть, как железное Сообщество контролирует наши небеса. Потому что мы боимся рисковать удобством и свободой, которые мужчины и женщины Свободных легионов купили для нас своей кровью...

― Я скажу вам, чего я боюсь. Я боюсь, что время размыло нашу мечту! Я боюсь, что в своем комфорте мы считаем свободу само реализующейся! – Я подаюсь вперед. ― Я боюсь, что кротость нашей решимости, препирательства и ссоры, которыми мы так упаднечески пресытились, лишат нас единства воли, благодаря которому мир стал более справедливым, где впервые за тысячелетие утвердилось уважение к справедливости и свободе.

― Мы позволили нашему союзу свестись к трайбализму[2]. Мы накапливаем наши богатства. Мы отказываемся от своих голосов в пользу насилия. Мы устраиваем истерики вместо того, чтобы скрежетать зубами ради общей цели. – Я делаю паузу и убеждаюсь в том, что это не просто так, зная, что королева Синдиката, где бы она ни находилась, поймет мое объявление войны. ― Мы помогаем нашему врагу. Даже сейчас такие террористические организации, как Синдикат с Луны и его франшизы, грызут наш фундамент, как термиты, поставляя гелий-3 в брюхо боевых машин Сообщества и на корабли аскоманских рейдеров.

Репортеры перешептываются из тени под своими беспилотными камерами.

― Я боюсь, что в этой разобщенности мы снова погрузимся в ту ужасную эпоху, из которой вырвались, и что новый темный век будет более жестоким, более зловещим и более затяжным из-за той злобы, которую мы пробудили в наших врагах.

― Я верю, что эта истина очевидна: Свободные легионы не потеряны. – Мой кулак бьет по пюпитру. ― Хотя мы бросили их, они не оставили нас. Они не поддались отчаянию. В холоде нашего пренебрежения, в тени атомных облаков они одержали победу. И всё же. Несмотря на эту победу, их время коротко. Они притупили клинок Аталантии, но не ее волю. Оттесненные к городу Гелиополису и прилегающим к нему землям, миллионы свободных мужчин и женщин окопались, чтобы противостоять натиску вражеского вооружения. Их запасы на исходе. Они окружены. Они в меньшинстве. Они рисковали всем, чтобы защитить вас. Теперь ваша очередь рискнуть чем-то ради них.

― Я призываю вас, народ Республики, к единству. Призываю ваших сенаторов отбросить страх. Отбросить это оцепенение, вызванное корыстью. Не трепетать в первобытном страхе при мысли о вторжении, не позволять вашим сенаторам присваивать себе ваши богатства и прятаться за вашими военными кораблями, но призвать самых гневных ангелов своего духа и направить мощь Республики на то, чтобы сокрушить орудия тирании и угнетения с небес Меркурия и спасти наши Свободные легионы.

Я позволяю тишине проникнуть в сердца свободных и в мое собственное. Был момент, предшествующий этой гибели. Который я бережно хранила, как последнюю свечу в темный день. Момент покоя, когда Дэрроу еще не был моим мужем, и мы сидели на песках Земли, наблюдая, как Севро и Виктра плывут посмотреть на орлиные гнезда среди морских скал. Дэрроу убаюкивал Пакса на руках. Они только-только познакомились. Но он уже любил его, потому что он был моим мальчиком, и постепенно он понял, что это его мальчик, наш мальчик, которого мы создали вместе.

Он приложил ухо к груди Пакса, чтобы послушать, как бьется его сердце. Тогда он рассказал мне, что чувствовал, когда объявил войну в Улье Фобоса. Он был недостаточно близко, чтобы услышать затихающее биение сердца отца или Эо. Но в тот момент он почувствовал, как во тьме бьются сердца его народа. Как в биении сердца нашего сына он снова мог слышать их всех.

Мне никогда не сравниться с силой духа моего мужа. Столько лет я вела за собой из чувства вины, из чувства долга, редко из любви, боясь, что холод в моей древней крови навсегда лишит меня способности слышать пульс народа.

Но я слышу его сейчас. Я слышу его, когда за моей спиной бьются свободные сердца. Как они бьются в своих койках на факельных кораблях, патрулирующих края свободного космоса. Как они бьются в тенистых шахтах астероидных рудников, в дымных норах внутренних торговых складов, в караванах с рудой, на дальних космических станциях, на грохочущих сборочных линиях Фобоса, где производятся корабли, защищающие нашу свободу. Я слышу его в мегаполисах Марса, на разбитых улицах павшей Олимпии, на бурных винных базарах Фессалоники, в тихой тени Эгейской цитадели, откуда мой отец когда-то схватил за горло целую планету, а теперь там возвышается памятник повстанческой девушке, которую он повесил и сделал бессмертной. Я слышу их в разросшихся джунглях Эхо-Сити. В сверкающих шпилях Старого Токио. На тренировочных площадках Новой Спарты.

И всё же я чувствую их угасание в лагерях ассимиляции, в переполненных тюрьмах, в разрушенных городах, в многоквартирных домах, заполненных рабочими, потерявшими цель прогресса, в скандирующих ордах «Вокса», которые запрудили улицы Луны, и в залах власти, где сенаторы шепчутся о том, сколько они берут.

Скоро эти угасающие сердца присоединятся к праху Новых Фив в своем молчании. Они присоединятся к шахтерским поселкам, превращенным в некрополи в результате Крысиной войны, к залежам обломков, которые Война блоков оставила на западе Гипериона, и к облученным штормовым землям Гелиоса. Боюсь, что после этой речи мои подданные вернутся к своим личным заботам. Это всегда одно и то же. Глаза отводятся в сторону, и скука снова овладевает умами.

― Братья и сестры. – Мой голос едва не срывается, поскольку я как никогда ощущаю отсутствие руки мужа на своем плече. Мой сын не будет ждать в шаттле, чтобы покритиковать мою речь. ― Братья и сестры... настанет день, когда эти враждебные часы, эти дни ненависти и насилия покажутся слабым воспоминанием, но дорога из ада темна, крута и длинна. Поэтому не уставайте, не отчаивайтесь, не бросайте своих братьев и не забывайте, что сквозь эту тьму мы и только мы несем свет свободы. Мы должны защищать его каждой клеточкой своего тела. Если не сейчас, то когда? Если не мы, то кто? – Я сжимаю руку в кулак и поднимаю ее в знак приветствия. ― Да здравствует свобода[3].

В глубине зала, за пределами измученного цирка, старый Алый уборщик забывает о себе и вопит во всю свою крошечную мощь:

― Да здравствует Жнец.

К нему присоединяются другие.

― Да здравствует Жнец!

Всё больше и больше, пока половина зала не начинает выкрикивать призыв моего мужа. Но остальные хранят каменное молчание.

В этот момент в трехстах восьмидесяти четырех тысячах километрах от моего сердца, на орбите в тысяче километров над своенравным континентом Южная Пасифика, новая батарея сдвоенных прототипов рельсовых пушек, названных «Близнецы Южной Пасифики» в честь любимых сына и дочери Земли, навела свои телескопические прицелы на траекторию пустого пространства, на десять дней опережающую орбитальный путь Меркурия, и открыла огонь на полную мощность. Снаряды, покрытые стелс-полимером, мчатся в пустоту со скоростью 320 000 километров в час, неся не смерть, а припасы, радиационную медицину, военные машины и, если мой муж жив, послание надежды.

Тебя не бросили. Я приду за тобой.

А пока терпи, любовь моя. Терпи.

[1] Демагог – тайный возмутитель; поборник безначалия, желающий ниспровергнуть порядок управления.

[2] Трайбализм (от лат. tribus – «племя») – форма групповой обособленности, характеризуемая внутренней замкнутостью и исключительностью, обычно сопровождаемая враждебностью по отношению к другим группам.

[3] Ориг. Hail libertas (Да здравствует либертас)

Либертас (лат. Libertas) – в древнеримской религии и мифологии богиня, олицетворявшая свободу.

Стилет

19. Виргиния. Стилет

Луна – это мечта, шум, вспышка света, суп, развязность, мать, вампир, зависимость, попрошайка, причитание, пригород Гипериона и воспоминание о будущем, которое, как мы думали, мы хотели. Дюжина флотилий проносится по водосточным лужам ее пропитанных дождем улиц, чтобы затем разбиться вдребезги о сапоги высотой до икры, которые носят дети четырех планет и тридцати лун. Они устремляются к ней, чтобы подняться по ее головоломному лабиринту из человеческих и металлических лестниц. Они – гении, архитекторы, идиоты, мошенники, полководцы, потерянные, найденные, равнодушные. А она равнодушно ждет, пульсирует, бьется, кишит, душит, обещает и грабит.

Ее называют Городом Света, но никто не называет ее своим домом.

― Что значит для тебя Луна, центурион? – спрашиваю я из своего личного кабинета на борту Прайда-1, когда мы снижаемся. Холидей ти Накамура выросла на солнечных берегах Южной Пасифики, где на сотню километров не было ни одного здания выше зернохранилища. Я назначила ее дуксом моей Львиной гвардии – элитного подразделения телохранителей, набранного из легионов моего дома. Из тысячи марсиан она единственная землянка. То, что ни один человек не усомнился в ее назначении, является достаточным доказательством ее репутации. Они называют ее Шестой, что означает, что она всегда прикроет вас.

― Зыбучие пески, – отвечает она.

В этом ответе отражается холодный дух женщины. Из всех инструментов моего мужа именно Накамуре я завидовала больше всего. Репутация, но немного эго. Гибкая, но несгибаемая. Жесткая, но не жестокая. В течение последних недель она с изяществом вела расследование похищения моего сына. Когда их шаттл потерпел крушение во время неудачной попытки Эфраима ти Хорна спасти их, мне показалось, что луна проглотила Пакса и Электру. Я боролась с инстинктом, желая разнести город в клочья, чтобы найти их, зная, что толпа Республиканской разведки потревожит хлебные крошки. Холидей была тем скальпелем, который был мне нужен.

― А вы, мэм? – спрашивает она, убирая свой датапад обратно в чехол.

Что для меня значит Луна? Как ответить на этот вопрос. Тысяча вещей.

― Обновление. – Я ловлю ее ухмылку в окне. Как и Даксо, она не терпит пустых сантиментов. ― Может быть, когда-нибудь это станет правдой. Моя мать любила Луну. Прежде чем она решила, что прыгнуть со скалы и бросить нас предпочтительнее, чем прожить еще один день в браке с моим отцом, она говорила мне, что Луна – волшебное место. Ибо это было единственное место, где даже Нерону ау Августусу приходилось кланяться. Конечно, она имела в виду, что он должен был склониться перед Октавией. На самом деле, это редуктивное[1] мышление.

Холидей ждет, пока я объясню. Я дорожу ею больше, чем она думает. Особенно в последние дни. Негласная опасность власти заключается в бесконечном, утомительном хвастовстве. В отличие от большинства, Холидей не ждет своей очереди пощеголять перьями. Она прислушивается, потому что слышала достаточно шума, чтобы понять: правда, если она и появляется, то крадется на маленьких тихих ножках.

Я подхожу ближе к окну.

― Здесь что-то есть, – говорю я. ― Что-то... еще, что не давало покоя Октавии. Тебе знакомо это чувство, центурион. – Я оглядываюсь на нее. Бриллиантовые зубцы небоскребов отражаются в ее глазах, когда мы проплываем мимо Шпиля Зенита Квиксильвера. ― Эта луна голодает.

Она издает слабый звук согласия, когда мы пробиваемся сквозь облачный слой.

Под ним Гиперион кипит в экзистенциальной мании. Из-за страха перед кораблями Золотых над его небом улицы заполнили протестующие. Между уличными группировками оптиматов и «Вокса» вспыхнуло насилие. Сирены сторожевых кораблей окрашивают небо в зеленый и серебряный цвета. Забастовки привели к остановке общественного трамвая, и теперь движение осуществляется только по воздушным артериям.

― Ты когда-нибудь слышала о стилете Силениуса? – спрашиваю я.

― После завоевания Земли могущественные дома занялись захватом земель, – отвечает Холидей. ― Перед Силениусом встала дилемма. Слева от него – анархия. Справа – тирания. Вместо этого он нашел узкую тропинку между ними. Едва ли достаточно широкую для острия стилета.

― Так, так. Посмотрите, кто нашел время почитать «Размышления».

― Если Виргиния ау Августус дает кому-то что-то почитать, а он не читает, значит, он не заслуживает звания, мэм.

Я приподнимаю бровь, глядя на нее.

― Ты разговариваешь со своим мужем на этом языке Медных?

Она усмехается:

― Тогда они чертовы идиоты, мэм.

Я улыбаюсь. Откровенные комплименты – лучший вид комплиментов.

― Что бы ты ни думала о его политике, Силениус был мудр. Он знал, что терпение – основа хитрости. Теодора узнала, что сенатор Базилус брал взятки от «Сан Индастриз». В следующем месяце я разрешаю ему уйти в отставку и вернуться к себе домой в Эхо-Сити. Мне понадобится его замена до конца года.

Она моргает, поняв мой замысел.

― Не знаю, подойдет ли мне тога, мэм.

― Сколько сенаторов были преторианскими драгунами, которые также умеют цитировать «Размышления» Силениуса? Ни одного, я бы сказала. Не считая Рона ти Флавиния, ты самая знаменитая из ныне живущих Серых. И Земля любит тебя. – Я положила руку на плечи невысокой женщины. Она действительно похожа на питбуля, не так ли? Без шеи. ― Нам нужны символы, Накамура. Старые истлели от использования. Скажи, что подумаешь над этим.

Она покорно кивает, но, как и все настоящие солдаты, сомневается, что проживет достаточно долго, чтобы принять решение. Как бы я ни ценила ее как мою шестеренку, я хотела бы, чтобы она была с моим мужем на Меркурии. Также, как и Севро, если уж на то пошло. Моему мужу нужна совесть на плече. Тракса и Орион не очень-то способствуют умиротворению. А что касается Харнасса, то это собаки и кошки.

Мой датапад мерцает от входящего вызова. Накамура направляется к двери, чтобы дать мне побыть наедине.

― Подожди. – Я жестом указываю на одно из кресел-ранадиумов перед моим столом. ― Я хочу знать твое мнение после.

Пока она садится, я воспроизвожу вызов на настольном проекторе. Танцор появляется по пояс. Он в шаттле. Темно-красный пиджак с высоким воротником заменяет ему ненавистную тогу. Стареющий Алый выглядит так, словно не спал несколько недель. Я давила на него, требуя голосования, а его левые радикалы сплотились вокруг лорда-императора Зан, Синей командующей флотом обороны Луны. Как он мог? Как говорил мой отец:

― Никогда не доверяй человеку, который спит в осаде. Он либо ленив, либо нелоялен.

― Если это не лояльная оппозиция, – говорю я с улыбкой.

― Моя правительница. – Он произносит это слово так, словно оно имеет не больший вес, чем «кофе» или «арахис». ― Должен сказать, что для килограмма позолоченного змеиного дерьма из Палатина это было чертовски прекрасное ораторское искусство. Черчилль?

― Люди не изменились, почему же должны измениться речи?

Несмотря на пигментные пятна и глубокие морщины на лице, он по-прежнему такой же красивый Алый, которого я когда-либо видела. Он морщится.

― Должен сказать, это странно. Меня и раньше называли предателем. Даксо, Квиксильвер, Орион. Никогда не подозревал, что от тебя это прозвучит так грубо.

― Я не совсем...

― Виргиния.

― Полагаю, что да. – Я смахиваю невидимые ворсинки с манжета пиджака и вздыхаю. ― Лишь риторическая уловка, уверяю тебя. – Он не предатель. Он просто боится, но, если я обвиню Алого в этом, он вцепится и будет держаться, как клещ. ― Это не обязательно должно быть так, ты знаешь. Мы с тобой расцветаем, когда сотрудничаем.

― У нас были моменты.

― Но...

― А вот и она...

― Но наша система работает не так, как должна. Разделение военного командования – это недостаток, который мы предвидели, но отбросили в сторону, потому что думали, что идем в одном направлении. Безответственно с нашей стороны, но вполне объяснимо. Факты: наш враг может отреагировать с большей оперативностью и секретностью, чем мы, и не все сенаторы ставят ведение войны выше продолжению ношения своих тог. Мне нужно быть в состоянии эффективно вести эту войну.

Он знает, что я ценю уважительный диалог, и говорит нейтральным, ровным тоном:

― Виргиния, сенат был задуман как неудобный орган. Чтобы сдержать деспотизм. Ты не хуже меня знаешь: что бы ни получила исполнительная власть, она это сохранит. Навсегда. Ты рассудительна. Ты вдумчива. Если мы дадим тебе временный контроль над оборонными флотами, на этот раз это может сработать. Может. Но твой изъян в том, что ты думаешь, что мудрость заразительна. Это, черт возьми, не так. Ты не всегда будешь правительницей. Что, если следующим будет Даксо?

― Или Зан? – предлагаю я.

― Или Зан. – Он потирает свой подбородок. ― Единственный человек, кроме тебя или меня, который не разрушит мир, – это Публий. Самодовольный маленький засранец, каким он и является. – Алые действительно ненавидят своих Медных.

― Публий? Ха. Он бы просто весь день произносил речи о гражданском долге, – говорю я.

― И разливал суп по половникам для бедных.

― Пока есть камеры.

― Естественно. – Мы дружно ухмыляемся, а затем возвращаемся в свои углы, когда он продолжает. ― Грубый разговор. Ты знаешь, что я люблю Свободные легионы. Они лучшие на Марсе. Ты знаешь, что я люблю Дэрроу как сына. Но его больше нет, Виргиния. Я похоронил его, как только узнал, что он высадился в Тихе. Откажись от этого крестового похода ради блага всех нас.

Я смотрела его речь, в которой он осуждал мои первые попытки отправить флот. Он выглядел так, словно выбирал лак для гроба собственного сына. Должно быть, чувство вины пожирает его.

― Если он жив, значит, он окружен, – продолжает он. ― Аталантия будет использовать его, как приманку. Это всего лишь очередная ловушка. У нас больше кораблей, но только если мы оставим планету уязвимой. Они выманят нас, отвлекут от орбитальных орудий и убьют, или просто проскользнут мимо и уничтожат планеты. Мы уязвимы в атаке, сильны в обороне. Кто у нас остался, кто может сравниться с Аталантией и ее Золотыми преторами в космосе? Зан? – Он качает головой. ― Аталантия съест ее живьем.

― Кавакс, Ниоба и матриархи Аркосов возглавят флот.

― Золотые против Золотых. – Он ненавидит, когда задается вопросом, почему всё всегда сводится к этому, потому что знает ответ. ― Среди наших нет никого моложе шестидесяти. Аталантия в расцвете сил. Аякс – растущий ужас. А Атлас... Факт в том, что их пятьсот человек, которые заставят даже Накамуру бежать в мясной соломе.

Старый солдат любит разговорные выражения. Этот относится к ближнему бою, когда две стороны бьют людей в оба конца корабельного коридора, пока один из них не выдохнется или не закончатся люди. Это пехотный термин, поэтому он довольно грубый.

― Скорее пять тысяч, – бормочет Накамура. Не любительница бравады, она делает движение для прицеливания – единственное ее спасение против хищников моей породы. Я видела, как она расправилась с нобилем в ближнем бою. Я также знаю, какую цену она заплатила. У нее бионические ноги от бедра и ниже. По крайней мере, они соответствуют ее роботизированному глазу.

― А еще есть выводок Айи, – ворчит Танцор. ― Что будет, если Аякс поднимется на борт Рейнарда? Кавакс едва может ходить по саду.

Он знает то же, что и я. Дэрроу был силой природы, с которой мы одерживали победу за победой. Но всякий раз, когда Золотые легаты или преторы заставали других наших вождей в поле, они неизменно превращали их в фарш. Хотеть, чтобы Низшие Цвета были равны нобилям в войне, – это не то же самое, что быть равными.

Без Дэрроу у него нет уверенности в нашем вооружении. Но риск необходим.

― Танцор, мой муж и Свободные легионы – два наших величайших символа. Если Республика откажется от Свободных легионов, Марс откажется от Луны. Тогда Луна перейдет к Аталантии. Аталантия захватит Землю. Марс останется один. И, в конце концов, Марс падет. Дайте нам альтернативу. Компромисс. Я пошлю свои корабли, корабли Кавакса, Аркосов, но мне нужна сотня кораблей из флотов обороны, чтобы иметь шанс противостоять Аталантии. Это меньше трети флота Луны.

― А если вы проиграете?

― Не проиграем.

Он сидит в тишине, потирая свои огромные руки. Движения замедляются по мере того, как формируется его решимость. Я слышу, как закрывается дверь, прежде чем он поднимает глаза. Я упустила свою возможность, а может, ее и не было.

― Я не могу рисковать тем, что эти атомики прибудут сюда, – говорит он. ― Я могу ненавидеть это человеческое болото, но оно заполнено до отказа.

― Тогда я желаю тебе здоровья и невезения.

― Подожди, Виргиния. – Моя рука нависает над датападом, когда он наклоняется вперед, голос едва превышает шепот. ― Ты же знаешь, что ситуация обострится. Если я каким-то образом упаду с балкона или съем непослушную рыбью кость...

Он бьет по нервам.

― Жаль. Я никогда не путала тебя с Гармони. И всё же, спустя столько времени, ты по-прежнему считаешь меня моим отцом. Или это мой брат?

― Дело не в тебе. Дело в твоем народе.

― Даксо, ты имеешь в виду.

― И Теодора, Седьмой легион, Аркосы.

― Я держу их под контролем.

Если бы он знал, что Севро здесь и что он вышел из-под контроля, он бы обделался.

― Это либо большая жирная ложь, либо ты пьешь свое собственное пойло. Мы с тобой знаем, что Дэрроу и Жнец – две совершенно разные вещи. И Жнец прогрыз Сообщество не потому, что он был лучшим военным стратегом, чем Повелитель Праха. Его дар – сводить людей с ума. Ты сама это видела.

Видела. Пилоты истребителей, идущие «Полифемом» и врезающиеся прямо в мостики вражеских факельных кораблей так много раз, что Золотые помещают их в центр кораблей. Небронированные Низшие Цвета, использующие свои изодранные в клочья тела, отягощают бронированных Золотых, чтобы их собратья могли добить их, как гончие пуму, выкрикивая имя моего мужа.

― Я перестал носить винтовку не потому, что был стар или она стала слишком тяжела для меня, – говорит он. ― Я сделал это, чтобы противостоять весу Жнеца, как никогда не мог в легионах. Некоторые буквально считают его богом. Если они решат, что он этого хочет... они уничтожат целые города. Они убьют меня.

В нем есть некое хрупкое качество, которое скрывается за усталостью плоти. Он никогда не позволял мне видеть это раньше. Но эта хрупкость – не слабость. Это загнанный в угол дух, слишком уставший для всего, кроме убийственного удара.

― Если меня убьют... «Вокс» примет ответные меры.

― Я буду контролировать свой народ, – говорю я. ― Хотела бы я верить, что ты сможешь контролировать свой. Увидимся через три дня, сенатор. Постарайтесь избежать рыбьих костей.

Я отключаю датапад. Он шипит из-за неисправных цепей. Я ударяю по нему снова. Что толку быть умнее всех, если никто не слушает? Так чувствовал себя мой отец? Мой брат? Зло рождается из чистого разочарования?

Холидей смотрит, как кровь капает из раны на костяшке моего пальца. Она уже сворачивается. Даже Микки не смог бы сравниться с этим генетическим благословением.

― Центурион, если бы я велела тебе убить Танцора О’Фарана, ты бы это сделала?

― Нет, мэм.

― Почему?

― Если Дэрроу и Орион мертвы, вы двое – Республика.

Мы не знаем, так это или нет. Связь с планетой прервана. Но я отвергаю концепцию сомнений. Дэрроу и Пакс не мертвы. Это парадигма моей жизни, которая будет верна до тех пор, пока не будет доказана вне разумных сомнений.

Я слизываю запекшуюся кровь.

― Хороший ответ. – Даже Кавакс никогда бы так не отказал моему отцу. Если бы Холидей только знала, насколько ее присутствие сдерживает мои темные порывы, она могла бы счесть разумным пустить мне пару пуль в череп, на всякий случай. ― Проследи, что слух об этом снова разнесся по рядам. Если кто-нибудь тронет хоть волосок на голове Танцора, последнее, что он увидит, будет мое лицо, когда я замурую его в недрах Дипгрейва, в компании одиноких Скелетов.

― Да, мэм. Но вам стоит беспокоиться не о них. – Она понижает голос. ― Седьмой лезет на рожон. Они считают, что в сенате полно предателей. Если Севро пойдет к ним...

― У него тридцать тысяч элитных ударных войск в двадцати минутах от Цитадели. Я в курсе, Накамура. Я очень хорошо осведомлена. – Я вытягиваю шею, пока мой корабль приближается к посадочной площадке Лунного зала. ― Силениус шел по своему стилету. Я не сомневаюсь, что мы пройдемся по своему.

― Почему вы так уверены?

― Ну, для начала, ноги у нас поменьше.

[1] Редуктивное мышление – мышление, при котором абсолютизируется принцип редукции, заключающийся в сведении сложного к простому и высшего к низшему.

Политики

20. Виргиния. Политики

Над Цитаделью парит Диктайон Антрон, личный скайхук моего ближайшего доверенного лица Даксо ау Телемануса и в течение десяти лет неофициальная штаб-квартира заклятого врага «Вокса», Партии Оптиматов[1]. Даксо сам спроектировал его так, чтобы он был похож на мозг. Если смотреть сверху, то он напоминает не более чем пару сильно набухших яичек. И все, за исключением, пожалуй, четырех человек, боятся об этом сказать. Годами я заставляла его парковаться над Морем Безмятежности, чтобы сохранить беспристрастность моего офиса. И для эстетики.

Теперь ни то, ни другое не имеет смысла.

Под его сводчатыми куполами собралась целая армия. Вместо доспехов эти солдаты носят костюмы с высокими воротниками, вместо фалер доблести – львиные булавки, а вместо винтовок – датапады. Политики Партии Оптиматов готовы к войне. Как и плавучий офис Даксо.

Надувные кровати заполняют коридоры и кабинеты в преддверии семидесятидвухчасового блица перед голосованием. Тележки с кофе движутся. Медики готовят свои станции стимуляции. Комиссары проверяют свои продовольственные склады. Десятки сенаторов присоединяются к нам в голографической конференции из своих домов на Гиперионе и офисов в Цитадели.

Политики собираются вдоль многоярусных рядов информационных станций купола, которые окружают гравитационную шахту, спускающуюся к офису Даксо.

Политики аплодируют, когда я вхожу, приветствуя мою речь и скандируя «За Марс» в честь своих собратьев-марсиан, составляющих большую часть Свободных легионов.

Они знают, что голосование будет судьбоносным. Не только из-за его материальных последствий, но и потому, что оно представляет собой тектонический сдвиг в нашей политике. Много лет назад я предсказала естественную эволюцию от цветного трайбализма к планетарному национализму. Теперь это произошло, и люди потрясены, как будто группы по интересам появляются из ниоткуда.

Мы можем потерять умеренных лунян, которые боятся вторжения. Танцор может потерять большинство марсиан, возможно, всех Алых, которые часто голосуют против меня, но после победы моего мужа, вновь стали его фанатичными сторонниками. Что касается Земли, то она будет разыграна между претендентами[2]. Но после всех перестановок и перетрясок голосование сведется к Медным и Черным, которые заявили о солидарности и планируют голосовать блоком. Если победит один, это будет поединок на ножах. Выиграют оба – будет победа. Потеряем кого-нибудь из основы – Серебряных, Серых, Белых – и начнется бедлам. Проблема в том, что я знаю: Сефи нет в своем поместье ни на Земле, ни на Луне. Несколько недель назад она тайно отправилась на Марс, чтобы объединиться с другими, уже находящимися в Олимпии. Постепенно она переправляет всё больше Черных и готовит свои планы. Целые легионы пропадают без вести. Она думает, что я этого не замечаю. Но как будут голосовать ее сенаторы, учитывая эти планы? Я не имею ни малейшего понятия.

Я спрашиваю Флагилуса, одного из лучших Розовых учеников Даксо, где прячется его мастер.

― На встрече с сенатором Каравалем.

― На встрече? В его кабинете?

Соратники Флагилуса, политики, хихикают между собой.

― К нашему большому сожалению. Похоже, у сенатора Караваля больше мужества, чем можно было предположить[3]. Сенатор Телеманус попросил вас оказать ему честь и присоединиться к нему после.

Я чувствую легкое разочарование. Только Даксо любит эту странную игру так же сильно, как и я. В детстве мы с ним не были так близки. На самом деле его интеллект казался мне слишком похожим на интеллект акулы – неугомонной и неутомимо хищной. Но не Пакс, не Кавакс и не их сестры откачивали воду из моих легких, когда я ударилась головой о коралловый риф, будучи девочкой.

Тогда он спас мне жизнь – поступок, который вскоре вошел в привычку. Сколько дней мы просидели вместе, сочиняя нелепые теории игр и инсценируя дебаты после того, как я сломала ногу, упав с любимой отцовской лошади солнечной крови?

Без Даксо это одинокое занятие.

― Они могут подождать, – говорит Холидей. Она наблюдает за мной.

― Это так очевидно? – спрашиваю я.

― Я никогда не пью текилу без Тригга, – говорит она. ― Вы планировали это неделями. Это может подождать пять минут.

Это как раз тот предлог, который я искала. Я одариваю ее улыбкой.

― Осторожнее с политиками. Они плотоядные.

― Атлас уже пробовал. Я несъедобна.

― В этом я не сомневаюсь.

Я спрыгиваю в шахту и лечу в свободном падении двести метров, пока гравиколодец не замедляет мой спуск. Мои ноги касаются центра аквариума. Стены воды возвышаются на сто метров в высоту, удерживаемые от центральной оси кабинета стазис-полем. Более мелкие пузырьки воды, ограниченные вторичными полями, бродят по офису, переправляя плотоядных пассажиров туда и обратно.

Это, понимаете ли, игра. Хитрость Даксо заключается в том, чтобы ни один из его семнадцати младенцев-гигавоков – хрящевато-бледных глубоководных хищников – не находился в одной сфере или стене воды с другим. Гигавоки имеют гипофиз, который ограничивает их размер одним метром, если только их железы не стимулируются каннибализмом. За шесть лет в кабинете Даксо не было ни одного смертельного случая, за исключением злополучного происшествия с венерианской убийцей-нобилем, которая думала, что Даксо спит. Семь гигавоков съели ее на обед. Это было самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видела в своей жизни. Виктра до крови избила Севро, когда поймала его на том, что он показывал это их дочери Электре поздней ночью на озере Силена.

У моей невестки, за неимением более точного слова, есть теория, которую нельзя назвать безумной: «Если Диктайон Антрон на самом деле является мозгом, скажи мне на милость, для чего нужны гигантские пловцы-альбиносы? Это сперматозоиды, Виргиния. Гигантские хищные сперматозоиды-каннибалы, и даже у пяти человек не хватает наглости сказать об этом. Даксо разыгрывает весь мир, чтобы проверить, кто его не боится. Обожаю этого чудака».

И я скучаю по этой женщине, несмотря на ее вспыльчивый идиотизм. Возможно, она единственный человек на свете, способный вывести меня из себя одним вздохом о том, что кофе становится вкуснее, когда его собирают рабы.

Я иду на звук голоса Даксо по бесформенному коридору из воды. Гигавок преследует меня из водяного пузыря сверху. Я стараюсь не обращать внимания на метафору.

Я нахожу Даксо, откинувшимся на диване, установленном на турецком ковре, с напускной самоуверенностью отдыхающего наследника, пусть и колоссального, лысого наследника, которому одинаково легко удается выторговать у соперника политическую уступку и размозжить венерианские черепа своей личной коллекцией экзотического оружия.

Напротив Даксо сидит, скрестив ноги, с зачесанными на прямой пробор волосами и непримечательным бесстрастным лицом, в простом костюме – Публий ку Караваль, Неподкупный, трибун Медного блока, Голос Разума в СМИ и самый важный голос в Республике.

Какой улов. Как, во имя всего святого, Даксо удалось оторвать его от суповой кухни?

― Идем, идем, Публий, – мурлычет Даксо, делая небольшой жест рукой в знак признания моего присутствия. ― Ты же знаешь, как устроена игра. Уступки так же отвратительны, естественны и необходимы в политике, как метеоризм у людей.

― Даксо, пожалуйста. Мы оба знаем, что, когда дело доходит до риторических сражений, я у тебя безоружен. Я уже говорил тебе однажды и скажу еще раз: я не могу с чистой совестью голосовать за расширение полномочий правительницы, когда она продолжает позволять Квиксильверу грубо обращаться с этим правительством и его людьми. – Его голос удивительно манящий. Он и без того прекрасный оратор. Если бы он не был таким пексниффианом[4] и добавил немного напыщенности, чтобы компенсировать свою неприметность, он был бы почти так же хорош, как я.

Даксо издает звук легкого отвращения:

― Стоит ли судьба Свободных легионов такой моральной чистоты?

― Возможно, да. Он задирает нам цены, угрожает основам общества своими нападками на профсоюзы и простых людей. Только на прошлой неделе его автоматы лишили работы миллион рабочих в Эндимионе. Мало того, что он украл шахты Алых с помощью юридических махинаций, так он еще и Луну прихватывает!

― Неразумно ожидать, что она ничего не отдаст Серебряным, Публий.

― Аморально позволять частным лицам держать правительство в заложниках, – отвечает Публий. ― Мне жаль, Даксо, но это не первый случай. Военная сторона твоей стратегии убедительна, не то, чтобы я мог отличить декуриона от центуриона. Но я не смогу проголосовать за законопроект, если вы уступите его требованиям. Это вопрос принципа.

Я прочищаю горло и выхожу из-за водяной стены. Публий испуганно вскакивает на ноги и отвешивает поклон, вполне соответствующий тому уважению, которое он питает к моей должности.

― Сенатор Караваль, – говорю я, целуя его в щеку. ― Признаться, я удивлена видеть вас здесь, как никогда.

― Да, что ж, отчаянные времена требуют жертв от всех нас, – отвечает он. Он оглядывается по сторонам, явно раздраженный гигавоком и показной роскошью офиса. Его собственные офисы находятся в том же неприметном здании на нижнем Гиперионе, где до Восстания он служил общественным защитником для Низших Цветов. Назначенные ему офисы в Цитадели слишком величественны для его вкусов. До Восстания я не могла представить себе мир, в котором он и Даксо когда-либо находились бы в одной комнате, тем более разговаривая на равных. Это заставляет меня слегка улыбнуться, особенно если учесть раздражение Даксо.

― У меня сложилось впечатление, что вы считаете легионы потерянными, – говорю я, присаживаясь на турецкую подушку.

Неподкупный кивает и возвращается на свое место.

― Боюсь, это прискорбное предположение с моей стороны. Цифры, видите ли. Хотя моя оценка основывалась на тех данных, которыми я располагал на тот момент, я признаю, что вера в них несколько... пошатнулась. – Он повесил голову. ― Мне стыдно за это, но не за оценку. Я сказал то же самое Даксо: я сужу о деле, основываясь на его доказательствах. Вы знаете, что я не люблю флиртовать, подтасовывать, или как там это называется в наши дни, но ситуация изменилась. То, что сделал ваш муж... ошеломляет, моя правительница. Потрясающе.

― А моральные последствия? – спрашиваю я.

Он проводит рукой перед своим лицом.

― Фашизм – это бич. Иногда мы должны жертвовать, чтобы уничтожить его.

― Значит, вы больше не считаете, что легионы проиграли.

― Нет, – говорит он. ― Ваша речь, упорное преследование Даксо, битва при Ладоне – всё это разбудило дремлющего патриота. Если мы сможем вернуть их, мы сделаем заявление, которое будет звучать сквозь время. – Он сцепляет пальцы и наклоняется вперед. ― И всё же я в затруднении. Я с этой луны. От меня ждут, что я буду голосовать вместе с «Воксом».

― Даже когда они впадают в приступы бессмысленной истерии, вызванной синдромом Кассандры[5]? – спрашивает Даксо.

Публий бросает на него взгляд.

― Я не согласен с ними, но я не потерплю клеветы на интеллект. – Он снова поворачивается ко мне. ― Моя предыдущая профессия научила меня быть детальным в оценках и кратким в суждениях. «Вокс» боятся кратковременной боли ради долгосрочной выгоды. Мы должны спасти легионы. Но Серебряные знают, насколько отчаянным будет это голосование. Они выжмут из вас всю кровь. Я не могу позволить Республике стать еще одной плутократией. Я не позволю.

― Значит, ты обвиняешь их в том, что они выкупили свои голоса, и в то же время пришел сделать то же самое со мной. Ты хорошо усвоил урок.

― Я не горжусь этим. Политика – неблагородная профессия. Но, как я уже сказал, приходится идти на жертвы. У моих избирателей нет триллионеров и тем более квадриллионеров-благотворителей. Мы – государственные служащие. Численность Серебряных в десять раз больше, но у нас те же десять сенаторов, что и у них. Мы должны использовать все возможные рычаги влияния.

Я ожидала именно этого. Он терпеливый человек, честный до несносности, но хуже всего то, что он знает, когда у него имеется преимущество. Он знает, что у меня есть еще трюки. Он хочет, чтобы я использовала их на Серебряных. Каким-то образом он обнаружил, что единственный способ сохранить чистые руки в этом мире – переложить грязную работу на других.

К счастью для меня, у меня есть перчатки и наметанный глаз.

― Гипотетически, – начинаю я, как будто план не был в действии уже несколько недель. ― Что, если я скажу тебе, что смогу получить голоса Серебряных, может быть, не все, но достаточно, без единой уступки? А когда сенат временно расширит мои полномочия, я аннулирую многие прошлые уступки?

Он подается вперед.

― Тогда гипотетически я заинтригован. Но, разумеется, я не должен больше ничего слышать.

― Разумеется.

― Тогда я, пожалуй, пойду. – Он встает и пожимает руку Даксо, затем мою. Появляется слуга и направляет его к запасной двери в полу. Прежде чем спуститься, он оглядывается по сторонам. ― Сенатор Телеманус. Должен признать, что архитектура, безусловно, производит впечатление. Выдающийся человек – это тот, кто может обнажить свои яйца перед всем миром.

Даксо ошеломленно молчит. Публий кланяется. Дверь закрывается. А я разражаюсь приступом смеха.

Даксо ждет, пока я приду в себя, полностью игнорируя замечание Публия. Он в задумчиво постукивает по подбородку указательным пальцем размером с нож для стейка, когда я сажусь.

― Хочешь знать, как я заманил его сюда?

― Конечно, давай поговорим об этом.

― Я сказал ему, что Дэрроу прислал с Меркурия коммюнике[6], в котором говорится, что мы должны умолять Публия ку Караваля. «Он – совесть Республики и наша последняя надежда».

― Ты просто кретин.

― Да, неужели? Есть только одна вещь, в которой Публий не откровенен[7] – его раздражительное тщеславие.

― Уникальная черта.

― Саркастические выпады редко бывают достаточно умными, чтобы доказать, что они не более чем отчаянные крики мелкого и неуверенного в себе ума, требующего подтверждения.

― О, заткнись, «отец».

― Он научил нас половине того, что мы знаем.

― Холодной, злой половине.

― Которая сохранила нам жизнь среди хищников, моя дорогая. Возвращаясь к моему вопросу – когда это Медный был спасителем? – Он усмехается про себя. ― Теперь тебе нужно только отобрать Серебряных у Квика, и победа будет за нами.

― Прекрати говорить таким тоном. Мы и так выглядим достаточно злыми в этом твоем водном логове. Не хватает только, чтобы ты накручивал усы.

Вместо этого он поглаживает золотых ангелов на своей лысой голове.

― Кстати, о растительности на лице...

― Теодора держит Севро под контролем.

― Так ли это?

Я вздыхаю.

― Даксо...

― Вряд ли будет педантичным с моей стороны советовать моей правительнице использовать ее лучшие качества. Теодора доказала, на что способна, но она не я и не ты. Она также не одна из двух сотен нобилей на Луне, способных справиться с этой задачей.

Он вздыхает и гладит проплывающего мимо гигавока через водную сферу, едва не лишившись из-за этого пальца. Он улыбается, но не обижается. Ему нравится, когда вещи подчиняются своей природе.

― Признаюсь. Я всегда считал Севро второстепенным персонажем в нашем великом начинании. Он вспыльчивый, опрометчивый и хвастливый по натуре. Не знаю, читал ли он когда-нибудь книги. Дай мне волю, и я быстро усмирю этого безграмотного получеловека.

Я притворяюсь, что обдумываю это.

Если бы нужно было перечислить все качества, которыми может обладать тиран, то можно было бы начать с описания Даксо ау Телемануса. Он жесток, скрупулезен, расчетлив, холоден, высокомерен и, хотя ему не чуждо сочувствие, совершенно не убежден в его логических достоинствах. Точно так же, как он совершенно не убежден в существовании демократии. Но он одержим конкуренцией. И он давно выбрал свою команду.

Как никто другой из тех, кого я когда-либо встречала, Даксо был вполне доволен тем, что оставался одиноким ребенком. Слава Юпитеру, Кавакс велел мне выучить наизусть «Потерянный рай», прежде чем я познакомилась с его первенцем. Мы могли бы проиграть войну, если бы он обнаружил, что я ему не нравлюсь.

― Мне тут пришла в голову одна мысль, – говорю я. ― Ты создал себя по образу Люцифера, изображенного Мильтоном?

― Наконец-то. – Медленная, широкая улыбка расползается по его губам; он доволен, как ящерица на раскаленном камне. ― Быть слабым – значит быть несчастным, независимо от того, что ты делаешь или страдаешь.

― Боже правый, – говорю я. ― Мне потребовалось двадцать семь лет, чтобы понять это.

― Ты мой единственный друг, который может догадаться.

― Даксо, у тебя есть только один друг.

― На данный момент. Ты продержалась дольше остальных. Предстоит раскрыть еще больше личных секретов. Прячущиеся на виду.

― Гигавок – это метафора твоей мужественности и твоего страха, что если у тебя будут дети, они съедят друг друга.

― Черт.

Он пристально смотрит на меня.

Я откидываюсь назад.

― Видишь ли, общение – наше спасение. Так что... нет, ты не сможешь играть с Севро. Экспоненциальные странности – опасная игра.

― Очень хорошо. – Он со вздохом поднимает свое огромное тело с дивана и протягивает мне руку. Воды расступаются, когда он провожает меня к гравиколодцу. Мы смотрим вверх, на свет в политическом кабинете.

― Ты уверена, что мы не можем распустить сенат? – спрашивает он. ― Было бы гораздо проще скормить их моим метафорам.

― Нет.

― Стоит попробовать.

Мы склоняем головы друг к другу и повторяем нашу мантру:

Материя, как мала моя доля

Время, как краток мой удел

Судьба, как мала моя роль

Я, всё, чем можно овладеть

Затем, рука об руку, мы поднимаемся вверх.

* * *

Сотни политических приверженцев затихают при нашем появлении.

― Доброе утро! – говорю я армии оптиматов, когда Даксо нависает над моим плечом, словно злой куратор. Наступает тишина. Их взволнованные лица поворачиваются к нам. Боги, многие из них так же молоды, как и я, когда служила Октавии. ― Надеюсь, вы все отдохнули. Я буду кратка. Большинство из вас уже занимались этим раньше, когда речь шла о Соглашениях, о призыве и о том мнимом мирном договоре. Мы извлекли урок из тех потерь: давить на Форум. И тогда у нас не было толчка. Теперь он у нас есть, черт возьми. Через три дня мы проголосуем за спасение восьми миллионов жизней. А до тех пор отменяйте свои семьи, отменяйте свои социальные календари... – Они смеются над этой фантазией. У Даксо нет терпения учить кого-либо, кроме одержимых марсиан и хладнокровных политических убийц. ― У вас есть только это...

Я подбрасываю голографическую пирамиду размером со штурмовой шаттл, разделенную на пустые блоки, представляющие собой большинство в семьдесят один голос, необходимое для того, чтобы дать мне власть над оборонными флотами.

― Заполните. Эту. Пирамиду, – говорю я. ― Дважды мы пытались проголосовать. Дважды «Вокс» закручивал гайки и отказывал нам в восьми трибунах, чтобы созвать кворум. Своей победой император О’Ликос дал нам трибуны. Своими силами мы даем шанс ему.

Они стучат костяшками пальцев по столам.

― Те из вас, кто только что прибыл с Марса, готовьтесь. Хорошая демократия на Луне не такая, как на Эгее. Здесь хорошая демократия – это бой на ножах. Ни одно голосование не является окончательным. Ни одно слово не вечно. За то, что мы получаем, мы должны бороться до последнего. «Вокс» будет использовать все имеющиеся в его распоряжении тактики. Даксо дал вам задания. Он один направляет мою волю. – Они уже знают это. ― Отсюда и до голосования Гиперион погрузится в приступ политической истерии. Но мы выстоим, потому что...

― Hic sunt leones![8]– кричат они, по своему обыкновению. Я чувствую, как внутри меня нарастает жар, приближая этот ликующий момент. Я протягиваю руку Даксо и беру из его титанических рук гигантские песочные часы, которые Микки изготовил из венерианского стеклянного коралла и подарил мне после легализации межцветной репродукции. Я поднимаю их, наслаждаясь предгрозовой тишиной, страхом и нервозностью, бурлящей в моих союзниках, а затем захлопываю их.

― Заполните. Эту. Пирамиду!

Голограммы сенаторов мигают. Помощники входят в свои изо-капсулы. В моих кабинетах в Цитадели Света, в залах Сената Полумесяца, по всему Гипериону тысячи солдат моей политической армии вращают большие поршни нашего демократического двигателя. Лоббисты наводняют рестораны и офисы. Триллионеры вращают свои винты. Организаторы приводят в действие свои армии. Представители СМИ готовятся к съемкам. Сенаторы становятся объектами обхаживания, преследования, давления, обольщения, одурачивания и подкупа.

По моей ноге пробегает волна возбуждения. Мне это нравится.

[1] Оптиматы (лат. optimus – наилучший) – идейно-политическое течение в Древнем Риме во II-I вв. до н. э., которое выражало интересы сенатской аристократии – так называемого нобилитета – в противовес популярам.

[2] Ориг. As for Earth—it’ll be up for grabs.

[3] Ориг. It seems Senator Caraval has more testicular fortitude than his side part would suggest.

[4] Ориг. Pecksniffian – лицемерный (книжное выражение)

[5] Комплекс Кассандры (также известен как синдром, феномен, предсказание, дилемма или проклятье Кассандры) – ситуация, при которой достоверное предчувствие или убеждение обесценивается или упускается из виду и человек, который знает о будущих событиях, не может их предотвратить или убедить других, что его предсказания реальны.

[6] Коммюнике – официальное сообщение по вопросам международного значения.

[7] Ориг. not forthcoming

Громила, драчун, перевозчик наследства

21. Эфраим. Громила, драчун, перевозчик наследства

Ваше Величество, вы пережили катастрофическое столкновение.

Две формы жизни в критической опасности.

Вашему работодателю послан сигнал бедствия.

Дым в ноздрях. Давление. Дрожь. Пытаюсь пошевелиться. Не могу. Кровь пульсирует в глубине бедра. Свет мигает и потрескивает. Повсюду гнутый металл. Накатывает паника.

Придавлен к полу рухнувшим корпусом. Правая нога зажата. Пулевое отверстие в груди, выходного отверстия нет, плоть разорвана. Возможно, смертельно. Дым. Мальчик задыхается. Приподнимаюсь. Не могу. Почему? Левая лучевая и локтевая кости сломаны. Сложный перелом. Выпирает через кожу. Выглядит как казарменное «говяжье» ребро в кровавом пудинге.

Теряю кровь. Тело холодное. Слышу голоса. Угроза? Тянусь за оружием. Не могу найти его. Темнота подкрадывается.

Расплавленный квадрат пробивает дыру в корпусе. Лязг металла. Вольга? Нет. Мерзкие твари в лохмотьях. Здоровяки. Светящиеся лазерные глаза. Респираторы, противорадиационное снаряжение. Падальщики. Смахивают мою руку. Заглядывают мне под веки. На мою шею. Ищут чернила легиона.

Вашему работодателю послан сигнал бедствия.

Страх. Препирательства. Тело ребенка вытащили наружу. Безвольное. Тяжелый режущий лазер. Помогают мне. Разрубают корпус. Освобождают меня. Пахнет жарящимся мясом. Текут слюни. Чувствую давление. Смотрю вниз. Бедро, но ноги нет. Где моя нога?

Вольга. Помоги мне.

Я вываливаюсь из ужаса обратно в оболочку своего тела. Непонятная агония излучается изнутри моего правого бедра. Остальная часть меня не шевелится.

― ...отторжение искусственной ткани.

Слова пробираются сквозь толщу ваты моего мозга. Мое кольцо пропало. Я смотрю вниз на свое тело, или пытаюсь посмотреть. Тело обнажено, приковано к столу, как лягушка для вивисекции. Моя правая нога от бедра вниз представляет собой синтетическое мясо без кожи. Зеленые, паутинистые волокна обвивают полупрозрачную кость. Искусственные сосуды извиваются в мясистых нитях. Возле моих ног сгорбился истощенный человек с двумя сотнями стеклянных глаз, прикрепленных к голове, вращая мембраной. Кто-то кричит. Кажется, это я.

― Сильное возбуждение коронарных артерий.

― ...осложнения при отмене препарата.

― Сохраните ему жизнь, – раздается голос за пределами света. ― Такого желание вашей королевы.

― …успокоительное!

Я погружаюсь в темноту. Здесь теплее, чем я ожидал. На плоту, закинув руки за голову, распростерся мальчик, кожа веснушчатая от солнца. Он плывет от тенистого берега, наблюдая за огромным небом, не затянутым металлическими башнями, а усыпанным звездами и простирающимся до самого горизонта. Всё, чего я хочу, – это плыть туда вместе с ним. Почувствовать запах соли. Лежать в этой колыбели, пока море укачивает нас во сне.

Луна пульсирует в небе, как атомная дилатация[1]. Втягивая меня в свою гравитацию. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.

Рубите их, если они выше.

Растопчите их, если они меньше.

Громила, драчун, перевозчик наследства...

Пение в туннеле к свету.

Надо мной стоит девушка. Ее круглое личико искажено в усмешке. В ее руке блестит скальпель. Она подносит его к моему горлу. Воспоминания, моя жизнь, мое чувство вины возвращаются, и я вжимаюсь горлом в металл.

― Давай, ловкачка. Сделай мне укол.

Я смеюсь, когда она не может этого сделать. Это никогда не приходит, когда ты хочешь. Смех не прекращается. Я нащупываю Z-образный клапан внутри. Его там нет. Смех переходит в рыдания. Пока я не начинаю рыдать, как мягкотелый новичок, проснувшийся в первую ночь в своей койке и обнаруживший, что его задницу раздирает шеренга триариев, только что убивших лунатиков.

Я нажимаю и нажимаю на Z-образный клапан.

Вольга уже будет мертва. Мертва, как охотники за шрамами, которых я тренировал. Остальные члены моей внештатной команды – Кира, эта жадная идиотка, Дано, бедный карманник, из которого я сделал настоящего оператора.

Мертвы по ассоциации.

Черт меня побери.

Где мое гребаное кольцо? Я не сразу осознаю, что кричу. Я вырываюсь из пут.

Когда слезы высыхают настолько, что я могу видеть, девочки уже нет. Вместо нее – мальчик. Значит, он жив. Ну, это... хорошо. От правого глаза до левой челюсти у него остался ужасный шрам, который еще не скоро заживет. Я выдавливаю улыбку, которая расплывается по моим сухим губам.

― Привет, малыш.

― Жестянщик. – Он покачивает моим обручальным кольцом на конце цепочки. ― Я присматриваю за ним.

― Славный малый. Дай сюда.

Он не дает. Я замечаю у него за спиной аптечку с медикаментами. Посмотрите на всю эту дурь. Бутылки, канистры и упаковки. О боже.

― Где мы?

― На Марсе.

― Марс. Ха. Итак, малыш. Нужно, чтобы ты оказал старине Жестянщику услугу. Нужно смазать пару суставов. У меня состояние, знаешь ли. Тяжелая жизнь и всё такое. Может, золадон? Может, в аптечке найдется. – Он не двигается. ― Просто небольшая доза, чтобы снять напряжение. Жидкий «Z» – это не смертельный сок. Вся эта чушь про зомби – сплошная пропаганда. Оно помогает мне справиться с моими демонами. – Он просто наблюдает. ― Давай. Ну же. Я никуда не денусь.

― Нет.

― Маленький богатый засранец. Спас твою задницу от мародерства. Принеси немного «Z». Не поступай так со мной. Я съем твое гребаное сердце. – Он отступает назад. ― Ну же. Эй. – Я пытаюсь улыбнуться. ― Эй-эй-эй. Я не это имел в виду. Это была шутка. – Мой смех вырывается в виде лая. ― Боги, ты тугой, как вагина Юноны. Из нас получилась отличная команда. Но тебе нужна моя шестерка. Это меня успокоит. У меня была операция, видишь? Пожалуйста. Пожалуйста, малыш?

― Шестнадцатое декабря семьсот тридцать седьмого года эпохи Завоевания.

― А?

― Четверо turmae necāre[2] из XIII легиона Драконов, лучшие из преторианцев Флавиния, получили приказ от Айи ау Гриммус убить реформаторов в правительстве в ходе скоординированной чистки. Один из отрядов посетил Сады Гисперии, незаконный дом пыток. Перед отправкой им выдали стандартные обезболивающие препараты. Они не знали, что привычные стимуляторы были заменены золадоном.

― После введения отряд убийц получил новые приказы, которые, как знала даже Айя, ее любимые драгуны сочтут... трудными. Избавленные от эмпатии золадоном, драгуны выполнили приказ и уничтожили семьдесят пять мужчин, женщин и детей, виновных не в мятеже, а в том, что они подвергались сексуальным пыткам и обладали компрометирующей информацией о верных членах правящего режима. В том числе и на Аталантию ау Гриммус. После этого драгуны расплавили своих жертв гидраксиновой кислотой. Даже детей. – Я это уже знаю. Но осуждение ребенка – ужасная вещь. Это его раса отдала приказ. Не моя. ― Когда Тригг ти Накамура вышел из-под кайфа золадона, Холидей нашла его с пистолетом во рту. Она подтолкнула его к поиску Ареса, чтобы искупить вину за кровь на его руках. Это следует из ее показаний на...

Я бросаюсь к нему. Из моего рта вылетают слова, которые заставили бы железного кожемяку с шестью значками Дождя повернуть голову и моргнуть. Соскальзываю с Пакса, как будто он сам на «Z».

― Ты хочешь жить как зомби, в которого они его превратили? – Он протягивает кольцо. ― Это кольцо принадлежит Эфраиму ти Хорну. Когда он попросит его вернуть, я отдам его ему.

― Что дает тебе право? – рычу я. ― Маленький избалованный...

― Ты попросил «Z» еще до того, как спросил о Вольге, – огрызается он. ― Но ты рисковал жизнью ради нее? Ты наркоман, Жестянщик. Если ты отказываешься отвечать за свои поступки, я сделаю это за тебя. Юпитер знает, у тебя больше никого нет.

Я лежу без сна и кричу на него еще долго после того, как его шаги отдаются эхом. Вскоре я слишком устаю. В тишине воспоминания о Тригге преследуют меня. Вскоре к ним присоединяется Вольга. В этой какофонии я возвращаюсь ко всему, что знаю, и с моих губ срывается старое кредо ветеранов, которое они выкрикивали мне в лицо, когда мы маршировали, пока в наше серое вещество не вбили, что человеческие позвонки нужно заменить титановыми звеньями цепи. Я шепчу, засыпая:

Рубите их, если они выше.

Растопчите их, если они меньше.

Громила, драчун, перевозчик наследства,

Выкурите эту ворону, заслужите этот крик.

Громила, драчун, перевозчик наследства,

Выкурите этого муравья и снимите с себя ошейник.

Легио!

Всегда!

Победа!

Еще раз, чертовы псы!

Громила, драчун, перевозчик наследства...

[1] Дилатация (от лат. dilato – расширять) – стойкое диффузное расширение просвета какого-либо полого органа.

[2] Уничтожьте команду (лат.)

Нестриженный

22. Эфраим. Нестриженный

Я просыпаюсь в большой кровати с балдахином. Свет просачивается сквозь бледно-голубые шторы. Как долго я был в отключке? Капельница вводит в меня физраствор. Мой желудок урчит, когда я вытаскиваю ее. Зуд от золадонового голода превратился из зараженного бешенством зверя в маленькую собачку. Она писает в углу и издает писклявый лай. Пока что я не обращаю на это внимания.

Парень приходил, не так ли? У него мое кольцо. История Тригга. Этот наглый сопляк. Боже, как болит голова.

Правая нога тоже чешется, как будто она сделана из венерианских кислотных муравьев. Я сбрасываю одеяла, чтобы обнажить свои ноги. Искусственные мышцы и сухожилия теперь покрыты новым наростом бледной кожи, которая не сочетается с моей темной левой ногой. Это модная технология – уже с хорошо развитой мускулатурой. Сморщенная розовая плоть образует узел на середине туловища, где рельсовая пуля Горго прошла через Герцога Рук, а затем попала в меня. Еще более розовая плоть образует рубец длиной в палец на моем предплечье, где оно сломалось при падении. Я заглядываю под медицинские шорты.

Привет, старина. Рад, что ты еще здесь.

Я шевелю пальцами ног. Нервы уже откалиброваны. Никаких фантомных болей, кроме странной боли в груди. Такую хорошую работу можно получить, только если тебе покровительствует богатый дом. Но я не богат. И я не крестоносец. Так qui solvente[1]? Кто платит? Где Вольга? Где я?

Я раздвигаю шторы. Просторные апартаменты, подходящие для задумчивого, но втайне чувствительного рыцаря драмы из голоканалов. Каменные стены и пол. Дорогие ковры. Камин, у которого можно танцевать. У кровати стоит пара пушистых розовых тапочек и плащ из шкуры арктического медведя. Кто-то считает их забавными.

Я надеваю и то и другое и иду к деревянной двери, сквозь которую пробиваются лучи солнечного света. Я слепну, когда открываю ее. В комнату врывается поток прохладного воздуха. Я плотнее закутываюсь в плащ и выхожу на террасу. Покрытое пятнами снега и декоративными растениями каменное пространство упирается в низкую каменную балюстраду, густо увитую зелеными и серебряными цветущими лозами.

За ней – зрелище, на которое стоит посмотреть.

В первый год битвы за Луну мы с ребятами охотились на Золотого импресарио-гладиатора, когда в соседнее с нашим здание попал термитный снаряд. Когда пыль рассеялась, в руинах своей блочной империи стояла Золотая женщина. Рука отсутствовала по локоть, с тела содрана кожа, а все контуры под ней были яркими, как транспортные артерии. Она покачивалась, задрав к нам подбородок. Как бы говоря: «Свидетельствуйте о моей славе, крестьяне».

Она истекла кровью, так и не приняв нашей помощи.

Руины марсианского города Олимпия напоминают мне об этой женщине. Красивая, царственная, жесткая, как драчун с голым кулаком, и злая на весь мир за то, что он сломал ее идеальный нос. Я наблюдал на Луне, как Минотавр противостоял здесь Сефи и держался до тех пор, пока сам Жнец не пришел с кровавым Седьмым легионом, чтобы проложить адскую тропу до старой резиденции Беллона и отправить Минотавра в бегство, как побитого щенка.

Какое зрелище. Какой город. Но война шла своим чередом, а Олимпия – нет.

Я знаю, что ее облачные башни пали и превратились в приюты для скваттеров[2] к западу от города. Я вижу их очертания вдалеке. Остальная часть старой столицы Беллона прижалась к северо-западному уступу горы Олимп и в форме песочных часов устремилась к озеру Эсмеральды. Каждый километр, разбитый войной, отражает архитектуру шести столетий величественного вкуса Беллона. И это прекрасный вкус, несмотря на разрушенный горизонт.

Только фашисты должны строить города. У демократов никогда не бывает громких тезисов.

Воздушное движение здесь редкое. Костры для приготовления пищи свисают с разрушенных зданий. Сухопутный транспорт перегружен у северных ворот. Рынки, заросшие гроты и парки старых статуй заполнены кострами и палатками бродяг. Люди здесь живут, но не очень хорошо.

Я возвращаюсь обратно в свою комнату и с трепетом смотрю вверх. Орлиный Приют, цитадель павших Беллона, возвышается на самой высокой горе в Солнечной системе. Библиотеки, правительственные здания, танцевальные залы и виллы поднимаются на зимнюю гору, удерживаемые крыльями полуразрушенного каменного орла.

Что, черт возьми, происходит? Почему я здесь?

Срабатывают старые чувства, и я ощущаю, что в моей комнате кто-то есть. Он не пытается спрятаться. Просто сначала я его не заметил. Я принял его за диван. Один из самых больших мужчин, которых я когда-либо видел, лежит на звериной шкуре перед моим камином и голыми руками жарит в углях грецкие орехи. Если это можно назвать руками. Правая – огромная и скрученная, как корень имбиря.

― Видишь ли ты свою судьбу в костях, Грарнир? – спрашивает он низким, сиплым голосом. Он лыс, чернокож, как и многие племена Северного полюса Марса, и невероятно толст. Его взгляд устремлен на угли. Я бросаю взгляд на приоткрытую дверь. ― Человек может бежать, но никто не избежал своей судьбы. Пока что.

― Кто ты? – спрашиваю я.

Его глаза обшаривают комнату.

― Я вижу его судьбу. Это было гнездо молодого орла. Чтобы распушить перья, он улетел и встретил человека, вокруг которого все суетятся. Теперь он лежит в пещере памяти, голова – цветок, сердце под властью Сатурна, на холодном каменном полу он застал раннюю осень. – Он разбивает пальцами раскаленную скорлупу грецкого ореха и высасывает мякоть, словно устрицу. Он – живая татуировка. Ярко-синие руны переплетаются на его лице и на голых руках. Семь нелепых колец с рубинами и бриллиантами утяжеляют пальцы его левой руки. От его ушей не осталось ничего, кроме келоидных дыр в голове. Но то, чего ему там не хватает, он компенсирует дугообразными бровями, достаточно густыми, чтобы за ними могли исчезнуть навозные жуки. Под блестящим плащом из вороньих перьев на поясе из алой чешуи висят кожаные мешочки.

Шаман.

Я видел иногда этих уродов во время Войны Блоков: голые и высоко поднятые на Божьем Хлебе они неслись на врага, выставив свои натруженные члены, как копья. Их всегда окружали безумные воины духа, называемые скугги. Они были так же важны для боевых отрядов, как легионерский орел для легиона. А может, и больше. В конце концов, Серые не верят в магию.

Если он здесь, то скугги должны быть за этой дверью. Мой инстинкт добычи вопит внутри меня. В полной экипировке я бы вылез через окно. Но на мне тапочки и медвежий мех, поэтому я сажусь рядом с ним, когда он жестикулирует. По сравнению с ним я меньше, чем девятилетний Серый по сравнению со мной.

― Твоя судьба не в этих костях, Грарнир. – Он указывает жестом на угли. Среди них лежат кости. Костный мозг просачивается из трещин, когда они раскаляются и трескаются. Человеческие кости. Это что, глазница? Я сглатываю. Они шипят.

― Люди, которые пришли за тобой, – говорит он.

― Синдикат?

Он кивает.

― Цена на твою голову так велика, что они потеряли свои, – усмехается он. ― Фрейхильд и скугги кастрировали их и, как только они рассказали свою правду, скормили их небесным королевам, чтобы те стали сильными. Они очень повеселились. – Костный мозг пузырится и стекает по тому, что похоже на бедренную кость. Шаман наклоняется к нему, так близко, что его брови начинают изгибаться. ― Я увидел твою судьбу в костях, Грарнир. Иногда боги говорят, но никогда не знаешь, который именно. Некоторые проделывают больше трюков, чем другие.

― Меня зовут Эфраим, старина.

Глаза скользят по его огромной голове, искоса смотря на меня. Он снова хихикает:

― Ш-ш-ш. Он идет. Ему нравится страх. Не показывай его. Возможно, его гнев не утихнет.

― Кто?

Он погружает в угли всю левую руку, тянется, словно роется в рюкзаке, и вытаскивает дымящийся орех. Он вскрывает его и показывает мне подрумянившуюся мякоть.

― Нестриженный.

Я встаю, охваченный паникой, едва не потеряв равновесие на новой, еще не опробованной ноге. У нее есть упор.

― Валдир Нестриженный?

― Будь мудр, Грарнир. Наложник[3] королевы обладает огромной властью. А поводок мал.

Я ищу, где бы спрятаться. Я слышу звук шагов. Тяжелые, мать их, ботинки. Свечи на стене дрожат. В коридоре за дверью движется тень. Кольца браслетов[4] издают зловещий звон, каждое из них взято и переплавлено из сигилов павших Золотых. Они даже не утруждают себя с Серыми.

― Глупый человек. Твоя судьба не за окном, – говорит шаман, не поднимая глаз. ― Но узнай сам, если хочешь.

Я смотрю на него сверху вниз. Он ни за что не успеет меня остановить.

― Приятно познакомиться, господин шаман. – Я выбегаю на террасу, моя походка неровная на новой ноге, шуба развевается за спиной, и бросаюсь на балюстраду.

Я хватаю две виноградные лозы и чувствую, как они провисают под моим весом. Мои ноги болтаются над километровым обрывом заснеженной скалы. Люди всегда так драматизируют высоту. До сих пор я не встречал никого страшнее, чем Нестриженый.

Я спускаюсь по отвесной грани парапета. Высотный ветер щиплет меня. Мои руки уже онемели. Лозы уже начинают рваться. Толстая каменная колонна поддерживает эту часть замка. Она тоже увита лозами. Я поворачиваюсь вправо, ставлю обе ноги на камень и отталкиваюсь, доверяя акробатике, которая помогла мне стать легендой преступного мира. Эфраим-рептилия. Эфраим-скалолаз. Эфраим... о черт.

Я пролетаю прямо мимо колонны.

Моя правая нога – ненормальная. Когда я оттолкнулся, она не оттолкнулась. Она выстрелила в меня, как чертова баллиста. В три раза сильнее, чем когда-либо была моя прежняя. Технология с двумя запятыми. Может, даже с тремя. Я уплыву в ничто...

Я врезаюсь в твердый камень. Еще одна колонна! Ах, как больно. Пальцы скребут по голому камню в поисках опоры, пока я отскакиваю. Падая, я цепляюсь за одну из них. Лоза начинает разматываться. Я падаю вниз, дыхание застревает в груди, пока я резко не останавливаюсь. Кожа сдирается с ладони, но я держусь за лозу изо всех сил. Мои тапочки уносятся в пропасть внизу.

О, чтоб мне провалиться.

Я пролетел мимо безопасной гавани, на крайний запад от сети опорных колонн. Внизу нет ничего, кроме зазубренных скал и кружащегося снега. Единственное спасение – слева, у западного края фундамента Орлиного Приюта. До него больше двадцати метров. Недостаточно низко. Я раскачиваюсь в направлении нему. Лоза провисает. Продолжай в том же духе. Это лучше, чем Нестриженный. Я качусь по параболической дуге, еще недостаточно близко. Лоза начинает рваться. Держись, лоза. Я качусь назад в небытие, немного прогибаясь. Качусь обратно к орлиному крылу, достигаю зенита параболической дуги. И отпускаю лозу. Гравитация подтягивает. Я лечу ногами вперед, тело идеально горизонтально, а затем рывком отвожу плечи назад, подтягиваю колени, закручиваясь в сальто. Держись, держись, держись…

Когда я приземляюсь босиком на камень, от пяток к коленям у меня возникает резкая боль. Ха-ха! Затем я поскальзываюсь на ледяной корке и поворачиваюсь боком перед самым падением, которое означало бы верную смерть. Я карабкаюсь в безопасное место. Окровавленный, замерзший и гогочущий, я смотрю на пропасть и сплевываю.

Теперь пора спуститься с утеса, добраться до города, раздобыть мотыги, корабль и убраться из Доджа. Знаю ли я кого-нибудь в Олимпии? Надеюсь, нет, Синдикат назначит цену за мою голову.

И тут я слышу шум ветра. Я смотрю на небо. Ничего. Я даже не могу определить, какой парапет был моим, так далеко я спустился. Никто не преследует. Теперь ты видишь мою судьбу в своих костях, шаман? Позади меня завывает ветер. Я поворачиваюсь лицом к городу, прикрывая глаза от солнца. Оно отражается от далекого озера. Должно быть...

О.

Боже.

Сверху.

Из-под края крыла каменного орла поднимаются шесть чудовищ. Бледно-голубые перья. Размах крыльев – двадцать метров. Огромные хищные птицы с телами пернатых львов, окутанные руническими импульсными доспехами.

Грифоны.

Я бегу, потому что что еще остается делать?

Комок шерсти, перьев и мышц ударяется о камень передо мной. Я отшатываюсь назад. Из облака плюющегося снега разворачивает свою белую массу самая большая тварь, которую я когда-либо видел. Я уже видел это чудовище однажды, когда оно пожирало Эврипида ау Вотума на вершине Купола Эндимиона. Это Пожирательница Богов, грифон-альбинос королевы Черных. Но никто не ездит на ней верхом.

Изрезанный лезвием клюв грифона размером с меня. Он раскрывается, чтобы крикнуть мне в лицо, когда в его тени приземляется человек-гора. Мои ресницы вздрагивают. Его бронированные ботинки огромны. Его татуированные руки похожи на саженцы деревьев и окольцованы золотыми браслетами. Его шлем в три раза больше человеческой головы. Он сделан из черепа африканской песчаной гидры и усыпан зелеными метровыми ядовитыми перьями дракона джунглей Тихоокеанского архипелага. Его импульсная броня побита и бела, а на плечах висят черепа военачальников-нобилей, которых он убил огромным топором, пристегнутым к спине.

Величайший командир бронированной кавалерии Жнеца топает ко мне. Длинный хвост волос, из-за которого он получил свое имя, ниспадает по спине до копчика, усеянный трофеями. Я поднимаюсь на ноги.

Для своих людей он – Старший Брат.

Для Золотых – Небесный ублюдок.

Для всех остальных – Валдир Нестриженный. Военачальник и королевский наложник Сефи Молчаливой.

― Ну, это не то место, где я припарковал свой корабль, – говорю я ему. Черные глаза во впадинах черепа гидры устремлены на горный склон и каменные колонны, где я проделал свой путь. ― Ты его не видел? Блестящий, длинный, два мощных двигателя на корме. Большая тяга. – Нет ответа. ― Послушай, я работал с правительницей. Ваш союзник. Спроси ее. Я не говорю, что не совершал ошибок, просто не отдавай меня Барке. Я этого не заслужил.

Теперь он снова смотрит на меня.

― Заслужил? – Голос проходит через звуковую камеру гидры, каждый децибел искажается.

― Ну, я имею в виду, что столкнулся с целым Синдикатом. Спроси детей. Любого из них. Я был довольно впечатляющим.

― На земле моих матерей тем, кто крадет детей, объявляют ашвар. Священную войну против духа племени. Поэтому их алчные джунтаки срезают с их тел и бросают в огонь, чтобы их семя не распространялось, а приятно потрескивало и делилось теплом с племенем. Дети выкалывают им глаза из черепов вороньими костями, чтобы нечеловек был во власти племени, у которого он пытался украсть. Это то, что ты заслужил.

― Вороньими костями?

― Вороньими костями.

― Что ж, звучит коварно. К счастью для меня, мы находимся на территории Республики. Если бы вы только позвонили правите...

Он в упор стреляет мне в грудь тактической сетью. У меня перехватывает дыхание, и я сжимаюсь. Он привязывает веревку к седлу Пожирательницы Богов и рявкает грифону. Без всадника она спрыгивает с каменного крыла и взмывает в зимний воздух. Валдир летит рядом с ней на гравиботах, распевая дикую песню. Я тащусь следом, пока мы поднимаемся обратно в Орлиный Приют, и злюсь до беспамятства.

Последнее место, где я хочу умереть, – это Марс.

[1] Платёжеспособный, состоятельный (итал.)

[2] Скваттер – лицо, самовольно и незаконно заселяющееся в покинутое или незанятое место.

[3] Ориг. concubine

[4] Ориг. torc

Королева

23. Эфраим. Королева

Головорезы Валдира бесцеремонно швыряют меня на гравий. Тактическая сеть втягивается назад, оставляя на моей коже следы заточения. Грифоны садятся, женщины-валькирии соскальзывают с седел. Мужчины-храбрецы с красными рунами на доспехах приземляются рядом с ними в дымящихся гравиботах. Один из них бьет меня по заднице, пока я не встаю на босые ноги. Они болят от неудачного побега и холода. Неужели я сломал их при приземлении?

― У кого-нибудь есть тапочки? – спрашиваю я. Никто не обращает на меня внимания. ― Ладно. Носки подойдут. У вас есть носки?

― Они не любят Серых, Грарнир. Особенно мужчин. Храбрецы были рабами в твоих легионах, или гладиаторами, или кем похуже. – Я поворачиваюсь на голос. Закутавшись в свой вороний плащ, шаман сидит на коленях у гигантской безголовой статуи и ест грецкие орехи.

― О, опять ты.

Он сползает со статуи и ковыляет ко мне. Валдир кричит ему по-нагальски что-то вроде: «Постарайся больше не терять своего идиота, идиот». Шаман взмахивает своим вороньим плащом и прикрывает уши.

― У тебя есть еще тапочки? – спрашиваю я, натягивая на себя меховой плащ от холода. ― Потерял последнюю пару.

― Только дурак дарит подарок, когда первый ценится так мало, – говорит он. ― Я говорил тебе, что твоя судьба – не выпасть из окна. Теперь ты страдаешь.

― Да, хорошо. Я – гиперионец. Мы прирожденные скептики.

Он наклоняет свою большую голову и смеется.

― Может быть, в следующий раз, когда тебе что-то дадут, ты оценишь это по достоинству. – Он щелкает скорлупой грецкого ореха по моей правой ноге.

― Ты дал мне это?

― Идею, а не деньги. – Он прикасается к своей груди. ― Озгард. – Он указывает на меня. ― Грарнир. Это значит...

― Погоди. Ты Озгард?

Он ухмыляется:

― Озгард Безумный. Озгард Плохой. Озгард Ягодник. – Он кланяется.

― Ты не такой синий, как я ожидал.

― Ягоды – только для танцев богов, – говорит он, глядя на Валдира.

― А когда они танцуют? – спрашиваю я.

Он улыбается.

― Когда проливается кровь. Не беспокойся. Сегодня только разговоры.

Рядом с Пожирательницей Богов Валдир снимает свой нелепый шлем. Лицо чемпиона необычайно утонченное для Черного. Его нос дважды сломан, щеки впалые и покрыты веснушками. Но вся эта дикость не может скрыть птичьего строения его костей, серебристых искорок в черных радужках, полных, рельефных губ и надменного величия единственного, кроме Дэрроу, человека, выжившего в поединке с Минотавром.

Должен признать. Он чертовски хитер.

Валдир окликает Озгарда, на этот раз пальцами, и мы отправляемся к большой триумфальной арке. Женщины идут впереди и не обращают на меня внимания, но идущие следом мужчины окликают меня и толкают рукоятями топоров, когда я медлю. Тропа поднимается по склону горы. На моей ободранной правой ноге еще нет мозолей, и она болит от каменей.

― Что всё это значит? – спрашиваю я Озгарда, слегка запыхавшись от подъема.

― Увидишь. – Пока мы идем, он начинает отсчитывать время пальцами. Когда он доходит до двенадцати, я ругаюсь.

― Клянусь ветхими сиськами Юноны...

С тропинки открывается чертовски впечатляющее зрелище. Над Орлиным Приютом каменные тренировочные площадки лудуса Беллона обрамляют склон горы, самые высокие из них исчезают в облаках. Там, где когда-то поколения генетически модифицированных фашистских рыцарей обучались искусству порабощения и истребления, теперь тысячи Черных юношей занимаются гимнастикой, скалолазанием и тренируются с оружием.

Мы направляемся на нижнюю тренировочную площадку, где среди разбитых статуй собралась огромная толпа воинов и учеников постарше. Одинокий гребень грязно-русых волос мелькает среди белых грив. На тренировочной площадке дуэли двух трио. Электра, сражаясь синхронно со своим трио, разделывается с Черным, который, должно быть, весит килограммов пятьдесят. Парень выглядит так молодо, как только можно выглядеть, и при этом у него окладистая борода. Он весь в крови из разбитого носа. В руках они держат традиционные тренировочные шесты из бедренной кости куропатки. Команда противников, похоже, пытается добраться до большого черепа в центре тренировочной площадки, в то время как команда Электры обороняется.

Валдир придерживает нас из уважения к поединку. Черные перешептываются между собой, не в силах отказаться от ставки на кровавый спорт.

Я уже видел, как дерутся дети. Это похоже на драку пьяниц под водой. Электра похожа на них, только выключите воду, а в эластичную резиновую комнату поместите иглу в человеческий рост и щелкните ею. Но при всей своей мании она сражается в составе своей команды, меняя противников, используя своих союзников для защиты слепых зон при нанесении ударов. Инструктор объявляет бой, когда последний парень из троицы противников спотыкается от удара посохом в висок, от которого превращается в месиво. Электра не преследует его.

Электра и ее напарники помогают упавшему подняться. Все шестеро обнажают шеи перед инструктором, молодой стройной Черной женщиной с узлом на макушке и черными рунами скугги на лице, и еще перед кем-то в толпе, после чего бегут к другим ученикам, сидящим на площади. Маленькая демоница Электра, чувствует себя как дома.

― Дети племени суровы, – говорит мне Озгард. ― Их отправляют обратно в Страну льдов, чтобы они учились нашим обычаям. Много дней охотиться. Сражаться с топором с шести лет до смерти. И всё же Валдир не смог поставить мальчика и девочку с детьми племени. Их духи – духи волков.

― Мальчик нормальный. Девочка – настоящая психопатка. Это в крови.

Озгард издает легкий звук несогласия.

― Урок называется «Три времени года». Ты знаешь об этом? – Я качаю головой. ― Существуют три сезона войны. Ветер, Огонь и Пепел. Гордость, одержимость, уничтожение. Фрейхильд...

― Это та, кто отрезала все эти яйца у Синдиката?

― Да. – Он жестом указывает на молодого инструктора. ― Она отдала секретный приказ нападающим: смести врага с площади, достичь черепа или уничтожить врага. Девушка видела, как они продвигались к черепу. Девушка послушалась. Она превратилась в лед, и вражеское крыло в конце концов признало, что это череп ее крыла. Право собственности было соблюдено. Баланс найден. Это радует королеву.

Я следую за его взглядом к лужайке, покрытой снегом. Я никогда не видел Сефи Молчаливую воочию. Она выглядит почти неживой, сидя среди своих валькирий на холме. Одни ноги и руки. Никакого сдерживаемого, кинетического насилия, как у Золотых, которые, кажется, всегда на волосок от атомного взрыва. Только сдержанное, сонное величие. Как одна из статуй, окружающих тренировочную площадь. Ее широкие, но костлявые плечи скрыты под фантастическим белым плащом с высоким воротом и синим меховым воротником. Правая рука в перчатке. На голове – корона, похожая на ледяную. Она напряженно наблюдает за тем, как на площадь выходит новая партия, не сводя взгляда с Валдира, который задирает подбородок в сторону своей пары.

Пакс – среди новой партии. Я проследил, с какими чудовищами он должен сражаться. Меня беспокоит не только разница в размерах, имеющаяся у более чувствительного из двух Золотых отпрысков. Дело в развитии мускулатуры. Пакс еще не достиг половой зрелости и не стал тем мужчиной, которым он станет. Хотя его голые икры выглядят более рельефными, чем подобает мальчику, Черные уже стали гигантами.

Три противника занимают свои места в треугольнике и получают приказ от Фрейхильд. Команда Пакса объединяется вокруг своего черепа, еще не зная намерений противника. Пакс выглядит незаинтересованным.

― Это череп на триллион кредитов, который ты собираешься дать расколоть этим головорезам, – говорю я.

Озгард разглядывает меня.

― Ты заботишься о мальчике. В твоем каменном сердце еще есть тепло. Это хорошо.

― Это не чертов брак[1]. Он всего лишь мой талон на питание. Но он не такой, как та, другая.

― Нет. Она лучший боец. Он более опасный человек. Я предупреждал королеву. На этот раз он откажется от урока. Внутри него разгорается гнев. Смотри.

Черные издают боевой клич, который, по словам Озгарда, является Сезоном Ветра. Их цель – смести команду Пакса с площади, чтобы показать свою доблесть. Когда напарники Пакса продвигаются к центру, он отделяется и встает на самом краю площади. Трое врагов не преследуют его. Они используют свою численность, чтобы оттеснить его напарников с площади. Затем все трое атакуют Пакса в форме буквы «V». Как только они оказываются на расстоянии удара, Пакс отступает. Воины-ветераны с осуждением смотрят на него. Враги Пакса провозглашают победу и отвергают его трусость, поворачиваясь к нему спиной. Он возвращается на площадь. Только Валдир улыбается.

То, что следует за этим, ужасает.

Не само насилие, а его оттенок – скука и клиническая жестокость. Треск. Звук удара бедренной кости о череп разносится по тренировочной площади. Один из Черных отлетает в сторону. Два других зверя разворачиваются, чтобы сразиться с Паксом. Он молча разделывается с ними. Он медленнее Электры и выглядит почти спящим, но каждое его движение – словно часть танца. Как будто он уже видел, как всё это происходило раньше, и ему приходится утомлять себя и насмехаться над Черными, повторяя движения. Ему это не нужно, но он разбивает коленную чашечку одного из старших мальчишек, а затем взмахом посоха проламывает ему череп. Когда он завершает движения, я вижу, что его глаза были закрыты. Другой наносит косой удар посохом, целясь в голову Пакса. Пакс падает на спину. Посох ударяется о землю и разбивается вдребезги. Пакс хватает Черного за лодыжку, проскальзывает между его ног, переворачивается вокруг него, оказывается на спине Черного и опускает руку на его шею. Каким-то образом он ухватил осколок сломанного посоха Черного и на глубину двух пальцев вонзил его в шею.

― Не двигайся, – говорит Пакс. ― Кость в двух миллиметрах от твоей сонной артерии. – Глаза Черного расширяются, он замирает. Пакс соскальзывает с его спины. Воины с отвращением смотрят на него; ни один не шелохнулся, даже инструктор. Пакс поворачивается к Сефи.

― Ты насмехаешься над нами? – спрашивает Сефи тихим голосом. ― Это был Сезон Ветра, а не Пепла.

― Насмехаюсь? Нет, Ваше Величество. Как я понимаю, цель – обучить меня древним традициям Черных. – Он указывает на Озгарда, каким-то образом заметив его появление. ― Ваш шаман учит детей Страны льдов, что война – первый язык всех народов, но не каждая война должна быть последней. Как ребенок, я должен быть впечатлен вашей мудростью. Как заложник, я должен быть убежден в том, что, участвуя в ваших племенных обрядах, я – союзник. Как подопечный, я должен передать этот урок своему народу. Стать другом Черных, которые показали мне свои священные ритуалы и отнеслись ко мне с уважением. Как жаль, что никаких Черных не останется.

Храбрецы встают, услышав это оскорбление. Сам Валдир не поднимается на оскорбление, но внимательно наблюдает за реакцией своих товарищей. Значит, он мыслящий монстр. К тому же довольно симпатичный, если забыть о крылатых ушах.

― Не дай боги, я задену вашу гордость, – ворчит Пакс. ― Удивительно, что у вас вообще что-то осталось. Если вы всё еще думаете, что война – это диалог, позвольте напомнить вам, что Золотые Центра не считают вас людьми. Вы – скот. Они создали Сезоны Войны, чтобы племена были втянуты в вечную вражду. Они не хотели, чтобы их стадо выбраковывали. Они хотели отточить его, для более эффективного ведения войн.

― С пеленок дети нобилей со шрамами воспитываются в знании одной истины. Война ведется не ради гордости или земли. Война ведется на уничтожение. Валдир Нестриженный знает это. Он служил рядом с отцом Рагнара, Бледным Конем, в качестве рыцаря-раба в легионах Гриммусов, а затем рядом с моим отцом и Рагнаром, в руку которого тот вложил лезвие-хлыст. Многие из ваших храбрецов видели это на своей службе. Но никогда это не было так очевидно, как на Меркурии, где моему отцу грозит атомное уничтожение.

Итак, Алый придурок в итоге вернулся на Меркурий. Должно быть, это была контратака Золотых. Он всё еще в бегах?

― Но вы. Вы – отвратительный народ. Вы прячетесь от правды за традициями. Вы отказываетесь от клятв, притворяясь мудрыми. В компании дезертиров нет мудрости. Есть только позор. Вы оставили свою Утреннюю Звезду лицом к лицу с общим врагом. Но не волнуйтесь. – Он делает такую мерзкую ухмылку, о которой я и не подозревал. ― Это продлится недолго, когда двигатели судьбы убьют моего отца они прибудут на Марс, чтобы загнать в могилу даже клятвопреступников. Не заблуждайся, Сефи, Королева Черных, это не война Ветра и Огня. – Он жестом показывает на обездвиженных Черных юношей вокруг себя, с жалостью глядя на того, у кого в шее застрял осколок кости. ― Это война на уничтожение, и вам не сравниться с темными представителями моего вида.

― Я – сын Утренней Звезды. Плоть и кровь человека, который разорвал ваши цепи. И всё же вы держите Электру и меня в качестве страховки, необходимой, чтобы выторговать нас за корабли и информацию. Поэтому я смотрю на вас глазами моего отца, чтобы спросить: что ваши старые обычаи говорят о чести?

Он бросает бедренную кость и уходит, оставляя Черных в гробовом молчании.

― Черт, сынок. – Я почесываю ногу, вспоминая, каким идиотом я был в его возрасте. Электра бросается догонять Пакса. Сефи смотрит, как они уходят, и приказывает своим охранникам следовать за ними. Но обвинения, высказанные Паксом, остаются в памяти. Не всё ладно в боевых отрядах Черного воинства. ― Поговорим о чувстве вины.

― Да, он... не по годам развит, – бормочет Озгард, явно не соглашаясь с Паксом. А вот Валдир, как ни странно, нет. Его глаза смотрят на Пакса с чем-то похожим на печаль, и когда он идет навстречу своей королеве, на его плечи словно ложится груз десяти миров. Его беспокойство исчезает, лишь когда он проходит мимо наставницы Фрейхильд. Она старается не встречаться с ним взглядом. Она симпатичная молодая девушка. Стройная, но не мускулистая, без волосатости, столь характерной для ее народа. Отложим это на потом.

Меня ведут к Сефи. Несмотря на то, что она одета в одежду плутократа, она впечатляет больше, чем ее репутация. А репутация у нее колоссальная. Военачальник, убийца Золотых, герой Крысиной войны, сестра полубога Рагнара Воларуса, Королева Черных. Она не варварски красива, как Валдир, и не бойкая, как Фрейхильд. Вместо этого она представляет собой холодный сплав между мирами. Горизонтальный железный прут пробивает ее нос у переносицы, а в ухе мигает кохлеарный имплант. На выбритых боках ее головы начертаны астральные руны. В ее левое предплечье встроен датапад. Ее глаза – большие черные шарики, но при правильном освещении в них видны волокна оптических имплантатов. На веках вытатуирована вторая пара голубых глаз. Четырнадцать длинных, крепко сцепленных пальцев сложены на коленях, поглаживая хвост доблести.

И тут я замечаю оружие, которое она носит. Бездействующее лезвие-хлыст, пронзившее грудь Тригга десять лет назад, обернуто вокруг длинной кожаной перчатки, доходящей до локтя. Тем же лезвием был убит ее брат Рагнар. Я моргаю, как тупой чернозубый наркоман. Я думал, что клинок Айи принадлежит Барке.

Валдир опускается на колени перед своей королевой и обнажает горло, прежде чем объявить обо мне и отойти в сторону. Сефи поднимает бровь, глядя на мои окровавленные ступни и колени.

― Он гость, Валдир.

― Он оделся сам, когда выпал из окна.

― Изящно взбираясь, – поправляю я. ― Njar ga hae, skati[2], – говорю я Сефи, обнажая горло в знак уважения и покорности. Валдир шокирован тем, что я знаю, что-то на нагальском.

Сефи не удивлена. Она принимает мое уважение открытой ладонью, чтобы показать, что не держит против меня оружия.

― Njar ga hir, grár. Hir ganga ni hallr. – Она кивает Белому, который стоит за спиной ее валькирии. ― Ксенофонт сказал, что ты знаешь наши обычаи. ― Fótr heill?

― Прошу прощения? Нагальский немного заржавел.

― Конечность здорова?

― Похоже на то. – Я покачиваю отростком. ― Удивлен, что вы потратились на плотские технологии. Недешево. Полагаю, я должен поблагодарить вас за это.

― Это подарок. – Она пожимает плечами. ― Мой двор велик из-за долгой войны. Я принимаю всех. В том числе и тебя, Охотник за шрамами. – Она произносит это прозвище с нежностью и наклоняет голову. ― Твое тело жаждало смерти. Твое сердце нечисто. Оно трижды замолкало. Наркотическая слабость.

Валдир издает звук отвращения и ложится на землю рядом со своей королевой, чтобы расчесать волосы. Он похож на кровавую картину франков.

― Валдир считает, что ты дурак, раз принимаешь золадон.

― Он дурак, – говорит Валдир.

Сефи кладет руку ему на плечо.

― Он думает, что я глупая, раз трачу на тебя время. – Она улыбается Озгарду. ― Но я знаю, что слабость в твоем роду не означает сломленность. Так скажи мне, зачем убивать страсти золадоном?

Я бросаю взгляд на лезвие Айи.

― Делаю течение жизни немного более плавным.

― Бедный маленький человек, – насмехается она. ― Жизнь создана для того, чтобы ее чувствовать. Иначе зачем жить? Из долин вырастают горы.

Я киваю Озгарду, который вернулся на тренировочную площадку, чтобы осмотреть кровь на камне.

― Вон тот парень на седьмом небе от счастья. Похоже, он живет просто замечательно.

― Глупое сравнение. Божий хлеб наполняет воина жаром богов. Духовная ягода открывает разум. Позволяет услышать Озира. Золадон делает воина холодным, сужает разум. Делает человека машиной. Мерзким.

― А «облачная лихорадка»? – спрашиваю я. ― Твоим берсеркерам это нравится.

Ее лицо темнеет.

― Берсеркеров больше нет. «Лихорадка» – это зло, которое я не приемлю. Она превращает людей в дикарей. Мы не дикари. – Помимо Черных, на холме стоит представитель еще одного Цвета – худой Белый в полуночной мантии. Это логос. Я думал, их всех убили толпы линчевателей. Лысый, с детским лицом, Белый может быть тридцати или восьмидесяти лет от роду. Никогда не скажешь наверняка. Их кожа цвета сырой курицы. Глаза цвета молока. Между глаз вмонтирован большой бриллиант, обозначающий их класс. Если кто и находится под постоянным кайфом от золадона, так это этот млекопитающий компьютер. Я не указываю на лицемерие.

― С помощью духовной ягоды Озгард видит руку бога на твоем плече, – продолжает Сефи. ― Он отвечает за твое дыхание. Ты потерпел крушение в пустыне. Тебя нашли падальщики. Среди них были Братья льда. Они известны Озгарду и предложили тебя мне.

Что ж, вот это поворот.

― И маленькие военачальники. Должно быть, тебе стоило целое состояние, чтобы перебить цену правительницы.

― Мое уважение для них было достаточной платой.

― Синдикату, должно быть, это понравилось.

― Они пытались обосновать свои претензии, – говорит Белый. ― Нестриженный разуверил их в этом. – Какую бы злобу ни испытывал Валдир Нестриженный к Озгарду, он, похоже, доверяет Белому. Он кивает советнику, как старому другу.

― Значит, если дети – ваши заложники, а мы здесь... – бормочу я.

― Подопечные, – поправляет Сефи.

― Конечно. Тогда, как я понимаю, меня нет в меню Барки...

― Зачем нам чинить тебя, чтобы убить? Это пустая трата денег. Ты не причинил вреда Всеплемени.

― Я полностью согласен. Но... разве вы не союзники правительницы и Дома Барка? – Я никогда раньше не слышал о термине «Всеплемя», но обо всем по порядку. ― Черт, пока этот мальчишка не заговорил, я думал, что вы всё еще тяжелая авиация Жнеца. – Оглядев лица ее воинов, я могу сказать, что это старая новость, но всё еще актуальная, особенно для мужчин. Мир меняется быстро. Это из-за смерти Вульфгара? Или что-то еще? Если они не союзники, то мое поручение от правительницы наверняка восприняли как двойной удар. А это значит, что Вольга, скорее всего, уже мертва на Луне. Мне нужен золадон. От боли внутри едва не подкосились колени.

― Значит, я думаю, что жив не просто так, – говорю я. ― Это не благодарность за это маленькое благодеяние. Это не верность старому Охотнику за шрамами. Мне хорошо напомнили, что вы делаете с ворами. – Я бросаю взгляд на Валдира. ― Так, может, расскажете мне, в чем дело?

Сефи удивляет меня, вставая.

― Пойдемте, мистер Хорн. Я хотела бы вам кое-что показать.

* * *

Сефи ведет меня из тренировочного лудуса через ангары, где когда-то стояли боевые корабли Беллона. В каменных пещерах люди занимаются одной отраслью – знаниями. Черные юноши трудятся бок о бок со старухами, молодыми мужчинами, закаленными на войне храбрецами, осваивая навыки, которые десять лет назад были запрещены им под страхом ликвидации. Они учатся у Оранжевых мастеров-механиков, у Синих навигаторов, составляющих карты астральных траекторий, и тренирующихся на авиасимуляторах. Они работают с Зелеными программистами, Желтыми врачами и Алыми строителями. Странное зрелище.

Сефи молчит, пока мы идем, и к тому времени, как мы заканчиваем нашу небольшую экскурсию в очередном саду разбитых статуй Беллона, моя голова забита, глаза изо всех сил стараются не сузиться в презрении, а босые ноги адски болят. Сефи жестом приглашает меня сесть за длинный стол, накрытый на двоих. Бледные лица, отмеченные черными рунами, смотрят из тени сада. Скугги. Когда я сажусь, по позвоночнику пробегает холодок. Духовные убийцы. Взгляд Валдира задерживаются на них, прежде чем он садится на обломки статуи.

Кресло – это облегчение для моих ног. Потрясающая Розовая служанка приносит для моих ног чашу с теплой водой, наполненную черными цветами. Я вздыхаю, окуная ноги в воду, и к ним возвращается чувствительность, а также необычное покалывание, которое, должно быть, вызвано цветами. Озгард бормочет, что в воде есть ночные гейзы[3], прежде чем отправиться в сад.

Наступает ночь. Солнце садится в небе. Потрепанная Олимпия угрюмо плывет под Орлиным Приютом в сторону озера Эсмеральды, как мокрый плащ центуриона, а я сижу с королевой.

― Ты порываешь с Республикой, – говорю я, натягивая шубу. ― Вот что ты имела в виду, говоря об Влеплемени. – Она молчит. ― Ты уже объединила Черных в войне, пообещав им родину, не так ли? Похоже, ты ее нашла. – Я бросаю взгляд на Олимпию, но глаза Сефи устремлены на горизонт. Вот в чем проблема.

― В Стране льдов, когда конечность больна, ее отрезают, чтобы спасти тело. Республика гниет изнутри от слабости, как ты до того, как мы тебя вылечили. Мой народ должен процветать. Такова ноша, которую возложил на меня мой брат. Чтобы процветать, мы должны стать единим племенем. Поэтому я основала королевство для своего народа, для всех Черных.

― Земля Народа, – шепчут ее валькирии, бряцая браслетами при произнесении священного слова. Я начинаю смеяться. Сначала Алые, теперь хладнокровные.

Со своего места у подножия статуи Валдир достает топор.

― Он не насмехается надо мной, Валдир, – говорит Сефи. ― Он насмехается над жизнью. Разве не так, мистер Хорн?

― Очень близко. Вы покупаете себе еще одну войну.

― Мы знаем войну, – отмахнулся Валдир.

― С твоим старым приятелем Жнецом? – спрашиваю я, заставляя его встать. ― Спроси у Золотых, как это весело.

― Валдир – воин. Честный и гордый, – говорит Сефи, жестом останавливая своего партнера. Валдир кипит от недовольства, и я не думаю, что оно направлено только на меня. ― Он говорит правду, потому что живет по правде. Мы знаем войну. Но это не всё, что мы знаем или узнаем. Семь веков нам говорят: убивай. И мы убиваем. Семь веков говорят – посылайте сыновей к звездам. И мы посылаем сыновей. Республика заявляет, что мы свободны. А сенат говорит – подчиняйтесь. Посылайте сыновей и дочерей к звездам. Убивайте за нас. Умирайте за нас.

― Мы просим только родину, а они дают скалистые острова на Земле. Мы просим город, потому что мы не дикари, которые хотят целыми днями ловить рыбу. – Она машет рукой в сторону Орлиного Приюта и Олимпии. ― Они дают разбитые руины и говорят: будьте довольны. Что ждет нас на Меркурии? Мы не можем жить под тяжестью солнца. Нас там ненавидят. Так что теперь мы говорим слово, которому нас научил Рагнар: нет. Теперь мы принимаем истину, которой научил нас Утренняя Звезда: судьба не дается, судьба берется.

Вот вам и Сефи Молчаливая.

Я ищу Озгарда. Интересно, не эту ли судьбу он увидел в костях огня, как, по его словам, увидел мою? Я нахожу его, забравшегося на дерево к совиному гнезду. Как и следовало ожидать.

Я вздыхаю:

― Что ты хочешь, чтобы я украл? Ну же, не надо меня умасливать. – Чувствуя себя не очень мужественным с ногами в маленькой миске с водой, я шлепаю себя по ноге. ― Считай, что я у тебя в долгу.

Сефи молчит, пока стройный Розовый приносит бутылку вина. Он показывает ей печать, чтобы доказать, что вино не было подделано, и разливает его в три золотых кубка.

― Спасибо, Амель, – говорит Сефи.

Белый логос делает шаг вперед, чтобы пригубить вина, проглатывает его и кивает, поскольку не обнаруживает никаких патогенов. Прямо жуткое логосское дерьмо. Даже такие арбитры, как Осло, мой контакт в гильдии Офион, с опаской относятся к логосам. Они бесполезны, как куклы, и под постоянным кайфом от золадона. Только самые богатые Золотые могли позволить себе их в качестве трофеев.

Похоже, Сефи коллекционирует редких существ. И редкое вино. Она нюхает вино в своем кубке.

― Что ты хочешь, чтобы я украл? – повторяю я, когда она делает глоток.

Мой тон ее одновременно и оскорбляет, и слегка забавляет. Давно ли у кого-нибудь хватало смелости надавать ей по губам, когда она держит за яйца таких мужчин, как Валдир?

― Знаешь, какое из всех слов Общего языка мое любимое? – спрашивает она.

Юпитер под кайфом.

― Судьба? Волюнтаризм? Плененная аудитория?

Она подается вперед.

― Практичный. Нагальский язык превосходит Общий. Он лучше передает душу и содержит больше красивых слов. Weldschmer. Боль от того, что мир не оправдывает ожиданий. Fenwehr. Желание оказаться в другом месте. Но у нас нет слова практичный. Только почетный или позорный.

Ее глаза смотрят сквозь меня.

― Ты такой. Мне нужны практичные люди. Как мастер-механик учит наших хромых и слабых, как Синий учит наших маленьких и сообразительных, ты будешь учить моих скугги. – Она издает щелчок, и Фрейхильд, инструктор по обучению, выходит из тени сада вместе с несколькими другими скугги.

Все они молоды, но ни один из них не так красив, как Фрейхильд. На ее лице, пусть и покрытом тонкими черными татуировками, нет шрамов. Скулы острые, глаза раскосые и близкие к темно-синему, как обсидиановый у Черных. Все скугги стройнее, чем Валдир или свирепые валькирии, и больше похожи на оленей, чем на лосей. У Фрейхильд даже ресницы как у оленя. Валдир тоже это заметил, не так ли, парень?

― Чему именно их учить? – спрашиваю я. ― Я не ассасин. Они лучшие.

― Это не так, – говорит Фрейхильд медленным, насмешливым голосом. ― Упыри и Горгоны – лучшие. Вот это правда.

― Хорошо, что ты оставила одного из них в качестве союзника, а?

Фрейхильд забавляется.

― Мои скугги – сироты из руин разбитых племен, – говорит Сефи. ― Они обещают своей королеве свой дух. Их верность не ограничивается плотью, поэтому их утробы лишены плода, а семя сделано бесплодным моим шаманом. Но знаешь ли ты, почему мои скугги не самые лучшие? – Она жестом велит Фрейхильд отойти. ― Не потому, что мы не умеем ходить бесшумной тенью или приносить долгую смерть, а потому, что Упыри и Горгоны – больше, чем убийцы. Мои скугги – нет. Они предлагают одно решение: смерть. Практичные существа предлагают множество решений. Для «Алой руки» смерть работает. Скугги охотились на них последние недели. Они убили для меня шесть тысяч человек. «Алая рука» бежит. Республика была слишком мягка с ними. Скоро их не станет. Но мне понадобятся мои скугги, чтобы победить Горгон, чтобы победить Упырей, если потребуется. Научи их быть... вольными стрелками. Растворяться в городе. Существовать в тылу врага. Набирать союзников. Сеять раздор. – Она тычет в меня длинным пальцем своей руки в перчатке. ― Ты украл ребенка правительницы. Ты поделишься с нами своими знаниями.

Если она хочет получить королевство, она знает, что ей придется играть грязно, как и всем остальным.

Валдир с ворчанием поднимается на ноги и уходит. Сефи смотрит ему вслед со странным выражением лица.

― Моя пара считает, что мы совершаем ошибку, покидая Жнеца. Он не хочет, чтобы мы менялись или практиковали постыдные искусства. Но он всего лишь мужчина. Мужчины импульсивны и ослеплены змеей у себя между ног.

― С этим не поспоришь. – Затем я говорю, прищурившись: ― Скугги священны для вашего народа. Слуги Всематери Смерти, да? Валдир будет не единственным, кто разозлится. Твои храбрецы знают, что, возможно, Золотой и держал цепь, но цепью был Серый. Вы ненавидите нас еще больше, чем их.

Она делает пренебрежительный жест.

― Ваше Величество, я видел, как берсерки насиловали раненых легионеров на поле боя, снимая с них скальпы. Ваши берсерки. Я не испытываю никакой лояльности к легиону. Но те Серые были моими людьми. Золотые могут быть самыми страшным. Вы можете быть самыми большими. Алые – самые выносливые. А Серые... у нас самая долгая память.

Мысль о том, чтобы научить скугги стать еще более эффективными, вызывает у меня тошноту. Это продажа моей души, о которой я и не помышлял.

― Тот мир уже в прошлом. Не все кланы верят так, как я. Они сопротивляются переменам. Но они следуют за силой. А я и есть сила. – Сефи проводит длинным пальцем по ободку своего кубка с вином. ― Ты хитер. Ты одурачил Львиное Сердце и Лисьих лордов. Мне нужна эта хитрость. Я знаю, как устроен этот мир. Я готова сделать тебя очень богатым человеком.

― А если я откажусь?

― Ты гость. Когда ты окажешься в безопасности, ты будешь свободен. – Свободен, чтобы быть сброшенным Валдиром с высокой скалы, скорее всего. ― Но человек сам по себе – ничто. За тобой будут охотиться Синдикат, Юлия, Львица, Республика... Гоблин. Ты станешь нечеловеком. Ни очага. Ни крови. Ни aeta. Ни рук, которые понесут твое холодное тело к небу, когда найдут тебя.

― Кошке далеко до меня. – Я подаюсь вперед с кошачьей ухмылкой. ― У меня тысяча жизней. Они могут взять себе по одной. В любом случае, Марс – это для лохов. У меня есть дела на Луне.

― Ты говоришь о своей женщине. – Ее глаза сверкают, когда я вздрагиваю. ― Вольга Фьорган больше не на Луне. Ксенофонт.

Белый делает шаг вперед.

― Шесть недель назад два известных члена банды Хорна были похищены с территории Августус и в настоящее время находятся на Фобосе в ожидании отправки на Марс.

Я смотрю на луны-близнецы, проплывающие над городом.

― Нет. Цитадель неприступна. Это место кишит тяжелой техникой, которую даже я никогда не видел. Минотавра сжевали за целый век до ауреев. Настоящих ауреев... – Я прищуриваюсь на них. Не похоже, чтобы они были способны на блеф. ― Кто?

― Юлия, – говорит Белый.

― У нее нет таких навыков.

― Но у нее есть кое-что получше. Деньги, – отвечает Сефи.

Ксенофонт объясняет.

― Не зная о вашей сделке Виргинией, она наняла фрилансера, известную как Фигмент, чтобы та, собрала членов вашей банды в качестве рычага давления на тебя после того, как лобовая конфронтация с правительницей обещала обостриться.

― Эта психованная? – Меня пробирает холодок, но в этом есть смысл. Одного поля ягоды и всё такое. Я искоса смотрю на Сефи. ― Ты сказала, двое. Кто еще?

― Алая, – отвечает Ксенофонт. ― Твоя внутренняя женщина.

― Лирия? Лирия из проклятого Лагалоса? – Я даже не могу смеяться. Я думал, она была вареным кроликом. Я облокачиваюсь на перила, мысли крутятся, как колесо рубикона. Убирайся, старина. Спасай свою драгоценную шкуру, пока можешь.

Но этот голос звучит тише, без «Z». Лирия из Лагалоса и Вольга Фьорган, живые, в конце концов, и над Марсом. Ну и дела. Это всё решает, даже если я притворяюсь, что это не так. Конечно, сначала я должен устроить скандал, но мне всё равно пришлось бы согласиться, лишь бы выжить на этой встрече. Теперь я, пожалуй, задержусь здесь, пока не получу то, что мне нужно.

― Откуда ты знаешь, что они живы? – спрашиваю я. ― Если Юлия забрала их...

В длинной руке Сефи появляется голограмма. На нем изображена камера. Внутри Вольга раскачивается взад-вперед. Бедная девочка. Я вижу ее улыбающейся в день гонки в Гиперионе. Как она смеется в баре. Предлагает мне коктейль. Она была еще ребенком, когда я затащил ее сюда. Я был всем, что у нее было. Но у нее не было меня. Не совсем. Я до крови прикусываю язык, чтобы не разрыдаться. Без Z-клапана всё это так тяжело. Ее образ исчезает.

Холодная сука-королева смотрит на меня.

― Юлия не тратит ресурсы впустую. Я сказала ей, что заплачу за их освобождение. Если ты поклянешься мне в верности, они твои.

Не делай этого, старина. Она умрет ужасной смертью. Все мечтатели так умирают. Разве ты не знаешь?

Но какая-то большая, более голодная часть меня устремляется за этим новым проблеском надежды. Вольга, я спасу тебя, Снежок. Буду обращаться с тобой как с королевой, которой ты являешься.

― Сколько Юлия заплатит тебе за детей? – спрашиваю я, пытаясь отвлечься и себя, и их. ― Должно быть, это большой куш.

― Это не твоя забота, – говорит Сефи. ― Твой ответ.

Время словно сгущается. Я киваю.

― Никакой верности, – говорю я. ― Я ничья-то собака, и я уверен, как сам Аид, что не умру на Марсе. Ты заключаешь контракт с Гильдией Амани...

Ксенофонт достает из датапада голодокумент и бросает его на стол. Сефи улыбается. Она знает, с кем ведет дела. Умная девочка. Я просматриваю его. Это точно документы Гильдии Амани, а не какая-то дикая клятва крови. Может, мир меняется.

Сефи потягивает вино, пока я изучаю подробности. Трехлетняя оговорка о прекращении действия договора. Контракт аннулируется, если я приму золадон. Что это со всеми? Если я откажусь, на моей жизни появится смертельная метка скугги. Это забавно и вполне вероятно. Я с ветерком несусь к вознаграждению и чувствую, что пальцы на ногах покалывают.

Девочки через шесть недель. Четверть килограмма бриллиантов класса «А» за марсианский месяц, корабль с актом, бонус за подписание в двадцать пять миллионов кредитов. Чтоб меня. Они переплачивают на километр.

― Мне нужны девочки на подпись.

― Нет, – предсказуемо говорит Ксенофонт. ― Вы рискуете улететь.

― Тогда удвойте месячную зарплату. Полкило плюс расходы. Я рискую погубить свою нейтральную репутацию, связавшись с духовными убийцами и черными операциями, а моим девочкам нужны деньги на пенсию. – Белый начинает возражать, но я его обрываю. ― Послушай, молочный. Это у тебя проблемы с нехваткой. Вылечил мне ногу. Избавил меня от Упырей. Я нужен тебе для того, чего ты не можешь сделать. И я готов поспорить, что это не просто обучение скугги. – Никто из них не реагирует, но для этих людей это мало о чем говорит. ― Вы не можете вывести свою армию с Земли, не раскрыв карты. Я понял. Но это значит, что что-то грядет. Вы скажете мне, когда мне будет нужно знать. Это хорошо. Но я получу зарплату за вредность, потому что уверен, что это будет безумие.

― Вы высокого мнения о своих талантах, мистер Хорн, – говорит Сефи. ― Или очень малого о своей жизни...

― Теперь один килограмм. Хотите два?

Я протягиваю руку ради убийства.

Свита Сефи напрягается от оскорбления. Даже шипящие чернозубы знают правила общения Черных. Но тут она удивляет меня. Моя рука исчезает под семью пальцами в перчатках.

― За плодотворное начинание, – говорит она. ― Есть еще одно задание. Ты нравишься мальчику Жнеца. Он сопротивляется нам. Сблизься с ним[4]. Нам может понадобиться страховка.

― Конечно, да, как скажешь.

Я ухмыляюсь, когда она отпускает мою руку. Я прикрою тебя, Снежок. Просто держись, и я прикрою тебя.

[1] Ориг. It’s not a bloody marriage.

[2] Нагальский.

[3] Ориг. nightgaze (ночное видение)

Олигархи

25. Виргиния. Олигархи

― И незамедлительно прекратить предоставление федеральных налоговых льгот профсоюзам, гильдиям и другим коллективам, пагубно влияющим на волю свободного рынка. Это подводит нас к предложению шесть, пункт три...

У сенатора Британии аг Криг – следы времени на глазах и вдовья пика, которой можно колоть лед для моего вечернего бурбона. Главный переговорщик Кольца Зенита, федерации Серебряных по общим интересам, Криг стоит в центральной впадине их галостола, расположенного в Шпиле Зенита компании «Сан Индастриз». Облака, запятнанные городскими огнями, образуют ковер далеко под шпилем. Высотой в пятнадцать лишних километров, он является самым высоким зданием во всем Гиперионе, затмевая память о старом военном штабе Сообщества. Еще одна меткая метафора как для его создателя, так и для нашего времени.

Здесь нет ни одного сенатора, кроме Британии. Все домашние питомцы уединились внизу, ожидая приказов своих истинных хозяев. Тридцать три Серебряных триллионера Кольца Зенита потягивают чай из ионийского фарфора в самодовольном удовлетворении от того, что не они посещают правительницу, а она их. С астероидов, планет, лун и торговых станций дальнего космоса их объединяют всего четыре общих достоинства: цвет кожи, религиозная убежденность в том, что они определяют свободный рынок – не то чтобы они возражали против того, что правительство является их главным клиентом, – их одержимость индивидуальной автономией и их решимость всегда вести себя как полные кретины.

Ни один из олигархов, за исключением Квиксильвера, не был богат до войны. Теперь они представляют военную машину – заводы дракенджагеров, верфи, текстиль, фармацевтику, резиновые заводы, судоходные компании, кремниевые изделия. Без их компаний, которые, как я признаю, они построили в условиях жесткой конкуренции, мы бы воевали палками и камнями.

Квиксильвер, одинокий квадриллионер, не утруждает себя сидением на престижном месте. Он сидит справа от стола с астероидами и бриллиантами, зажатый между поставщиком боеприпасов и магнатом, добывающим астероиды, который подарил стол и вычел его из своих налогов.

Неуклюжий, с поникшими плечами титан промышленности не похож на человека, который вместе с Фичнером организовал уничтожение Сообщества. Его больше волнует сахар в чае, чем возмутительные требования сенатора Криг. Он знает, что получит то, что хочет, потому что я не хочу сражаться палками и камнями, потому что мне нужны их Серебряные голоса, потому что без его гелия корабли, которые он нам строит, развалятся на куски и погибнут.

Даже жуткий серебряный робот-сфера, вечно парящий над его плечом, не мог донести до него мое обещание, данное Публию. Если бы он знал, он бы избивал меня наедине словесными апперкотами и колкостями. В последнее время он был загадкой. Его требования становятся всё более необычными и непрозрачными. Что наводит меня на мысль о возможности того, что он знает что-то, чего не знаю я.

Я прерываю монолог Криг, чтобы жестом указать ей за спину.

― Что это, черт возьми, такое? – За кольцевидным столом расположено пятнадцатиметровое произведение искусства из нечищеного металла, превратившееся в форму, грубо имитирующую крылатую стопу.

Британия раздраженно оглядывается на него.

― Это Рассвет Гермеса. Его изваял из пыли Облака Оорта мастер-создатель Глирастес с Меркурия. Достопочтенный Регулус аг Сан приобрел его два года назад на аукционе гильдии Офион за рекордную цену в девяносто четыре миллиарда кредитов.

Примерно стоимость двух эсминцев, или достаточно продовольствия, чтобы прокормить киммерийские лагеря ассимиляции в течение сорока шести с половиной месяцев.

Промышленники в знак приветствия стучат чайными ложечками по своим чашкам.

Криг продолжает требовать выкуп. Я уже не в первый раз желаю, чтобы она заразилась мучительным паразитическим организмом. Мне следовало познакомить ее с братом, когда у меня была такая возможность. По звуку перемещающихся доспехов Накамуры за моей спиной я могу сказать, что она согласна.

До Восстания сенатор Криг была посредственным менеджером в сфере торговли кремниевыми изделиями, а во время безумного рывка Квиксильвера на скупку большей части рынка гелия-3 сенатор Криг сколотила себе состояние, ведя переговоры о выкупе освобожденных шахт у Алых кланов для «Сан Индастриз». То, что я выделила от владений моей семьи для Алых, он купил не прошло и двух месяцев.

Алые были должным образом представлены Белым Гильдиям и предпочли валовую выручку, а не единовременный выкуп. Контракты были тщательно составлены. Всё было совершенно законно. Но то же самое относится и к убийствам в военное время. Кто мог предположить, что валовой выручки не будет, ведь безмерно богатые гелиевые рудники до сих пор, согласно бухгалтерии, работают с чистым убытком?

Я, в частности. Но Алые, как и все остальные в нашем Сообществе, подозревали, что я действую из корыстных побуждений, и поэтому не обратили внимания на мои предупреждения.

― ...вернуть лимиты автоматизации на прежние уровни, а в завершение отменить квоты сенатора Караваля на «плоть и кости»... – Ее слова превращаются в слабое жужжание, и я зеваю, пока она переходит к последним требованиям, прежде чем, наконец, прийти к развязке.

― ...пока достаточно устного соглашения, но перед голосованием в законопроект должны быть внесены поправки. Не все, естественно. Мы не хотим его отменять, но некоторые положения должны быть приняты, чтобы мы могли спокойно двигаться вперед в духе доброй воли. Таковы наши... рекомендации.

Чайные чашки звенят, и промышленники с самодовольным удовлетворением рассаживаются по местам, ожидая моего обычного неохотного согласия. Но я приберегла свои фишки. Я выпрямляю ноги и ставлю ботинки на стол. Квиксильвер видит это и заинтересованно наклоняет голову. Я протягиваю руку назад. Накамура протягивает мне яблоко. Я отрезаю небольшие кусочки сапожным ножом и наблюдаю за Серебряными, пока ем.

Квиксильвер хихикает про себя и добродушно ждет, когда я закончу представление. Они выглядят такими самодовольными. А почему бы и нет? Они всегда получали от меня то, что хотели, потому что проще было согласиться с ними, чем учить их. И они хороши в своем деле – ошеломляюще эффективны, изобретательны, амбициозны и продуктивны. Но древние кельты изобрели шпоры не потому, что лошади послушны.

Когда от яблока остается только сердцевина, я бросаю его на стол. Я снова протягиваю руку Холидей. Она протягивает мне ушные вкладыши. Я вставляю их и протягиваю руку назад в последний раз. Теперь она протягивает мне свою противотанковую винтовку.

― Мой ответ на ваше предложение.

Выплюнув изо рта яблочное семечко, я встаю, беру ружье в руки, прицеливаюсь в олигархов и выпускаю пулю в Рассвет Гермеса. Они в ужасе пикируют на пол. Урановый снаряд с магнитным приводом прочерчивает над их головами шлейф голубого пламени, поджигает волосы сенатора Криг и врезается в статую с силой ракеты пилум.

Олигархи зажимают уши и выглядывают из-за стола. Через отверстие, проделанное в задней части комнаты, клубится дым. Статуя лежит в руинах. Я любуюсь пистолетом и бросаю его обратно Накамуре.

Я снимаю ушные вкладыши в мертвой тишине.

― Ты только что обанкротила три страховые компании, – говорит Квиксильвер, размешивая пыль в чае и делая глоток.

Один из Серебряных хватается за свой галстук и, оглушенный выстрелом, вскрикивает от досады.

― Извини, Бартус, – говорит Квиксильвер. ― Я же говорил, надо было разделить ответственность.

― У сорокадевятилетнего мужчины временно снижена слуховая функция на девяносто процентов, – объясняет робот-часовой Квиксильвера.

― О. Напомните мне сказать ему об этом позже.

― Да, хозяин.

Из тридцати трех промышленников один только Квиксильвер не шелохнулся. Как только пистолет коснулся моей руки, воздух вокруг него исказился, отогнав пламя. Звук, похоже, тоже не проникал внутрь. Любопытная технология. Может, она исходит от его дрона-часового? Не могу сказать. Он дрейфует над его головой, как маятник, испуская арканные высокочастотные сигналы. Интересно. Холидей следит за ним, как разведчик, несомненно, размышляя, как лучше его убить и сколькими способами он может убить ее. Лучше бы она использовала тот пакет датчиков, который принесла с собой. Я люблю загадки еще меньше, чем неприятный запах изо рта.

Пришло время обратиться к присутствующим.

― Мои патриции, – повторяю я четыре раза, пока не завладею их вниманием. ― Сегодня не день для вымогательства. Сегодня день патриотов. Вам следует спросить, что вы можете сделать для нашей пострадавшей Республики. Вместо этого вы предъявляете ей требования. Вместо того чтобы собирать голоса, чтобы помочь своим товарищам, вы стремитесь к выгоде. – Я смотрю на Квиксильвера. Я просила о личной встрече, а он, как я и предполагала, устроил мне засаду. Слишком долго он был рассеянным, раздражительным, словно на горизонте маячила его коронация, а всё это было лишь неудобством. Он работает над чем-то, над каким-то проектом, который я не могу определить даже со всеми своими шпионами. У нас нет времени на домашние проекты. Сомнения, которые у меня были, теперь исчезли. Колода должна быть перетасована. Я смягчаю свой тон для него. ― Было время, когда два человека выступали против тирании. Фичнер ау Барка и вы. Куда делся этот человек?

Он не хочет отвечать.

― Отдай им запись, чтобы я знала, что они все меня слышали, – говорю я Накамуре.

Я снова поворачиваюсь к Квиксильверу.

― Мой ответ на ваше вымогательство – нет. Мое встречное предложение таково: у вас есть пять секунд, чтобы сказать своим сенаторам, что они проголосуют вместе со мной. Или...

― Или что? – спрашивает Квиксильвер, как будто я всё еще тот начинающий политик, которого он знал двенадцать лет назад. Это не так. У нее были лучшие ноги, но гораздо меньше угроз.

― Или я накажу тебя пропорционально твоему выкупу, – говорю я. ― По какой-то непостижимой причине ты ведешь себя несговорчиво. Поэтому тебя отшлепают.

― О боже. Как? Ты расстреляешь еще больше моих вещей? Прикажешь Севро обрушить потолок и кастрировать вон того Дедала?

Красивый молодой Серебряный, пойманный за ковырянием в ухе, вновь обретает слух в самый неподходящий момент. Он бледнеет и смотрит на потолок.

― Что я сделал? Я готовлю сгущенные протеины.

― Повзрослей, Виргиния. Эти выходки твоей семьи уже порядком надоели. – Квиксильвер тычет пальцем в стол. ― Вот как устроен мир. Услуга. За. Услугу.

Я киваю Накамуре.

Она начинает считать.

― Пять... четыре...

― Нелепая театральность. – Квиксильвер поглаживает свое кольцо с глазным яблоком Золотого. ― Маттео даже не так драматизирует.

― Три... два... один.

Я направляюсь к двери.

― Помни, что мы построили эту Республику! – кричит Квиксильвер мне вслед. ― Мы. Не ты. – Его голос резко переходит в гнев. ― Виргиния! Не будь дурой. Вернись и будь благоразумной. Мы нужны тебе.

― Вот чего ты не понимаешь, – говорю я, стоя в дверях. ― Здесь не действует принцип нехватки, патриций. Ты научил меня лучше, чем кто-либо другой: там, где есть нужда, всегда найдется Серебряный. Это не обязательно должен быть ты. – Я швыряю ушные вкладыши через всю комнату. Они приземляются в чашку Квиксильвера. ― Ваши голоса, патриции. Если не за Республику, то за себя.

Я ухожу.

Холидей улыбается, когда мы заходим в мой шаттл.

― Вам понравилось, мэм? – спрашивает она.

― Слишком сильно.

― Объявит ли Сефи забастовку до голосования?

― Сомневаюсь. Сегодня мы получили половину Серебряных, но через месяц они все придут просить милостыню. – Я смотрю на свой датапад и хмурюсь. ― В Солнечный зал. Похоже, Гоблин заварил новую кашу.

Добыча Гоблина

26. Виргиния. Добыча Гоблина

Главный убийца Синдиката мертв. Череп Герцога Голов заменен черепом русалки в стиле неорококо, которая терпит нежелательное внимание особо аморального агатового сатира. Бассейн под ним солоноват от крови. По краю фонтана скачут алые лягушки. Я испытываю глубокое отвращение.

Браво, Севро. Ты превзошел самого себя. О твоем гневе ходят легенды.

В своем личном кабинете рядом с Солнечным залом в Цитадели я покусываю внутреннюю сторону щеки и просматриваю голограмму. Следователи Теодоры прислали ее из особняка на севере Гипериона менее десяти минут назад. Поскольку Даксо руководит охотой за голосами, у меня есть драгоценное время на поиски улик, которые они упустили, и совсем нет времени на мой нетронутый ужин.

Главным наемным убийцей Синдиката был Серый с тяжелыми усами, скрепленными на концах двумя платиновыми лентами. У него были крупные кости. И сильная шея, пока ее не перерезали лезвием. Увеличив изображение, я обнаруживаю мелкие дефекты в разрезе. Лезвие Севро. Он единственный из Упырей, кто использует зазубренное лезвие. Особой разницы нет, когда лезвие такое острое, но он считает, что так выглядит страшнее. Он прав.

От тела Герцога мало что осталось. Плотоядные рыбы в бассейне внизу были так же тщательны, как и мои сборщики налогов. Всё, что осталось, – это его скелет и крюк, на который его насадили. Какой упущенный шанс. Если Севро найдет Герцога Рук раньше меня и сделает то же самое, то, боюсь, мы так и не узнаем, кто на самом деле стоит за этим.

С тех пор как он пробрался на эту луну, Севро транслирует ужасы, которые он познал на передовой, сражаясь с Рыцарем Страха, в основной поток голосети. Мне удалось скрыть большую часть массовых убийств, но некоторые проскальзывают.

Что еще хуже, он соблюдает протокол «одинокого волка». Никаких контактов, пока миссия не будет завершена, пока Королева не умрет. Будь проклята Виктра, подтолкнувшая его к этому безумию. В результате он получил не более восьмисот шипов Синдиката, семь предприятий по переработке наркотиков, шестнадцать мелких дворян, Герцога и Герцогиню, но ни одной Королевы. Это стоило ему гораздо больше. Три Упыря, три недели драгоценного времени, внимание республиканских Стражей и объявление войны Королевой Синдиката.

В памяти мелькают жуткие детали: прибитые к стенам конечности, безголовые тела, сидящие вокруг столь же оскорбительного топазового стола, трупы в атриуме в блестящих зеленых доспехах. «Изумрудные сироты», судя по их маркировке. Вольнонаемная компания с Марса, состоящая из элитных бывших Серых легионеров. Наемники. Предсказуемая, но удручающая эскалация.

Не в силах остановить его своими силами, Королева Синдиката обратилась к свободному рынку, чтобы избавиться от бойцовского пса Виктры.

Над головой Севро нависает самый дорогой контракт за всю историю войны. Этого достаточно, чтобы привлечь к Луне всех охотников за головами, киллеров и фрилансеров Республики для величайшей за столетие частной охоты на человека.

В ставках на то, кто получит главный приз, выросла небольшая экономика. Севро не заметит, как это произойдет. Смерть настигнет от тихого человека на вершине небоскреба в нескольких километрах от него. Умная пуля или охотничий дрон-убийца, ищущий ДНК. И потом, исчез лучший друг моего брата[1].

Он должен быть на Марсе с Виктрой, или на Меркурии с Дэрроу, или работать со мной. Неужели месть так много значит для тебя, Виктра?

Боги, она выводит меня из себя.

Они недооценили Королеву. Как и я, поначалу. У нее есть подготовка. Военная организация и разделение, конспиративные квартиры, тяжелое вооружение, внушительная сеть шпионов, даже несколько боевых кораблей военного класса.

Помощники Теодоры тщательно исследовали место преступления. Я отказываюсь от поиска необычных улик и деактивирую голограмму. Здесь, в вестибюле моего личного убежища, стены покрыты обрывками бумаги. Остатки моего детства, которые, по мнению Дэрроу, лучше сжечь. Я храню их, чтобы помнить, какое безумие таится внутри меня. Чтобы не сбиться с пути и понять, что меня ждет, если я соблазнюсь с него сойти.

В рамках на стене прихожей висят 311 головоломок – всё, что осталось от тех, которые мой брат Адриус собирал для меня, когда мы были детьми. Я пристально смотрю на них. Многие из них – лабиринты, другие – сложные криптограммы или эзотерические эксперименты. Каждую из них я разгадала. Но я не могу решить загадку о том, кто угрожает моей Республике. Я нежно поглаживаю листья ночной лилии у основания пазлов. Многие другие растения украшают комнату. В моем кабинете, как и во многих других помещениях Цитадели, есть защитные механизмы. Большинство из них носят насильственный характер. Но некоторые, как, например, спасательная труба, спрятанная в стенах за головоломками, предназначены только для отступления. Лично я предпочитаю цветы. Горничные и персонал знают, что к ним нельзя прикасаться под страхом тюремного заключения. Они не знают почему. Омертвевшие иглы лилии вздрагивают от моего прикосновения, но оно достаточно мягкое, чтобы они оставались послушными. Если схватить растение, иглы вырвутся вперед. Говорят, что боль от этого хуже, чем от ампутации. Яд распространяется медленно, но в конце концов наступает смерть. Опасно держать рядом с собой, но они настолько несовместимы с остальной частью моей личности, что это кажется необходимой последней линией обороны.

Я скрещиваю руки, рассматривая головоломки. Все они бросали мне вызов. Мой брат был умен. Но как только они решаются, они кажутся такими простыми.

Буду ли я думать так же, когда разгадаю Королеву Синдиката?

Когда узнаю, почему Квиксильвер продолжает упираться?

Я оглядываюсь по сторонам. Не разыгрывают ли меня в этот самый момент?

В очаге на другом конце комнаты потрескивает огонь, и я думаю, не является ли это началом моей трагедии. Если Виктра потерпит неудачу в своей неуклюжей затее с возвращением моего сына, если ни один корабль не отправится на Марс, буду ли я еще шестьдесят лет царствовать в тени их воспоминаний? Старуха в пустом замке?

Ботинки стучат по металлическому полу позади меня, и я закрываю тамбур головоломок за стеной безопасности.

― Я только что плюнула в глаза своему старейшему союзнику, Накамура. А крестный отец моего сына украшает мой порог трупами. Мне бы не помешали хорошие новости. – Я поворачиваюсь лицом к центуриону, стоящему у двери. На ее лице редкая улыбка, как и на ее штурмовых доспехах с черным львом. В ее руках моя белая коробка. ― Она поймала его?

― Она поймала. его Львиная гвардия экипирована и готова к бою.

Я хватаю ее за плечи и целую прямо в губы. Она таращится на меня, а потом смеется, когда я выбегаю за дверь.

― Идем, центурион, охота началась.

* * *

Четыре стелс-шаттла с элитой Львиной гвардии, правительницей и бывшим Упырем летят на запад, когда блиц вступает в двадцать четвертый час. Внизу кипит Гиперион. В доспехах, с моей драгоценной белой коробкой на коленях, я наблюдаю за голодисплеями.

Танцор был прав. Страсти накалились.

По Виа Аппения людская река «Вокса» марширует на юг к Центру Героев, объединившись теперь с лунянами, которые боятся возвращения войны на их луну. Сторонники оптиматов и фанатики моего мужа маршируют на запад по Виа Триумфия. Полицейский спецназ, энергетические барьеры и механизированные подразделения спускаются на улицы, чтобы поддерживать мир.

Однако демагоги продолжают заливать топливо.

Лорд-император Зан разжигает страх, чтобы раздуть ряды сторонников радикального крыла «Вокса». Она стучит по пюпитру с таким энтузиазмом, с каким фригидная Синяя может разжигать неистовство лунного патриотизма, утверждая, что Аталантия придет на Луну и не останется ни одного корабля для ее защиты. Черные Цепи «Вокса» – ударные отряды Низших Цветов в ожерельях с цепями – терроризируют кварталы Высших Цветов, избивают Серебряных бизнесменов, бьют витрины и запугивают местных магистратов, умоляя сенаторов голосовать за Луну. Обеспокоенные представители Средних Цветов стекаются к умеренному Танцору. Он успокаивает их, его послание несет надежду и идею самопожертвования. Им легко почувствовать себя благородными. На Меркурии погибают не дети Луны.

Несмотря на публичную поддержку моего дела Публием Неподкупным, мы потеряли Серебряных, и голосование скатывается к безумию. Дома, на Марсе, Алые сжигают чучело Танцора и маршируют с серпами. Те же толпы, что поют Запретную песню, размахивают значками львов и скандируют: «Львиное Сердце! Жнец!». Лорд-губернатор Ролло произносит воодушевляющую речь, которая заканчивается словами: «Предательство может всплыть на Луне, но не на Марсе. Любой сенатор, который проголосует за убийство Свободных легионов и Жнеца с Марса, пусть наслаждается этой кровососущей луной, потому что, если они вернутся, я оторву им чертовы ноги!»

Гром аплодисментов.

Что еще хуже, похоже, что Черные будут голосовать против меня. Сефи затеяла слишком много игр для своего же блага. Неужели она не знает, что каждый ее шаг с тех пор, как она покинула Луну, был частью моего замысла? Я считала ее более мудрой.

Среди всего этого – луч света. Теодора доказала, что достойна второго шанса, который я дала ей после того, как она прибегла к пыткам Лирии из Лагалоса вопреки моему приказу.

Мы выгружаемся на крыше черной площадки, прежде чем шаттлы успевают сесть. Холидей, возглавляющая оперативную группу Львиной гвардии, выскочила вперед, как куонская гончая, ее острые глаза блуждают по теням в поисках признаков опасности, а ее амби-винтовка набита всевозможными боеприпасами «Сан Индастриз». Я с тяжелым лязгом приземляюсь в гравиботах, засовываю белую коробку под мышку и направляюсь к двери с предупреждением о радиации.

На черной площадке тихо. Свет приглушен. За двумя особо охраняемыми дверями несколько оперативников Сплинтера[2] Теодоры, смертоносные Розовые убийцы, одетые по моде следующего сезона на Гиперионе, неловко расположились на мебели массового производства и курят сигареты вместе со знаменитым Фиолетовым сопрано из Гиперионской оперы. Сопрано вскакивает на ноги при моем появлении. Он всё еще в костюме придворного эпохи Возрождения: рапира, отороченный мехом ночной плащ и карнавальная маска, болтающаяся на шнурке на шее. Я аплодирую, когда он отбивает низкий поклон.

― Моя правительница.

― Браво, Базилликус. Я слышала, что твое сегодняшнее выступление – это выступление на века. И ария, и соблазнение в четвертом акте. Хотела бы я увидеть всё это.

― Все мы играем свою маленькую роль. – Его голос звучит чисто и тонко. ― И какую сцену вы нам предоставили, моя госпожа. Возможно, вы снова посетите Орфию в ближайшее время, когда дни станут менее суровыми. Лукрето очень скучает по вашему покровительству. Из наших великих благодетелей в эти дни мы не видим даже мастера-ваятеля.

На самом деле, никто не видел Микки уже месяц. У меня есть свои теории. А у Даксо – просто уморительные.

― Возможно, – говорю я сплинтеру. ― Нам всем будет лучше, если мы будем чаще видеть красоту. Твоя сегодняшняя служба не будет забыта.

― Да здравствует Жнец, – тихо отвечает он, доставая из-под галстука маленькое ожерелье в виде изогнутого лезвия-хлыста. Он целует его, словно тот священен. ― Мы молимся Долине и Старику, стоящему на пути, чтобы он и Потерянные легионы были спасены. Мы также молимся за тебя.

― Оставь свои молитвы богам и духам, Базилликус. Люди заварили этот беспорядок. Люди его и исправят.

Комната для допросов – это звуконепроницаемый белый куб в центре полуразрушенной фабрики пропаганды, окна которой были заварены. Во мраке вода стекает по сгорбленным старым машинам и питает грибок, растущий на кучах пластиковых аясов и игрушечных Авангардов.

Двое Зеленых психотехников Теодоры сидят перед прозрачной стеной допросного куба, освещенной неврологическими данными заключенного, находящегося внутри.

― Теодора, – зову я, когда мы пересекаем комнату. ― Ты прекрасный плотоядный цветок. Я бы поцеловала тебя, но это смутило бы Накамуру. Ты стоишь десяти легионов, ты самоцвет. – Мой начальник разведки носит длинный черный плащ. Ее белые волосы уложены кольцами на изящной голове, как у змеи-альбиноса. Глаза холодные и прекрасные, как родолитовый гранат, смотрят на нас.

― На самом деле, всего два легиона, но это было, когда мне было шестнадцать. – Улыбка невысокой женщины медленная и незначительная. В воздухе витает едва уловимый для моих чувств мускус. Меня слегка подташнивает. Вряд ли это совпадение.

― Они знают, что он пропал? – спрашиваю я.

― Он улизнул, чтобы пережить лишения. Вероятно, у нас есть несколько часов, прежде чем они узнают. Но они могли принять меры предосторожности.

― А утечка?

― Капает.

― Накамура, что ты делаешь? – зову я.

Она подобралась ближе к кубу для допросов. Теодора встает на ее пути и кладет нежную руку на ее нагрудник.

― Полегче, девочка. – Холидей отталкивает ее в сторону, стремясь приблизиться к Герцогу Рук, и останавливается только тогда, когда Теодора распыляет нюхательную соль у нее под носом. Выйдя из задумчивости, Холидей опускает глаза и видит, что ее винтовка снята с предохранителя. Она снова ставит ее на предохранитель.

― Простите. Я... что это было?

― Феромонные защитные механизмы, – говорит Теодора.

― ФЗМ не настолько сильны.

― Его – да. – Теодора размазывает нюхательную соль под носом у Холидей. ― Теперь ты должна быть в сознании. Скажи нам, если у тебя начнет теплеть между бедер, дорогая.

По щекам Холидей разливается румянец.

― Я в полном порядке, черт возьми.

Теодора снова поворачивается ко мне.

― Вы были правы, что мы решили использовать соли. Он также обучен психосонике. Даже моим сплинтерам приходилось надевать ушные вкладыши для фильтрации.

Я принюхиваюсь.

― Пахнет розами и маковым маслом.

Теодора впечатлена.

― Ты действительно можешь это различить? Боже, Боже. Я бы с удовольствием взяла твой нос на прогулку по лесу.

― Да, ну канализация – это интересно. Как Эфраим справился с этим человеком? – спрашиваю я. ― Эти феромоны свалили бы Дэрроу на задницу.

― Золадон, – говорит Холидей. ― Он был под кайфом в течение десяти лет.

― Конечно. Выводы по нашей гипотезе о породе?

― Нестандартный гибрид, эвномийский зародыш и либо приапийский, либо энейский сперматозоид. Что бы это ни было, из него получилась Роза очень опасного штамма. – Теодора оглядывает камеру с презрением, столь изящно выраженным губами и глазами, что я чувствую себя скоординированной, как кривоногий жеребенок. ― Даже более редкого, чем мой. Полагаю, он был выведен из селекционных пробирок Садов Гисперии.

― Гисперия. – Взгляд Холидей становится кислым.

― Ты слышала о таком? – спрашиваю я.

Она кивает.

― Однажды нас с Триггом отправили туда с заданием по уничтожению Драконов. Мы видели комнаты смерти. Именно это заставило Тригга нажать на курок и искать Ареса.

― Кажется, их называли камерами обрезки, – говорит Теодора.

― Аталантия была покровительницей, – говорю я, осматривая мужчину. Мог ли он служить ей? И служит ли до сих пор? Вся эта шарада не подходит Атласу. Но даже при отсутствии веских доказательств, связывающих Аталантию, она, конечно, достаточно эксцентрична для той, кто научился своему ремеслу в яме с шелковыми гадюками, которой являлся двор Октавии. Я знала Аталантию чуть больше года. По сравнению с ней даже Даксо казался ручным. ― Октавия часто беспокоилась, что ее эротофонофилия говорит о больших недостатках характера – хотя я не могу представить себе ничего хуже, чем получение сексуального удовольствия от казней. Айя презирала ее за это.

― А теперь у психопатки есть Золотая военная машина. – Холидей хмыкнула. ― Жаль, что любимица твоего брата разбила свой корабль на Гисперии. У нас с Триггом было назначено свидание с владельцами.

Этот Герцог Рук видел худшее, что есть в моем роду. Я испытываю к нему немалую долю жалости. Но две женщины, стоящие рядом со мной, – доказательство того, что каждый может написать свою судьбу. Я открываю свой белый ящик и направляюсь к кубу.

― Я проведу экстракцию[3] сама.

― Тебе понадобятся соли, – говорит Теодора, с опаской поглядывая на цилиндры в коробке.

― Пожалуйста. Эта лошадь предназначена только для одного человека.

* * *

Час спустя воздух под давлением шипит, когда дверь снова закрывает меня внутри. Стены, потолок и пол белые, но нет ни углов, ни ощутимой кривизны. Кажется, что стройный мужчина сидит на стуле за столом, подвешенным в небытии.

Даже с всклокоченными розовыми волосами и синяком под левым глазом Герцог Рук выглядит так, как я представляла себе Нарцисса: мифическое тщеславие в гибкой плоти и угловатой кости, настолько физически привлекательный, что он мог бы утонуть в собственном отражении и не жалеть о своей смерти. Уже сейчас его тело подстраивается под меня, улавливает мои пристрастия, начинает наступление на мое сексуальное влечение. Но моего отца не зря называли холодной рыбой. Дома Завоевателей, особенно мой, давно поняли, какую опасность может представлять манящий Розовый для юных отпрысков их рода. В ответ на феромональную атаку этого существа активизируются мои неврологические защитные системы. Глубоко в продолговатом мозге моя хеморецепторная триггерная зона обнаруживает феромоны, интерпретирует их как эметические агенты и передает стимулы в интегративный рвотный центр, который почти вызывает рвоту. По ощущениям это похоже на радиационное отравление. Знакомо.

Спасибо, отец.

Подавляя тошноту, я окидываю взглядом стол и вижу перьевые розовые мокасины Герцога.

― Ридачи?

Он фыркает от удовольствия:

― Вполне.

― Колибри?

― Грифон.

Я ткнула в него пальцем.

― Валькирия разорвала бы твою грудную клетку.

― О боже, жаль, что вы не в курсе. По слухам, они просто исчезли. Как карнавальный трюк. Должно быть, это вас настораживает... моя правительница.

Не совсем. Слова верны, дословно повторяют те, что он произнес, когда впервые увидел меня час назад.

Невероятная последовательность мозга.

Я давно планировала эту встречу и молилась, чтобы она состоялась до того, как Севро найдет этот главный приз. В день исчезновения моего сына мастер воровства уже скрылся в городе, когда моя Львиная гвардия прибыла в его высотку на Эндимионе, оставив после себя только его кровь. Ее опрыскали веществом, уничтожающим маркеры ДНК. Искать его было всё равно что ловить дым.

― Когда я была ребенком... – начинаю я.

― О Боже, история.

Я улыбаюсь, ощущая дежавю. Какое необычное чувство. Неужели он не замечает боли в затылке?

― Отец взял меня в гости к Вотумам. Ему очень хотелось внушить мне все тонкости дипломатии рода Вотумов. Но я была юной девушкой и легко поддавалась скуке. Я смотрела на Меркурий и не видела ни железа, ни политических интриг. Я увидела странную, жестокую маленькую планету с мастером-создателем, который превратил пустынные горы в чудеса, а джунгли – в такие глубокие и темные, что можно было подумать, будто ты потерял солнце и попал на Плутон.

― Я умоляла отца позволить мне увидеть джунгли. Просто умоляла. В конце концов даже он не смог ничего сделать, кроме как отправить меня туда. Это была нелепая процессия. Ботаники и ученые Вотумов сопровождали меня, Львиную гвардию и отцовского политика Плиния в самое сердце джунглей. Там было много странных достопримечательностей, какие ты можешь себе представить. Но была одна, которая привлекла мое внимание. Та, что напомнила мне о тебе.

― Я стала свидетелем этой сцены в сумерках недалеко от нашего лагеря. Я наблюдала за зебракором, который пил воду с берега реки, как вдруг джунгли зашевелились, и из-за деревьев выскочила кустарниковая гидра. Она задушила зебракора до смерти, а затем разжала челюсти и проглотила его целиком. Я никогда не видела ничего подобного. Она так и лежала, извращенно объевшаяся и неподвижная. Прямо там, на берегу реки. Я не могла поверить своим глазам. Но дальше было лучше. Пока оно переваривало пищу, его обнаружил одинокий муравей-сарисса. Ты, конечно, знаешь о них. Мы нашли их в твоей высотке. Вскоре муравьев стало двое. Потом десять. Потом миллион, плывущих по джунглям, как по воде. И когда гидра лежала на земле, слишком сытая, чтобы убежать, я наблюдала, как они пожирают ее, пока не остался лишь скелет вокруг другого скелета.

Он выделяет феромоны с феноменальной скоростью.

― Тебе не кажется, что нам было бы лучше без всех этих глаз, наблюдающих за нами? – мурлычет он. Его ресницы трепещут. ― Я чахну под светом. Не хочешь ли ты отключить камеры? – спрашивает он. ― Столько стресса на твоих плечах. Разве ты не хотела бы расслабиться? – Он облизывает языком верхнюю губу. ― Я могу это сделать. Ты поверишь, что вознеслась на облака Юпитера.

Я подаюсь вперед, словно притягиваемая его магнетизмом, затем сжимаю его нос и издаю пукающий звук.

В его глазах появляется горечь.

― Холодная сука.

― Пустая трата времени.

Он усмехается, потому что мое оскорбление было более убедительным, и откидывается назад.

― Все говорят, что ты самая яркая звезда на всех небесах, что твое лицо заставляет ангелов плакать, а ум способен затмить солнце, но ты всего лишь увядающее мясо, как и все остальные. Не так ли? – Он принюхивается. ― Я чувствую запах разложения. Твои сиськи уже растянулись и обвисли от деторождения, твой разум бормочет о безумии, которое поглотило твоего брата-психопата, и блуждает по судьбе твоего брошенного мужа и твоего маленького мальчика, и постепенно ты начинаешь задумываться, не трагедия ли ты вместо триумфа. – Он смеется так сладко, что можно подумать, будто он массирует мне ступни. ― Полагаю, эти недуги дают тебе возможность сделать из своего детства такую оперу. – Он хлопает глазами и подается вперед, соблазнительно приоткрывая рот. ― Честно говоря...

― Я похожа на гидру? – заканчиваю я за него. Он замирает в замешательстве, когда я краду слова прямо у него изо рта. Я продолжаю говорить то, что он собирается сказать, потому что он сказал это всего сорок минут назад. Не то чтобы он это помнил. ― Мои кости хрупкие, как фарфор. Мои нервы нежные и напряженные. Одним взмахом руки можно разбить эту хрупкую анатомию. Нет. Я не гидра. Я – муравей, а ты – жирная змея, проглотившая то, что не можешь переварить. И мы окружаем тебя, пожирая укус за укусом.

Он ошеломлен. Не понимает, как я могла предугадать его маленький монолог.

― Возможно, – говорю я в ответ самой себе. ― Возможно, ты прав. Время покажет. Но у насекомых короткая продолжительность жизни. Так что, думаю, время тоже убивает. Жесткая метафора для тебя.

Он сглатывает, пытаясь обрести уверенность, некое подобие контроля. Всю свою жизнь я приручала себя, чтобы не пугать других. Иногда бывает забавно выпустить льва на волю.

― Мы раньше встречались? – спрашивает он.

Я наклоняюсь вперед.

― Разве ты не помнишь?

Он обдумывает вопрос, его ум спотыкается о пробелы, которые я проделала в его памяти. Он качает головой. Те изменения, которые я внесла в психошип[4], имплантированный в заднюю часть его черепа, значительно улучшили результаты. Октавия была так близка к совершенству при создании своего Кресла Пандемониума. Устройство находилось в ее хранилище Полумесяца. Оно способно просматривать и изменять воспоминания. Но если кресло – это тупой инструмент, то мои психошипы – это скальпели.

― На голограммах ты действительно выглядишь такой худой, – говорит Герцог Рук, обводя взглядом мои ноги. ― Но, чтобы кресло так провисло, ты должна быть килограммов на пятьдесят больше меня. Плотность костей просто поражает. Я бы спросил, не тяжело ли плавать, но, полагаю, все пропорционально. Интересно... – Его взгляд останавливается на костяшках моих пальцев. ― Можешь ли ты разбить мне череп одним ударом?

― Как яйцо всмятку.

― Это должно быть... опьяняюще. Богоподобно. – Он восхищается этим. Он жаждет этого. Он знает, что у него никогда этого не будет. Как мой брат с любовью отца. Мне было бы плохо, если бы я не знала, какое опасное давление это оказывает на жестокую от природы душу. ― Но ты, конечно, этого не замечаешь. – Он нервно облизывает губы, отрываясь от своей игры. Он привык владеть разговором. ― Как ты думаешь, что бы произошло, если бы я был тобой, а ты – мной? Если бы мне досталось твое воинственное тело, а тебе – мой хрупкий сосуд? Как ты думаешь, хватило бы у тебя смелости поступить так, как поступил я? Ждать за дверью, не старше пятнадцати лет, гадая, кому хозяин продал твое тело?

Он уже говорил это раньше, но я позволила ему сказать это снова. Никто не должен красть у него эти слова. Это аморально.

― А потом видеть, как они входят и смотрят на тебя, как на блюдо без совести и души? Сможешь ли ты выдержать это один раз? А два раза? Удовлетворять их. Тысячу раз смотреть, как тебя пожирают, чувствовать, как они пульсируют в твоем теле, посягая на единственное, что тебе дано в этом мире, пока они не содрогнутся в экстазе и, наконец, не отступят и не посмотрят на тебя с презрением. Ты настолько сильна?

― Нет, – продолжаю я его мысль, теперь мне позволено украсть те самые слова, которые он произнес во время нашего предыдущего разговора. Чтобы речи были так похожи, он, должно быть, много раз репетировал эту встречу. ― Ты бы смогла сидеть там, где я сижу сейчас, и противостоять тебе, никогда не будучи сильным в драке? Смею предположить, что это сломило бы тебя. Но меня это не сломило. Если бы мне дали твое тело, твою жизнь, то твой самый тяжелый день стал бы для тебя скудным обедом, а я, – я коснулась своей груди, – стал бы королем всего сущего.

Он сменяет растерянность на ужас.

― Ты что, язык проглотил? – говорю я с зубастой улыбкой. ― А теперь я предлагаю тебе награду за Королеву. Ты плюешь мне в лицо. Ты говоришь, что тебе не нужны побрякушки, ты сам их заработал. Ты не моя шлюха. То, что у тебя есть, ты уже взял. То, что ты хочешь, ты возьмешь. Ты мужчина, а не крыса. А у мужчины должен быть кодекс. Но, похоже, мы две обезьяны, танцующие вокруг огня. Не разворошить ли нам пламя? Ты ведь хочешь спросить о своем мальчике, не так ли?

Его невысказанные слова из моих уст приводят его в бешенство. Но я продолжаю, мучая его, делая его крошечным.

― Его изнасиловали и скормили собакам, – усмехаюсь я. ― Кусочек за кусочком. Они начали с ног, а глаза приберегли напоследок. Даже не дернулась? Ледяное Сердце подошло бы лучше. Неужели тебе наплевать на своего сына?

Слова покинули его. Он попал в ловушку ночного кошмара.

― Конечно, мне не всё равно, но он не у тебя, – говорю я. ― У кого-то гораздо более опасного, но и гораздо более предсказуемого. – Я бросаю взгляд на свой датапад. Холидей подала сигнал. Наконец-то. Новизна улетучилась. Верность подтверждена. У меня есть то, что я хочу.

― Сука..., – шипит он. ― Как ты оказалась в моей голове? Что это?

― Отчасти я измеряю точность твоих мозговых паттернов и прогнозируемого поведения, чтобы помочь мне разработать развивающуюся технологию. Но в большей степени, я просто убиваю время.

Его красивые глаза сужаются.

― Для чего?

Наконец свет гаснет.

― Для Гоблина с Марса.

[1] Ориг. And then my brother’s best friend is gone.

[2] Ориг. Splinter (осколок, заноза, щепка)

[3] Экстракция – извлечение вещества из раствора или сухой смеси с помощью растворителя (экстрагента), практически не смешивающегося с исходной смесью.

[4] Ориг. psychoSpike

Стая

27. Виргиния. Стая

― Вы должны защитить меня. – Герцог дергается в наручниках. Я никогда не привыкну видеть страх, который Севро пробуждает в людях. В глубине души они знают, что Дэрроу руководствуется логикой. Никто, даже я, не верит, что Севро полностью вменяем.

― Как там говорится? – спрашиваю я Герцога. ― Точно. «Жнец может пройти сквозь тебя, но Гоблин остается на семь блюд».

― Я заключенный. У меня есть права. Ты не можешь позволить ему зарезать меня. У меня нет этих маленьких ублюдков! Я заключенный Республики. У меня есть права.

― Я посмотрю, согласится ли он. Подожди, пожалуйста.

Я исчезаю за дверью, пока Герцог дрожит от ужаса.

После отключения электричества на складе стало темно, только в небольшом лагере за пределами допросного куба горит свет. Теодора и Холидей сидят за столом, пьют чай и тихо обсуждают, что приятнее – белые песчаные пляжи Южной Пасифики или прибрежные виноградники Фессалоники. Я присоединяюсь к ним и задираю ноги на стол.

― Очевидно, Южная Пасифика. Из Фессалоники невозможно выветрить вонь Валия-Рата. Не могла бы ты налить мне чашечку, центурион?

― Сахар?

― Нет, спасибо.

― Немного снисходительности никому не повредит, – говорит Теодора. Я поднимаю бровь в сторону кричащего Герцога в его кубе. ― Ну, кроме него.

Я потягиваю чай без сахара и вглядываюсь в тени, гадая, там ли он уже.

― Севро, перестань дрочить в тени и спускайся. – Никакого ответа. ― У нас есть чай.

Из темноты среди стропил появляется тень и приземляется в центре комнаты. Невысокая пухлая фигура одета в светопоглощающее тактическое снаряжение и волчий шлем с оскаленной мордой и женскими ушами. Он сильно поврежден и порван в нескольких местах. Шлем задвигается обратно в защелку, открывая круглое лицо с румяными щеками. Улыбка у Крошки неловкая.

Я опрокидываю чашку.

― Приветствую, Марс.

― Приветствую, Минерва.

― Как тебе Луна в последнее время?

― Какая-та фигня, знаешь ли. Лучше, чем дохлые лошади, я думаю.

― Севро присоединится к нам за чаем или просто будет прятаться на стропилах?

― Босс? – отзывается она. ― Думаю, сейчас было бы невежливо не...

― Ненавижу чай, – рычит синтезированный голос сверху. ― Это просто кофе с мочой вместо кофе.

― Он говорит...

― Ему понравится этот сорт. Я заварила его для него.

― Она сказала, что тебе понравится этот сорт. Она заварила его для тебя.

― Спроси ее, что это за чай.

― Он хочет знать, что это за чай.

― Волчий аконит, очевидно.

― Она говорит, что это волчий аконит.

Тишина.

― Это чертовски смешно.

Вторая тень отделяется от потолка и, пролетев двадцать метров, с глухим стуком приземляется рядом с Крошкой. Крестный отец моего сына, покрытый с ног до головы побитой кожей скарабея и оружием, стоит во весь свой невзрачный рост. Он перекидывает свою многозарядную винтовку на спину, где она крепится к магнитной кобуре. А его пальцы играют с рукоятью старого отцовского лезвия. Он никогда не доверял мне полностью.

Он останавливается, проходя мимо Теодоры, и устремляет взгляд из-под шлема на ее городской плащ.

― Где твоя палочка, Мерлин?

― Где твоя жена, дикарь? – Она бросает взгляд на скальпы, висящие на крючке у него на поясе, и ее это не впечатляет. ― Мерзость. Ты что, стал настоящим аскоманом, мой дорогой?

― О, пожалуйста. Мелкие пираты подражают мне. Как Ролло с его козлиной бородкой. – Севро поднимает два скрюченных в кресте пальца и опускается в кресло, которое я для него выдвигаю, хотя при этом проявляет дивную осторожность, чтобы не помять потрепанный волчий плащ, свисающий с его левого плеча. Холидей наливает ему чашку из второго термоса.

― Ты выглядишь нелепо, – говорю я. ― Сними шлем.

― Отвали. Это костюмная сайтер-броня, изготовленная на заказ. – Странная волчья голова смотрит на чашку малиновыми глазами из дюростекла. ― Я пью кофе.

Я прищуриваюсь на броню.

― Я так и знала. В этой штуке не разглядишь цвет.

Он делает паузу. Затем потрескавшаяся морда и заостренные уши откидываются назад, открывая прищуренное, жестокое лицо, изрытое следами детских прыщей, и едва ли не более дикое, чем сам шлем. Его голова выбрита, за исключением короткого ястреба с зигзагом по центру. Он, прищурившись, смотрит на чашку, принюхивается и обнаруживает, что это действительно кофе, а не чай.

― Ты думаешь, что твои фокусы так очаровательны, – говорит он. Он поднимает чашку, делая вид, что не жаждет своего личного запаса ямайского «Блю Маунтин». ― Если у меня хоть немного закружится голова, ты получишь от Мин-Мин транквилизатор в лицо.

Холидей фыркает:

― Как будто эта ржавая может попасть в широкую задницу Телемануса. – В насмешку она поднимает свою чашку за ручку. Половина чашки в ее руке превращается в порошок, когда бесшумная рельсовая пуля проходит сквозь нее и врезается в стену позади, ударяя в нее, как в гонг. Не впечатлившись, Холидей отмеряет оставшуюся половину чашки и протягивает ее туда, где находится Мин-Мин, как будто Алая сделала небрежный выстрел. Видимо, в кампании становится скучно.

Севро что-то бормочет себе под нос и кивает Холидей.

― Холи.

― Сэр.

Он не находит волчьего плаща у нее на плече.

― Ты выглядишь потерянной.

На самом деле она выглядит пристыженной. За то, что не пошла с Дэрроу? За то, что сидит рядом со мной, а не с Севро? У меня не было времени думать об этом. То, что она делает то, что считает правильным, еще не означает, что ей это нравится. Какую бы близость я ни чувствовала к Холидей, это не идет ни в какое сравнение с близостью стаи. Десять лет на четырех сферах. Они – ее дом, а Севро – хозяин в доме. Неудивительно, что тога звучит так ужасно. Я внезапно чувствую себя незваным гостем.

― Я была потеряна, Севро. Как там Венера?

― Отпуск, знаешь ли. Путешествовали по островам, навестили старых друзей, погрелись у костра, а потом вернулись домой, в пустой дом. Кстати, об огне. Как там сыпь на манде?

― Лучше, чем на твоем лице.

― Отлично, значит, скоро ты приведешь ко мне своего родственничка-крысолова, ворующего детей. У него особое приглашение. – Он похлопывает по своему скальпу. ― Да, ты можешь вернуться ко мне с этим ответом, но я беру проценты. – Он отпивает кофе и смотрит на меня. ― Итак, Мустанг, ты нашла подходящую приманку, чтобы сделать волчий капкан. Умница.

― Ну, ты же не отвечал на мои звонки.

Он едва заметно пожимает плечами.

― Даже не соизволил сказать мне, что ты на Луне. Вряд ли я ожидала такого поведения от крестного отца моего сына.

― Был занят тем, что прокладывал себе путь вверх по пищевой цепочке. – Он запрокидывает голову, разминая шею, испытывая дискомфорт от тишины. ― Ты разговаривала с высшим мудаком[1]?

Я киваю.

― До того, как он высадился.

― Он разбудил Богов Бури.

― Он спас свою армию, – поправляю я.

― Значит, жизни меркурианцев не в счет? – спрашивает он.

― Для меня больше, чем для тебя, я полагаю, – отвечаю я.

Он пожимает плечами.

― Крошка всегда хотела заниматься серфингом. – Он оглядывается через плечо. ― Правда, Крошка?

― Это была Ведьма, сэр.

― Кто?

Ведьма была Упырем, которая предала их и присоединилась к Скелетам моего брата десять лет назад. Вот таков Севро. Предай его, и тебя вычеркнут из жизни.

― Число жертв среди мирного населения, скорее всего, было катастрофическим, – говорю я, – но продолжай шутить.

― Гражданские, – фыркает он. ― В последнее время не часто встретишь меркурианцев. Все они москиты. Если Дэрроу хочет умереть, он не мог бы выбрать планету получше, чтобы забрать ее с собой? Этим уродам на самом деле нравятся цепи. – Он зевает. ― Удивлен. Я думал, что если кто и сможет заставить его вернуться за своим мальчиком, то это будешь ты.

― О, так мы делаем из него монстра, чтобы тебе стало легче, – отвечаю я. ― Я сказала: «Пакс в опасности, мчись назад и спаси его, потому что на самом деле я не самый могущественный человек в Республике. Мне нужен мой муж. Бу-ху-ху. Я слабая и беспомощная. Ты нужен Паксу». – Я смотрю на Крошку. ― А Дэрроу ответил: «Кто такой Пакс?».

Севро просто сидит.

― Я не просила его возвращаться, ты, маленькая дива. Я согласна с его решением. Он там, где ему и следует быть.

Его глаза сужаются.

― Ты же мать, как ты можешь...

― Осторожно, Севро. Я никогда не ставила под сомнение твою любовь к своим детям. Ты действительно хочешь подвергнуть сомнению мою?

― Он предпочел войну своему мальчику. Он стал для нас Железным Золотым. Его больше ничего не волнует, – ворчит он.

― И ты хочешь притвориться, что это было для него легко. Ясно. Это успокаивает твою совесть? Это была долгая поездка с Венеры. – Он отводит взгляд. ― Только не говори мне, что тебя не съедало заживо чувство вины. Электра – это один человек. Один. Ты предпочел ее десяти миллионам тех, кто готов был умереть за тебя. Десяти миллионам, которых ты вдохновлял. Кто скандировал твое имя. Кто оставил свои семьи, чтобы последовать за тобой. – Это рискованно, но ему нужна эта пощечина. ― А как же твои обязанности? А как же семьи Свободных легионов? Как же твоя клятва Республике...

― К черту Республику.

Позади него Крошка смотрит в пол. Я так и думала.

― Эгоистичный осел, – огрызается Холидей.

― Вероломная дура.

― Предатель? Это громко сказано после Вульфгара.

― Несчастный случай. – Он смотрит на меня. ― Он встал у нас на пути. – Он дергает головой в сторону Холидей. ― Серьезно, заткнись на хрен. У тебя даже нет детей. Мы были твоей семьей. Мы собрали тебя по кусочкам после того, как Тригг пробил билет. А у тебя даже не хватило смелости полететь с нами на Венеру. Так что держи язык за зубами и выгляди корочкой рядом со своей новой хозяйкой, потому что мы все знаем, что внутри ты – мокрый хлеб.

Теодоре это очень не нравится.

― Севро, дорогой. У тебя уже десять лет как нет яиц. Ты отдал их Виктре в качестве свадебного приданого. И давай не будем начинать о том, сколько раз я видела, как ты плачешь. Воистину, мокрый хлеб.

Севро спокойно смотрит на меня.

― Они знают, что я бью женщин, верно?

― Мы пытаемся спасти жизнь Дэрроу, – говорю я. ― Мы пытаемся защитить будущее, в то время как ты...

― Мои девочки – это мое будущее, – огрызается он. ― У них впереди целая жизнь. Единственный способ обезопасить их – это преподать Синдикату урок, который никто никогда не забудет. Если ты прикоснешься к Барке, ты перестаешь существовать.

― Ты недальновиден, эмоционален и пренебрегаешь своим долгом, император. – Я смотрю на Крошку и на тени на потолке. ― Это касается вас всех. – Крошка переминается с ноги на ногу. ― Хочешь, чтобы я умаслила тебя? Сказать, что я понимаю? Обнять тебя? Приди в себя, Севро.

― Разговоры. Разговоры. Разговоры. – Севро сплевывает на стол, задевая мою руку. Кофе мало помогает скрыть неприятный запах изо рта, который он получает в полевых условиях. Мерзость. ― К черту. У меня на яйцах растет борода. – Он достает из сапога Щекотун, нож длиной с детское предплечье, и кладет его на стол. ― У тебя Герцог, которого нужно кастрировать. У нас есть история, поэтому я сказал вам пару слов. Теперь мне скучно.

― Ты никого не кастрируешь, – говорю я.

― Думаешь, ты сможешь меня остановить? – Его лицо расплывается в ухмылке. ― Когда ты в последний раз пачкала копыта в драке, лошадка? Чтобы остановить нас, тебе понадобится нечто большее, чем эти сорок эльфиков из задних рядов на крыше и старина Холи здесь. Может, у тебя за кулисами прячется большая сучка Даксо? Орда Львиной гвардии только и ждет, чтобы наброситься? Ты же не хочешь играть со мной в «фулл-метал», по крайней мере, не сегодня.

― Не оскорбляй свой интеллект, оскорбляя мой, – отвечаю я. ― Если бы я хотела заковать вас в кандалы, я бы активировала сдерживающее поле и встроила в землю гравитационные двигатели, которые подвергли бы вас чудовищному количеству «G», что сбило бы всех вас, идиотов, без сознания в вашей навороченной броне, независимо от того, сделана она из сайтера или нет. Но я этого не сделала, потому что это семейное дело, и я боюсь еще больше повредить вашему и без того сомнительному серому веществу.

Он мне не доверяет.

― Винкл, – говорит он в свой интерком. ― Небо? Всё еще чистое? – Он ворчит в ответ. ― Смотри в оба. Папочка собирается разделывать стейк. – Он отставляет свой кофе и встает.

― Ты не единственный, кто потерял ребенка, – говорю я. Это заставляет его остановиться. ― И всё же ты разыгрываешь эту шараду, зная, как мне больно. Зная, какой страх я испытываю. Я бы никогда так с тобой не поступила.

Это один из первых случаев, когда я вижу жалость в его глазах.

― Пакс в безопасности. Мы взяли всё под контроль...

― За тобой охотится половина охотников за головами в Республике, – говорю я. ― Стражи отстают на шаг. Ты и мой муж убили Вульфгара. Он был их основателем. Их героем войны. Случайно или нет, но они хотят крови. – Я кладу руку на стол, не обращая внимания на плевок. ― Севро. Брат. Что из этого кажется тебе контролируемым?

Это играет на его чувстве вины и неуверенности в себе. Он сомневается в плане Виктры. Его плечи выгибаются вперед в той сутулости, которую он всегда носил в молодости. Эгоистично, но я хочу, чтобы он сам решил рассказать мне. Мне нужен этот выбор от него, чтобы я не обижалась на него всю оставшуюся жизнь.

― Севро, где мой мальчик? – спрашиваю я в последний раз. Его глаза начинают стекленеть. ― Я знаю, это не твоих рук дело. Ты должен быть со своими дочерями, а не вырезать мой город. Но ты можешь решить рассказать мне. – Он сглатывает, ища хоть какой-то выход. Он хочет рассказать мне, но он любит свою жену больше, чем свою совесть.

― Меня здесь не было, – бормочет он. ― Я прикрывал Дэрроу, пока мне не пришлось прикрыть Виктру. Ты – третья в очереди. Так что не спрашивай больше. Мы доставим Пакса к тебе. Это клятва. Но я должен поддержать свою жену.

― Значит, ты мне не скажешь.

― Может быть, я сказал бы Мустанг. Но ты не она. Теперь ты – правительница. Наконец-то я это понял. Ви твердила мне об этом годами. Ты – правительница. Дэрроу – Жнец. Всё остальное – на втором месте. Черт, я даже не должен был с тобой разговаривать.

― И всё же ты разговариваешь.

Он кивает.

― Я попаду в ад за это. Она думает, что ты читаешь мысли. Или что я тупица, который проболтается. Скорее всего, это правда.

Мне больно видеть его таким. Я хочу злиться на него. В какой-то степени я так и делаю. Но это не его вина. Виновата Виктра. У Юлии всегда были язвительные гены. Для нее не существует правильного или неправильного, есть только, те, кто с ней и все остальные. Я была с ней. Это было теплое местечко. Но со временем я отдалилась от нее, когда Виргиния уменьшилась, а правительница выросла. Возможно, это было неизбежно – разрыв между совестью наших двух кланов, который теперь превратился в пропасть. Возможно, она никогда не затянется. Но Севро есть Севро. Я должна верить в это. Что бы он ни делал, он не становится холодным, как Виктра и Дэрроу. Это разрывает его на части. Ужасное насилие, опущенная голова, отказ от общения – всё это остатки его ранних механизмов выживания. Оставим ли мы их когда-нибудь позади?

Мне не нужно, чтобы он предавал Виктру. Я не могу просить его об этом. Но я могу избавить его от этого бремени и, возможно, от пропасти между нами. Общение – наше спасение.

― Севро, я уже знаю, что она делает.

― Нет. – Его глаза ожесточаются. ― Она сказала, что ты это скажешь. Попытаешься получить от меня информацию. – Он поднимает свой нож. ― А теперь не двигайтесь. Я не хочу никого из вас ранить. Но это нужно сделать.

― Он никогда не видел лица Королевы, Севро, – говорю я.

― Это мы еще посмотрим.

Он ожидает, что Холидей встанет и преградит ему путь, когда он подойдет к кубу, но она остается сидеть, как я и приказала.

― Я знаю, почему Виктра отправилась на Марс, – говорю я Севро вслед. Он не останавливается. ― Она собирается заплатить выкуп.

Он останавливается перед дверью куба для допросов.

― Виктра не отправилась бы на Марс, если бы там не было наших детей. И ты не посмел бы напасть на Синдикат, если бы они всё еще были у них. Значит, у них их нет.

― Хорошая попытка. Я на это не куплюсь.

― Таким образом, у нас остается четыре варианта. Третья сторона наняла Синдикат, чтобы похитить детей, и получила их, как и планировалось. Вмешалась четвертая сторона и завладела ими, а первоначальному плану Синдиката и его стороннику не повезло. Или Эфраим продал детей другому покупателю. Или он скрылся с детьми и требует за них выкуп.

Холидей ничего не говорит.

Севро поворачивает голову на четверть оборота.

― Последние два варианта маловероятны, судя по тому, что мы нашли правую ногу Эфраима на месте крушения. Первый вариант маловероятен, потому что Синдикат объявил награду за Эфраима и не выдвигал мне никаких требований о выкупе. Таким образом, остается второй вариант. Они у четвертой стороны.

Севро поворачивается ко мне всем корпусом. Я чувствую внезапное волнение, когда понимаю, что он не предаст Виктру, но хочет, чтобы я угадала правильно. Он хочет вернуться с холода. Он не хочет этого разделения. Но в то же время он боится, что его жена права. Если я угадаю, чем они занимаются, я положу этому конец.

― Если предположить, что это правда, и принять во внимание действия Виктры, то они потребовали выкуп у Виктры, а не у меня. Мудро. Виктра платит этот выкуп. Она считает, что я не стала бы платить выкуп, иначе зачем было бы выводить меня из игры, учитывая мои активы? Она может быть злобной, но дети для нее священны. Она никогда не причинила бы мне такой боли, чтобы преподать мне урок. Она предпочитает кулаки челюстям.

― Итак, что есть у вас двоих, чего нет у меня, и для кого это ценно? Список ужасающе мал. Верфи, рудовозы, торговые корабли и транспортные узлы. Учитывая то, что Сефи совершила паломничество на Землю в самое неподходящее время, и переизбыток доказательств, подтверждающих ее существование там, я знаю, что она не на Земле. Она также не с флотом Черных, направляющимся в противоположную от орбиты Марса сторону Пояса под предлогом преследования Черных пиратов. Она на Марсе или всё еще находится в Сердце Венеры, которое она приобрела через подставную компанию, ожидая кораблей Виктры и возможной дальнейшей помощи в краже гелиевых рудников Квиксильвера в Киммерии. – Я наклоняюсь вперед. ― Это пособничество и подстрекательство к нападению на Марс.

Севро застыл как вкопанный. Его глаза перебегают на Крошку.

― Посмотри на меня, – говорю я. ― Никто тебя не предавал. Это просто то, чем я занимаюсь.

На его лице читается стыд, но он выдерживает мой взгляд.

― Сефи сказала, что убьет Электру и Пакса, если мы не доставим ей корабли с рудой.

― Ты ей веришь?

― Рагнар был моим братом. Но Сефи... ледяная. Если ты вмешаешься...

― Я не собираюсь. – Он качает головой. ― Можем ли мы помешать им получить шахты? Да. Но не без серьезных потерь для Стражи Эклиптики и марсианских легионов. Нам понадобится всё, что у нас есть, когда придут Золотые. Черные потеряли слишком много людей на Меркурии – планете, на которой они даже не могут жить. Они покончили с наступательной войной, но если у них есть доля на Марсе, если у них есть родина... они будут защищать ее от работорговцев.

― Война истощила нас. У нас не было денег на восстановление Киммерии. Они сделают это за счет гелия, который они нам продадут. Гелий мы уже покупаем у Квиксильвера. У нас нет ресурсов, чтобы направить их на ликвидацию «Алой руки». Сефи сделает это с большим предубеждением и сосредоточенностью, чем могла бы я. Квиксильвер убедил Кольцо Зенита в том, что Республика принадлежит им. Ему нужен ценный урок. И чего это нам будет стоить? Земли и гордости. Две вещи, которыми мы можем пожертвовать.

― Общественность будет возмущена, но это произойдет после голосования. Скоро придет Аталантия. Серебряные подчинятся. Сефи поймет, что я допустила это, когда я выведу все силы Республики, как только они начнут нападение. Первыми послами, которых она примет, будут брат Дэрроу, Киран, и жена Кавакса, Ниоба. Они будут иметь для нее вес. Они предложат заключить оборонительный военный союз с Республикой и обеспечат контракт на поставку гелия. Затем мы обратим свой взор на Аталантию.

― Виктра сказала... мы думали, что ты никогда не позволишь этому случиться.

― Виктра может быть идиоткой, и ты тоже. Сможешь ли ты сказать то же самое обо мне? – Я жду. ― Меня тошнит от того, что все вокруг плавают, как пьяные пираньи, потому что считают меня беззубой. Независимо от того, спасем мы Дэрроу или нет, на Республику надвигается атомная война. Время разобщенности прошло. – Наконец, я встаю и делаю шаг к нему. ― У нас демократия, Барка. Народ выбрал меня правительницей. Они выбрали меня, чтобы я руководила. Пока мой срок или жизнь не закончатся, я командую. Если ты хочешь отказаться от Республики, которую мы построили, чтобы поиграть со своими детьми, отлично. Расслабься и жди грибовидных облаков. Но если вы хотите быть ее частью, вытащите свою голову из задницы, перестаньте усложнять мне жизнь и явитесь на службу.

Клоун падает с потолка и приземляется рядом со своей женой. Следом за ним падает Мин-Мин. Один за другим Упыри выходят из тени, чтобы присоединиться к ним на полу, пока двадцать пять самых жестоких убийц в восьмимиллиардной демократической Республике не встают, глядя на Севро. Их требования ясны. Севро ковыряет в зубах Щекотун, убирает клинок и вытягивается по стойке смирно. Упыри дружно топают каблуками.

― Император Барка и Первая когорта Упырей прибыли на службу, мэм.

― Рада, что вы вернулись, император, – говорю я. ― Ваш первый приказ. – Я подзываю его к себе, вытираю соль у него под носом, а затем вкладываю ему в руки свой датапад, управляющий психошипом Герцога. ― В этом кубе для допросов находится террорист. Когда я скажу вам, активируйте эту программу. После этого, если он узнает, какого цвета его глаза, не глядя в зеркало, выстрелите ему в голову. Сможете ли вы выполнить это задание, император?

Севро поднимает бровь, глядя на меня. Он знает, что я знаю, что он хочет пытать Герцога, чтобы узнать местонахождение Королевы. Он хочет выразить свои сомнения. Но если я не заполучу его доверие после того, что только что произошло, я никогда его не получу. Мне нужно знать сейчас.

― Да, мэм.

Он заходит в куб. Я наблюдаю за ним вместе с Упырями снаружи. Теодора включает звук. Герцог фыркает в тонкой насмешке над Севро.

― Думаешь, я боюсь тебя, дворняга? Я видел, как моя Королева делала евнухов со своими куонскими гончими. Я видел, как она убила целую комнату, полную тяжеловесов Эндимиона, не имея ничего, кроме секиры. Я видел, как она плавит младенцев в кислоте. Я никогда не скажу тебе, где она.

Севро прищуривается, смотря на нейролинк и активирует программу.

Изображение женщины в маске и короне заполняет комнату. Оно проносится мимо, сменяясь Горго, правой рукой королевы. Расцветает заброшенный завод по производству танков. Мимо проносятся другие изображения объектов Синдиката. Севро замирает, когда на изображениях появляется лицо старого друга. Танцор. Сначала он думает, что это какая-то ошибка. Затем в памяти Герцога появляются новые голограммы с этим человеком. Севро смотрит на меня через стекло с мертвым выражением в глазах.

― Парень, по-моему, ты уже рассказал нам, – шепчет Севро.

Герцог в ужасе смотрит на свои воспоминания в голографической форме. Он начинает кричать от того, что он сделал, не понимая, не ведая, откуда у нас взялись секреты, ради защиты которых он готов умереть. Затем программа переходит ко второй фазе. Психошип на задней части его черепа светится. Герцог становится неподвижным. Его глаза пусты. Вены на его шее вздулись. Через пять секунд всё заканчивается. Он опускается в кресло, тяжело дыша. Когда он поднимает голову, он уже не тот человек, что прежде. Исчезла агония. Исчезли отголоски сексуальности. Он очистился от самого себя. Севро даже растерялся. Теодора улыбается мне.

― Какого цвета у тебя глаза? – спрашивает Севро. Человек, который был Герцогом Рук, в растерянном ужасе смотрит на Севро. ― Какого цвета твои глаза, придурок?

Герцог дотрагивается до своих глаз. На мгновение мне кажется, что я просчиталась и стерла его речевые функции. Затем, запинаясь, он бормочет ответ:

― Я... я не знаю. – Он смотрит в глаза Севро и дает логичный ответ. ― Красные?

Севро смотрит на нас широко раскрытыми глазами через куб.

― Ого. – Он снова поворачивается к человеку, который был Герцогом. ― Ты знаешь, кто я? Как меня зовут?

Мужчина качает головой, в ужасе глядя на бронированное чудовище перед собой. А кто бы не испугался?

― Что ты сделала? – спрашивает меня Крошка.

― Октавия была параноидальным автархом. Боясь обмана, она нанимала команды Фиолетовых ваятелей и Оранжевых мастеров для создания биологической эзотерики и машин для достижения божественной истины.

― Есть одна машина, которая вызвала у меня интерес, когда я вскрыла ее хранилище. Это был апогей ее устройств, одно из них называлось «Кресло Пандемониума». Так сказать, таран для ума. Грубое устройство, которое я совершенствую как способ расслабиться перед сном. – Я жестом показываю ей на свою белую коробку с тремя тонкими шипами длиной не больше мизинца Алого. ― Я называю их «психошипы». Гораздо элегантнее, чем кресло. И гораздо полезнее. Всё, что было в Герцоге Рук – воспоминания, пристрастия, личность – теперь стерто. Он – табула раса[2].

Я поднимаю небольшой информационный чип.

― То, что было плотью, теперь стало кремнием.

― Ей-богу... – шепчет Крошка. ― Это навсегда?

― Посмотрим.

Упыри придвигаются ближе к кубу. Я говорю Холидей, чтобы она готовилась к отлету.

― Теодора, твой новый рекрут готов. Я советую перезапустить психошип перед деинсталляцией. Никто не должен смотреть на Севро в момент своего рождения.

― Я думаю, из Герцога Рук получится отличный сплинтер, – говорит она с улыбкой. ― При некоторой нежной любви и заботе он даже может стать таким же патриотом, как вы, моя правительница.

― Я рассчитываю на это.

Внутри куба человек, который был Герцогом, дрожит как осиновый лист. Севро поднял свой шлем, чтобы напугать его. Севро обходит вокруг и видит маленький металлический шип, вбитый в основание черепа мужчины. Он возвращается обратно и присаживается на корточки перед ошеломленным Розовым, гогоча от смеха.

― Парень, прости, что говорю тебе это. Но, по-моему, тебя только что трахнули по башке.

Он оставляет Герцога на месте и топает к выходу из камеры для допросов.

― Как давно ты знаешь о Танцоре? – спрашивает он меня.

― Меньше часа.

― И что же моя правительница намерена сделать с предателем? – спрашивает он.

― Разве это не очевидно? – отвечаю я. ― Общаться.

[1] Ориг. apex asshole

[2] Tábula rása (с лат. – «чистая доска», произн. та́була ра́са (классич.), та́була ра́за (по итал., нем. традициям)) – латинское крылатое выражение, которое используют для обозначения гносеологического тезиса о том, что отдельный человеческий индивид рождается без врождённого или встроенного умственного содержания, то есть чистым, его ресурс знаний полностью строится из опыта и чувственного восприятия внешнего мира.

Карачи

28. Эфраим. Карачи

Первые дни совместной жизни со скугги мы посвящаем изучению базовых языковых навыков, которые я перекладываю на плечи Желтых лингвистов и датадропов. Я полагаюсь на переводческий вкладыш для уха, чтобы понимать хладнокровных. Они не младенцы. Большинство, как и Фрейхильд, отслужили пару сроков в Свободных легионах. Они знают больше, чем говорят. Но сотни лет, в течение которых Золотые отбирали умных, научили их скрывать информацию за масками глупости.

Они прикидываются глупыми или злыми, когда не доверяют тебе.

А мне они не доверяют ни на йоту.

Я думал, что мои поступки обеспечат мне репутацию на улице. Ложная надежда. Как охотно сообщает Фрейхильд: я нарушил святость одного из их священных героев, похитив выводка Жнеца. Пакс для них буквально крестник, Электра не отстает. Никакая поддержка Озгарда не поможет добиться их уважения.

В то время как социальная составляющая моего импровизированного режима тренировок оставляет желать лучшего, Черные – прирожденные спортсмены. Как и Вольга, они осваивают хитрости моего ремесла так же быстро, как дети осваивают новый вид спорта. К концу недели они уже дестабилизируют лазерные сети, вскрывают термодатчики и взламывают замки. Некоторые уже знакомы с лазерными сетками из легионов, но их методы устарели и заезжены. Тем не менее, вам нужно показать им что-то лишь один раз. С другой стороны, рассказывать им что-то – всё равно что пытаться протолкнуть целую горсть песка в слуховой проход. Вы теряете примерно девяносто процентов.

В течение следующих недель мой первобытный страх быть раздавленным под ногами, уменьшается, и я вхожу в привычную рутину. Время от времени Пакс отрывается от своих занятий, чтобы понаблюдать за происходящим. Однажды он покачал головой, когда тридцатый Черный подряд не смог соврать на одном из детекторов лжи первого поколения «Сан Индастриз».

― По сравнению с современными Ищейками, эта штука доверчива, как девятнадцатилетний деревенский парень с сотрясением мозга, – кричу я. ― Большинство операторов полагаются на то, чтобы быть незаметными. Вы никогда не будете незаметны. Вы очень заметны. Поэтому вы должны быть хорошими лжецами. Следующий!

Когда следующий скугги подходит, чтобы попробовать свои силы, я наклоняюсь к Паксу.

― Давай, я знаю, что ты хочешь меня поправить, полукровка, – говорю я, опускаясь рядом с ним на низкую стену. На его подбородке красуется свежий синяк от уроков боевых искусств с Валдиром. Неудивительно, что они ему не нравятся.

― Вообще-то я пришел поблагодарить тебя, – говорит он.

― За что?

― Сефи стала разрешать мне пользоваться гаражом по ночам. Там есть старый двухместный гравибайк, который они нашли на одном из старых складов. Мародеры не посчитали его достойным кражи. Раньше он принадлежал Карнусу ау Беллона. Она разрешила мне попробовать его починить. Всю прошлую ночь я потратил на то, чтобы снять шипы-убийцы. Подумал, что должен поблагодарить за это тебя.

― Не понимаю, о чем ты говоришь.

Конечно, понимаю. После его грубого протеста против попыток Сефи обучить его и ее приказа приблизить его к себе, я решил, что лучше всего провести небольшую разведку, чтобы узнать, что за колючка находится под седлом маленького лорда. Похоже, личные Оранжевые Сефи заметили пропажу гаечных ключей и гиперкоробок из своих магазинов. Учитывая уровень безопасности в хозяйственном комплексе, возможных виновников было немного.

Одна-единственная ночная слежка дала ответ, который я и предполагал. Кто же это скрывался в гараже глубокой ночью? Да ведь это же сам Жнец – он ускользнул от медитации в садах спокойствия вместе с Озгардом. Когда я пришел в сад, Озгард был в глубоком трансе, пытаясь расшифровать послание в прожилках листа, а Пакс был рядом с ним, с небольшой выпуклостью под подмышкой, делая вид, что расшифровывает падающий снег. Я чихнул, сказав «чушь собачья» и пошел своей дорогой. Мне кажется, я видел, как он улыбнулся. Я ему нравлюсь. Видимо, я – приятное и уютное напоминание о Гиперионе среди всех этих ненормальных гигантов.

― Сефи говорит, что ты сказал ей, что мне нужно рабочее место.

― Разве ты не видишь, что я работаю?

― А ты работаешь?

― Заткнись. Не моя вина, что они упрямы. – Я жестом указываю на его подбородок. ― Ослабил бдительность?

― Валдир может быть великим воином, но он плохой учитель, – говорит он. ― Он думает, что если говорить громче, то он станет понятнее. Озгард, с другой стороны, превращает свои уроки в игры.

― Я думал, тебе тоже не нравятся его уроки. Разве всё это не просто бесцельное отвлечение от столь необходимой войны?

Он пожимает плечами.

― Преподростковая истерика, хотя тезис верен.

― Так ты никого не зарезал в последнее время?

― Нет. Электра стала территориальной. – Он улыбается. ― Их жалобы могут быть обоснованными, но я подозреваю, что их решение ошибочно, время выбрано неудачно для Республики и пагубно для существующей внутренней классовой напряженности в отношении матриархальной иерархии. Но я мало что могу сделать, кроме как согласиться. – Он не упоминает о своих родителях, хотя я знаю, что они всегда у него на уме. ― Электра чувствует себя здесь гораздо более комфортно, чем я.

― Что ж, у тебя на уме нечто большее. И гораздо больше ума, чем у старины Топорика[1]. – Никто из нас не упоминает Меркурий. Но то, что мы оба думаем об этом, создает неловкое напряжение. ― Итак, какова учебная программа?

― Вообще-то, всё, что касается Черных, кроме насилия.

― Значит, пить, трахаться, играть в азартные игры и есть. – Он наблюдает за мной с забавой. ― Я что-нибудь пропустил?

― Spakr, – говорит он. ― В нагальском «молчаливый» и «мудрый» – это одно и то же слово. Так что, если я говорю «Mann ni spakr», это означает, что человек не молчаливый, а значит, глупый и шумный.

― Подожди, ты хочешь сказать, что это Сефи Мудрая?

― Для них.

― Я как раз хотел сказать, что это худшее прозвище на свете. Она только и делает, что говорит о своем племени.

― Она молчала более тридцати лет. Тебе стоит попробовать. Возможно, ты чему-то научишься.

― Ты мне больше нравился, когда я был без сознания. Кстати говоря, оно у тебя?

Он потянул за тонкую цепочку на шее, чтобы показать мне обручальное кольцо.

― Какие мудацкие штучки можно вытворить с человеком, у которого ломка. Довольно херово, молодой человек.

― Я не так молод, как кажусь. Дядя Севро использовал эту штуку для лечения. Золадон, я имею в виду.

― А сейчас?

― Крысиная война была тяжелой для всех. На самом деле он не Гоблин. На самом деле он очень милый.

― Я обязательно скажу ему об этом, если он когда-нибудь догонит меня.

Пакс держит кольцо, размышляя, не пора ли его отдать.

― Подержи его для меня, – говорю я.

Он наклоняет голову.

― Надо же перед кем-то быть ответственным.

Он ухмыляется.

― А теперь иди. Я должен заработать немного свободы для двух дам. – Я колеблюсь. ― Рад, что тебе нравится гараж.

― Он превращает свои уроки в игры! – говорит он мне вслед.

Я бормочу про себя, возвращаясь к Черным как раз в тот момент, когда скугги с заячьей губой пытается убедить Ищейку, что он жил на Плутоне до того, как у него появились волосы на лобке. Зеленые супервайзеры хихикают про себя.

― Убирайтесь отсюда. Вы ничего не стоите, – кричу я им. Они разбегаются, корча друг другу рожи в ответ на какую-то подсознательную связь между их черепными имплантами. ― У кого-нибудь есть колода карт Карачи? – Скугги не отвечают. ― Да ладно, я знаю, что вы – кучка азартных дегенератов, даже если ваши души чисты как снег. Ты. – Я указываю на Фрейхильд. Сегодня на ней отвратительные нефритовые серьги. ― Гудкинд.

― Я Фрейхильд, – говорит она, зная, что я знаю ее имя.

― Я Гудкинд, – говорит мужчина с заячьей губой. Вообще-то я думал, что это женщина. Нет, мужчина. У него борода. Подождите, разве у женщин Черных бывают бороды?

― Фрейхильд, девочка, ты выглядишь так, будто тебя обосрал зубр. – Это не так. Но лучшее, что можно сказать о моем новом назначении – это огромный потенциал для того, чтобы ругаться на убийц скугги, не опасаясь физического расчленения. ― Дай мне свои карты.

― Никаких карт, – отвечает она, не в силах унять этот дьявольский блеск в глазах. Я думал, из нее получится отличная лгунья. Оказывается, это совсем не так. Она просто всегда выглядит самодовольной, как лиса в курятнике.

― Лгунья. Отлично. Тот, кто первым сдаст мне карты, получит пропуск на домашнее задание по арго. И сто кредитов, которые можно проиграть в Олимпии.

Десять Черных бросаются вперед. Фрейхильд тоже достает колоду.

― Ты хитрая кобылка. Я знал, что ты лжешь. Иди на Кровавую Арену[2] и посиди в центре две тысячи вдохов. – Я смотрю на остальных. ― Вы не лжете своему тессерарию, жалкие мешки с отбросами. Лгать своему тессерарию – всё равно что убить ребенка. – Они не реагируют. Они убивали детей? ― Всё равно что лгать Сефи! Вы понимаете? – Они хмурятся. ― Всё равно что лгать Валдиру. – Вот, это правильное сравнение. Фрейхильд не сдвинулась с места. ― Ты оглохла, храбрец?

Ее глаза расширяются на миллиметр.

― Духи Золотых живут на Кровавой Арене.

Я ухмыляюсь:

― Так я слышал.

― У меня нет шаманской защиты.

― Двигай. Своей. Задницей. И никаких крошечных вздохов Алых. Вздохов Черных.

Она отползает в сторону. Я беру пачку у другого Черного и сажусь на пол.

― Фрейхильд.

― Я – Гудкинд. – Он указывает на женщину, которую я только что отослал. ― Это была Фрейхильд, которую вы знаете. Ибо все знают Фрейхильд, потому что она искусна во всех делах.

― Верно. Приведи ко мне Ксенофонта. Он в военном зале. Прости, Вархал. – Гудкинд переходит на бег. Я улыбаюсь про себя и оглядываю 198 устрашающих лиц, которые смотрят на меня так, словно я собираюсь вытащить змею из сапога.

― Кто здесь лучший в карачи?

― Фрейхильд, ибо она искусна во всех делах, ибо она научилась у Валдира владению топором, а у Брюзги – карточной игре.

Итак, Фрейхильд была ученицей Валдира. Скандально.

Я смотрю на храбреца, совершенно раздосадованный.

― Боже всемогущий. Кто еще? – Я выбираю пятерых из тех, у кого есть ранцы. ― Все остальные, становитесь в строй, будьте свидетелями бойни. Давайте, собирайтесь. – Не в силах тесниться друг к другу из-за страха прикоснуться, они выстраиваются по росту. Глупые Золотые и их отделы культуры. Должно быть, они просто взбунтовались, придумывая эту идею.

Я тасую восьмиугольные карты, придумывая пару трюков, которые заставили солдат Восстания прослезиться. Я раскладываю их.

― У них в Свободной игре есть поговорка: «Так же просто, как забрать деньги у хладнокровных». – Они уже слышали ее раньше. ― Итак, я знаю, что вы любите свои карты. Проблема в том, что вы в них не очень хороши. Белые считают, что карачи – это их игра, потому что они придумали ее под свой набор навыков. Вот почему половина из вас спускает четверть килограмма золота в игорных притонах города. Они подсчитывают карты в уме, поэтому всегда знают свои шансы и делают соответствующие ставки. Все их дилеры так делают. Простая статистическая вероятность.

Ксенофонт протискивается сквозь Черных, выглядя растрепанным. Его голос звучит ровно.

― Я был в середине проверки лагеря ассимиляции...

― Вы играете в карачи, верно, Ксенофонт?

Глаза логоса остекленели и слегка затанцевали.

― Рановато, нет?

― У образования нет расписания.

― Тогда пусть начинают ваши. – Логос снимает тонкий полуночный плащ, накидывает полуночную мантию и садится, скрестив ноги. В его руке появляется монетка, и он нажимает на нее, рассыпая по полу золото со звездами. ― Сдавай мне. Если осмелишься.

― Так вот как мы заставляем вашу кровь бурлить. Кометы низкие. Третьего тиража не будет. Лимит пять. – Я сдаю карты. Через сорок минут я становлюсь обладателем плаща и монет Ксенофонта, семнадцати Черных воинских браслетов, четырнадцати комплектов серег и импульсной перчатки, вырезанной на заказ и напоминающую пасть дракона. ― Кто-нибудь может сказать мне, что только что произошло? – спрашиваю я.

― Откровенное ограбление, – говорит Ксенофонт своим привычным гулом. Логос дрожит, когда ветер срывается с горы. Я впервые замечаю, какой Ксенофонт худой. Он сложен почти как саламандра.

― Я выиграл только две партии из семи, – говорю я. ― Ты выиграл три. Почему у меня все деньги?

― Потому что ты жульничал на последней партии. Думаю, у тебя на запястье висит карточный автомат. – Я закатываю рукава, чтобы было видно, что никакого карточного автомата нет. ― Тогда амбидек. – Логос берет в руки карту и сгибает ее пополам. Никаких перестановок пикселей на карте не происходит.

― Ксенофонт играл в карты. Ты играл с Ксенофонтом, – говорит Фрейхильд с извиняющейся улыбкой в адрес логоса.

Я поднимаю взгляд на симпатичную Черную.

― Призраки тебя не достали, я вижу.

Я бросаю взгляд на Пакса, который наблюдает за происходящим с невысокой стены. Я видел, как он следовал за Фрейхильд. Парень просто не может не вмешиваться в чужие дела. А может, он просто собирает свои собственные сведения. Видно, мать повлияла на него.

― Фрейхильд.

― Ja?

― Ты всё равно лгунья. Но ты права. – Кто-то начинает говорить, что Фрейхильд искусна во всех делах. ― Да, да, заткнитесь. Ты всё поняла. Я сыграл Ксенофонта. И теперь ты заслуживаешь того, чтобы твое имя запомнили, Фрейхильд, искусная в некоторых вещах. – Она возвышенно смотрит на других скугги. Гудкинд одаривает ее властным кивком, словно она только что убила врага. Значит, комплимент от меня чего-то стоит. Может, я неправильно их понял? Может, они не ненавидят меня до мозга костей?

― Розовые – лучшие игроки карачи во всех мирах, не Белые, не Медные, не Алые, – говорю я. ― Единственные, кто мог сравниться с ними, – это Золотые змеи на Палатине. Ложь была их первым музыкальным инструментом. Но я видел, как даже сама Фурия проиграла сто миллиардов кредитов Розе Квиксильвера на блефе одинокой звезды.

Они захихикали.

― Такой хитрый враг, как Аталантия, не проиграла бы Розе, – обиженно говорит Гудкинд.

― Она проиграла, – подтверждает Ксенофонт. ― В клубе Аристотеля. Одиннадцатое января семьсот тридцать второго года эпохи Завоевания. Вы грабили это заведение, мистер Хорн?

― Охрана, придурок. Даже я не стал бы грабить один из клубов Аталантии. – Я снова смотрю на Гудкинда. ― Итак, Фурия проиграла. Как, спросите вы?

Гудкинд моргает:

― Я ничего не спрашивал.

― Риторический вопрос, – говорит Фрейхильд.

― Аа.

Он смутно помнит урок.

― Могу я продолжить?

― Ja. – Я жду, пока Гудкинд исправится. ― Да.

― Опять риторический вопрос. Не обращай внимания на сарказм, – говорит Фрейхильд. ― Это всё, что он говорит.

Я продолжаю:

― Всё, что вам нужно знать о карачи, можно найти в лицах других игроков, в дыхании, моргании, разговорах, молчании, отклонении от какого-либо шаблона. Конечно, не стоит быть тупицей и ставить всё на матч второстепенных звезд, но если вы засекли соперника, то вы на коне. Сейчас у вас самые парализованные лица по сравнению с Серебряным на аукционе рабов, но язык тела выдает вас. – Я ткнул пальцем в сторону. ― Вон тот Молотоголовый начал пыхтеть, как тридцатилетняя девственница, как только получил тот главный звездный прогон. Скелет здесь зажмурился, когда она попыталась блефовать с одинокой высокой кометой. Даже у Ксенофонта есть тик. Вы все гадали по снегу в детстве, верно?

Они кивают.

― И ветер, и помет зверей, и всё остальное, что попадалось вам на удочку. Чтение людей ничем не отличается, но это касается всего. Оно подскажет, можно ли подкупить человека, запугать, манипулировать, одурачить, сбить с толку, соблазнить. Убивать иногда проще, но в том деле, которым вы будете заниматься, это редко бывает лучше. Убийство устраняет препятствие. А что такое препятствия?

― Потенциальные активы, – отвечает Фрейхильд за половину скугги.

― Именно. – Я улыбаюсь. ― Именно так Сыны Ареса свергли величайшую военную машину, которая когда-либо существовала. Именно так я похитил единственного сына Жнеца. Hieg?

― Hieg, – повторяют они. Некоторые, в том числе и Фрейхильд, при слове «Жнец» касаются лба.

― Другие Цвета практикуют ложь с рождения. Брехня – это городской жаргон. Вон Гудкинд, наверное, думает, что шлюхам нравятся его венерианские серьги. – Они издают огромные гортанные звуки. Я вздрагиваю, думая, что они собираются меня убить. Нет. Это всего лишь двести Черных убийц, которые смеются над своими задницами. Несколько из них встают на колени и вытирают глаза. Точно, никаких сексуальных нравов здесь нет.

― Гудкинд любит шлюх, – говорит Фрейхильд. ― Он во многих вещах искусен, но особенно в шлюхах.

Гудкинд кивает.

― Люблю. Это не ложь. Они так радуют мой дух.

― Ну, у каждого есть свое хобби. – Я рассеянно похлопываю его по руке. Они замирают. Я сглатываю и убираю руку. Гудкинд смеется и похлопывает меня по плечу.

― Действительно. Хобби! Мое хобби – шлюхи!

Я продолжаю:

― К тому времени, когда я с вами закончу, вы станете такими детекторами лжи, что не сможете пойти в другой бордель, не испытав экзистенциального кризиса. – Это слово не переводится. ― Не потеряв свой... Пакс! Ты еще здесь?

― Andi, – отзывается со стены.

― Не потеряв свой andi. Свой дух. А теперь... ― Я зажигаю спичку. Ветер задувает ее. Фрейхильд опускается на колени и сжимает руки, чтобы укрыть от ветра следующую спичку. Прогресс налицо. Я зажигаю две спички и бросаю одну ей, потом Гудкинду – для равенства и всё такое. ― Итак... не думаю, что физическая боль будет иметь для вас хоть какое-то значение, так что мы будем делать больно там, где это важно. Сегодня мы играем в карачи, пока вы все не станете бедными, как Алые, или не научитесь читать людей так же хорошо, как снег. А чтобы всё было по-настоящему, вы сделаете настоящие ставки, подкрепив их своими военными запасами. Я знаю, что вы все чертовы миллионеры. Или были ими до того, как нашли Джуэл-стрит в городе. Так что разбивайтесь на группы по семь человек и приступайте.

Так быстро они меня еще никогда не слушались. Пока они разбиваются на группы, я чувствую движение на балконе в военном крыле Грифонхолда. Валдир стоит в окружении своих храбрецов и наблюдает за тем, как Фрейхильд со смехом формирует группу скугги для игры в карты. Похоже, все они соревнуются за возможность сыграть против нее. Выражение лица Валдира – не гнев, а нечто гораздо более сложное.

Затем его взгляд переходит на меня, и лицо снова выдает его. Он знает, что я видел, как он смотрел на Фрейхильд. Может, человек и привык, что все считают его ходячим богом смерти, но, если Сефи увидит, что он так смотрит на юную скугги, я не уверен, как долго он будет ходить. Что-то в королеве подсказывает мне, что она не из тех, кто любит делиться.

― Осторожно, мистер Хорн, – говорит Ксенофонт, когда Валдир возвращается в дом. ― Если я чему-то и научился, так это тому, что Черные – хищники, считающие себя добычей. Никогда не натравливайте их друг на друга.

― Даже не мечтал об этом.

― Хорошо.

― Похоже, ты нравишься Валдиру. Я думал, он приверженец Старых Путей. Ты не совсем такой.

Ксенофонт дрожит от холода. Из жалости я возвращаю ему полуночный плащ. Логос кивает в знак благодарности.

― Я был рабом Атласа ау Раа с тех пор, как окончил Менту. Именно Валдир нашел меня в... плачевном состоянии. Я много раз доказывал свою ценность Сефи, в том числе и в поединке с нобилями. – На тонких губах это слово звучит как проклятие. ― Я также посоветовал ей остаться с Дэрроу.

― Так чьей идеей была вся эта чепуха? – Всеплемя и всё такое.

― Шамана. – Ксенофонт быстро моргает – тот же тик, который я замечал, когда им не нравились карты в руке. ― Он также выступал за то, чтобы нанять тебя, вопреки моему совету. Но я служу королеве. Как и ты. И когда она что-то решает, единственный путь – вперед. Спасибо за карты. Я с нетерпением жду анализа данных. – Белый кланяется. ― До нашей следующей игры.

То, что начинается как неловкое, надуманное веселье, вскоре превращается в настоящий урок. Пока Черные играют, они притворяются, хохочут, хвастаются и лгут, не очень хорошо, но к концу дня моих приставаний пять или шесть человек смогли обыграть одного или двух нищих, которых я знал на Луне. Я принял участие в нескольких играх и даже позволил Фрейхильд обыграть меня в такой глубокой игре, что она отыграла всё, что я забрал во время демонстрации. После этого, ближе к 22 часам, я заканчиваю игру, и смельчаки в знак уважения склоняют ко мне подбородки, проходя мимо.

― Это называется «дар мастерства», – говорит мне Фрейхильд. Она последняя во дворе, кроме Пакса. ― Многое было скрыто от нас Золотыми. Многие из моего народа потеряли свои военные сокровища из-за Алых и Серых. Это бесчестье для нас. Ты даешь нам шанс вернуть честь с помощью этого дара мастерства. Это радует моих братьев и сестер. И меня. Думаю, даже Брюзга проиграл бы тебе в карты.

― Это всего лишь инструмент, – говорю я. ― Мы не сможем защитить Всеплемя игрой в карты.

― Я знаю. – Она задерживается на мгновение, оценивая меня. ― Мои братья и сестры не доверяют тебе.

― Похоже, Валдир разделяет это мнение.

Она смотрит на меня, пытаясь понять, что я имею в виду.

― Я бы поостереглась говорить о Валдире, даже с уважением. Он – Старший брат. Наш защитник и гордость. Если он сомневается в тебе, значит, чувствует слабость. Он защищает нашу королеву, как и я. – Она упирает большой палец в грудь. ― Мое племя было уничтожено, когда Сефи присоединилась к Восстанию. У меня не было людей. Тогда Сефи снова дала мне vjr. Цель. Она дала нам всем цель. Ты не предашь ее.

― Это угроза или пророчество?

― Я не верю в пророчества. – Она улыбается. ― Я знаю, что это Старый Путь. Духи на Кровавой Арене? – Она гримасничает. ― Суеверие поработило мой народ. Я притворяюсь, потому что должна. И потому что моя королева нуждается в моей вере. Моему племени нужна моя вера. Завтра мы будем учиться лучше. А на следующий день – еще лучше. Нам еще многое предстоит сделать для племени.

Пакс смотрит, как Фрейхильд исчезает в казарме, и подходит ко мне.

― Она спит с Валдиром, – говорит он. Я искоса смотрю на него. Он постукивает себя по ушам. ― Их сердца бьются быстрее, когда они находятся в одной комнате. – Он постукивает себя по носу. ― И сегодня у нее его запах.

Я зажигаю сигарету.

― Ясно.

― Как думаешь, Сефи знает? – спрашивает он.

― Не наша война, малыш. Где эта дьяволица?

― Наверное, играет с топорами.

Он выглядит одиноким. Я взъерошиваю ему волосы, удивляя его. Я делаю это сильнее, пока он не отмахивается от меня.

― Ты действительно хороший парень, не так ли?

Он поправляет волосы.

― Почему ты так говоришь?

― Общая манера поведения. И ты не просил меня вытащить тебя отсюда.

― А ты мог бы?

Его телохранители из шести валькирий наблюдают за нами с портика. Самая большая, Брага, плюет в мою сторону.

― Правило номер один, парень: всегда имей страховку. Думаешь, я купил тебе гараж, чтобы ты мог играть с байками? – Он оживляется. ― Как насчет того, чтобы напиться, а я покажу тебе схему некоего снаряжения, которое нам понадобится, если что-то пойдет не так... Ты даже можешь рассказать мне несколько безумных историй о своем старике, если у нас будет время.

Он настороженно смотрит на меня.

― Мне нужно поработать в гараже. У Спидера утечка в топливном отсеке.

― Тогда почему ты торчишь здесь весь день? Идем...

Он наклоняет голову.

― Полагаю, я могу быть многозадачным, если ты устроишь пикник.

Я ухмыляюсь:

― Звучит как план, малыш.

[1] Ориг. Hatchetface

[2] Ориг. Bleeding Place – дословно «Кровоточащее место» / «Место кровопускания».

В официальном переводе использовался вариант «Кровавая Арена»

Пыль грез

29. Виргиния. Пыль грез

За окном печально поет пахельбель, а я сижу в темноте на краю кровати моего сына. Здесь пахнет им: машинным маслом и сосновой крапивой. Его вещи лежат грудой на темном верстаке у дальнего окна, рядом с полкой, заставленной сувенирами, которые мой муж привез из своих походов: скорлупа гидры из Африки, солнечные лепестки с Меркурия, кораллы из Термального моря. Но никаких военных тотемов, как будто мой муж хотел притвориться, что отправился исследовать, а не убивать. Одежда Пакса по-прежнему висит в шкафу. Его ботинки стоят вдоль стены, шнурки всё еще завязаны, задники примяты.

Когда-нибудь он снова наденет их, но, надеюсь, так и не научится носить их правильно.

Верните мне моего сына, и я оставлю Луну, – молю я. Но кто услышит молитву, обращенную ни к кому? Только не Виктра. Она верит только в свои силы. Надеюсь, этого достаточно. Должно хватить.

За двускатным окном вода бьется о каменную лестницу, ведущую к озеру. За деревьями в тени патрулирует Львиная гвардия поместья, пришедшая сюда только для того, чтобы защитить Дианну, мать Дэрроу. Она ненавидит Луну, но остается здесь, словно зная, что она понадобится Дэрроу, когда он вернется. Я переворачиваю загадочное устройство, которое нахожу под подушкой Пакса. То, что он собрал из частей шести других. У него была назначена встреча с Квиксильвером, чтобы попытаться вывести его на рынок для своего подразделения потребительских товаров. Для этого ли? Я активирую пусковой механизм, и он издает тихое гудение. Я поворачиваю вогнутый проектор к себе и погружаюсь в поток оперы. Я наклоняю его в сторону и поток исчезает. Элегантно.

― Он сделал это для тебя. – Я поднимаю глаза и вижу в дверях Дианну. ― Он подумал, что ты сможешь использовать его на всех своих встречах.

― Всегда думает о других. – Я положила устройство на прикроватную тумбочку. ― Это как муха в янтаре, – говорю я. ― Комнаты, которые остаются. Когда ваш муж умер, что вы сделали с его вещами?

Она прислоняется к дверному косяку. В последнее время ей тяжело стоять. Ей едва за пятьдесят, но она прожила тяжелую жизнь.

― Использовали всё, что могли. Остальное обменяли на пайки. Дэрроу любил поесть. – Она смотрит мне в лицо. ― Я провела достаточно времени в прошлом, милая. Мертвым не нужны слезы. Им нет покоя ни от нашей мести, ни от нашей вины. – Она пожимает плечами. ― Они хотят, чтобы мы жили. А жизнь – это настоящее и будущее, да? Дейл подарил мне троих малышей на память о нем. В этом мне повезло. И они подарили мне еще больше малышей, которых я люблю. И все они еще дышат, насколько я знаю, так что не стоит предаваться унынию. Мы должны спасти свою семью, слышишь?

― Мне кажется, вы единственный человек на свете, который до сих пор меня ругает, – говорю я.

― Это потому, что я единственная, на кого тебе еще нужно произвести впечатление, – говорит она с ухмылкой. ― А теперь оторви задницу, девчонка, мужчина только что приземлился и будет зол на меня, как черт.

* * *

Снаружи дома раздается смех. Входная дверь со скрипом открывается. Двигатель выключается. Шаркающие шаги доносятся до меня. Танцор, прихрамывая, входит вместе с Дианной из-за угла кухни. Его улыбка гаснет, как только он видит меня.

― Ну разве это не самая грязная ловушка из всех, – говорит он. ― С каких это пор ты занялась политикой, Дианна? – Он поворачивается, чтобы уйти, но Дианна преграждает ему путь.

― Не будь чертовым идиотом. Вы оба. Вы как две ссорящиеся руки. Это неловко. А теперь сядьте. Садитесь, – огрызается она. Ворча, Танцор садится напротив меня. Дианна, шаркая ногами, подходит к плите и наливает три миски тушеной говядины. ― Я трудилась над этим несколько часов. К тому времени, как вы закончите есть, вы придете к соглашению. Или я вернусь сюда и выбью всё дерьмо из ваших ушей. Слышите? А сейчас мне нужно заштопать штаны. Не могу допустить, чтобы Пакс вернулся с дырками на коленях, как и его семья.

Когда Танцор узнал из СМИ, что Пакс отправился с Виктрой в отпуск на Марс, он был недоволен тем, что упустил шанс попрощаться с моим сыном. Он был для мальчика таким же дедушкой, как и Кавакс. Жестокая уловка, но необходимая, чтобы развеять его любопытство по поводу внезапного исчезновения Пакса. Мы погружаемся в неловкое молчание. В глазах старого Алого я всегда чувствовала себя рабовладелицей. Виноватой в своем росте, здоровье и внезапно начинающая чувствовать себя глупо из-за дороговизны своей одежды.

Одетый в потертую коричневую куртку, кожаные сапоги и серые штаны, этот выносливый человек не напускает на себя никакого вида. На самом деле он больше похож на марсианского земледельца, чем на капитана-террориста, ставшего сенатором, который превратился в трибуна. Он садится и запихивает в рот тушеное мясо, чтобы покончить с этим. Я присоединяюсь к нему. Он делает паузу.

― Эта третья миска не для Дианны, верно? – Он настороженно оглядывается по сторонам, обращая внимание на открытое окно и темные сады за ним. Пахельбель щебечет среди деревьев.

― Ты как засохшее дерьмо, старик. – Танцор крутится на месте, когда Севро выходит из тени возле кладовой. ― Должно быть, тяжело в одиночку сдерживать флот.

― Севро. Ты просто тупой ублюдок.

― Это говорит котелок чайнику. – Севро садится на кухонный стол, свесив одну ногу.

Танцор бросает взгляд в сторону коридора, ведущего в передний атриум.

― Я привел с собой группу охранников. Если они увидят тебя здесь, на месте преступления...

― Неа. – Севро достает из сапога Щекотун и начинает стричь ногти. ― Эти синие плащи ненавидят пачкаться почти так же сильно, как и носящие их эльфики.

― Они сжигают город, гоняясь за тобой.

― Вместо того, чтобы гоняться за Синдикатом, – отвечает Севро. ― Они молодцы.

― На случай, если ты забыл, их основал Вульфгар. Так же, как ты основал Упырей. На этот раз они пойдут на убийство.

― Тогда не приглашай их, – говорю я раздраженно. ― Севро будет вести себя хорошо.

― Виргиния, сейчас не время для того, чтобы правительница делила рагу с беглецами. Неважно, кто они. Или насколько неприкасаемой она себя считает.

― Беглец возглавляет нашу лучшую армию, – напоминаю я ему.

― Девочка, не надо лживых восклицаний. Меркурий – это не Луна. Предполагается, что это сердце закона и порядка. По нынешним подсчетам, этот человек разыскивается за шестьдесят восемь убийств и еще сотню преступлений, половина из которых направлена против государства. – Севро просто смотрит на него. ― Я не собираюсь сводить свою работу к встречам с тайными группировками. Это ниже нашего достоинства. Мы не Сыны Ареса. Мы – легитимны. Я буду действовать так, даже если вы этого не сделаете.

Он направляется к двери, так сильно желая быть легитимным.

― Пакс и Электра не отправлялись с Виктрой на Марс. Их похитил Синдикат, – говорю я. Он замирает. ― Вот почему Севро был на Луне. Вот почему он в этой комнате, помимо прочих причин. – Танцор моргает, обрабатывая информацию, затем выдыхает и с болью опускается на свое место. Я бросаю взгляд на Севро. Он смотрит на Танцора без малейшего намека на симпатию.

― Когда? – спрашивает Танцор.

― После дня рождения Квиксильвера.

― К сожалению, я знаю дату. – Его губы складываются в плотную линию под бородой. ― Это объясняет некоторые... странности. Значит, вы с Дэрроу должны были узнать об этом после Венеры... – Севро просто смотрит, и я киваю. ― И он всё равно отправился на Меркурий.

― Высший мудак, верно? – говорит Севро.

― Пожалуйста, прекрати, – говорю я.

Танцор тоже не унимается.

― Возвращение к своим людям – одна из единственных хороших и правдивых вещей, которые он сделал за последний год, Севро. Чего чем я не могу сказать о тебе. – Танцор бросает взгляд в сторону гостиной и идет по коридору. Его взгляд задерживается на очаге, где Дианна вяжет. То, что некоторые Алые считают моего мальчика извращением, разбило мое сердце, но не мои ожидания. Танцор никогда так не считал, что бы он ни думал обо мне. Он сидел с Паксом на коленях у огня и курил свою трубку, пока мой мальчик спал. Он делал это вплоть до того возраста, когда сам засыпал, а Пакс тушил трубку и подтыкал одеяло под его седеющий подбородок. Танцор думает о течении времени. Сколько лет назад это было, и задается вопросом, куда они все подевались. Я знаю, потому что те же мысли занимают большую часть моего времени.

― Итак, скажи мне. Насколько сильно ты скомпрометирована? – спрашивает он.

― Я не та, кто скомпрометирован, – отвечаю я. Он хмурится, когда я достаю из кармана папку данных. ― Я давно подозревала, что Королева Синдиката работает на другую сторону или в связке с ней – возможно, с кем-то из нашего правительства. Благодаря Теодоре и новому методу допроса я обнаружила улики.

― Ты знаешь, кто она? – настороженно спросил он.

― Нет. К сожалению, она не доверяет эту информацию даже своим Герцогам. Но... были откровения.

― Покажи ему, – говорит Севро.

Я даю команду датадропу начать воспроизведение. Севро подается вперед, чтобы оказаться в трехмерном периметре голопроектора. Воспоминания несовершенны. Они перетекают друг в друга. Мы проносимся сквозь фрагменты его жизни. В один момент Герцог находится на пляже, наклоняясь, чтобы что-то подобрать. Потом он едет в шаттле, разговаривая со своей Королевой; ее лицо скрыто маской, на которой копошатся насекомые, похожие на саранчу. Надеяться на то, что удастся разглядеть ее лицо, было слишком сложно, но скоро я его получу. Мы узнали ее местонахождение. Но сначала мы убедимся, что наш собственный дом в порядке.

Наконец гостиничный номер расширяется вокруг нас, исчезая там, где заканчивается периферийное зрение Герцога Рук. Потолок – самый чистый, с резными купидонами и лесными существами. Под потолком плавают свечи, с которых капает воск. Из воспоминаний доносится тяжелое дыхание. Звук сжимаемых простыней, когда дыхание учащается до мучительной кульминации. Затем искажение перспективы, из-за которого купидоны становятся больше, чем приближающиеся свечи. Спазматический психоделический свет пикселизирует купидонов сверху, растворяя их тела. Они дрейфуют в течение, наверное, минуты, прежде чем снова соединиться. Фокус то пропадает, то появляется. Дыхание облегчается, и голова мужчины поднимается вверх, осыпая поцелуями грудь Герцога, пока лицо Танцора не заполняет воспоминание, когда он закрывает глаза, чтобы поцеловать Герцога в губы.

― Похоже, грезы несовершенны, – говорю я. ― Слуховые воспоминания крайне неточны. Как и действия. Они отражают скрытую вину и иногда изменяются, чтобы казаться более героическими. Лица, с другой стороны, почти никогда не забываются. Цвета часто меняются в зависимости от времени, настроение более магнетическое или более холодное. Мозг – это не жесткий диск. Промежутки между скачками, которые вы заметили, – это... Ну, я думаю, никто никогда не называл их как-то иначе. Давайте назовем их трещинами. Трещины – это время между воспоминаниями, которые мы сохраняем. У меня было немного времени, чтобы провести разведку. Некоторые из них длятся минуты, некоторые – недели. Большинство воспоминаний имеют изломы. Я нашла это воспоминание только потому, что оно было совершенно целым. Похоже, он очень дорожил этим воспоминанием. К сожалению, голограмма – плохой способ передачи воспоминаний; наибольшая достоверность достигается при симпатической тени. – Я постукиваю себя по голове. ― Я буквально переживаю это. Уверяю вас, это довольно странно.

― Как? – спрашивает Танцор, его лицо окрасилось в глубокий пунцовый цвет. Его огромные шахтерские руки сжимают край стола. Дерево начинает раскалываться, пока он смотрит на него в задумчивости.

― У меня есть технология, с которой, возможно, знаком один, возможно, два других человека, но до такой степени изощренности, как я, не думаю. Но они на Меркурии.

― Я имел в виду, как это может быть твоим чертовым делом, – рычит он, глядя на меня так, будто собирается броситься вперед и вырвать мне яремную вену. Севро скользнул ближе ко мне, удивленный его ядовитой реакцией не меньше, чем я. ― Ты думаешь, что сможешь шантажировать меня этим, чтобы я проголосовал? Погубить меня? Выставить меня на всеобщее обозрение, как какой-нибудь поэтический ужас? Мне плевать, если мои люди будут плевать на меня. Если они скажут, что меня следует кастрировать. Если ты отнимешь у меня единственное, что для меня важно. Шлак тебе в руки.

Даже Севро содрогнулся от гнева в глазах Танцора.

Я совершила ошибку.

С того момента, как заиграло видео, Танцор решил, что это просто шантаж. Он хранил этот секрет всю свою жизнь, потому что единственные люди в человечестве, которые смотрят на гомосексуальность как на отклонение, – это он сам. В то время как те, кто принимает текучесть, – это те, против кого он воевал большую часть своей жизни. Те, кто формировал его культуру по своему усмотрению.

Такие, как я.

Он подумал, что я угрожаю раскрыть его внутренний мир.

Осознание того, что он считал меня такой жестокой, наносит сокрушительный удар. Севро тут как тут.

― Ты действительно ничего не понимаешь, – бормочет он. ― Дело не в этом, мужик.

Танцор выглядит готовым к убийству.

― Тогда... В. Чем. В чем?

― В том, что человек, с которым ты... ну, знаешь... играл в «спрячь гадючку», – третий в очереди на трон Синдиката. Вот и всё, клянусь.

Танцор побелел. Гнев испарился по щелчку пальцев, его сменило полное недоумение. Его рот открывается и закрывается.

― Что?

― Синдикат... черные плащи, проституция, детское рабство, наркотики, наемные убийства, похищения... ну, ты понял. Вроде как худшие люди на Луне.

― Это... – Он смотрит на датадроп. – ...был Герцог Рук? – Он сидит неподвижно. ― Черт. – Он откидывает голову назад. ― Дерьмо.

Мы с Севро обмениваемся взглядами.

Танцор облегченно выдыхает.

― Вы двое думали, что я знал. Что я был его сообщником?

― Она – нет, – говорит Севро. ― А я – да. Прости. – Он отступает к стойке, как будто расстояние может стереть воспоминания о том, как Танцор хотел вырвать ему горло. Забудьте о злобе или гневе. Все должны остерегаться гнева оскорбленной души. ― Она настояла, чтобы мы поговорили, прежде чем... ну, ты понимаешь. Так что...

― Его зовут Фаустус. По крайней мере, я так думал. Он нашел меня в парке. Ты же знаешь, я терпеть не могу все эти здания. Он сказал мне, что он художник. С таким лицом можно поверить во что угодно. Но я знаю эти игры. Я не храню разведданные у себя дома. И не разговариваю во сне, даже для такого человека. – Он кивает мне. ― Агенты твоего отца были жестокими учителями. Мы научились быть осторожными.

― Но ты был неаккуратен, да? – говорит Севро. ― Он так хорош в постели?

Танцор молчит некоторое время.

― Наверное, я решил, что заслужил что-то хорошее. Пару месяцев он то пропадал, то появлялся снова. Я сказал ему, что хочу, чтобы это продолжалось и дальше. А потом он исчез. – Он поигрывает костяшками пальцев. ― Думаешь, я подверг Пакса опасности?

― Нет, – говорю я. ― У тебя не было нашего плана полета. Возможно, он ничего от тебя не хотел, – говорю я. ― Возможно, это просто совпадение. Я считаю, что ты был жертвой. Выкрасть детей и выдать это мне. Или общественности.

― Держу пари, твоя ДНК повсюду в этой маленькой кроватке для влюбленных, – говорит Севро. Танцор смотрит на него с раздражением. ― Эй, ты сделал дело. Синдикат наверняка тоже снимал видео. Все хорошие ракурсы. – Мы оба смотрим на него. ― Он буквально трахнул террориста. Я могу говорить, что хочу.

― Что Синдикат собирается делать с детьми? – спрашивает Танцор.

― У них их нет. – Я рассказываю ему всё, что знаю, включая то, как Черные, должно быть, добрались до сбитого шаттла раньше моих людей. И о плане Сефи. Когда я заканчиваю, он откидывается на спинку кресла и потирает челюсть. После такого откровения он становится сдержанным.

― Боги, позволить им взять шахты – это риск. Что, если они применят грубую силу? – спрашивает он. ― Буря на Меркурии – это одно, но отряды Черных на Марсе...

― Сефи видела, что мятежи делают с армией. Она не станет отталкивать население.

― Надеюсь, что нет... но в одном вы правы. Нам нужны Черные. Ты хочешь, чтобы я убедил Алых Киммерии в необходимости сотрудничества с Сефи, я так понимаю?

― Не бесплатно, – говорю я. ― Мне нужно, чтобы ты убедил Алых сделать это в обмен на то, что Сефи отдаст им долю прибыли от шахты, которую украл Квиксильвер. Это будет партнерство.

― А если я проголосую за то, чтобы позволить Жнецу умереть на Меркурии, я не смогу их ни в чем убедить. Алые с Марса решат, что я стал лунянином.

― Верно.

― Вопрос, – говорит Севро. ― Если Танцор – отвлекающий маневр, то кто, по-твоему, партнер Королевы? Кого они пытаются защитить?

Это может быть только один человек.

― Если Танцора подставили, если Пакс должен был стать рычагом давления на меня... – говорю я. ― Cui bono?[1] Самый непосредственный эффект – это вакуум власти на Форуме. Значит, это должен быть сенатор. С моим сыном, за которого требуют выкуп, я буду скомпрометирована. Значит, трибуны проголосуют за нового...

― Даксо, – усмехается Севро.

― О, заткнись, – говорю я.

Он отшатывается.

― Если кто и является коварным мастером, так это этот человеческий обелиск. Октавия хотела, чтобы он был жив.

― Она права, – говорит Танцор. ― Это был бы не Даксо. Это буду не я, если они опубликуют это. Это был бы компромисс. Им нужно две трети голосов. «Вокс» заблокирует Даксо. Оптиматы заблокируют любого из «Вокса». Это должен быть кто-то, с кем согласятся обе стороны. Кто-то, кого примет общественность. Кто-то... неподкупный.

― Этот болтун? – говорит Севро. ― Не может быть, чтобы он был криминальным авторитетом.

― Публий в союзе с Королевой, – говорю я.

Я чувствую, как во мне формируется уверенность. Десять лет назад Публий был никем. Всего лишь общественным защитником Низших Цветов. Как ему удалось так быстро подняться, не имея никаких покровителей? Без спонсоров на избирательные кампании? Неужели невозможно поверить, что много лет назад кто-то пришел к нему и предложил весь мир, если он только откликнется на зов, когда он придет? Неужели невозможно, что меня мог одурачить кто-то настолько близкий? Нет. Я постоянно совершаю ошибки. И вспоминая, как он покинул кабинет Даксо с тем замечанием о декоре, я понимаю, что это было не случайное замечание из уст младенца. Это была насмешка.

Все годы, в течение которых он создавал себе неподкупную репутацию, вдруг обретают смысл. Он не собирается голосовать за меня. Это ловушка. С Серебряными, которых я потеряла, и без Медных или последователей Публия, никакой флот не полетит.

― Голосование будет завтра, – говорю я. ― Даже если бы у нас были улики на него, это не имело бы значения. Он слишком популярен. Мы предпримем шаги, чтобы собрать доказательства, изолировать его. И если он действительно сотрудничает с Королевой, с Аталантией, – при этих словах Танцор мрачнеет. ― Мы прикончим его всеми законными силами Лунного зала. Но сейчас мы должны решить этот вопрос. Враги нашей Республики ожидают, что мы будем разделены. Они нашли разломы между нами и вбили в них клин. Мы должны держаться вместе. Танцор, мне нужно твое доверие, и мне нужны твои голоса.

― Ты думаешь, Аталантия сделала это через Королеву? – спрашивает он.

― Она или Атлас должны были как-то координировать с ней свои действия. Я не знаю, кто именно, но это Золотая рука, дергающая за ниточки. Они хотят натравить нас друг на друга.

Танцор смотрит на датадроп. Прежде чем я успеваю отреагировать, Севро разбивает его в пыль.

― Далеко нам до этого, парень.

Танцор смотрит на пыль, оставшуюся после его грез.

― Когда-то я считал себя грязью, – медленно говорит он. ― Из-за этого. – Он поднимает вверх свои сигилы. ― И вот этого. – Он прочерчивает фигуры в пыли, и его голос теряет заученные слова и отточенные согласные, когда он снова погружается в шахты. ― Мой собственный клан поступил со мной плохо. – Его тяжелые глаза смотрят вверх. ― Ты не знала этого, да? Они выжгли из меня то, что делает мужчину мужчиной. Арес нашел меня истекающим кровью в туннеле.

― Он знал, что они сделали. Он исправил меня, во многих отношениях. Но он сделал кое-что еще. Он научил меня, что именно Золотые сломали нас. Он научил меня, что Алый может иметь значение. Он научил меня, что я имею значение. Десять лет я не видел его лица. – Он смотрит на Севро. ― Когда он снял шлем перед тобой, передо мной, и я увидел Золотого, я плакал сильнее, чем когда меня кастрировали. Первым, кто сказал, что я не сломлен, был хозяин. Работорговец.

― Это ударило по мне хорошенько. Вот сюда. – Он бьет себя по груди плоской рукой. ― И я видел, как его это задело. Я не был его лучшим. Я не был его любимчиком. Но я был единственным, кто верил так же, как он. Это я выбрал Дэрроу. У меня были ключи от Тиноса. – Он сглатывает. ― Мальчик... твой отец никогда не судил меня иначе, чем по поступкам. Я начал понимать, что обязан ему тем же.

― Тогда я сделал выбор. Я предстану перед ним. Перед тем, кто освободил меня. Он сделал меня другим, сделал меня силой. И я скажу ему то, что он сказал мне давным-давно: «Человек – это его поступки, а не его кровь». – Он оглядывается на останки датадропа, сожалея о том, что и сейчас скрывает свою правду. ― Шакал пришел раньше, чем я получил этот шанс. Это самое большое сожаление в моей жизни. Твой отец был моим героем тогда и остается им сейчас. Я знал, что никогда больше не увижу таких, как он. Я ошибался.

Танцор сдувает со стола пыль грез и встает, чтобы посмотреть на меня. Арес мечтал о свободе личности, благодаря своему сыну и своей Алой жене. Дэрроу мечтал о мире без монстров. Личная мечта Танцора была более тонкой. Он верил, что именно Золотые сделали его народ злым. А без Золотых они могли бы стать добрыми. Постепенно он видел, как реальность уничтожает эту мечту. Но теперь, когда он знает, что Золотая рука всё еще отравляет почву, заставляя его обвинять сам объект своей веры, сомневаться в миссии своей жизни, внутри этой мужественной груди пробуждается его священный гнев.

Вот он, воин.

― Во мне много ненависти, – говорит он низким рыком. ― Во мне много страха, который тебе никогда не понять. Но всё это не для тебя, Виргиния. Скоро мы снова разойдемся во мнениях, я в этом чертовски уверен. Но если наши враги думают, что мы пожрем друг друга... Нет. Сегодня моя правительница – Львиное Сердце, и завтра у нее будут мои голоса. Мы спасем Свободные легионы.

― Чертовски вовремя, – говорит Севро.

[1] Cui bono? – латинская фраза, означающая «кому это выгодно?»

Окулярная Сфера

30. Виргиния. Окулярная Сфера

Видеть их сверху: бродячие стада зверей, реки, высекающие камень, ритуалы человека во всем их многообразии, видеть, как облака плывут над лоскутными латифундиями азиатских равнин, видеть шахты нашего дома, – значит помнить о закономерностях мира, о величии, сложности и непроницаемой неизвестности далеких земель. Это значит помнить, как мало людей ты знаешь. Как много людей не знают тебя. Как много людей скоро забудут тебя. Как много людей восхваляют тебя сегодня, чтобы презирать завтра. Постоянство славы, власти, господства над личностью – это иллюзии. Всё, что будет измерено, всё, что будет длиться, – это ваше владение собой.

Так говорил мне мой отец. Это было его предостережение относительно власти, хотя он стремился к ней до конца. Я никогда не понимала, как такой мудрый человек может быть настолько несамостоятельным. Возможно, я никогда не пойму, и именно это всегда пугало меня. Не то, что я не могу управлять своей судьбой – это невозможно, – а то, что я не могу управлять собой.

Теперь я стою без него, размышляя, должен ли он быть моим компасом, когда он даже не может следовать за своей собственной стрелой, и рев далекого океана заполняет мои уши. Я наблюдаю за вращением Земли из Окулярной Сферы – стеклянной камеры, подвешенной на самой высокой вершине Цитадели Света. Созданная мастером-создателем Глирастесом, как и многие другие чудеса, она парит, словно капля, уносящаяся в небо с острия бронзового меча. Октавия часто приходила сюда для медитации и уединения. Конечно, как посторонний человек, я не могла проникнуть к ней сюда, когда она окутывала себя тем психо-мистическим кредо, которому она учила одинокого Лисандра – Мысленным взором. Я бы ждала ее, листая отчеты разведки в библиотеке внизу, или беседуя с Мойрой, или развлекая Аталантию свежими сплетнями, которые я выуживала для ее жадного аппетита.

Но Октавии больше нет, а Лисандр вместе с Кассием растворился в бескрайних просторах. Хотя мое мнение о Кассии взвешенное, сложное и не до конца понятное даже мне самой, я надеюсь, что они нашли там счастье. Здесь его было так мало.

Сфера теперь моя, как и многие трофеи Октавии. Довольно странная вещь, это обладание. Пока она жила, эти ее талисманы и иконы – Скипетр Зари, поместье Силена, Сфера, Кресло Пандемониума, само Правление – были окутаны тайной и предзнаменованием. Как будто они хранили некий великий секрет жизни, которым я, слишком юная и глупая, не могла обладать. Я так жаждала их – может быть, так же сильно, как мой отец жаждал того, к чему он стремился на самом деле. Но теперь, обладая ими, я вижу их такими, какие они есть; и все они стали меньше от этого обладания, как, впрочем, и сам мир. Скипетр – кусок железа. Поместье Силена – дом. Сфера – умное устройство. Кресло – опасный инструмент. Города измеряются холодной статистикой потребления и производства. Планеты – их лояльностью и стратегической важностью.

Всё, что имеет значение, – это мой сын, мой муж и те, кого я люблю и знаю, и кто знает меня в ответ.

Из всех людей, живших за последние семьсот лет, никто не знает умы людей Луны так, как я. Никому не знакомы тяжесть, страх, гнев, двойственность, гордость, любовь, отвращение, разочарование, надежда и полное опустошение от власти над миллиардами душ.

Октавия потеряла мужа и дочь. Если бы я потеряла сына и мужа, смогла бы я жить дальше?

Или я стану злодейкой в чужой истории?

Махнув рукой на изогнутую стеклянную стену Сферы, я наблюдаю, как Земля растет, пока не поглощает всю стену. Я лечу среди горных вершин, вдоль прохладных пальцев евразийских рек, несущихся к морю. Я поворачиваю руку и нахожу огромную механическую тюрьму Дипгрейв, плывущую под прибоем. Щелкнув пальцами, я вижу Меркурий. Многое здесь белое и черное, чтобы обозначить старые изображения. Многие телескопы были уничтожены во время войны. Но сквозь клубящиеся облака гиперкана я вижу на песках пустыни бастион Сообщества – город управления мобильными операциями. Поле-глушилка покрывает Гелиополис, где мой муж зализывает свои раны. В каком аду он страдает? Какой еще больший ад он готовит для своих врагов?

Это пытка – видеть и не знать.

Но еще хуже – знать и не иметь возможности повлиять.

Надеюсь, он знает, что мы его не бросили.

Что я по-прежнему люблю его всем сердцем, несмотря на тяжесть, гнев и сложности.

Я люблю его так сильно, что мне невыносимо думать о нем.

Я поворачиваю Сферу, чтобы посмотреть вниз на Новый Форум, где вскоре соберется сенат. Миллионная толпа вливается в огромные ворота Цитадели под аркой Силениуса, чтобы наблюдать за голосованием. Согласно договору, трибуны решают, должна ли публика быть свидетелем. Несмотря на лихорадку, они правы, что пригласили их. Это будет прекрасно, когда мы с Танцором объединим «Вокс» и оптиматов в общем деле. Когда предательству Публия не удастся сорвать голосование. Это будет победа нашего образа жизни и нашего способа управления. На площади к востоку от Нового Форума торговцы продают липкие сладости, а от горячего марсианского вина со специями поднимается пар. Дети держат за руки своих родителей. Мужчины несут иконы своих политических религий. «Вокс» с перевернутыми пирамидами, разорванными цепями. Некоторые транслируют мою голову с кровавой короной из голопроекторов на плечах. Оптиматы стоят в маленьких кучках с пластиковыми серповидными лезвиями, пегасами или львами, проецируемыми в воздух.

― Не выгляди слишком счастливой, черт возьми, – бормочет Севро позади меня. ― Танцору еще предстоит доказать, что он не полное дерьмо.

― А тебе нужно убить Королеву.

Я кручу Сферу, пока Старый Токио не заполняет обзор. Мегаполис Земли раскинулся в ночи. С помощью информации, полученной из воспоминаний Герцога Рук, я нашла убежище Королевы Синдиката. Пятьдесят тысяч моих домашних войск вместе с Седьмым легионом Дэрроу нанесут скоординированный удар по операциям Синдиката на Земле, Марсе и Луне, а Севро с двумя когортами сами вырвут главный сорняк. Они сделают это, когда всё внимание будет приковано ко мне и голосованию.

― С нетерпением жду этого, – говорит Севро.

Я поворачиваюсь от центрального цоколя и вижу, что он стоит позади меня в Сфере вместе с Даксо. В полной броне, с волчьим плащом на плече, с лицом, выкрашенным в нефритово-зеленый цвет, он готов к транспортировке. Рядом с ним Даксо в своей сенаторской тоге выглядит образцом величественной цивилизованности. Его руки обнажены под тогой, и как могуче выглядят эти конечности Телемануса, созданные для насилия, но сдержанные в пользу слов, потому что он доверяет мне, если не моей вере в демократию. К нам пробирается Кавакс. Он спокойно стоит позади своего сына, положив руку ему на плечо, а Софокл пробирается между его ног.

На фоне Даксо и Севро, находящихся в расцвете сил, он выглядит бледным и старым. Даже его гены не могут скрыть следов войны. Его борода поседела. Он до сих пор винит себя в похищении Пакса. Путь к выздоровлению дался ему нелегко, но он благосклонно улыбается мне.

― Ниоба отправляется на Марс, чтобы встретиться с нашими домашними флотилиями и Стражей Эклиптики, – говорит он. ― Она передает вам привет и будет присматривать за вами сквозь огонь Аннигило.

― И тела, – говорит Севро. ― Никогда не забывай о растопке.

― Конечно! Тела, – говорит Кавакс. ― Севро, не мог бы ты принести мою трость? У меня ноги болят.

― Отстань, старик. Я не слуга. Я террорист войны...

― Сейчас же! – буркнул Кавакс. ― Это прямо за хранилищем Полумесяца. Принеси его или Софокл тебя укусит!

― Сам? Это место – жуткое дерьмо. Ладно. Теряешь рассудок. – Бормоча себе под нос, Севро подшучивает над стариком и покидает Сферу. Через мгновение он появляется. ― Я буду знать, если ты заговоришь обо мне. – Он снова уходит.

Два Телемануса ждут, когда он снова появится. Когда он не появляется, они присоединяются ко мне в центре.

― Мы вернем Траксу домой, – говорю я Каваксу. ― Я сдержу это обещание.

Кавакс еще раз бросает взгляд на дверь, чтобы убедиться, что Севро ушел.

― Есть вещи, в которых я сомневаюсь в этом мире, – отвечает он своим роскошным личным тоном. Ум излучают глаза, обычно затуманенные его пожизненной хитростью. ― Конституция добродетелей Черных, последствия всеобщего избирательного права, личная гигиена Севро, моя жестокость в отношении твоего отца, умственная проницательность моей жены, выбравшей меня на всю жизнь. – Он принимает свое публичное лицо. ― Чтобы вступить в союз со слабоумным безумцем! Странная женщина! Одурманенная умом! Безумие! Абсолютное безумие! – Его внутренняя сообразительность возвращает ему лицо. ― Но никогда в Виргинии ау Августус. – Он закрывает мне лицо. ― Даксо рассказал мне, что ты сделала с Танцором. Что ты сделала с Севро. Ты никогда не получаешь заслуженного признания, моя дорогая. Потому что люди подозревают и боятся того, чего не понимают. Я прятался столько лет от Нерона, от всего мира. Но ты никогда не пряталась. Это храбрость, которую я не могу понять. Ты хорошая, моя дорогая. Ты терпелива, когда это не в твоей природе. Ты внимательна, когда тебя воспринимают как должное. Ты добра, когда мир настаивает на том, что удобно быть жестоким. Ты хорошая. По-настоящему хорошая Виктра вернет Пакса. Я знаю это. Ты спасешь своего мужа. Ты заслужила этот день.

Я киваю, понимая, что впереди еще много работы.

― Нет, посмотри на меня, дитя. – Он поворачивает мой подбородок так, чтобы я заглянула в глаза под спутанными бровями. ― Это завладело моими мыслями. Ты заслуживаешь этого дня. Ты заслуживаешь этой радости. Ты заслужила это доказательство того, что твоя вера не просто правильная, но и необходимая.

Я ловлю себя на том, что плачу, и не могу объяснить почему. Есть вещи, которые ты знаешь, но, когда они становятся известны другим, мир приобретает необычное сияние. Я чувствую себя замеченной, какой видел меня только мой муж. Кавакс вытирает слезы.

― Ну-ну, – говорит он, обнимая меня. Я была слишком занята, чтобы навестить Кавакса. А может, просто слишком напугана, чтобы увидеть его слабым. Как я смею полагать, что его сила – в его теле. Я крепко обнимаю его, и Софокл в ревности бьет меня лапой по ноге. Даксо, всегда помнящий о своем отце, подхватывает лиса на руки, чтобы дать нам время.

― Ты придешь сегодня? – спрашиваю я, отстраняясь.

― Нет, – говорит Кавакс. ― Нет, я устал от всех этих раздоров. Думаю, я отправлюсь к морю с Софоклом. Мне не нравится Цитадель без Ниобы. – Он забирает Софокла у Даксо. ― И я ведь обещал ему искупаться, а ты знаешь, каким пассивно-агрессивным бывает маленький принц. Да, знаешь. Дерьмо в моих туфлях! В моем шкафу! Везде! – Он с открытым ртом целует лиса, который получает от этого, пожалуй, слишком большое удовольствие.

― Но сегодня мы поужинаем в моем поместье. Семейный ужин. За моего сына, – он кладет руку на плечо Даксо. ― Который гордится собой, воскрешает честь своей семьи и за которого я очень рад. Вот только если бы он нашел себе жену! Я хочу, чтобы дети катались на Софокле! Или мужа! – Он закрывает Софоклу уши. ― Клонирование – это всегда вариант, не забывай. – Он смеется про себя. ― И моя дочь тоже приедет. – Он смотрит на меня. ― Потому что она была блеском в моих глазах с того лета, когда она присоединилась к нашей семье. – В дверях появляется Севро. ― Море! – бурчит Кавакс. ― Я иду к морю.

― Вот твоя дурацкая трость, – говорит Севро.

― Мне не нужна трость! Я что, инвалид? Тупица? – Кавакс снова бурчит. ― Я просто хотел посмотреть, поймешь ли ты. Ну и кто теперь тупица! Ха!

― Чувак. – Севро хихикает. ― Ты просто сумасшедший.

После того как Кавакс удалился со своим питомцем, Даксо издает легкий звук отвращения.

― Это было эмоционально. Надеюсь, он не умирает.

― Нет. Я просто думаю, что он наконец-то осознал, что смертен, – говорю я.

― Думаю, мы должны его клонировать, – говорит Севро.

― Боже. Лис и так плох, – говорю я.

― Да, но можешь ли ты представить себе ребенка Кавакса с такой бородой? – спрашивает Севро. ― Он был бы настоящей легендой. Он мог бы жениться на Электре! – Я гримасничаю. ― Что? Она не может выйти замуж за Пакса. Без обид, но он слишком умен. А моей девочке нравится быть глупой. – Он почесывает свою козлиную бородку. ― Спорим, Микки согласится. Нам нужно будет держать это в секрете. Да. – Он жует губу, обдумывая логистику.

― Я мог бы вырастить его, – говорит Даксо. ― Мне всегда хотелось иметь достойное дитя, которое можно было бы формировать и лепить.

Мы с Севро смотрим друг на друга.

― Нет, наверное, это плохая идея, – говорит Севро. ― Знаешь, клоны – это жутко и всё такое. С человеческими всегда что-то не так.

Даксо теряется, задумчиво глядя в потолок. За его спиной Севро делает большой крест руками на идее клонирования.

― Будьте осторожны на Земле, – говорю я. ― Старый Токио – территория Стражей. Войдете. Выйдите. И принесите мне голову Королевы.

― Принести?

― Если возможно. Если нет, разрешается прижечь. И не могли бы вы убрать туннели, пожалуйста.

― Готово. – Он делает шаг вперед, чтобы шлепнуть Даксо по заднице, и уходит. Запах волка задерживается.

― Я всё обдумал. Думаю, я был бы хорошим отцом, – наконец говорит Даксо. ― В конце концов, у меня есть прекрасный пример для подражания.

День Красных Голубей

31. Виргиния. День Красных Голубей

День бодрящий и ясный, наполненный ароматами лунной весны. Небо цвета молодого огня. Деревья вдоль набережной, ведущей от Палатинского холма через центральный парк Цитадели к Форуму, пылают цветом, жизнью и насыщенными цветочными нотами. Солдаты останавливаются, чтобы отдать честь, когда мимо проезжает мой кортеж. Администраторы спешат по парковым дорожкам к Форуму, чтобы успеть посмотреть на голосование со ступеней. Маленькими стайками рыскают дети из школ Цитадели, среди них – маленький племянник Лирии, Лиам, широко раскрытыми глазами глядящий на деревья и обезьян, качающихся на ветвях. Хотя Виктра забрала девушку и, скорее всего, уже избавилась от нее, храбрость Лирии должна быть вознаграждена. Я позаботилась о том, чтобы сам Микки подарил мальчику зрение несколько месяцев назад.

Львиная гвардия приветствует меня, когда я вместе с Даксо и Холидей прибываю к западному входу Форума. Все верные сенаторы оптиматов, Золотые, Серые, Белые и половина Серебряных ждут вместе с двумя дюжинами марсианских сенаторов, пока мы с Даксо высаживаемся. Публий Неподкупный стоит рядом с этой группой, окруженный десятками землян, а также несколькими лунными сенаторами, ради которых я пожертвовала своим союзом с Серебряными. Холидей стоит на страже, и я пожимаю предателю руку.

― Прекрасный день для прекрасного момента, – говорит Публий.

― Не могу не согласиться.

Я беру Холидей за плечо и отхожу в сторону.

― После того как Танцор передаст мне голоса «Вокса», толпа может стать неуправляемой...

― У нас есть легионы поддержки, готовые выступить на Поле Ареса, мэм.

― Хорошо, – вздыхаю я. ― Тогда это всё.

― Мэм... – Я снова поворачиваюсь к ней. ― Я должна сказать: служить истинной правительнице – большая честь.

Не думаю, что смогу адекватно объяснить, как много – это значит для меня. Я киваю и перехожу из-под защиты Львиной гвардии под защиту Стражей в синих плащах, стражей сената и Республики.

Я начинаю подниматься по Западной лестнице Форума, Даксо – справа от меня, а фаланга оптиматов и новых союзников – позади в своих плавных тогах. На гребне мы входим в величественные пятидесятиметровые двери, проходим сквозь каменные колонны на лакированный пол. С южной лестницы в зал входят представители «Вокс попули» – Танцор, хромающий во главе шестидесяти сенаторов Алых, Оранжевых и Бурых Цветов, составляющих ядро «Вокса», и их менее рьяных союзников – Синих, Зеленых и Фиолетовых. Они несут штандарт из сырого дерева и уродливого железа – перевернутую пирамиду, не украшенную драгоценностями. Под присмотром нейтральных Стражей две противоборствующие фракции опускаются на свои места, когда океанский шум толпы в Восточном парке доносится до Форума. Черные уже сидят на своих местах, давая понять, что они стоят особняком.

Если бы только все знали, как далеко они уже зашли.

Я еще не заняла свой Трон Зари в центре сенатской ямы. Я иду по краю ямы к Восточной двери, где стоят на страже несколько крепких Серых Стражей, и смотрю вниз по Восточной лестнице, мимо линии Стражей и импульсных щитов антиматерии, которые тянутся между металлическими пилонами у основания лестницы, на парк внизу. Море людей заполняет его, их разрозненные лица искажены щитами так, что похожи на мазки конфетти кисти франкского импрессиониста. Одобрительные и осуждающие возгласы раздаются в мою сторону. Я улыбаюсь. Скоро они станут свидетелями того, как мы оправдываем наш образ правления.

* * *

― Сенаторы Республики, сегодня вы собрались на общее собрание, чтобы проголосовать по вопросу, требующего безотлагательного решения, – говорю я, сидя в неудобном кресле. Сенаторы окружают меня, глядя вниз со своих мест на многоярусных мраморных ступенях. ― Многое было сказано о разногласиях между нашими народами. Сегодня я надеюсь, что эти разногласия будут устранены. Сенатор Телеманус внес на ваше рассмотрение резолюцию. Сенатор.

Даксо встает во весь свой властный рост. Оптиматы выкрикивают слова благодарности. Он смотрит вокруг живыми глазами и хитро, насмешливо улыбается.

― Поскольку большая часть наших легионов-ветеранов оказалась в ловушке в тылу врага, в немалой степени из-за наших собственных ошибок, я вновь представляю ту самую резолюцию, которая была отклонена один долгий месяц назад. – Оптиматы одобрительно кивают. ― Предыдущие аргументы против этой резолюции принижали силу этих Свободных легионов. – Оптиматы задорно смеются. «Вокс» недовольно бурчит. ― И утверждали, что они капитулируют перед силой врага, прежде чем им удастся спастись. Что они сдадутся! – Смех со стороны оптиматов. ― Что Жнец с Марса – это лишь тень его прежней сущности!

― Нет! Нет! – ревут оптиматы.

― Хотя Жнецу есть за что ответить, – «Вокс» согласно бормочет. ― Войска приняли его как полевого командира, и было бы глупо в этот день дискредитировать их мудрость. Свободные легионы живы. С их победой мы видим, что такой... пессимизм, такой пораженческий настрой, такая... – Он хочет сказать «трусость», но мой взгляд напоминает ему, что нужно держать язык за зубами и проповедовать примирение. ― Осторожность была необоснованной. И хотя это мужественная идея – держать строй, всеми силами защищать свои сферы, я не вижу мира, в котором мы, мои добрые люди, мои добрые леди, можем отдохнуть и посмотреть на себя в зеркало, зная, что обрекли наших храбрых собратьев на смерть. Поэтому! Я вновь представляю свою резолюцию о предоставлении правительнице военного империума над оборонительными флотами, чтобы она могла, по своей мудрости, довести эту войну до ее законного и целесообразного завершения!

Когда Даксо садится, оптиматы встают с ревом. А снаружи меньшая часть толпы вторит им, наблюдая за огромной проекцией сената, проплывающей над Форумом. Но большая часть Низших Цветов с их многочисленными избирателями, ждут человека, который связал их вместе и дал им голос, такой же громкий, как у любого Золотого в Сообществе.

Танцор вежливо ждет, пока другие блоки выскажутся.

Серебряные сидят молча. У меня есть половина их голосов, если не их любовь, то голоса тех, кто боится, что мой гнев перевесит их страх перед Квиксильвером. Медные тоже сидят молча. Я смотрю на Публия и наклоняю голову. Настала его очередь встать. Но он отказывается, передавая свое время следующему блоку. Я пытаюсь поймать его взгляд. Что-то изменилось. Вот тут-то и должна сработать ловушка, и он осудит меня. Неужели он заключил сделку с Зан?

Знает ли он, что у меня есть Танцор?

Мой интерком выдает приоритетное сообщение от Теодоры. Сохраняя спокойное выражение лица, я пропускаю его.

― Моя правительница, у Севро приоритетное сообщение с Земли. – Я поручаю ей, чтобы она также передала это Даксо.

Танцор поднимается на ноги.

Суровый мужчина в блестящей белой одежде смотрит на меня с мягкой улыбкой, выражающей уверенность, пока я жду сообщения Севро.

― Хорошо, что сегодня хорошая и яркая погода. То, что так много наших неравнодушных граждан отрываются от суровых будней, а их немало, чтобы посетить это собрание, радует мое сердце. – Он изо всех сил старается сравниться с Даксо в красноречии, но ему больше подходит более простая дикция. ― Как далеко мы продвинулись за десять коротких лет от тьмы Сообщества. Многие ли из вас могли представить себе этот день? Не как мечту, а как реальность? Немногие. Очень немногие, могу поспорить. Даже Фичнер Барка, отец этой революции, сомневался. Как и я. – Он улыбается, возможно, вспоминая боль тех долгих лет, проведенных с Сынами. ― Друзья мои, вас можно поздравить с тем, что вы, как бы ни была мала ваша роль, сделали возможным этот грандиозный эксперимент.

Он тихонько икает, прежде чем продолжить.

― Наш союз основан не на общем прошлом, а на надежде на будущее. – Он раздраженно хмурится, когда стоящий за ним Бурый сенатор громко икает в рукав. ― Однако даже сейчас агенты врага стремятся разорвать его...

― Мустанг... – В голосе Севро звучит страх. Он запыхался. Я слышу шаги сапог по металлической решетке. ― Мустанг... Скелеты в Старом Токио... ловушка. Раздается взрыв, и сигнал прерывается на статические помехи.

Скелеты.

Я слышу, как кровь стучит у меня в ушах.

Я смотрю на Даксо. Миллиарды смотрят прямую трансляцию. Я не могу уйти. Нам нужно это голосование сейчас. Теодоре придется взять инициативу в свои руки. Она отправит отряды на помощь Севро.

Скелеты?

Как это возможно? Они всё еще должны быть заперты в Дипгрейве. Неужели в тюрьму снова проникли?

Они работают с Синдикатом?

Это бессмысленно. Должно быть, это уловка. Севро, должно быть, ошибается.

Если Севро не ошибается, то это как раз то место, где Скелеты хотели бы навести шороху. Я поднимаю голову и осматриваю потолок, словно нахожу там спрятанную бомбу. Форум дюжину раз проверяли Холидей и Стражи. Он должен быть чистым. Если Старый Токио был ловушкой, то откуда Синдикат узнал, что я приду? Крот? Они рассчитывали, что я расколю Герцога? Я шепотом зову отряды легиона Пегаса, которые я держу в резерве к северу от Гипериона, прибыть в Цитадель, чтобы присоединиться к моей Львиной гвардии на Поле Ареса. За пределами Форума Холидей приходит в состояние повышенной готовности.

С губ Танцора срывается очередная икота, и он поднимает руку, чтобы почесать горло.

― Наш Золотой враг выигрывает, когда мы разделены. – Он грубо откашливается. ― ...Поэтому сегодня я хочу положить этому конец...

С его губ срывается сильная икота, наполненная слизью, а руки судорожным, инфантильным движением бьют по груди. Алые сенаторы рядом с ним обеспокоенно шелестят. Но тут в их рядах икает еще один. И еще. Опираясь на плечи сенаторов, сидящих под ним, Танцор поднимается на ноги, его глаза растеряны и расфокусированы.

― Сегодня я хочу...

Затем наступает ужас.

Изо рта Танцора вырывается комок крови и легочной ткани.

Он заливает красной массой тоги сенаторов под собой. Взмахнув руками, он опрокидывается на их головы. Они рушатся под его весом и с криками опускают его на землю. Танцор в панике корчится на камне, из его телесных отверстий хлещет кровь. Его глаза выпучиваются, а руки бьют по земле. Публий бросается обнимать его голову.

― Газ! – кричу я, затаив дыхание. Но детекторы патогенов не вопят. Помещение не герметизируется и не вентилируется. И кольцо личной защиты на моем запястье продолжает мигать серебром, не обнаруживая никаких аномалий.

Я вызываю Львиную гвардию, ожидающую под Форумом, но никто не отвечает на мой интерком. Никто не выходит через внутренние двери.

Я соединяюсь с Холидей.

― Протокол эвакуации. Стражи, вероятно, скомпрометированы. Открыть огонь, если они вступят в бой.

― Уже двигаемся к западной двери. Поддержка. Львиная гвардия не реагирует.

Даксо бросается ко мне вместе с Золотыми и Серыми сенаторами, и они образуют стену вокруг моей персоны. Через их плечи я наблюдаю, как погибают Танцор и его лейтенанты, не в силах помешать этому.

«Вокс попули» кричат в гневе и страхе, призывая медиков, а Желтые сенаторы пробиваются сквозь их ряды, чтобы спуститься по лестнице. Но вот один из них спотыкается и хватается за грудь, а затем падает на пол, обливаясь кровью.

Среди «Вокс попули» сбиваются в кучу самые стойкие умеренные лейтенанты Танцора, охваченные тем же жестоким недугом. Кровь льется из их бьющихся в конвульсиях тел, их конечности дергаются в атавистическом танце, а окружающие разрываются между помощью и бегством, опасаясь, что возбудитель болезни занесен в их кровь.

― Стражи, помогите им! – кричит кто-то.

Но Стражи наверху, по краям ямы сената, не спешат оказывать помощь. В своих зеленых плащах они наблюдают за происходящим без жалости и сочувствия, а затем выходят за двери. На полу спазмы Танцора стихают. Его кровь заливает лицо и руки Публия. Он отстраняется от Медного и смотрит на меня дикими и белыми, как у умирающей лошади, глазами. Его рот открывается, обнажая окраваленную, перекошенную пасть. Он что-то говорит мне, но у него пропал голос, и он не произносит ни звука.

― Он мертв... – шепчет Публий. ― О’Фаран мертв!

Надежда во мне умирает вместе с ним.

Потом посреди хаоса встает Публий ку Караваль.

По тому, как кривятся его губы, обнажая белые зубы, как ярко сверкают его давно скрытые глаза, а окровавленный палец протягивается в мою сторону, я понимаю, что он знал, что мы с Танцором пришли к соглашению. Как?

― Убийца! – вопит Неподкупный. ― Тиран!

― Тиран! – вторят ему оставшиеся в живых члены «Вокса», указывая пальцами, как залитые кровью чучела, на поле своих умирающих соотечественников. ― Тиран!

Мы бежим во весь опор. Оптиматы группируются вокруг меня, и мы поднимаемся по лестнице прочь от склепа. Мой интерком кипит от ужаса.

― Цитадель и Скайхолл атакованы. Силы Республики...

― Шаттлы Седьмого легиона под огнем...

― Силы Стражей ведут огонь по Львиной гвардии за пределами Луны...

― Эхо Ареса сообщает, что их капитан ранен...

― Лорд-император Зан движется на корабли Августус.

― ...К озеру Силена прибывают штурмовые корабли Республики.

Корабли направляются к матери Дэрроу, легионы «Вокса» атакуют верных мне.

Это переворот.

С Даксо, подталкивающим меня в центр узла оптиматов, я спешу по последней лестнице к Западной двери. Мы огибаем сенатскую яму и устремляемся к выходу. Во главе группы тяжеловооруженных Львиных гвардейцев Холидей вступает в перестрелку за пределами Форума со Стражами. Неся потери, они поднимаются по лестнице за пределами Форума, пока воздушные солдаты в гравиботах ведут бой над парками.

Но когда они достигают верхней ступеньки и собираются встретить нас у дверей, на краю парка приземляется сорокаметровый дракенджагер. Его спаренные рельсовые пушки нацеливаются на Холидей. Она кричит, чтобы мы укрылись. Слишком поздно.

Я с ужасом наблюдаю, как металлические пули, летящие со скоростью, в три раза превышающую скорость звука, превращают моих марсианских солдат в туман. Пули кромсают мраморные ступени и проносятся вверх по Форуму, осыпая нас осколками камня. Меня прижимают к земле Золотые и Серые сенаторы, тем самым закрывая меня своими телами. Сенатор Тиберий ти Хан вскрикивает, когда рикошетом ему отрывает руку по локоть. Следующая пуля отсекает ему туловище по бедра.

Из-под их тел я вижу двери. Дракенджагер валится набок, в его кабине огромная дыра. Из-под тел убитых Львиных гвардейцев Холидей направляет свою противотанковую винтовку на Стражей, мешающих нам бежать. Пять Стражей разрублены пополам. Шестой Страж взрывается, разлетаясь на куски металла и хряща. Его плащ отделяется и влажно шлепается о стонущую мраморную дверь, когда она скользит, чтобы заманить нас в ловушку внутри Форума. Даксо добирается до двери один и бьется об нее до тех пор, пока на его шее не выступают вены, а пальцы не раскалывают камень. Плечо выскальзывает из сустава.

― Бегите, глупцы! – рычит он на нас.

Я отталкиваю от себя Золотых сенаторов, но я слишком далеко от двери, а механизированные петли не может остановить даже Телеманус.

― Вперед! – кричу я ему. ― Даксо, иди!

Мое сердце разрывается, когда Даксо смотрит на сужающуюся щель спасения. Его лицо покраснело от напряжения. Его губы оттопыриваются от зубов. Он мог бы сбежать, бросить меня, но вместо этого на него снисходит спокойствие, и он отпускает свою хватку на двери. Она захлопывается с громким стуком, он поворачивается ко мне и пожимает плечами.

С помощью своего интеркома я открываю главный канал связи со всей моей сетью безопасности.

― «Черный собор», – говорю я. ― Повторяю, «Черный собор»... – Но сигнал пропадает. Даксо кладет руку мне на плечо. Его взгляд устремлен на что-то позади меня. Я поворачиваюсь и успеваю увидеть, как за Восточной дверью срабатывает взрывчатка. На площади за дверью разноцветная толпа превращается в обезумевшую массу.

― Щит... – шепчет Даксо.

Вздымается дым. Пилон щита качается из стороны в сторону. С его боков сыплются искры, и, мерцая голубым светом, барьер, отделяющий нас от толпы, исчезает. О нет.

Людской поток катится по белым ступеням к единственной открытой двери.

Сенаторы кричат и бьются о другие двери, пытаясь спастись. Остатки «Вокс попули», около тридцати их фанатиков, сгрудились вокруг тела Танцора в сенатской яме. Среди них находится Публий, его лицо пылает праведным гневом, он кричит на толпу и указывает на нас, словно некий некромантический фокусник, бросающий вперед своих убийственных духов.

― Оптиматы, ко мне! – кричу я.

Едва ли половина из них слышит меня. Остальные разбрелись по Форуму, чтобы бить в двери, прятаться за колоннами, воздевать руки в мольбе к толпе, которая течет к открытой восточной двери. Их лица загорелые и бледные, широкие и узкие, глаза алые, карие и оранжевые, обезумевшие от коллективной ярости, в руках погнутые куски заборов, колья от агитационных плакатов, молотки и даже скорчеры[1] с черного рынка, и они несутся к нам. Дюжина впереди, сотня позади, и тысячи толкают их вперед.

Я вижу, как сенатор Синих вырывается из своего укрытия среди колонн, смело встает у Восточной двери и с вытянутой рукой смотрит в лицо толпе.

― Никакого насилия! – величественно заявляет она. ― Никакого насилия! – повторяет она за мгновение до того, как Алый проламывает ей голову железной пирамидой «Вокса» на конце деревянного шеста. Толпа поглощает их. Они исчезают, и всё, что я вижу, – это железная пирамида, поднимающаяся и опускающаяся над толпой. Падает Розовый сенатор. Хрупкие кости ломаются, и он сворачивается в клубок, как умирающий паук. Они вытаскивают сенаторов оптиматов из их укрытий и разбивают их головы о мрамор.

Сенаторы бегут от них, спотыкаясь и падая, обдирая колени и поднимаясь, чтобы убраться подальше, их тоги белы, но подолы испачканы кровью, так что похожи на трепещущие крылья красных голубей в полете.

Сенаторы Черных, все женщины, все бывшие воины, с торжественным кивком присоединяются к нашим рядам.

― Виргиния, встань за мной, – говорит Даксо низким рыком. Я делаю шаг в его сторону. С легким смешком он сдирает с себя тогу, словно она сделана из бумаги. Освободившись от обременения, он стоит перед толпой с голой грудью и голыми конечностями – чудовище, одетое лишь в трусы. Его плечи широки, как грозовая туча. Его спина мускулиста, как у жеребца солнечной крови. Ангелы на его голове великолепны и золотисты и танцуют вниз по позвоночнику до поясницы. Но его огромные руки голые и пустые.

― Даксо! – Я протягиваю ему Скипетр Зари. Он вращает его – метр прочного железа с четырнадцатиконечной звездой нашей Республики, сверкающей на конце. ― Золотые и Черные, первый ряд! Серый – второй! – кричу я, преодолевая ярость, когда толпа бежит по бокам сенатской ямы, чтобы добраться до нас. Солдаты среди оптиматов, многие из которых старые и сутулые, но крепкие и стойкие в военном деле, выходят вперед и встают в пятнадцать рядов в бархатных тапочках и белых тогах, чтобы защитить скопление тонкокостных сенаторов позади нас.

Я дергаю за металлическую застежку под левым карманом пиджака. Мое вторичное лезвие-хлыст выскальзывает из корешка пиджака, превращаясь в полутораметровый кусок твердого металла. Я наклоняюсь к Даксо.

― По моей команде: террор.

Толпа не обрушивается на нас волной. Дикий авангард был подготовлен. Зрачки пылают от стимуляторов и интоксикантов, они бросаются на нас с самодельным оружием – молотками и ножами, а некоторые – со скорчерами с черного рынка. Скорчер вспыхивает. По Форуму разливается белый свет, и сенатор Черных, сидящая слева от меня, вскрикивает, когда ее живот разрывается. Она отшатывается в сторону, половина ее туловища кипит.

― Сейчас, – говорю я Даксо.

― ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ!

...и смерть на четыре метра.

Красным острием звезды Скипетра Зари он рассекает пополам Алого со скорчером. Человек замахивается на него с ножом. Даксо уже миновал его, но тянется назад, чтобы раздробить ему руку и забрать нож. Он обрушивает его на голову Бурого, расплющивая голову, а затем небрежным движением втыкает скипетр в лицо другому мужчине и пробивает его насквозь, после чего заносит его для удара, разбивая еще троих бунтовщиков. Он бьет ногой в грудь Бурой женщины. Ее грудина проваливается, а выпуклость от его ноги выталкивает ее спину. Последний, молодой Алый мужчина с пирсингом в переносице, наносит удар по Даксо. Даксо ловит клинок в левую руку. Он вонзается в ладонь, но сгибается, ударяясь об укрепленную кость, и Даксо отталкивается, пока выпрямленная рука мужчины не ломается, как прутик. Даксо всаживает скипетр в грудь мужчины и хватает его за другую руку. Он тянет за обе руки, поднимая человека в воздух так, что он оказывается лицом к лицу с Даксо, а его ноги отталкиваются от земли на полметра. С ревом Даксо отрывает обе руки мужчины. Тело падает на пол, отхаркивая кровь. Даксо вырывает у мужчины скипетр, вырывая вместе с ним ребра, и бьет себя по окровавленной груди забрызганными кровью руками.

― ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ!!! – Он вращает скипетр, направляя его на толпу. ― Собаки! Предатели! Во имя вашей правительницы, разоружитесь! Разоружитесь!

Толпа, стоящая за убитыми людьми, замирает в ужасе перед Золотым чудовищем. Всю свою жизнь они знали о силе Золотых, но война – это быстро, дымно и мало через завесу экрана. Они всегда считали миф о нашей жестокости перегруженным. Теперь они видят, от чего их защищали наши манеры. Их мужество иссякает при виде этой машины войны, освобожденной от гражданских оков. Но толпа – это тоже машина, и двигателем ее мужества становятся те, кто находится в тылу. Они рвутся вперед, кричат, вопят, стреляют поверх голов тех, кто в ужасе стоит впереди, и толпа рвется вперед, десятки людей падают, чтобы быть растоптанными тяжестью удаляющихся храбрецов.

Толпа больше похожа на грязь, чем на воду. Даксо захлебывается, пытаясь убежать, каблуки скользят по окровавленному камню. Мое лезвие пронзает вытянутую руку юноши, держащего скорчер, лицо толстой женщины с камнем, шею кричащего, испуганного подростка с синим от облачных леденцов ртом. Тела толкают меня назад, и я безумно, вслепую рублю оружием. Они просачиваются сквозь меня.

Я отступаю назад, чтобы снова замахнуться, но сталкиваюсь с кем-то позади себя, и меня толкают вперед, в тела тех, кого я покалечила, кто вопит и держит окровавленные обрубки, а их топчут те, кто стоит позади. Я качусь, рублю и рассекаю размахивающиеся конечности. Молот бьет меня по ключице. Кость выдерживает. Человек умирает. Нож вонзается мне в щеку и ломает зуб пополам. Слюна брызжет мне в глаза. Кровь. Зубы кусают меня за ногу, металл впивается в икру. Жгучая боль. Я топчу кого-то, пока не чувствую, что что-то поддается.

В десяти метрах от меня Даксо убивает и калечит в тираническом вихре, подобный которому Дэрроу и лишь немногие из ныне живущих видели вживую, не говоря о том, чтобы создавать его.

Я пытаюсь пробиться к нему, но мне не хватает сил. Тела заслоняют меня. Руки тянутся ко мне. Плечи кричащих мужчин нарушают равновесие, ударяясь о мои колени. Затылок разбивает мне нос. Я бью головой другого и чувствую, как хрустят слабые кости. Острый металл скребет по моим задним ребрам и многократно вонзается в мой бок. Я вою, зажатая между телами. Мои ноги подхватывают чьи-то руки, а сбоку на меня наваливается большой Алый мужчина, его усы впиваются мне в шею. Я болтаюсь из стороны в сторону, придавленная массой тел. В бедро упирается пистолет. Я чувствую давление. Они прижимают к боку рукоять моего клинка, кусают и пилят мою руку, пока лезвие-хлыст не выскальзывает.

Я падаю на землю под их весом, руки и ноги не могут пошевелиться от их хватки, а сапоги топают по моей голове и бьют по лицу. Звук то пропадает, то исчезает, мое зрение мечется между чернотой, роем ног и множеством ступней в вызывающей клаустрофобию глубине толпы. Я проглатываю зуб и откусываю палец мужчине.

― Виргиния! – слышу я сквозь проклятия и крики. ― Виргиния!

Большой Алый мужчина на мне дергается. Железные острия кровавой звезды прорезают его лоб. Его глаза закатываются обратно в голову, и кровь льется на меня, пока Даксо вытаскивает Скипетр Зари из его размозженного черепа. Между нами падает еще один человек. Даксо хватает его за пояс и подбрасывает в воздух, как куклу. Я на мгновение задерживаю взгляд на своем друге: его дикие глаза застыли на задумчивом лице. И, несмотря на ужас вокруг нас, несмотря на гнев в нем, я вижу панику любви. Он спасет меня. Он защитит меня, как он делал, когда вытаскивал меня из бушующих волн, когда я была девочкой.

А потом он исчезает, величие поглощается людской волной, обрушивающейся со всех сторон.

Чей-то ботинок попадает мне в висок. Моя голова откидывается набок. Что-то вонзается мне в щеку и вырывает два зуба. Онемев, я чувствую, как они рвут на мне волосы, одежду, срывают ботинки, режут брюки ножами и лезвиями-хлыстами, которые царапают и мою кожу. Двое мужчин срывают с меня пиджак, женщина бьет меня ногой по лицу, а руки хватают меня за грудь и скребут между бедер. Я теряю сознание в темноте, чувствуя, как руки поднимают меня, бьют, впиваются в мое тело.

А потом я освобождаюсь от толпы, давящее давление тел надо мной исчезает. Я открываю опухшие глаза и вижу сквозь щель в темноте. Подо мной проплывают оскаленные лица, руки проносят меня над головами, как трофей. Острые предметы вонзаются в мои ягодицы, бедра.

― Даксо, – бормочу я сквозь выбитые зубы, рот, полный крови и разбитых губ. ― Даксо...

Я снова вижу его сквозь толпу. Его огромное тело распростерто на земле, его удерживает большой Черный с золотыми зубами, а четверо других стоят над ним, охраняя мускулистую Алую женщину в санитарной униформе Гипериона. Высокая для Алой, она бьет Даксо топором по шее, пока его голова не отлетает. Она держит ее за позвоночник.

Не глядя, она откидывает голову Даксо в сторону толпы. Он был человеком, который мог бы править мирами, будь у него хоть малейшее стремление к этому, который предпочел служить людям, хотя и презирал их. Он сделал это ради меня. А теперь его голову подбрасывают, как надутый игрушечный мячик. Золотые ангелы больше не танцуют на короне Даксо. Они утонули в его крови.

Женщина поворачивается и смотрит на меня. Даже сквозь красные линзы я узнаю ее глаза.

Демон из прошлого, ныне нежить.

Лилат. Пес войны моего брата.

Она жива. Она – Королева Синдиката.

Как?

Лилат начинает смеяться надо мной.

С бессвязным стоном я отвожу глаза и поднимаю голову вверх, пытаясь найти спасение в небе. Но оно скрыто от меня за расписной штукатуркой, где парит мой муж, в золоте и славе, рядом с Севро, произнося свою речь перед толпой Фобоса, где он услышал биение сердца человечества и призвал его к насилию, к войне, к лишению жизней ради свободы.

Всё, что наполняет мои уши, – это рев человеческого океана, поющего песню первой жены моего мужа.

[1] Ориг. scorchers – дословно «выжигатели», «лихачи»

В издательском переводе ранее могли упоминаться как «лучевики», «бластеры». Представляет разновидность стрелкового оружия.

В бодрствовании

32. Дэрроу. В бодрствовании

Гелиополис парит под лучами раннего утреннего солнца. Хотя север Гелиоса всё еще сотрясается под бурями Орион, муссонные тучи, заливавшие Гелиополис проливным дождем, ушли в Калибанское море, оставив город сверкать белизной. Всё это было бы прекрасно, если бы не тот факт, что дождь был облучен ядерными боеголовками, а воздух настолько густ от влаги, пришедшей с Залива Сирен, что простая прогулка по нему – всё равно что пробираться сквозь пудинг.

Мои раны еще не зажили. Всё болит. Тошнота от антирадиационных препаратов сжимает мой живот. Пот струйками стекает по спине, когда я стою в густом скоплении своих офицеров, чтобы принять участие в «Угасающей панихиде». Перед нами на лавандовом ложе спит море марсиан. Они растянулись на асфальте космопорта к югу от Гелиополиса, их лица зеленые и голубые, а тела, растянутые солнцем, похожи на надутые куклы. Здесь нет триумфа, нет победного марша для мертвых. Есть только эти скудные почести.

Из четырех миллионов погибших в море, на песке и от атомных бомб едва ли сто тысяч собрались на «Угасающую панихиду». Десять квадратных километров лаванды были вырублены в южной латифундии моим инженерным корпусом, чтобы скрыть запах тел. Это должно было придать хоть какое-то подобие достоинства усопшим, когда мы будем прощаться с ними вместе.

Здесь нет никакого достоинства. Дует южный ветер. Пока мы бьем кулаками по сердцу, церемония превращается в фарс: от тел поднимается затхлый запах тухлых яиц и использованных туалетов. Пехота сохраняет строй, но мужчины и женщины из подразделений поддержки и флота, не привыкшие к тяготам наземного боя, колеблются, многие из них выворачивают желудки на раскаленный бетон.

Тела погибших укладывают в кучу для кремации перед нашими оставшимися военными кораблями. Изрезанная боевыми шрамами Утренняя звезда высится как гора, полтора километра в высоту и почти восемь в длину. В ее тени лежат четыре факельных корабля и шаткие останки одного эсминца. С вершины ее корпуса сварщики притаились под пушками и, приостановив работу, наблюдают за происходящим. Сколько раз Утренняя звезда спасала нас? Судя по ее корпусу и ранам, полученным во время шторма и битвы, я не думаю, что она сможет сделать это снова.

Кто-то назовет битву при Ладоне победой Республики. Я не могу. После падения Нарана накануне вечером мы потеряли все крупные города Гелиоса. Четыре миллиона моих людей пропали без вести или погибли. Чуть более пяти миллионов выжили, чтобы спрятаться под щитами Гелиополиса. Припасы иссякают, особенно антирады. Большинство из них находилось в Тихе. Едва ли одна треть моих людей пригодна к службе, даже по нашим щадящим стандартам. Наши танковые полки истощены. Количество рипвингов сократилось до двухсот единиц. Дракенджагеров – до семисот. Всё, что защищает нас от бомбардировок, – это щит над головой. Всё, что защищает нас от натиска, – это бури за горизонтом и страх Аталантии перед тем, какой новый ужас я сотворю.

Несмотря на нашу уязвимость, Аталантия не решилась на новую лобовую атаку на Гелиополис. Вместо этого, когда мы оказались в ловушке, она усилила контроль над опустошенным бурей континентом и сжимает его с продуманным терпением анаконды. Это значит, что никакого флота помощи не будет.

Но я, должно быть, нанес ей серьезный вред.

По нашим подсчетам, она потеряла вдвое больше людей, чем мы, причем большинство – во время бури на северном побережье Гелиоса. Военные лагеря Венеры всегда могут предоставить ей свежие силы, но ее драгоценные ветераны незаменимы – XIII легион Драконов, гвардия Праха, Молниеносный, Нулевой легион, Железные леопарды. Железные леопарды захвачены или убиты, треть гвардии Праха утонула в Тихе, Молниеносные разбиты Траксой под Гелиополисом, сколькими еще она пожертвует ради нас? Держу пари, ни одним. Они нужны для Республики. Она будет ждать подкрепления с Венеры и использовать новобранцев в качестве тарана. Мы ничего не сможем сделать, чтобы остановить их.

Все это знают.

Среди инженерных офицеров Харнасс стоит, как старый морской капитан, щурясь от соленых брызг. Несмотря на то, что в бою она получила тяжелые ожоги, плечи Траксы возвышаются над головами командиров Серой, Золотой и Алой пехоты. Но среди них отсутствуют офицеры флота. Десять лет Синие вращались вокруг Орион с верностью лун планете; теперь планеты нет, и луны дрейфуют без привязи. Им нужен новый лидер.

Но откуда ему взяться? Капитан Пелус, ветеран с десятилетним стажем, может, и провел Утреннюю звезду через ад, но он не лидер. Все мои императоры, за исключением Харнасса, погибли. Половина моих преторов. Более двух третей командиров полков. Аталантия грызет офицеров, которых нельзя заменить. Офицеров, которые заработали свои нашивки, а затем и крылья под руководством Орион и меня. Где мы найдем еще таких же? В толстых, напыщенных ополченцах? Среди плетущих интриги политиков Скайхолла? Я смогу разграблять Стражу Эклиптики только до того, пока она не будет полностью укомплектована детьми.

Я поворачиваюсь к своим копейщикам и никого там не нахожу. Ни Александра, ни Ронны, только Брюзгу. С момента своего возвращения он снял груз с моих плеч. Радуясь тому, что вернулся к своим, он, кажется, единственный, у кого есть запас энергии. Я завидую ему в этом и поручаю Крысиный легион, чтобы он использовал свои навыки контрразведчика для очистки города от диссидентов и любых шпионов, которых протащил Рыцарь Страха.

― Где Ронна? – спрашиваю я его.

― Опять в туннелях.

― Коллоуэй?

― Он вышел из медблока в 04:00. К 04:30 был в воздухе.

― Он снова вылетел?

― С полной эскадрильей. Он не успокоится, пока не найдет Орион. Я думал, ты знаешь.

Я оглядываюсь на тела.

― Не знал.

Если он умрет там, сколько героев у нас останется? Среди мужчин поднимается ропот. Я слежу за движением рук, которые поднимаются, чтобы прикрыть глаза. Рипвинг распыляет дым по утреннему небу. Из двенадцати рипвингов, отправившихся на поиски Орион, три из них пошатываются.

Коллоуэй не в своем уме. С тех пор как мы укрылись в городе, он пробыл на земле в общей сложности десять часов. Время, необходимое для того, чтобы съесть семь порций еды, сделать два переливания крови, заменить семь покалеченных рипвингов на новые и побыть запертым в медблоке под охраной. Очевидно, ленивой охраной.

Ранним утром конденсат превращается в пар, когда Коллоуэй и его ведомые ставят свои избитые рипвинги на бетон перед мертвецами. Козырек кабины Коллоуэя настолько изуродован вражеским огнем, что его приходится отваривать. Освободившись, он обходит лестницу и скользит вниз по крылу, а затем подходит к брюху рипвинга, где в его буксировочной клешне зажато раздувшееся тело.

Коллоуэй вырывает тело из буксировочной клешни и пытается нести его. Она слишком тяжела, даже в условиях легкой гравитации. Он спотыкается, и я отхожу от офицеров, чтобы подойти к нему. К нам присоединяются десятки других, в том числе Брюзга и Тракса, но не Харнасс. Он с каменным лицом смотрит на своих офицеров, не в силах простить ни Орион, ни меня за бурю и миллионы погибших мирных жителей.

Морская вода не слишком добра к мертвому телу, как и рыбы. Но на распухшей правой руке Орион – кольцо с трезубцем, которое я подарил ей, когда назвал ее навархом флота. Оно покоится на моем плече, когда мы несем ее на поле мертвых и кладем среди лаванды и трупов павших пилотов рипвингов. Коллоуэй падает на колени. Сначала я думаю, что это от перенапряжения. Потом он разражается рыданиями. Я сажусь за ним на корточки, понимая, что сказать ему нечего. Я беру его за плечо, чтобы увести, но он отталкивает мою руку и поворачивается ко мне.

― Плюс двадцать четыре, сэр, – говорит он. ― Но они просто пришлют еще. Орион больше нет. – Он бросается прочь с похорон, пройдя половину пути по асфальту, прежде чем рухнуть. Медики бросаются к нему и уносят его в сторону города.

― Двадцать четыре, и в общем 193 убийства за шесть дней, – со свистом говорит Тракса. ― Подвиг, на который никто не посягнет в наше время. – Пока другие цепенеют, она еще больше черствеет.

Я смотрю вслед Коллоуэю.

Несмотря на его природную лень, в его глазах всегда читался жар – даже на Луне, когда на его коленях лежал гиперионский спрайт. Я подозревал, что это была жажда убийств, погоня за воображаемым числом, когда его душа наконец утолится и сочтет это достаточным. Сегодня я впервые понял, что число не растет. Оно отсчитывается вниз. Сколько еще он сможет убить, прежде чем уйдет?

Я оглядываюсь на тело Орион в последний раз. Это ужасно – видеть, как кто-то, столь полный жизни, столь важный для тебя и других, смиряется перед смертью. Коррозия моря была жестока. Нет утешения в том, что это существо больше не она, а лишь гниющая оболочка того, что обладало чудесной душой. Отправится ли она к Эо, Рагнару и Фичнеру? Или ее просто нет? Я не знаю. И не знаю, как буду жить дальше без нее. Мне холодно, несмотря на солнце, я отчаянно хочу ощутить тепло моей семьи, моей жены, моего сына. Зная, как коротко наше время на свете, неужели я величайший из глупцов, если не провожу каждый миг рядом с ними?

Тракса зажигает сигарету.

― Это для тебя, старушка. Как думаешь, сколько убийств у тебя на счету? Держу пари, больше ста девяноста трех.

Борясь с желанием сломать Траксе челюсть, я отворачиваюсь от нее и возвращаюсь к офицерам. Вскоре раздается предупредительная сирена. Мы с легионерами поворачиваем головы. Утренняя звезда вспыхивает ярким белым светом, смывая скудный утренний свет, и когда мы оборачиваемся, от людей остается лишь пепел. Запах озона обеззараживает воздух, а их товарищи идут вперед, чтобы соскрести прах своих друзей в канистры в надежде однажды вернуть его на Марс. Никто из нас не верит, что когда-нибудь снова увидит дом, но они всё равно поют.

* * *

Вокруг входа на станцию гравипетли Тихе-Гелиополис, возвышающейся в восточной части Водной площади, были возведены защитные баррикады и досмотровые сооружения. После того как в Тихе отключили электричество, вагонетки петли заставили многих беженцев застрять в туннеле. Я стоял в тишине, наблюдая, как наши первые конвои переправляют беженцев. Мне казалось, что будет чудом, если Александр спасет хоть тысячу. Но колонны продолжали идти почти три дня – семьи и дети всех Цветов. Все они рассказывали одну и ту же историю о рыцарях-грифонах, которые сдерживали натиск армии, чтобы дать им время спастись от моря.

Знают ли они, что мы вызвали это море, – другой вопрос. Кто-то винит Сообщество. Некоторые – нас. Другие винят саму природу.

В конце концов поток превратился в струйку, а струйка – в ничто, и та часть меня, которая сохраняла надежду, покорилась реальности. Александр не появится, шатаясь, позади последних выживших, с хромотой, кривой улыбкой и почему-то идеально уложенными волосами. Он утонул в море. Сентиментальность – не повод позволять этой потенциальной вражеской магистрали существовать и дальше.

― Как давно она здесь? – спрашиваю я центуриона, отвечающего за баррикаду. Алый, он носит повязку на глазу и ожерелье из красных амулетов на шее. Больше всего выделяется крысиный череп. Крысиный легион. Самые стойкие из тех, кто сражался в Крысиной войне в туннелях Марса. Конечно, они выжили после бури и трудятся, пока остальные зализывают раны.

― Уже шесть часов, сэр. Она в атриуме. Вам нужен эскорт?

― Нет. Мы выйдем через минуту. Я отправил Крысиный легион на отдых. Что вы здесь делаете?

― Девятнадцатый потерял большую часть своих людей из-за гравитационной бомбы. Подумал, что они не будут против, если мы подстрахуем их, сэр.

Я киваю. После того, как мы полдня сдерживали натиск армии Аякса в Гелиополисе, если кто и заслуживает отдыха, так это Крысиный легион.

― Готовьте заряды. – С моими телохранителями, сканирующими окрестные крыши на предмет снайперов, я поднимаюсь по главным ступеням станции.

В атриуме я нахожу Ронну, сидящую у основания разбитой статуи. Правая сторона головы моей племянницы выбрита в том месте, где хирурги зашили пробоину, нанесенную пулей Серого диггера[1], разорвавшей ее шлем.

― Разве ты не должна быть в медпункте? – спрашиваю я.

― Разве ты не должен командовать армией? – Она грызет ногти, глядя на лестницу, ведущую вверх из туннеля.

― Можно присесть? – Она пожимает плечами, и я со вздохом опускаюсь рядом с ней.

― Не хотела пропустить эффектное появление Принцессы, – говорит она.

― Если бы он шел по туннелю, то уже был бы здесь.

― Я знаю.

― Тогда ты знаешь, что мы должны обрушить туннель. Будет трудно объяснить моему брату, почему я сделал это над головой его дочери.

― Да. – Она сглатывает, думает, что сказать, и забывает об этом. Мы сидим в тишине и смотрим на лестницу. По правде говоря, я боялся увидеть ее с тех пор, как мы взяли город. Я не настолько рассеян, чтобы не заметить, как напряжение между ней и Александром перерастает в нечто большее. Для двух людей, которые терпеть друг друга не могут, у них определенно нашлось достаточно причин, чтобы постоянно находиться в одной комнате.

― Возможно, он всё же взял перевал Кайлор, – говорю я.

― Я знаю, что к чему. Даже если он прошел через бурю и Вотумов, эти горы кишат Горгонами. – Она смотрит на меня. ― Если бы я была на месте Александра, ты бы меня отпустил?

Мой первый инстинкт – стыд, потому что я всегда презирал таких Золотых, как Александр – надменных, правомочных, богатых. Но не враждебность отправила его в Тихе, а уважение.

― Да.

― Ты же не просто... избавился от него? – жалобно спрашивает она.

― Конечно, нет.

Это что-то значит для нее.

― Такой засранец. Только-только он начал представлять из себя что-то стоящее... – Она качает головой и снова смотрит на лестницу. ― Ладно. В шлак. – Она заставляет себя подняться. Она шатается, всё еще не оправившись после операции. Я поддерживаю ее, и мы вместе выходим, чтобы присоединиться к центуриону за баррикадой.

― Каково окончательное количество беженцев? – спрашиваю я центуриона.

― Восемьдесят три тысячи четыреста двадцать шесть душ, сэр.

― Восемьдесят три тысячи четыреста двадцать шесть душ, – говорю я Ронне. ― Не многим повезло узнать, сколько стоит их жизнь.

Она слегка кивает в знак благодарности. Я подаю сигнал центуриону. Инженеры приступают к работе, и вскоре две тысячи метров туннеля обрушиваются сами собой. Ронна наблюдает, как из устья станции вылетает пыль, а затем обращается ко мне.

― Прошу разрешения вернуться на службу, сэр. Я не принесу вам пользы в медблоке.

― Разрешаю.

Она кивает и направляется обратно к моему транспорту. Она выглядит такой маленькой на фоне возвышающейся статуи Посейдона. Бог водных просторов держит в руках девяносто девять дисков с водой и тысячи измученных жаждой птиц. Ронна исчезает в шаттле. Теперь она солдат. Как и я.

Я задерживаюсь, чтобы посмотреть, как оседают последние камни. Зная, что Александр мертв, что люди, которых он спас, скоро забудут его или могут погибнуть во время осады, на мгновение я жалею, что не могу снова стать молодым человеком, который мог бы броситься вперед, опираясь на собственную праведность. Этот человек пренебрег бы опасностью и отправился на поиски Александра, как Коллоуэй искал Орион. Но этот человек умер бы в пустыне и забрал бы с собой всех своих людей. Такой человек не нужен моей армии. Черт, я не знаю, что им нужно, кроме чуда. Я поворачиваюсь и направляюсь к своему транспорту, подгоняемый тяжестью дня.

* * *

К западу от города, между Заливом Сирен и старым городом, возвышается правительственный комплекс Вотумов, известный как Курган, которому уже четыре века. Это тяжелая базилика, над которой возвышается полукилометровая статуя бога-покровителя города Гелиоса. Каждый из четырнадцати шипов на его солнечной короне длиной в десять человек пронзает голубое небо. В левой руке он держит скипетр, а правая движется в зависимости от пути солнца, так что на закате он сжимает его в ладони, когда оно опускается за горизонт. Как будто кому-то подвластен такой контроль.

― Дождь радиоактивен, – говорит Харнасс, бросая коробку с дохлыми кошками на стол в старой военной комнате Вотумов. Тракса вышагивает вдоль арочных окон, больше интересуясь бункерами, которые вырезают наши сверла-щупальца, чем неудобным докладом. Мы все уже лысые.

― Мы едим здесь, большое спасибо за представление, – говорит Тракса.

Харнасс ворчит дальше:

― ...выпадение осадков от атомики, использованной на месте. Пока что Золотые очищают стратосферу, так что риск постоянного глобального заражения невелик. Но у нас проблемы. Орион утопила половину наших антирадиационных установок в Тихе, прежде чем мы смогли их эвакуировать. Горгоны уничтожили еще треть во время той бомбардировки, прежде чем мы собрали их. – Пот пропитывает грязную форму Харнасса. Он выглядит еще более изможденным, чем я. Как и я, он храбрился перед людьми на похоронах, но Горгоны, которые пробрались сюда до того, как мы заблокировали Гелиополис, устраивают нам ад, а местные мятежи вспыхивают быстрее, чем Брюзга успевает их подавлять. ― Итог: нам не хватает на наших людей и гражданских.

― Почему ты всегда приносишь мне плохие новости? – спрашиваю я его. Горечь Харнасса возросла в геометрической прогрессии с тех пор, как Орион вызвала бури. Я сочувствую ему, хотя и считаю его чертовой занозой в моем боку. Ненавидьте штормы сколько угодно, но единственная причина, по которой у нас вообще есть армия, – это облачный и электрический покров.

― Потому что я единственный, кто не лижет тебе яйца.

― О, скажи это более прямо, – говорит Тракса. ― Как будто это добавляет солидности...

Я потираю плечо, когда мне делает укол антирада Желтый медик. Тошнота накатывает волнами в последние дни. Я думал, что нас погубит голод, а не радиоактивные осадки. По пути к Кургану я видел людей с окровавленными платками, другие сидели в тени, опустив голову на руки, в очереди в уборную.

Харнасс продолжает:

― Инженерный корпус считает, что симптомы будут резко нарастать. Мы уже испытываем слабость, тошноту и головные боли. Это перейдет в рвоту и диарею. Которые у меня уже есть. Гражданские скоро поймут это. Как столько начнутся смерти, начнутся и полномасштабные бунты.

― Бунты уже были, – говорит Тракса, переводя взгляд с гор на забитые беженцами улицы Гелиополиса. ― Если мы поделимся припасами, то не проживем и двух недель. Мы уже на половинной дозе, уже отказываем в ней пятистам тысячам человек, которые зашли слишком далеко. Эти люди нам не союзники.

Она не ошибается. Мы здесь никому не нужны. Тихе была достаточно хорошим домом. Но из всей меркурианской породы гелиополитанцы – самые сварливые, жестокие и шумные. Кроме Глирастеса, трудно вспомнить хотя бы одного, кто приветствовал бы нас, когда мы захватили планету. А после бури Орион и затухания нашей кампании у них вылезли зубы. Мои солдаты не смеют никуда ходить одни по ночам. Толпа уже пыталась штурмовать продовольственные центры, которые я создал. Даже Глирастес отмахнулся от моих призывов, затаившись в своем дворце над городом после того, как отчитал меня за то, что я нарушил клятву не поднимать бури за первичный горизонт. Он не верит в то, что Орион вышла из-под контроля.

Я ловлю себя на мысли о Паксе и о том, отправил бы я его в Тихе, как Александра. Потратил бы я своего мальчика так, как потратил многих других? Не потратил ли я его в каком-то смысле, не вернувшись домой? Всё это кажется таким обыденным, война. Не потратил ли я своего мальчика в день его рождения в силу своей роли в Восстании? Я могу только надеяться, что моя жена уже нашла его. Что они вместе и что флот идет за нами. Надежда. Надежда не вернет Орион или моих людей. Но моя жена этого заслуживает. И здесь, лишенный всего остального, меня поддерживает только ее сила.

― Мы сами навлекли это на них, Телеманус, – говорит Харнасс, охлаждая себя абсурдным павлиньим вентилятором. Вся энергия, включая климат-контроль, бережется для обороны. ― Сначала мы вторглись на их планету и обрушили войну на их города. Затем мы топим побережье. А теперь мы позволяем им увядать, пока сами прячемся в их городе?

― Разве я создала меркурианцев из непрочного материла[2]? – спрашивает Тракса. ― Нет. Им не хватает воинственного телосложения, чтобы сражаться за свою свободу. Алые меркурианцы анемичны по сравнению с нашими. Ну, если они так сильно хотят быть рабами, пусть примут свою деградацию.

― Спасибо, Повелитель Праха. Позвольте мне прояснить кое-что. Из-за того, что они не согласны с нами, мы позволяем их детям разлагаться, а их семьям умирать? – усмехается Харнасс. Эти двое вцепились друг в друга с тех пор, как мы вернулись на Меркурий. В Гелиополисе вражда только усилилась. Харнасс считает шторм Орион геноцидом. Тракса считает это благороднейшей из жертв.

― Население – это бомба замедленного действия, – говорит Тракса. ― Вы хотите, чтобы она продолжала тикать. Мы можем просто позволить ей погаснуть. – Она смотрит на меня. ― Они поднимут оружие против нас. Мы можем сделать так, чтобы прямо здесь и сейчас они не смогли поднять это оружие.

― Я всегда подозревал, что ты – удобный демократ, – отвечает Харнасс. ― По крайней мере, злодейство Орион можно объяснить гневом. Твое же – просто хладнокровие.

― Хладнокровие побеждает в войнах, – говорит Тракса. ― Тебе ли не знать. Ты и сам не снежная дева. Не после Эхо-Сити. – У Харнасса сжимается челюсть. ― Если бы у «Вокса» было больше хладнокровия и меньше зависти, флот никогда бы не был расколот и уязвим для Аталантии, и мы бы не оказались в этой трясине. Винить надо твоих друзей, Харнасс. Винить надо тебя. А теперь ты придираешься и притворяешься, будто во всем виноват Дэрроу. Лицемерие вызывает у меня отвращение.

Харнасс встает во весь свой невыразительный рост.

― Я не буду стоять в стороне и смотреть, как гибнут дети.

― Тогда ты будешь лежать на спине и харкать кровью, пока твои люди разлагаются, – говорит Тракса. ― А мои люди – нет.

― Хватит, – огрызаюсь я. ― Вы как дети. Хотя бы попытайтесь, ради меня?

Дверь открывается, и входит Брюзга.

― Прошу прощения, – говорит он, снимая свой алый гелиополитанский шарф и перчатки для верховой езды. ― Две Горгоны попали в водоочистительную станцию. Негодяи думали, что Алые будут наступать им на пятки от отравления радом. Но Крысиный легион – крепкий орешек. Я держу это место на замке. – Он опускается в кресло и морщит нос, глядя на котов Харнасса. ― Что я пропустил?

― Мы переходим к делу, – говорю я. ― Харнасс, ты оценил инженерные и вспомогательные легионы, Тракса – бронетанковые и тяжелую пехоту, Брюзга – спецназ и флот. Как вы оцениваете наши шансы на спасение?

Они молчат. Брюзга смотрит на свои наманикюренные руки.

― Настолько низкие? Вы никогда не догадаетесь, но мы только что одержали величайшую статистическую победу за всю войну.

― У нас просто нет кораблей для побега, – говорит Харнасс. ― Четыре факельных корабля, один эсминец. Возможно, Утренняя звезда больше никогда не полетит. Если мы уберем все лишние системы с других кораблей, то едва сможем вместить людей. Впрочем, это неважно. Два дредноута Аталантии разнесут нас на атомы, а их факельные корабли быстрее Звезды. Если мы доберемся до космоса, они нас выследят. Но мы не долетим до космоса. У них есть гравиколодец. Если хоть один корабль доберется до орбиты, это будет чудо.

― А что, если мы... захватим их корабли? – спрашивает Тракса, глядя на Брюзгу. ― Отправим команду на орбиту и попробуем захватить один или два дредноута.

Его глаза расширяются, и он присвистывает:

― Лично я бы не вызвался... они взрывают всё, что приближается к ним на расстояние в сотню километров. А на борту Горгон есть группы реагирования. Аталантия просто ждет с сетью.

― Она слишком хорошо меня знает, чтобы в этот раз такое сработало, – отвечаю я, и Брюзга кивает в знак согласия. ― Если мы увидим брешь, это, скорее всего, будет ловушка. Петля затягивается. Если мы выйдем за пределы щита, она растопчет нас, как жуков.

Я намеревался переместить корабли в штормовое прикрытие, под завесу электронных помех, чтобы подготовить для Аталантии какую-нибудь пакость. Но уровень шторма, который вызвала Орион, сделал это невозможным и даже убил четыре наших факельных корабля. Теперь все мои карты исчерпаны. Они знают это. Знаю и я. И у меня есть подозрение, что это знает и Аталантия. Больше не осталось никаких фокусов.

― Мы в клетке, – говорю я. ― Всё, что может нас освободить, – это правительница. И я верю, что она это сделает.

― Ты веришь? – спрашивает Тракса. ― Она не сдвинет сенат. «Вокс» пожертвует нами. Танцор даст нам умереть, чтобы отомстить тебе за Сынов на Окраине. Никто не придет.

С грустью Харнасс соглашается:

― Я знаю Танцора. Он скорее наденет бриллианты, чем рискнет попасть в ловушку Аталантии, особенно после того фальшивого мира. Он гордится больше, чем думает. Я знаю, что никто из вас не хочет этого слышать, но после той битвы мы больше не армия. Мы всего лишь наживка на крючке. Осталось лишь снять наживку.

― Сдаться? – в ужасе спрашивает Тракса.

Губы Харнасса едва шевелятся.

― Возможно.

― Если мы сдадимся, они убьют нас всех, – говорит Тракса.

― Хуже, – говорит Брюзга. ― Я знаю. Я видел, как она играет с Упырями. – Он моргает и прикрывает свое беспокойство за улыбкой, адресованной чайке, приземлившейся на балкон снаружи.

― Они будут пытать и убьют нас четверых, – соглашается Харнасс. ― Но им понадобится рабочая сила, чтобы восстановить всё после этого. Не все люди выживут, но некоторые смогут. Лучше несколько, чем ни одного. – Он смотрит мне в глаза. ― По крайней мере, скажи мне, что ты подумаешь об этом.

Я откидываюсь в кресле, пока Тракса и Брюзга затаивают дыхание.

― Харнасс, чтобы я мог подумать об этом, мне придется продолжать совершать ту же ошибку, из-за которой мы оказались здесь: сомневаться в своей жене. Я уже делал это раньше, в ущерб всем нам. – Как сказал Севро, я выбирал кратчайший путь. ― И мне пришлось бы совершить ошибку, которую я не совершал уже пятнадцать лет: обмануть себя, поверив, что рабство лучше смерти. Я этого не сделаю.

Тракса кивает. Напряжение отпускает Брюзгу. Он боится Аталантии. Боится больше, чем когда-либо признается. Харнасс ничего не говорит. Он не соглашается.

― Я был готов пожертвовать этой армией, чтобы разбить их, потому что не верил, что Республика придет. Потому что я думал, что, убив их, Республика получит лучшую надежду в этой войне. В этот момент выбора я послушал тебя, Харнасс. Если мы спасем эту армию, это будет победа, которая вдохновит все миры.

― Мы спасем эту армию, если будем верить в нашу Республику, в нашу правительницу. Не будет никакой капитуляции, никакого плана побега, который разоблачит армию, чтобы Аталантия могла вогнать кол в наши сердца. Моя жена сказала, что корабли придут. Значит, они придут. А пока мы делимся тем, что у нас есть, с мирными жителями.

― Этого не хватит и на неделю, – возражает Тракса.

― Мы делимся с мирными жителями тем, что у нас есть.

В дверь стучат, и Ронна входит с испуганным видом.

― Сэр, мы получили плотный луч[3] с Аннигило. – Голова Брюзги поворачивается в ее сторону. ― Аталантия просит аудиенции. – Ее взгляд устремляется в пол. ― Она говорит, что это касается вашей жены.

[1] Диггер – человек, занимающийся диггерством, то есть исследованием подземных объектов. Название происходит от английского слова digger, что в переводе значит «копатель».

[2] Ориг. “Did I create the Mercurians to be of insubstantial fiber?”

[3] Ориг. tightbeam

Сделка с дьяволом

33. Дэрроу. Сделка с дьяволом

― Очень жаль, что нам не удалось встретиться лично, – говорю я Аталантии. ― У меня были такие планы на твой счет.

― Да, но я не очень люблю вести беседы, когда я в невыгодном положении. И, должна признать, ты загнал меня в угол.

― Леди, я тебя поимел.

Она корчит гримасу.

― И правда, но такова наша с тобой природа. Мы оба азартные игроки. Я выиграла первую партию. Ты выиграл последнюю. Хотя, признаться, я удивлена, что у тебя хватило смелости использовать эти машины. Каких коварных замыслов требует свобода. Стоит задуматься о силе принципов, если они так часто идут на компромисс, чтобы выжить. По крайней мере, мы последовательны, а?

Я не говорю ей, что это было решение Орион. Чем больше я буду казаться чудовищем, тем больше она будет сомневаться, стоит ли ей вторгаться в Гелиополис. Сегодня она в игривом настроении, и это меня беспокоит. Я знаю, что нанес ей больше вреда, чем она показывает. Ее глаза теплого золотистого цвета, а чувственный рот напоминает мне Нидхёгга, змея из мифов Черных, который грызет корень мирового древа. Она ходит вокруг своего абсурдного золотого трона, проводя ногтями по его шипам. Змея, которую она обычно носит на шее, обвивается вокруг трона.

Она смеется над личной шуткой, а затем делает ее публичной.

― Разве ты не находишь это странным? Человеческая убежденность в том, что мы – наследники истории, а не параграфов, которые уже почти закончились. Механизм выживания, несомненно.

― Мой отец, конечно, знал обратное, – продолжает она. ― Он был еще более заядлым историком, чем Атлас, со своей маленькой библиотекой. Именно за это они и любили друг друга, знаешь ли. Мой отец умел читать на шумерском, аккадском, эблаитском, хурритском, хеттском, угаритском, первом китайском и еще тридцати двух других мертвых языках. И всё, что он из них извлек, – это отвращению к риску. Он никогда не любил ставить всё на кон, как это делаем мы. Но одна история всё же запомнилась. Он рассказал ее мне, когда я, будучи девчонкой, вздумала подраться с Айей, когда она без спроса ускакала на моем любимом жеребце солнечной крови.

Она снимает змею с подлокотника кресла и позволяет ей обвиться вокруг шеи.

― В 280-275 годах до нашей эры молодой царь осмелился противостоять растущей Римской Республике. – Ее палец скользит по змее, когда она движется. ― Этот царь был любим своими людьми и сведущ в битвах. Очень похож на тебя. К удивлению всего мира, он добился первых успехов в борьбе с легионами. Он поразил их страшными зверями из варварских земель. – Змея поднимает голову к лицу Аталантии. ― Боевые слоны и тому подобное. Но эти битвы дорого обошлись царю. Он не мог призвать больше людей из своих земель. А слонов так мало. В отличие от них, римляне могли черпать силы из неизмеримого источника. – Рот змеи медленно раскрывается перед Аталантией. ― Царь вскоре понял это и, когда его поздравили с победой, воскликнул: «Если мы еще хоть раз победим в битве с римлянами, мы будем полностью уничтожены». – Аталантия вытягивает язык, чтобы взять самый маленький укол с правого клыка змеи. Она вздрагивает, когда микродоза яда проносится по ее кровеносной системе. Ее голос становится всё более чувственным, когда она скользит к креслу и погружается в его объятия. ― Я полагаю, ты знаешь имя этого царя?

― Пирр, – отвечаю я. ― Не волнуйся. Я не тратил ваши налоги, чтобы получить плохое образование.

― Полагаю, ты знаешь, что произошло дальше?

― Рим уничтожил Пирра из-за его побед. Но есть одна проблема. Вы ведь не Рим, не так ли? – говорю я.

― Мы больше, чем Рим. Может, ты и ранил мои легионы, но мой флот уничтожил бы армаду Скипетра десятилетней давности. С резервами на Венере мои легионы превосходят постоянную армию Октавии. В ее время мы были лишь тенью самих себя. Крошечная часть нобилей со шрамами, сдерживающая болезненное ожирение эльфиков. Но ты обострил наше возможности. Ты дал мне новое поколение солдат, которые хотят лишь одного – стать рукой, убившей Жнеца. Первые уже в бою. Через четыре года полумиллиону исполнится шестнадцать. Ты знаешь о протоколах размножения, которые мой отец объявил законом после падения Луны. Шестьсот тысяч тройняшек, выращенных с одной целью: подчинение.

― Я говорил не о Сообществе, Аталантия. Я говорил о тебе. Тебя недостаточно. – Она улыбается, приветствуя критику. ― Просто наименее любимая дочь мясника. Полагаю, ты убедила себя, что это потому, что тебя не понимали. Механизм выживания, я полагаю. Но я знал Магнуса. Я боролся с ним почти десять лет. У нас были подобные беседы. Хотя он никогда не болтал, как ты, у нас было взаимопонимание – не распылять каждый участок земли, который мы не могли захватить.

― Твой отец не просто не понимал тебя, Аталантия. Тебя просто не любили. Айя была его гордостью. Мойра была его радостью. А ты просто... была там со своим шелком и венерианскими оргиями. Притворялась, чтобы привлечь внимание. А теперь ты – его последнее средство. Жалкая последняя фраза в семейной саге, которая уже почти закончилась. – Ее рот приобретает злобное выражение. ― Даже если ты победишь нас здесь, мир изменился, и тебе в нем нет места.

― Нет, – огрызается она. ― Ваша цивилизация – неуклюжая конструкция. Получив свободу, каждый человек будет искать свое удовольствие. На самом деле, лишь немногие люди находят удовольствие в войне. Значит, вашей цивилизации война не нужна. Наша цивилизация – эффективный двигатель. Она хочет того, чего хочу я. И чего же, по-твоему, я хочу?

Она улыбается. Не потому, что уверена в своей правоте, а потому, что знает что-то, чего не знаю я. Для женщины с такой сомнительной репутацией до того, как всё это началось, она изменилась. Легкомысленность исчезла. Но капризная жестокость, свойственная ее духу, осталась, укрепившись благодаря обучению у отца и сотрудничеству с Атласом.

― Может, ты и одержал победу, но твое положение безнадежно. Ты топчешься на месте, – говорит она. ― Я понимаю, что это имеет смысл, учитывая то, что ты знаешь. Ты веришь, что твоя жена придет за вами. Что она и Севро спасут вас, как всегда. У меня тоже есть вера. Я верю в красоту превыше всего. И я считаю, что ваша религия демократии – это болезнь. Болезнь, которая обманывает вас. Она пожирает себя каждый раз, когда заражает цивилизацию – Афины, Американскую империю, индейцев. Я предложила отцу, что разоблачение этой болезни прижжет ее гораздо сильнее, чем военные действия. Он сомневался. Жаль, что он так и не увидел, как грехи прошлого воплощаются в жизнь.

Аталантия хлопает в ладоши, и ее лицо исчезает, чтобы показать мою жену, выступающую на сцене сената. Она выглядит моложе, чем я помню. Чистая и ослепительная, в то время как мой мир превратился в сплошную пыль. На самом деле всё кажется абсурдно белым и чистым – мантии сенаторов, мрамор, сам воздух. Поднимается Даксо, а затем мой старый друг Танцор. Я чувствую, что что-то не так, задолго до того, как из его рта брызжет кровь. И с жутким страхом, перерастающим в отвращение, я наблюдаю, как сенат превращается в нечто более ужасное, чем я мог себе представить. Толпа пожирает оптиматов.

Они даже поют песню Эо, когда несут мою умирающую жену в море окровавленных рук. Я смотрю на нее, на голову Даксо, которую, словно резиновый мячик, швыряют в толпе. Однажды я уже испытывал подобное, когда Эо раскачивалась на виселице. Как будто рухнула основа моего существа, и я на мгновение осознал реальность своего существования. Без этой женщины нет жизни. Есть только холодный мир и уродливые существа, которые дерутся за его объедки.

Я похоронил свою жену в Ликосе.

Я снял ее с виселицы и положил ее останки в грязь сада, который мы нашли вместе, зная, что это будет моей смертью.

Но то был мальчик.

Мужчина сломлен, но ему не позволено сломаться. Я моргаю, наблюдая, как зал сената превращается в шквал световых частиц, которые складываются в лицо моего врага.

― Твоя работа?

Она дотрагивается до своей груди.

― Субподрядчик. В поисках виновника я предлагаю тебе поискать его поближе к дому. Даже я не смогла бы отравить тоги стольких сенаторов. Интересно, что они использовали. В любом случае, я называю это Днем Красных Голубей. – Она с жалостью хмурится. ― Бедный маленький Сизиф, который так долго толкал этот валун в гору. В каком-то смысле это прекрасно – видеть, как человек борется с естественными законами. Видеть, чего может добиться человеческая воля. И видеть твое лицо сейчас. – Она вздрагивает от чистого удовольствия. ― Никаких предательских гримас. Никаких микровыражений скорби. Просто упрямство, несмотря на ужас, царапающий твои глаза – обреченная армия, потерянный ребенок, мертвая жена. – Она грозит мне пальцем, унизанным кольцами. ― Это и есть нобиль со шрамом. У него гораздо больше весомости, чем у всех этих грызущихся крыс демократии.

― Полагаю, ты будешь передавать это моей армии, – раздается пустой голос из моего рта.

Она пожимает плечами, как бы говоря, что это не в ее власти.

― Я не посмею прервать демократический процесс. Разве Виргиния не сказала однажды, что прозрачность – это основа всего? Бедняжка. Все эти годы ты, должно быть, чувствовал себя в такой ловушке. Зная, что нужно сделать, но не имея возможности сделать это из-за людей слабее тебя. Если бы ты просто направил свои легионы в сенат вместо того, чтобы гоняться за моим отцом, ты мог бы победить. Получив власть, ты мог бы переделать мир с женой по своему усмотрению и посадить на трон своего сына. Но в этом и заключается благородная ложь демократии, не так ли? Вера в человечество, даже если оно – вопящая, эгоистичная толпа. Я люблю людей, правда. Но человечество... – Она вздрагивает. ― Я хотела, мне нужно было увидеть твое лицо, когда ты понял, что мы были правы с самого начала. Это истинная красота.

Моя жена мертва? Если не мертва, то вот-вот умрет от рук маньяков? Кто ими руководит? Публий? Кажется невозможным, чтобы Танцор был мертв. Что тогда с моим сыном? Кто же тогда я? Настолько целеустремленное существо, что оставил жену и ребенка на растерзание толпе? Я убедил себя, что мой долг – здесь, и было бы эгоистично вернуться на Луну. Я обманывал себя, заставляя верить в добродетели Республики, которая на самом деле не что иное, как притворство. Было ли это лишь предлогом для того, чтобы я продолжал свой кровавый путь?

― Виргиния не придет, – говорит Аталантия. Ее голос звучит резко, она устала играть. ― Севро не придет. Никто не придет. Разоружи свое войско. Собери своих людей к югу от города. Опусти щиты. И с достоинством покорись своей судьбе. Если ты это сделаешь, я обезглавлю тебя и твое верховное командование с подобающей церемонией. Остальных твоих людей пощадят и привлекут к труду в соответствии с их природой для восстановления планеты, которую вы оставили в руинах. Если ты покончишь с собой, это предложение для твоих людей будет утрачено. Если ты отвергнешь мое предложение, я сброшу на Гелиополис атомику и убью всех мужчин, женщин, детей и собак на двести километров. Даже тараканы не выживут. Это единственная милость, которую ты получишь.

― Блеф, – машинально говорю я.

― Прошу прощения?

― Рея – это одно. Но это Гелиополис.

― Гелиополис, Гелиополис, Гелиополис. Это усыпальница. Реликварий прошлого, сколько бы этот предатель Глирастес ни рассуждал о его достоинствах. Всё, что мне нужно, – это металл в этих горах, твоя жизнь, жизнь этой суки Телеманус и этого уродливого Оранжевого ублюдка. – Она колеблется. ― И твоего красавца Коллоуэя на поводке. Что касается Меркурия. – Она гримасничает. ― И Марса? Гелий можно добывать хоть в аду, мне всё равно. Пока вода в моей ванне теплая, я ничего не замечу.

Ужас от того, что целое поколение Алых будет трудиться на облученной пустоши, переполняет меня. Мутация. Смерть к тридцати годам. Это не может закончиться так.

― Ты не правительница, – говорю я категорично. ― Ты просто клей. Клей, который едва держит вместе Двести. Если ты уничтожишь Гелиополис, Вотумы тебя осудят. Сколько людей из Двухсот будут гадать, что ты сделаешь с их городами? Как бы Юлия ау Беллона отнеслись к тому, что ты распылила Олимпию? Как бы Картии отнеслись к грибовидному облаку над Гармонией?

― Нет, – говорю я с нарастающим гневом. ― Если ты сбросишь на нас атомную бомбу, ты будешь смещена. Но ты должна уйти. Не так ли? Так отчаянно, что ты чувствуешь это всем своим существом. Республика в смятении, ты могла бы вбить в нее гвоздь, если бы только могла использовать свои корабли. Но они застряли здесь, охраняя меня, как двухметровые жестянки. Это потому, что я отправил Минотавра на Венеру? Или дело в чем-то другом? А может, дело в том, что сколько бы ты ни посылала за мной рослых молодых Золотых, всё, что ты получаешь взамен – это груды мяса. Тебе нужно, чтобы мы сдались, потому что ты боишься меня, а еще больше боишься сама стать Пирром.

― Возможно, – говорит она. ― Но это твоя ставка.

* * *

Я воспроизвожу разговор между Аталантией и мной офицерам моего верховного командования. Брюзга сидит на балконе снаружи, его пустынные тени скрывают глаза. В командном пункте нет помощников, кофе забыт на приставном столике. День Красных Голубей транслируется на всех экранах Гелиополиса, где есть питание. Это единственный сигнал из-за пределов нашей клетки. Они насмехаются над нами с орбиты. Но этот разговор – главное. Изображение растворяется, оставляя тьму на лицах моих командиров. Харнасс опускается в кресло справа от меня. Тракса смотрит на муху, висящую над виноградной лозой у окна. Она не разговаривает с тех пор, как узнала о смерти Даксо. Это известие потрясло ее так, как ничто другое. Что с ее матерью, отцом, сестрами?

― До сих пор... – Мой голос предает меня. Я прочищаю горло. ― До сих пор наша стратегия основывалась на убеждении, что Республика уже на подходе. Я не считаю... практичным продолжать следовать этому предположению. У меня есть основания полагать, что Публий – агент Аталантии. Или что события, произошедшие в сенате, были плодом ее замыслов. «Вокс попули» скомпрометированы. Я бы предостерег вас от признания авторитета любого элемента на Луне. – Я смотрю на Харнасса, зная, что Аталантия, скорее всего, передаст ему сообщение от Публия и уцелевшего сената с требованием сдаться.

― Мы получили предложение, рассчитанное на двадцать четыре часа. Предложение, на которое у нас нет причин полагать, что наш враг его выполнит. – Я делаю паузу, зная, что то, что я собираюсь сказать, – правда, но тем не менее чувствуя себя трусом. ― Я не верю, что смогу проложить беспристрастный курс, учитывая сложившуюся ситуацию. – Я машу рукой, когда Тракса и еще несколько человек поднимаются со своих мест в знак протеста. ― Просто дайте мне закончить. – Коллоуэй и Харнасс остаются абсолютно неподвижными. Из них двоих я не могу сказать, кто выглядит хуже, хотя пилот-истребитель определенно пьян. Я слышал, что Брюзге пришлось вытаскивать его из борделя, чтобы доставить сюда. ― Армия – это не демократия. Но, учитывая нашу ситуацию, я не считаю, что она должна быть деспотией. – Я пытаюсь оглядеть сидящих за столом, но мне трудно встретиться с ними взглядом. Я попался в ловушку Аталантии. Я привел их сюда. Я посеял семена конца моей жены и конца нашей Республики. Возможно, я сделал это не один, но это не имеет значения. ― Большинство из вас служат в этой армии столько же, сколько и я. Это такая же ваша семья, как и моя. Вам решать ее судьбу. Я приму любое ваше решение. Единственное, что я прошу, – чтобы вы принимали решение, исходя из того, что лучше для наших людей, а затем и для Республики.

С этими словами я оставляю Траксу, Харнасса, Коллоуэя, Брюзгу и остальных членов верховного командования в главном военном зале решать мою судьбу и судьбу Свободных легионов. Я иду по нижним балконам, где ночной туман стелется по каменным стенам. Волны разбиваются о корни здания. Оба здания были созданы человеком. Возможно, сначала в надежде дать нашему виду новый дом для жизни и любви. Но со временем, не знаю когда, их создание превратилось в тщеславие, и в тени этого тщеславия человек стал меньше, потому что имел больше. Меньше из-за того, что овладел ключами творения, приняв себя за бога, который меньше заботился о своих людях, а больше о том, чтобы его творения пережили века.

Поступил ли я так же?

С громким хлюпаньем черная вода отступает назад, обнажая работу, которую она проделала с корнями камня за все эти годы. А затем волны разбиваются о берег. Пещерное одиночество поселяется в моей груди, где когда-то была только цель, в которой было слишком мало места для моего мальчика и моей жены.

Я возвращаюсь в свою комнату и достаю из багажа ключ Пакса. Обернув цепочку вокруг шеи и удерживая ее в руках, я смотрю в потолок.

Тени войны

34. Лисандр. Тени войны

― Ты бодрствуешь или спишь, Лисандр?

Я не в пустыне.

Я на озере Силена.

На вечнозеленых деревьях лежит снег. Камни скользят под ногами. Ноги дрожат, когда я поднимаюсь по лестнице, ведущей от озера к дому. Я роняю камень размером с мой живот на вершину каирна[1]. Мои руки в крови и дрожат. Это было зимой после смерти моих родителей.

Я поднимаю голову и вижу суровое лицо бабушки.

Я боюсь ее, но отчаянно нуждаюсь в ее одобрении. Даже сейчас, зная, что она сделала, мальчик в воспоминаниях не может ее ненавидеть. Он слишком боится, чтобы ненавидеть.

Я думал, что эта неделя будет только для нас с Айей. Я никогда не могу побыть с ней наедине. Аталантия взяла Аякса в Эхо-Сити, чтобы посмотреть на водные гонки. Я думал, что мы с Айей возьмем лошадей на север, но бабушка вернулась с Гипериона, чтобы продолжить мои уроки.

От нее никуда не деться.

― Я задала тебе вопрос.

― Я не сплю.

― Так ли это? Сколько ворон на деревьях, которые растут вдоль ступеней?

Я обращаюсь за помощью к Айе. Она спокойно наблюдает за происходящим со своего места на поваленном бревне.

― Ты будешь обращаться к Айе каждый раз, когда тебе понадобится помощь?

― Я не знаю, сколько здесь ворон.

― Не знаешь? – Я смотрю вниз. ― Никогда не проявляй стыд физически. Посмотри на меня. – В ее лице нет злости. И никогда не было. ― Сколько здесь сов? Ястребов? Белок?

― Я не знаю, бабушка.

― Ты действительно думаешь, что уже заслужил право использовать сокращения? – Она наклоняется вперед. ― Почему ты не знаешь? Я отвечу, поскольку твой язык свинцовый. Твой разум спал. Ты хотя бы знаешь, сколько здесь ступеней?

― Четыреста тридцать один.

― А сколько поворотов?

― Семнадцать.

― Ты уверен?

― Да, бабушка.

― Хорошо. Хоть что-то ты знаешь. Подними камень. – Я повинуюсь. Он весит в два раза меньше, чем мое тело. ― Закрой глаза. И беги обратно по ступенькам.

― Октавия... – шепчет Айя.

― Ты уже испортила свое неотесанное отродье, Айя. Давай не будем портить это. Что-то случилось, Лисандр? Ты сказал, что здесь четыреста тридцать один шаг. Сколько раз ты их пробежал? Тысячу? Десять? Это не должно составить труда. Начинай.

Я устремляюсь вниз, зная, что могу это сделать. Я могу произвести на нее впечатление. Мои шаги уверенны, даже на льду, даже с весом. Я вижу ступени, выжженные у меня на веках. Я преодолеваю триста двадцать один шаг, прежде чем на ступенях начинается движение. Движение с треском врезается мне в лицо. Я теряю равновесие. Вес камня неумолим. Он тянет меня вперед.

Когда я открываю глаза, я нахожусь у подножия ступеней. Кость моей правой руки вылезла из кожи. Она выглядит странно бледной. Я начинаю дрожать. Айя рядом со мной, держит меня. По ступенькам спускается моя бабушка.

― Айя.

― Его кости еще не полностью...

― Айя.

Айя отпускает меня, и я лежу на снегу, глядя на бабушку.

― Встань. – Я с трудом поднимаюсь на ноги и смотрю ей в глаза. ― Почему ты упал? – Я не могу говорить от боли. ― Опустись в свой Мысленный взор. Сосуществуй с болью, а затем позволь ей сфокусировать твой внутренний зрачок.

Я делаю то, что она требует. Боль не уменьшается, но она больше не затуманивает разум. Ее поток стягивает мой разум и заставляет сосредоточиться на воспоминаниях. Конечно, я нахожу переменную, которая находится в стороне. Легкий хруст, когда я спустился на триста шестнадцатую ступеньку. Как раз перед воронами.

― Ты положила на ступеньки корм для ворон, – шепчу я.

― Хорошо. Но разве ты не контролируешь свое тело? Почему ты позволил мне диктовать, куда тебе падать? Если бы ты был в сознании, то почувствовал бы, что вороны больше не сидят на деревьях. Ты бы почувствовал семена под ногами и приспособился к новому варианту. – Она наклоняется. ― У тебя такой же мозг, как у меня. Вот почему ты мой наследник. Вот почему я сделала тебя своим сыном. Но ты никогда не должен позволять своему разуму спать. Твой Мысленный взор должен блуждать без отдыха. Даже когда ты говоришь, ешь, двигаешься, ему недостаточно просто собирать данные, он должен переваривать их как подфункцию, иначе ты что-то упустишь и станешь рабом другого.

Она опускается на колени и смотрит мне в глаза.

― Тебя знают. Другой всегда будет стремиться обуздать тебя. Кулаками. Поцелуями. Уловками. – Она смахивает снег с моих плеч, и в ее глазах появляется боль. ― Трагедия одаренных в том, что они верят в свое право на величие, Лисандр. Как человек, ты имеешь право только на смерть. – Она встает. ― Так ты бодрствуешь или спишь?

― Бодрствую.

― Докажи это. Еще раз.

Я иду, зависнув между прошлым и суровой реальностью пустыни. Здесь есть боль. Больше, чем я думал, это возможно. Левая половина моего лица представляет собой месиво из расплавленного мяса. Она распухла от жидкости, которая растягивает кожу до разрывов. Гной просачивается сквозь повязку, которую мне помогла наложить Калиндора. Мой левый глаз ослеп и вытек. Куски расплавленного металла затвердели на большей части раны. Не видя своего отражения, я могу лишь представить себе весь этот ужас.

Всё, что я могу делать, – это идти.

Шаг за шагом по твердой почве. Воды больше не осталось, чтобы поделиться с нашей потрепанной группой. Если в умеренном климате я мог бы прожить без нее девять дней, то пустыня и моя рана сговорились высосать всё до капли.

Я долго не протяну.

Я не могу отделаться от ощущения, что за нами следят. Что-то наблюдает из пустыни.

Трудно сказать. Еще больше групп, подобных нашей, бродят по плайе, исчезая за пеленой пыли. В любом случае, не стоит собираться вместе с заблудшей пехотой. Припасы иссякают. Изможденные группы бредут к своему мнимому спасению. Но все мы – лишь сгоревшие тени войны.

Поле боя было много дней назад, но оно преследует меня, как призрак, все эти дни. Возможно, именно это я и чувствую. Ощущение сломанной судьбы. Ужас перед полем боя. Два звездных снаряда прижимают меня к земле. Изуродованные люди и металл, устилающий землю. Сражение продолжилось вскоре после того, как я проснулся. Его шум отдавался эхом, как далекий гром, и всё, что я мог делать, – это лежать с наступлением ночи, прислушиваясь к бреду умирающих.

Когда солнце скрылось за горами, ночные хищники пришли полакомиться мертвецами. Их глаза светились, как монеты, когда они питались. Я слышал стоны людей, когда их утаскивали в ночь. Затем с мрачных гор спустились человеческие падальщики, чтобы разобрать тела и забрать электронику и оружие. Головы были покрыты пыльной тканью и серебряными очками. Мальчик со сварочной горелкой пришел за моими сигилами. Помню, была перестрелка. Потом знакомые лица.

Думаю, это были Рон и Калиндора, которые освободили первых из нас. Боль поглотила меня, и теперь мне трудно вспоминать. Но я знаю, что Калиндора увела меня прочь от бойни, туда, где выжившие обменивались водой из тайников в скафандрах и перевязывали раны. Рон сказал, что вернется за нами, как только они освободят из скафандров больше преторианцев.

Но он так и не вернулся.

Мы спрятались в предгорьях, лишенные храбрости, когда солдаты Восстания высадились в полном составе. Мы были слишком слабы, чтобы противостоять им. Поэтому мы наблюдали, как они схватили Рона и наших товарищей и под дулами автоматов посадили их на шаттлы. Они отправились на юг, в Гелиополис, я полагаю.

Аякс проиграл.

Я не испытываю от этого никакого удовлетворения. Сколько людей погибло из-за алчности Аталантии? Ради славы Аякса? Ради победы Дэрроу?

Несколько дней мы шли, держа курс на север в надежде найти патрули Сообщества. Вначале нас было тридцать. Потом стало семьдесят, когда остатки разбитых легионов Аякса догнали нас, прежде чем их ботинки или байки пришли в негодность. На второй день Цицерон и четверо его Золотых нашли нас в овраге. Они присоединились к нам без комментариев, выбросив всё, кроме оружия и ранцев с водой. Правда, позже мы узнали, что Аякс бежал с поля боя, когда ситуация изменилась, и лишь немногие из его людей спаслись.

Черные из легиона Скорпиона первыми погибли от жары. Затем многие Серые, включая моих преторианцев. Только самые выносливые из них теперь ковыляют с нами. У нас мало воды.

Осталось семь Золотых, включая Калиндору и Цицерона. На западе горные вершины катятся по волнам искаженного жаром горизонта. На востоке простираются пустоши, словно это всё, что существует. За облученными облаками движутся военные машины.

Вдалеке чернеют испепеленные танки, подбитые во время внезапного отступления Дэрроу через Ладон и ставшие жертвами удачных попаданий корабельных орудий сквозь путы электрического шторма. Как Дэрроу удалось выскользнуть из петли – уму непостижимо. Или было бы непостижимо, если бы Золотые сражались как армия, а не как коллектив жадных автархов.

Мы сделали это сами. И наши люди, мои преторианцы, миллионы мирных жителей и верных легионеров заплатили за это цену.

Когда мы идем, нас посещает тень. Белые меловые смерчи, кружащиеся на высоте девяноста метров. Они облепляют нас мелом и покрывают наши легкие тонкой белой пленкой, которая выходит комками, когда мы кашляем.

Лихорадка охватила меня с тех пор, как меня вытащили с поля боя. Грезы то приходят, то уходят. Я часто вижу отца и бабушку. Иногда там стоит кресло. Большое, серебряное, с причудливыми лицами. Я никогда не видел его раньше. А еще – белая дверь, которая всегда появляется на горизонте, сопровождаемая стрекотом цикад и плеском волн.

Я видел ее раньше в своих снах.

Иногда я дохожу до нее.

Она распахивается, и в ней нет ничего, кроме тени. А потом он снова оказывается на горизонте.

Я часто спотыкаюсь на зыбком песке и меле, но Калиндора поддерживает меня. Она прижгла себе левую руку чуть ниже плеча, там, где ее перерубил клинок Дэрроу. И всё же она – источник нашей динамики, тихое, оптимистичное сердце нашего отчаянного продвижения к Эребосу. Думаю, мы не доберемся. Из-за помех, создаваемых штормом, наши следопыты сбились с пути, и наша лучшая надежда – случайная встреча с силами Сообщества. Если таковые еще остались.

Поздним вечером мы обнаруживаем останки аиста, упавшего на песок. Мы собираем его для полонения припасов, а потом собираемся вокруг, чтобы проверить, работает ли его связь. Она не работает. Но, по крайней мере, у нас есть вода и пайки. Калиндора объявляет это место нашим лагерем на ночь. Пять преторианцев Серых и семь Золотых устраиваются между валунами, чтобы дождаться захода солнца.

Вскоре после наступления ночи мы слышим в небе шум кораблей.

― Они нас не видят, – говорит Цицерон из гнезда, которое он устроил в грязи. Из всех выживших он, кажется, единственный сохранил хоть каплю юмора.

― В той битве сражались тридцать миллионов солдат, – говорит Калиндора. ― Даже если бы они могли, попробуйте собрать все эти осколки.

― Но мы – отпрыски древних домов, – протестует Цицерон. ― Сама пустыня должна вознести нас к спасению. Я говорю вам. Когда я увидел Утреннюю звезду, появившуюся из бури, я думал, что приму любую форму возможного будущего как благодать. Но между жарой, солнцем, этим проклятым песком, ночными ползунами и охотничьими отрядами Восстания у меня закрадывается подозрение, что мы умрем самым никчемным образом.

― Pulvis et umbra sumus[2], – отвечаю я.

― Это была Раа, не так ли? – спрашивает Цицерон. ― Та, которая пыталась танцевать с рельсовой пулей? – Я киваю. ― Клянусь, эти ублюдки цитируют себя почти так же часто, как Августусы. Вот уж действительно, львы. Что бы я сейчас ни отдал за отличную охоту на льва. Шерри у костра в саванне, а на огне пузырится аппетитный кусок мяса.

― Вы едите львов? – бормочу я, хотя от самого акта речи мое лицо словно отваливается. ― Разве это не...

― Вязко? О, действительно, это больше связано с эстетикой и политическими намеками. Вообще-то, у меня есть история! Вы все выглядите так, будто вам это не помешает. – Он потирает руки. Ему всегда нравилось быть в центре внимания. ― Отец позволил мне присоединиться, когда однажды взял на охоту со стариной Нероном ау Августусом... Но тот был безумен. Отказывался есть всё, что не убил лезвием. Зато он был быстр, чуть не поймал белую газель на водопое. Еще два шага, и он бы непременно догнал ее.

― Никто не может поймать газель в пустыне. Неважно, насколько древние у человека гены, – говорит Калиндора. ― Августусы были не быстрее других.

Цицерон делает паузу, наклоняя голову в сторону пустыни, как будто что-то услышал. Тряхнув завитыми волосами, он возвращается к своему рассказу и хмурится, когда из них выпадает клок.

― Отец так и сказал старому Телеманусу. Но Кавакс просто велел ему наблюдать. Знаешь, что сделал Нерон, когда газель убежала? Он продолжал бежать, даже когда она обогнала его на два километра. Его не было всю ночь. А потом вернулся с ней на плечах, когда Бурые на следующее утро накрывали завтрак. Весь в порезах и грязи. Я буду помнить его слова до того дня, когда меня расстреляют на солнце. – Он очень некрасиво воспроизводит марсианский тембр Августуса. ― Звери должны останавливаться, чтобы попить воды. Я ношу свою с собой.

Калиндора разражается смехом, который пугает одного из спящих Серых.

― Это полный бред.

Цицерон выглядит крайне оскорбленным.

― Как ты смеешь посягать на мою честь? Это также верно, как то, что Гелиополис – второй по красоте город в мире, а первый, конечно же, Тихе.

Калиндора фыркает:

― Скорее Элизиум. Нет аргументов в пользу Гипериона, Лисандр?

Я пожимаю плечами.

― Элизиум холоден, как пах логоса, – ворчит Цицерон. ― И он сказал то, что сказал: «Я ношу свою с собой». Вот что за человек, Нерон. Но это еще не самое лучшее. Отец не любит быть маленьким человеком на своей планете. Поэтому на следующий день он подстрелил себе одного из тех больших Немейских львов и попытался подать его Августусу на ужин.

― Представляю, как это было здорово, – говорит Калиндора.

― Удивительный факт о Нероне, – говорит Цицерон, покачивая пальцем. ― У него отличное чувство юмора.

― Как будто ты его знал.

― Знал. И я видел, как он ел без жалоб и даже просил добавки. А вот старый Кавакс сидел молча. Было видно, что он нервничает. А через месяц, когда торговые переговоры были завершены и мы все почувствовали себя немного распутными, сделав Августуса богаче Юпитера, он прислал этого молодого человека. Копейщика. Одного из тех марсианских боевых машин. Ты знаешь таких, Калиндора. Из тех, что к моменту попадания на Луну уже не были весенним цветком. Убийство в их жилах. Огромный. Не самый крупный из тех, кого я когда-либо видел, а это был рыцарь-раб Магнуса, Бледный Конь или как там его звали, – но его гнев был подобен жару от танкового ствола. Его манеры были безупречны для выскочки, и всё же можно было услышать, как бьется сердце марсианского военного барабана в такт молчаливому хвастовству Нерона. Посмотрите на мой свежий урожай. У меня есть еще больше. В руках этот здоровенный убийца нес изящную, красивую шкатулку. Резная слоновая кость со львами во всевозможных драматических позах. «Комплименты с Марса», – вздохнул мужчина и пошел обратно к проклятому эсминцу с горящим гелием.

― Что было в коробке? – спрашивает Калиндора. ― Голова?

― Виноград. Только виноград. И маленькая записка. «Работа продолжается». Отец стал белым как полотно и не спал неделю. Матушке пришлось купить пять новых Меченых и целый флот куртизанок, прежде чем отец снова стал пользоваться своим гаремом.

Калиндора ухмыляется, глядя на обертку от пайкового батончика.

― Вот это холод.

― Не холоднее, чем старый Нерон, – отвечает Цицерон. ― Хочешь услышать самое интересное? Угадай, кто был тот копейщик?

― Дэрроу, – выдавливаю я из себя сквозь разбитые губы.

― Верно, – говорит Цицерон, прищурившись. ― Он был у нас. Кажется, это было шестнадцать лет назад. Сразу после Училища. Одна из его первых миссий. Семнадцать, прислужник бога, и тикает, тикает, тикает, как бомба замедленного действия.

Позже, когда Калиндора уснула, Цицерон скользнул ко мне.

― Вот тебе и распасовщица Аталантии. – В темноте Калиндора уже не так похожа на воина. В каком-то смысле мирная, насколько может быть мирной женщина с прижженным обрубком левой руки, страдающая лучевой болезнью. Возможно, было глупо встретиться со Жнецом в открытом бою. Но я не могу стереть чувство гордости, которое испытал, когда она кивнула мне в знак согласия с моим решением остаться. И всё же, сколько преторианцев лежит в пыли за эту доблесть? Сколько мужчин и женщин утонуло в море? Цицерон смотрит на гнилой обрубок, где раньше была ее левая рука. ― Думаешь, она умрет от инфекции?

― Не раньше, чем от отравления, – говорю я. ― Или от жажды.

Он смотрит на испачканную повязку на моем лице.

― Сильно болит?

― Достаточно.

― Ты знал эту историю, – говорит он. ― Откуда?

― Ты имеешь в виду, откуда я узнал о Богах Бури? – отвечаю я, предчувствуя его настоящий вопрос. ― У Нерона был свой гелий. У тебя есть твои металлы. У Октавии была ее информация.

― Информация, да. Кстати, об информации... – Его голос понижается. ― У меня есть информация, которую, без сомнения, уже вывел такой эрудированный ум, как твой. Если исходить из наших потребностей в воде и вероятной скорости ее потребления, то она закончится через несколько дней после Эребоса. У нас нет достаточного количества, чтобы доставить всех нас туда. На следующем отрезке пути Серым предстоит испытание. На протяжении нескольких сотен километров – сплошная пустыня. Если патруль не найдет нас или нам не повезет с гражданскими...

― Нет, – говорю я.

― Ты не сможешь меня остановить. Ты едва можешь ходить, – говорит он категорично.

― Если ты хочешь быть таким человеком, то продолжай, – говорю я, намереваясь убить его ночью, если заподозрю, что он намерен убить моих Серых.

― Ты думаешь, я хочу сделать это для себя? Думаешь, я настолько продажный? Я не венерианец и не лунянин, высасывающий других досуха, – с отвращением говорит он. ― Мы, Вотумы, – строители. Ты меня совсем не знаешь. Что мне пришлось наблюдать. – Я ничего на это не отвечаю. ― Может, Дэрроу и разрушил нашу планету, но Аталантия и ее отец годами насиловали ее, чтобы прокормить свою войну. Это одинокое чувство, когда ты понимаешь, что твой отец, несмотря на его многочисленные победы, беспозвоночное. Вот что я тебе скажу. Мои брат и сестра противостояли Аталантии, но они были в Тихе. А та Буря... – Он смотрит на север и не заканчивает фразу. ― Отец не может справиться с ней в одиночку.

― Чего ты хочешь от меня? – спрашиваю я. ― Разрешения бросить хороших людей? Ты этого не получишь.

― Ты бросил своих, – говорит он. ― Наблюдал, как они сразу же улетели в Гелиополис. Включая и самого Рона ти Флавиния. Так на кого ты злишься – на меня или на себя?

Он прав, и он это знает. Но всё же дело в принципе. И если я откажусь от него, у меня ничего не останется.

― Возможно, я не смогу остановить тебя. Но если ты пойдешь за Серыми, тебе придется убить и меня.

Он бормочет что-то себе под нос, отходя в сторону, чтобы найти место среди камней. Вскоре он крепко спит. Калиндора открывает глаза. Она слушала.

― Я подежурю, – шепчет она. ― Постарайся немного поспать.

[1] Каирн – искусственное сооружение в виде груды камней, часто конической формы.

[2] Мы – прах и тень (лат.)

Терпение

35. Дэрроу. Терпение

Ранним утром меня будит чье-то присутствие. По моей комнате проходит худощавый мужчина. Он стоит у края кровати, спрятав руки. Но я больше не сплю на кроватях, даже здесь, в центре моей армии. Из ванной комнаты, лежа на тонком походном матрасе, я наблюдаю за ним, сжимая в руке пистолет. Как ему удалось пройти мимо стражников? Я целюсь в основание его черепа. Луч света от проходящего мимо корабля освещает его лицо, когда он поворачивается. Это Брюзга.

Я прочищаю горло, и он поворачивается, слегка подпрыгивая при виде пистолета.

― Что такое?

― Я хочу вам кое-что показать, босс.

Я уже чуть не умер таким образом. Когда Кассий отвел меня к реке, чтобы заколоть, а Лия завела меня в ловушку Антонии в Училище.

― Просто скажи мне здесь, – говорю я.

― Да ладно. Кому ты доверяешь, если не старине Брюзге? ― Он был со мной с самого начала. Никогда ни о чем не просил. Никогда не снискал славу, как Севро, или семью, как Крошка и Клоун. Он, пожалуй, больше всех похож на меня. Человек войны. На нем это выглядит легче. Он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Устало кивнув, я принимаю ее.

Мой друг ведет меня при бледном свете лампы по бледным каменным залам Кургана. Морской ветер врывается в открытые окна, донося привкус рассола и крики чаек. Он проносится мимо стражников ночного дозора, шевеля их плащи, чтобы поцеловать лысых, усталых солдат, которые кашляют от крови под взглядом портретов Вотумов в парадных бальных залах, библиотеках и разграбленных галереях более декадентской эпохи.

Мы выходим через заднюю часть дворца. Спускаемся по извилистой лестнице, соединяющей морские скалы с древней морской стеной. Небо бледнеет до тусклого хрома в преддверии восхода солнца, но бухта под ним помнит темноту ночи. Прилив разбивается о коралловый скат у основания морской стены. И с обратным толчком прилив открывает второй мир дикой природы. Коралловые крабы и морские котики скользят и уворачиваются от чаек и огненных орлов, которые проносятся сквозь брызги, чтобы покормиться.

Мы проходим мимо Алых Крысиного легиона, которые пьют кофе у основания лучевых пушек. В то время как остальная армия чахнет от радиационного отравления, только мои Алые продолжают сражаться. В отсутствие легиона Пегаса Крысиный легион стал становым хребтом армии. Они кивают нам и возвращаются к своему кофе. Вскоре мы проходим мимо кашляющих меркурианцев, ловящих рыбу у береговой стены, затем спускаемся по внутренней лестнице стены и выходим через ворота, ведущие за стену на барьерный пляж, идущий параллельно берегу.

Во мраке собирается община, состоящая из двух частей. Первыми выходят мокрые от моря мужчины и женщины. Они ликуют. От них доносится заунывная песня, которую я, помнится, слышал в детстве. Но поют ее не только Алые; в их рядах рассеяны и другие цвета. Вторая и более многочисленная группа – это длинная вереница сгорбленных, озлобленных существ, которые молча ждут. Один за другим они пробираются к человеку, стоящему по пояс в прибое. Он что-то шепчет им. Они сжимают перед собой кулаки и кричат, когда их окунают в море. Многие из них слепы. Все они уже настолько больны радиацией, что не боятся морской воды.

Кажется, я попал в сон, и он трескается, когда меня замечают. Песня стихает. И они настороженно поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Даже слепые знают, что я здесь. Мне стыдно, что я вторгся в этот личный момент. Они все марсиане. Земля, которую многие из них привезли в канистрах из дома, зажата в их руках. Они последовали за мной сюда, но я больше не чувствую себя одним из них. Эти руки и ноги, лишившие жизни стольких людей, кажутся здесь еще более тяжелыми и чужими. Этот рост, подаренный мне безумным ваятелем, кажется чудовищной особенностью, которую я хотел бы скрыть и от которой хотел бы избавиться, чтобы стоять среди них, быть частью их, шахтером, идущим за кем-то другим.

Я отдаю им честь и отступаю по песку.

Брюзга догоняет меня.

― Что это было? – огрызаюсь я.

― Я думал...

― Что я хотел принять святое причастие? Думаешь, этим людям нужно видеть, как их император молит о прощении?

― Нет, но я подумал, что, возможно, тебе это нужно.

― Что мне нужно, так это чтобы меня оставили в покое.

Он не оставляет меня в покое, а я не хочу возвращаться в Курган и сталкиваться с решением верховного командования или быть обремененным бесконечными жалобами и проблемами. Я не хочу сидеть в своей комнате и думать о сыне и жене. Поэтому я отправляюсь на юг вдоль берега, оставляя позади кающихся, желая присоединиться к ним, но зная, что лидер не может этого сделать.

Было бы безнравственно лишить их той последней капли доверия, которую они в меня вселили.

Со временем я начинаю забывать, где нахожусь, пока иду. Брюзга следует в отдалении. Океан вздыхает, ударяясь о берег. Песчаные крабы снуют вдоль линии воды, огибая заросли водорослей, населенные морскими блохами. Я иду, пока мы не достигаем климатического разлома. Вскоре вдоль береговой линии покачиваются низкорослые деревья агатиса. Перелетные нимфеи спускаются в воду на ножках с белыми и розовыми корнями. На горизонте виднеются архипелаги джунглей – ближайший дом, где стоит оборонительная пушка Свободного легиона. На ее металлическом стволе гнездятся местные птицы.

Рельеф напоминает мне Южную Пасифику, где за пределами своего родового поместья Даксо учил моего сына строить замок из песка. В тот день он провел с Паксом больше времени, чем я: брал его в лес с охотниками, гулял по саду статуй, чтобы послушать птиц и узнать, сможет ли он назвать их, и возвращался на пляж, чтобы посмотреть, как их могучий песочный замок смывает ночной прилив. И всё это в то время, когда я сидел внутри и готовил вторжение в захваченную Гриммусом Африку.

Как жаль, что я не дорожил моментом, проведенным там с сыном.

Похоже, все моменты похожи на тот песчаный замок.

Нет постоянного счастливого будущего. Нет никакой Долины.

Всё смывается.

Над головой мерцает щит. Я хмуро оглядываюсь на Брюзгу. Босиком, придерживая ботинки, он бежит вверх.

― Друзья?

Теперь я вижу их сквозь облака. Полосы падающего огня. Щит снова рвется, убивая птиц по своей энергетической дуге, но теперь падающие снаряды находятся внутри него. Моя первая мысль – нас предали. Но снаряды замедляются над морем. Воздух вокруг них искажается от гравитационных полей. Вода взлетает вверх вместе с рыбами и длинным эбеновым кальмаром, а затем рушится вниз.

Около сорока шестиэтажных обелисков стоят в море один на другом. Вода вокруг них кипит, остывая.

― Что это такое? – спрашивает Брюзга.

― Это похоже на стелс-корпус «Сан Индастриз», – говорю я.

Он бросает на меня скучающий взгляд и поднимает бровь.

― Что скажете, если мы проведем небольшую разведку, босс?

― Нам следует дождаться подкрепления.

― Ну ты и придурок. – Он срывает с себя рубашку и штаны и бежит к воде. ― Где же твоя жажда приключений! – Он ныряет в волну.

― Ах, черт. – Я снимаю рубашку и следую за ним. Море теплое, как вода в ванной. Вокруг обелисков плавают приготовленные на скорую руку рыбы, погибшие, когда обелиски передавали свое тепло в море. Я ныряю вниз и нахожу нижнюю часть обелиска, основательно вросшую в морское дно. Когда я всплываю на поверхность, Брюзга уже карабкается вверх по скользкому корпусу вдоль линии заклепок. Я следую за ним. Кажется, наверху есть люк.

― А, кавалерия, – усмехается Брюзга минуту спустя, когда вереница челноков проносится в нашу сторону из Гелиополиса. Люди на берегу машут нам со своих гравибайков. Похоже, они празднуют. Мои пальцы болят от того, что я опираюсь на них всем телом. Брюзга показывает, как он держится за заклепки двумя пальцами и откидывается, чтобы помахать людям. Он смотрит на шаттлы.

― Собираешься позволить этим ушлепкам забрать твою славу? – спрашиваю я.

Он насмехается и поднимается еще на метр. К тому времени как мы добираемся до вершины, один шаттл опережает остальные. Они мчатся за нами, чтобы зависнуть над люком соседнего обелиска. Брюзга добирается до вершины первым. Я – секундой позже, пальцы адски болят.

Брюзга бьет себя в грудь и воет за мгновение до того, как шаттл добирается до вершины ближайшего обелиска. Через обзорный экран я вижу, как Чар сообщает нам суть дела.

― Пехота! – кричит Брюзга. Люди на берегу вторят ему и присоединяются к его вою. Он хлопает меня по плечу, чтобы я сделал то же самое. Я обращаю внимание на люк. На нем красуется звезда Республики.

Вскоре пустынный участок побережья заполняется инженерами. Тяжелые шаттлы перетаскивают обелиски на берег после осмотра саперами. Я жду вместе с Брюзгой и сотнями охранников периметра и докеров, пока они открывают первый обелиск. Он распадается посередине, открывая надстройку из капсул. Они открывают первую. Она заполнена тысячами цилиндров из дюростекла.

Спотыкаясь, я прохожу вперед и падаю на колени перед кучей цилиндров. На каждом из них выбита серебряная крылатая стопа. Каждый наполнен лекарствами от радиации, которых хватит человеку на месяц, и здесь тысячи капсул в тридцати восьми обелисках. Каждый цилиндр станет спасением жизни от радиации. Я с благоговением провожу по ним пальцами. Брюзга опускается на колени рядом со мной; он открывает капсулу и обнаруживает, что она заполнена едой, лекарствами и другими материальными средствами. Он падает спиной на песок и катается по нему, пока не становится похожим на засахаренное тесто.

Я сижу в тени, пока остальные ящики распаковывают и переправляют обратно в Гелиополис. Внутри одного из обелисков они находят послание для меня. Я потираю датадроп между пальцами и активирую его.

― Приветствую, муж, – говорит моя жена с нежной улыбкой. Я делаю паузу. Ее лицо плывет в моих ладонях. Я задерживаю его на минуту, лелея слова на ее губах, наслаждаясь отсутствием каких-либо других мыслей, кроме меня, в ее голове. Ветер колышет пальмовые ветви над головой, как юбки Алых девушек в Час лавров.

Неохотно я возобновляю сообщение, и на лице моей жены отражается напряжение всех миров. Я вижу тяжесть и беспокойство в ее глазах – за нашего сына, за меня, за ее Республику. Ее битва может отличаться от моей, но это всё равно битва, и она устала.

― Я должна быть кратка. Эти капсулы были запущены с помощью новых орудий. Это не было запланированным способом доставки, но усилия по отправке кораблей... застопорились. На Гиперионе и за его пределами идут игры. Виктра покинула Луну ради Марса. Севро прогрыз себе путь через Синдикат здесь и как обычно вмешивается в мои собственные планы. Сефи исчезла, затеяв махинации на рудниках Киммерии. Хотя я больше не считаю ее королевой Синдиката, у нее дети. Полагаю, Пакс в безопасности под ее опекой и будет выкуплен Виктрой за помощь в приобретении шахт для Сефи.

Меня охватывает облегчение. Несмотря на бедлам на Луне, мой мальчик, возможно, избежал его. Он не с врагами. Пакс будет в безопасности. Валдир скорее умрет, чем позволит Сефи тронуть хоть волос на его голове.

― Невидимая рука двигает фигуры, умная по любым меркам – Аталантия? Атлас? Я предполагаю, что так. Мои теории прилагаются. Мне кажется, я начинаю улавливать закономерность, и скоро я сделаю свой ход. Я приложила свои файлы на случай, если они помогут тебе. Также прилагаются отчеты разведки о текущем положении дел в Системе. Они будут двухнедельной давности, так что используй их с умом.

― Я считаю, что ваша победа дала мне импульс для раскачки в сенате. Через пять дней после того, как будет записано это сообщение, мы проведем голосование, и флот либо будет в пути, когда ты получишь это сообщение, либо нет. Но независимо от того, что решит сенат, в полночь первого мая я прибуду на Меркурий. Если фортуна будет благосклонна, то как правительница. Если нет, то как жена.

Она делает паузу. Ее голос смягчается, и она снова становится моей женой.

― Я знаю, ты устал. Знаю, ты думаешь, что Меркурий станет твоей могилой. Что Республика оставила тебя, и что груз того, что ты сделал, грозит проесть в тебе дыру. Но ради меня, ради твоего сына, я прошу тебя не отчаиваться. Наш крестовый поход был основан не на успехе нашего оружия, а на праведности нашего дела и нашей вере в ближних. Так что верь в своих людей. Верь в нашу Республику. – Она застенчиво улыбается. ― Верь в меня и в себя.

― Ты знаешь, я верю, что в каждом из нас поровну светлого и темного. Боюсь, ты считаешь, что твоя сила – в твоей тьме. Но мерилом человека является не страх, который он сеет в своих врагах. А надежда, которую он дарит своим друзьям. Я не могу попросить Пакса прекратить возиться с моим датападом, как не могу попросить тебя изменить свою сущность. Я знаю это. Я лишь прошу тебя помнить, что ты значишь для меня, для твоего народа, для твоего сына. Тебя не бросили. Я приду за тобой. Севро придет за тобой. Республика придет за тобой. А пока терпи, любовь моя. Терпи.

* * *

― Ты помнишь ту весну на Земле, в Пасифике? – спрашиваю я Траксу, пока она ведет меня по коридору в военный кабинет. Верховное командование приняло решение об ответе на предложение Аталантии. ― Даксо научил моего сына строить замки на песке. Пакс плакал, когда набегали волны. Твой брат усадил его к себе на колени и сказал, что это и есть вся жизнь. Мгновения, которые ты строишь, чтобы потом увидеть, как их смывает. Но это не значит, что всё напрасно. – Я останавливаюсь у двери и постукиваю себя по виску, как Даксо постукивал по виску Пакса. ― Главное, чтобы память на сладкое была долгой, а на горькое – короткой. Мне будет не хватать твоего брата, Тракса. Но он не ушел.

Она кивает, но не улыбается.

― Возможно, ты единственный человек, от которого эти чувства не звучат дешево. Но если они убили Ниобу или Кавакса, я лично утоплю Луну в крови.

Она открывает дверь и входит внутрь.

Харнасс сидит во главе стола военного зала в моем кресле. Остальные члены верховного командования занимают обе стороны стола. Я стою перед ними.

― Итак, что у нас?

― Дэрроу, я прошу прощения, что нам потребовалось так много времени, чтобы прийти к решению, – говорит Харнасс. ― Но, учитывая его серьезность, мы хотели отнестись к нему с должным уважением. – Он обращает свое внимание на офицеров. ― Вы все знаете, что я горжусь тем, что являюсь членом «Вокс попули», и еще больше горжусь тем, что называю Танцора О’Фарана своим другом. От его имени Первый гражданин Публий ку Караваль и сенат приказали мне взять на себя командование армией, арестовать Дэрроу как врага народа и сдаться врагу на условиях, о которых договорились Аталантия и наш сенат. – Офицеры сидят без выражения. ― В соответствии с решением этого собрания я отправил Аталантии ответ на ее условия капитуляции: «На хрен»[1].

― На хрен? – спрашиваю я. Они начинают улыбаться.

Из глубин неба доносится всасывающий звук. Я бросаюсь на террасу, когда несколько панелей в цепи щитов, защищающих полуостров и город, исчезают. Через долю секунды мир поглощает свет. Раздается сильный рев. На полминуты я слепну. Когда зрение возвращается, лучевики пульсируют, а далекие орудия на горах над городом пылают, как угли. На орбите горит один из дредноутов Аталантии.

Ее ответный удар приходится как раз на тот момент, когда щиты снова поднимаются.

Я возвращаюсь внутрь, когда комната вибрирует от раскатов искусственного грома.

― На хрен, и полный залп из наших лучевых пушек. – Харнасс откидывается на спинку кресла и ухмыляется. ― Полагаю, это хорошо выверенный ответ, который не оставляет двусмысленности для ее извращенного мозга.

Он переводит взгляд на офицеров и по очереди хрустит костяшками пальцев.

― Это была долгая война. Я видел вещи, которые никогда не сотрутся из моей памяти, но никогда я не видел такой пародии, как этот фарс на Луне. – Он подается вперед, в его голосе звучит настоящая угроза. ― Друзья мои, наша система управления была захвачена. Наши герои убиты. Наша правительница взята в плен. – Его губы кривятся, обнажая зубы. ― Этого я не потерплю. Мы находимся на чужой, негостеприимной земле. Мы должны вернуться домой прежде, чем не останется никакого дома.

Он поднимается с кресла и проходит через всю комнату, чтобы встать рядом со мной, словно бросая вызов. Он указывает на кресло.

― Это кресло, которое я не могу занять. И не займу. Каждый мужчина и каждая женщина в этой армии добровольно шли в бой, понимая, что их поведет Жнец с Марса. Благодаря ему мы освободили свои дома. Благодаря ему мы нашли путь из пустыни. Он избавит нас от этой планеты. И он отведет нас домой, где мы исправим это безумие и подвесим Караваля за уши. – Он вздергивает подбородок. ― Даже если он этого не сделает, я скорее последую за ним в Долину, чем брошу его и доживу до ста пятидесяти.

― К черту «Вокс», – кричит Коллоуэй из своего кресла. ― Да здравствует Жнец.

Офицеры вторят ему.

Я без слов иду к креслу. Я останавливаюсь перед ним. Это богато украшенное сокровище Вотумов, вырезанное в форме птиц и деревьев. Я не замечал этого раньше, когда оно ничего для меня не значило. Я сажусь в него, и подлокотники обнимают меня. На мгновение я представляю, что это руки моей жены и сына. Я закрываю глаза и думаю о них. Я верю, что они живы. Я верю, что вернусь к ним. А если нет, то умру по дороге домой. Я сжимаю ключ Пакса на цепочке. Когда я открываю глаза, мои офицеры ждут чуда. Это тоже моя семья. Коллоуэй, Брюзга, Харнасс, Тракса, Ронна. Мы отдали Меркурию Александра, Орион, Безъязыкого, Феликса, Марбла и многих других. С меня хватит жертв. Я верну свою семью домой. Я буду терпеть.

― Призовите мастера-создателя Глирастеса.

[1] Ориг. Bloodydamn

Жертва

36. Лирия. Жертва

Я лежу на холодном полу и умираю от голода.

Когда я в последний раз танцевала? Когда мои братья кружили меня между собой, пока я не падала в грязь, и смотрели, как их бледные ноги движутся под горизонтом юбок и лент? Действительно ли ритм жизни когда-то создавался танцующими барабанами, сменными звонками и грохотом ботинок, когда шахтеры Гаммы возвращались домой под свист чайников?

Или всё это было сном?

Они говорили, что мы были рабами. Думаю, так оно и было. Я не настолько тупа и не настолько одинока, чтобы забыть о том, что когда-то сорок лет считались старостью, или о радиационных опухолях, от которых у ребенка вздувается живот. Но тот мир, по крайней мере, имел смысл, пока нам не сказали, что это не так.

В нем был ритм, который я чувствовала. В нем была семья, которую я любила. У нас была цель, которую я понимала. Теперь этот мир исчез. Не только для меня. Для всех.

Но в лагере ассимиляции, где моя семья была разорвана на куски «Алой рукой», не было цели. В Гиперионе не было семьи. Кроме Лиама. И никакого ритма в этой тюремной камере, где я лежу жертвой звука и света.

Свет спазмирует в центре моей тюрьмы. Свет сгорает с силой глубинного газа, превращаясь в тонкие красные ленточки, как те, что возлюбленные повязывали на рукава кавалеров из Лагалоса для танца на празднике вручения лавров.

Шум проникает сквозь стены и мучает меня. Это не музыка, а человеческие крики, которые меняются, растягиваются и скребут, как зубы по рваному камню. От оглушительной перкуссии трещат барабанные перепонки. Я бы прикрыла их, но тогда я не смогу прикрыть глаза, и даже когда я прикрываю глаза, свет вспыхивает так ярко, что я вижу кости на своих руках. Они похожи на жилки на листе.

Что бы я сделала, чтобы снова услышать шепот листьев на ветру.

Иногда, когда все эти тела, втиснутые в хижину моей семьи, действовали мне на нервы, я уходила на край джунглей и слушала, как они разговаривают.

С тех пор как эта сука Бурая вонзила шприц мне в шею, я не слышала ни джунглей, ни ветра. Последнее, что я помню, – это теплая вода из душа, падающая мне на живот. Холод камня у моей спины. Когда наступила темнота, мне показалось, что я снова погрузилась в материнскую утробу. Мне снились она и моя сестра. Потом я проснулась в холодной комнате, с головной болью, пульсирующей за левым глазом, и желчью, запекшейся на губах.

Как давно это было?

Неделя?

Месяц?

Пять?

Из всей моей семьи в живых остался только Лиам. Я надеюсь на его отца, Варона, мужа моей сестры. И на моих братьев: заветного Энгуса и даже задумчивого, злого Дагана. Но все трое на фронте. Кто знает, ушли ли они в Долину, ушел ли Лиам.

Как бы мне хотелось увидеть их во сне, где я видела свою мать и сестру. Но сны теперь скудны. Обрывки сна проваливаются сквозь пальцы, выбиваемые шумом и светом. Даже если мне удается задремать, гравитация инвертируется, выворачивая мне кишки, когда потолок становится полом, а я сталкиваюсь с металлом достаточно сильно, чтобы испугаться.

Комната холодная, глянцево-черная, десять длинных шагов в длину и десять в ширину. Здесь нет кровати, только выступы, которые выдвигаются, чтобы показать трубку для моей мочи. Нужно очень плотно прижиматься к полу, иначе в комнате будет жутко вонять. С дерьмом дело обстоит еще хуже. Если я промахнусь, мне придется зачерпнуть его и протолкнуть пальцами, иначе я упаду в него, когда задремлю в следующий раз.

Я перестала кричать через узел доставки еды. Никто не слушает. Сначала я подумала, что эта корова Юлия может что-то от меня хотеть. Но это не так. Это месть. Потребовался ее первый и единственный визит, чтобы вбить это в мой череп.

Прямоугольник света прорезал темноту, и вот она уже внутри комнаты, смотрит на меня сверху вниз. В прежние времена я бы посчитала ее богом. Какой-нибудь девой-воительницей из диких сказок моего отца. Но ни в ней, ни в них больше нет романтики. Ее ярость Золотой кажется ничтожной. Ее гламур мерзок на фоне нищеты, которую я видела в лагере ассимиляции моей семьи на Марсе и на Гиперионе.

И всё же я рассказала ей всё, что знала, думая, что она будет благоразумна. Всё, что я рассказала правительнице. Она ничего не сказала, и тогда я осознала страшную правду: ей наплевать на то, что я знаю. Только когда я подползла к ней на руках и коленях и стала умолять ее выпустить меня к Лиаму, она наконец разжала эти богатые губы.

― Я хочу быть откровенной и сказать, что я получаю визуальное удовольствие от твоего унижения. – Слова словно вскипели, вырвавшись из черного котла в глубине ее живота. ― Я знаю, что ты не член «Алой руки» и не оператор Горгон. Однако глупость – это не преступление без жертв. Поскольку ты лишила меня моей дочери, моего племянника, которого я люблю как свою родную плоть и кровь, будет справедливо, если я лишу тебя кое-чего: твоего «здравомыслия». Считай милостью, что я оставила в стороне этого слепого ребенка. Если бы и ты была столь же благоразумна.

Я задыхалась от рыданий, зная, что Лиам в безопасности где-то за пределами этой комнаты. Я думала, что буду жалобно умолять ее.

― Я не хотела этого...

― Я не хотела, – передразнила она, и ее губы задрожали, как мои. Ее глаза вспыхнули, когда моя рука коснулась ее шипованных сапог. ― Ты пронесла несанкционированное инопланетное оборудование на правительственный шаттл, несмотря на многочисленные инструктажи по безопасности, на которых тебя учили не допускать подобной неосмотрительности. Ты либо коварная, либо беспечная, либо бестолковая идиотка. Смирись с последствиями своих действий, юная леди. В конце концов, возможно, ты не получишь свободу, но, возможно, обретешь достоинство. Истинной женщине больше ничего не нужно.

И тут же свет поглотил Золотую.

Я бросилась к уменьшающейся двери, но она просто исчезла в стене. Я била в нее кулаками и кричала до тех пор, пока костяшки пальцев не стали проступать сквозь кожу.

Я знала, что она больше никогда не откроется.

Я плакала, обхватив себя руками и облизывая больные костяшки пальцев, как грустный пес. Я ненавидела эту женщину. Я ненавидела ее так сильно, но в глубине души знала, что сделаю всё, чтобы она снова заполнила комнату. Чтобы снова увидеть другого человека...

Когда у меня сжимался мочевой пузырь, я просто мочилась там, где лежала. Я даже больше не наклоняла голову, чтобы посмотреть, как открывается прорезь для еды. Какой в этом смысл? Всем известно, что нет ничего хуже презренной Юлии.

Я разлагаюсь. Я всё еще разлагаюсь.

Как давно я не ела?

В комнате действительно есть бабочки?

Я помню безумный взгляд Дагана, когда папа нашел его три дня назад заблудившимся в глубине шахт. Он клялся, что видел демонов. Он больше никогда не был прежним. Его доброе сердце сменилось кислым сердцем двойника.

Неужели я схожу с ума, как он? Наверное, да.

Демоны посещают меня по мере того, как мое тело разрушается, – призраки, созданные из света этого места. Женщина со шрамом из «Алой руки», которая прострелила голову моему брату. Лжец Эфраим, который увидел, что я сломлена, и собрал меня обратно только для того, чтобы использовать. Его Черная приспешница, выстрелившая в Кавакса. Эта Бурая сука с иглой. Худые, потные мальчишки, которые разрубили мою семью и клан на куски кривым железом и выгрызли невинность из сотни девушек Гаммы.

Они насмехаются надо мной в хаосе света.

Но еще они приводят своих жертв. Те, кого я люблю, мои братья, моя семья, маленький слепой Лиам, Кавакс, который вытащил нас из грязи и привел на Луну, который один мог заставить лицо Лиама сиять, когда его мать лежала в грязи.

Что я сделала, чтобы защитить их? Что я сделала, чтобы спасти их?

Всё, что я делала, – это убегала или пряталась.

Когда надо мной забрезжил свет, а мое тело стало легким от усталости, я почувствовала спокойную ясность, превратившую мою жизнь в гобелен. Историю, рассказанную кем-то другим.

Вот маленькая Лирия. Она видела, как ее освобождают. Она видела, как ее поместили в лагерь. Другие смотрели, как она жалуется. Она видела, как умирает ее семья. Она видела, как большой плохой Гиперион пережевывал ее и выплюнул. Она видела, как она разлагается в своей камере.

И это всё, что я есть? Наблюдатель? Жертва?

Отвращение просачивается сквозь трещины в глубине моего сердца.

Сколько раз я винила Жнеца? Сколько раз я закатывала глаза, когда Алые легионеры приходили в наш лагерь и рассказывали о Дэрроу и Авангарде. О Дэрроу и его нежити – Гоблине. О Дэрроу, Юлии и валькирии на Илионе. О Дэрроу, Шакале и двухстах семидесяти днях, которые наш мессия провел под столом чудовища.

― Они называют это Вторым рождением, девочка, – сказал молодой Алый легионер, поворачиваясь на бочке с водой, когда увидел, что я не заглатываю крючок, как мои братья. Его рука коснулась груди, когда он огляделся вокруг, а голос стал едва слышным шепотом. ― От Марса до Меркурия все знают, что именно тогда он стал Жнецом. Когда человек превратился в нечто большее. Я видел его во плоти. В Эхо-Сити. В нем что-то есть, скажу я тебе. Что-то вроде грома в бутылке. – Он взмахнул руками в сторону потенциальных новобранцев, его голос повысился. ― И это есть в каждом из нас. В каждом клане с Алым цветом в глазах. От Лямбды до Гаммы. Может, мы и не такие уж большие. Нет, мы может и не богатые. Но у нас есть то, что есть у него. Гнев. Семьсот лет он гремел в наших жилах.

В тот день сорок пять человек, включая двух моих братьев, выстроились в очередь, чтобы отдать свои жизни Свободным легионам. Они были всего лишь кучкой дураков, поклонявшихся какому-то выскочке-проходчику с золотой женой и золотым отпрыском. Он больше не был одним из нас. Я винила его за то, что он забрал моих братьев, за то, что оставил нас в лагере, за всё, что пошло не так. Но один человек не мог сделать всё это. Он освободил нас, а потом мы остались в лагере и ждали, пока он сделает всё остальное.

Ждали. Ждали.

Мы ждали, пока истории, которые сделали нас большими, заставят нас чувствовать себя маленькими, потому что мы не сделали выбор, как те храбрые мальчики и девочки.

Мы не выбрали сражаться.

Ну и хрен с ним, если я буду и дальше ждать. Выживание – вот моя борьба.

Когда спустя несколько часов синтетическая пища вырывается через трубку, я делаю выбор. Мое тело слабо, штаны заляпаны грязью, пока я ползу. Но я добираюсь до места и проглатываю безвкусные кубики клетчатки и белка, запивая их водой из трубки. Когда снова появляется еда, я запиваю ее джемом. Вскоре галлюцинации исчезают. Страшное одиночество становится всё меньше, его затмевает гнев на мою собственную готовность сдаться.

Отчаяние лишило меня разума. Заглушив отчаяние, я нахожу способ уснуть: отрываю полоску ткани от комбинезона и привязываю себя к вентиляционному каналу, когда гравитация превращает его в пол. Как только я задремываю, пол снова становится потолком, и я вишу там, как летучая мышь в глубине шахты, с кусками комбинезона, засунутыми в уши, и повязкой на глазах, сделанной из штанины.

Сон – это сама Долина. Я снова ем. Я сплю. Я ем. Сплю. Мне становится скучно, и я превращаю танцующие огни в своего товарища по играм, пытаясь коснуться кончиков света, когда он изменяется и расширяется. Он реагирует на мои прикосновения, становясь то пунцовым, то фиолетовым. В этом есть какая-то закономерность, возможно, код, но я не могу его разгадать.

Однажды днем, ночью или после обеда, я прикрепляюсь к воздуховоду, чтобы снова заснуть, и замечаю в вентиляционном отверстии свернутый клубок ткани. Сделав небольшой крючок из кусочка резины, отгрызенного от моих тюремных тапочек, я зацепляю ткань и тяну ее к себе.

Свет освещает корявые буквы, выведенные неровным, шелушащимся шрифтом. Это послание, написанное кровью.

«Меня зовут Вольга. Я в плену. Не знаю, как долго. Я одна?»

Я смотрю на кусок ткани так, словно это послание от инопланетян. Странное оцепенение пробегает по моему лицу. Такое же оцепенение я почувствовала, когда Ванна из Омикрона плюнула мне в глаз и назвала моего отца говнюком, когда мне было восемь лет.

Чистая ярость.

Вольга – так звали Черную Эфраима. Гиперионского ничтожества, которая выстрелила великому Каваксу в грудь так, что у него с грудной клетки слезла кожа. Я сжимаю ткань в кулаке.

Но не бросаю ее.

Внезапно всё, что я могу вспомнить о женщине, – это пустота в ее глазах, когда она смотрела на меня в хвосте их аэрокара. Это была душа, разрывающаяся на части. Я знаю, потому что тоже это чувствовала, потому что я у меня были такие же глаза, когда я узнала, для чего меня использовал Эфраим.

Была ли это правда Вольги? Испытывала ли она тот же стыд, что и я? Может быть, не только меня использовал Эфраим, мать его, Хорн? Может быть... а может быть, я просто хочу с кем-то поговорить. Может, я просто хочу доказать, что жива.

Я кусаю большой палец до крови и отрываю край ногтя. Я макаю его в кровь и начинаю писать на обратной стороне куска ткани: «Меня зовут Лирия. Возможно, ты помнишь меня...»

Сердце Венеры

37. Эфраим. Сердце Венеры

Связь с Орлиным Приютом прервана для всех, кроме высокопоставленного персонала Всеплемени. Сефи не хочет, чтобы информация выходила наружу или, возможно, попадала внутрь. Доступ к голосети прерван. Несколько моих скугги, включая Фрейхильд, были отозваны на службу к королеве перед запланированной операцией проникновения в многоэтажку в Олимпии, которая была немедленно отменена, а все пропуска в городское управление аннулированы.

Мы с Паксом громко сплетничаем на случай подслушивающих устройств и раскладываем горох по тарелкам в соответствии с кодом, который он разработал для нас. Недавно через Ксенофонта я раздобыл оптоволоконный провод для скугги и разложил шесть горошин. Пакс, соорудив запрошенные мной жгуты, раскладывает две, потом семь в знак просьбы о корабле, который мне обещала Сефи. Я раздавливаю горошины. Корабля нет. Всё еще имеется риск побега.

Дверь распахивается. Входит Электра.

― Топорик! Мы припасли тебе несколько горошин. – Я жестом показываю на те, что раздавил. Сначала я думаю, что она ревнует к нашим маленьким ужинам, но потом она распахивает окна и выходит на террасу. Пакс хмурится, и мы следуем за ней. За пределами пульсового пузыря, окутывающего мой номер, в Олимпии что-то происходит.

Внизу, в городе, из разбитых окон и на вершинах рушащихся башен мерцают свечи. Море свечей движется по улице. Запретная песня зловеще разносится по ветру.

Она оглядывается на Пакса.

Неужели Меркурий пал?

Прежде чем кто-то успевает выразить свой страх словами, дверь в мои апартаменты снова открывается. На террасу выходит Озгард.

― Королева вызывает вас. Всех вас.

* * *

Вместо того чтобы отвести нас в тронный зал, нас ведут сквозь ночь к бронированному военному шаттлу.

― У вас есть соображения? – спрашиваю я, когда мы заходим на борт. Электра игнорирует меня.

Пакс качает головой.

― У тебя?

― У меня есть пара идей.

― Хвала Юпитеру, что у нас есть наемник и его профессиональное мнение, – огрызается Электра, но зубы у нее сегодня тупые. Что-то случилось с ее родителями или Пакса? Меркурий или Луна, или что-то еще?

В военном шаттле нет обзорных окон в спальных каютах или в столовой, где мы уединяемся на время трехдневного путешествия, но все мы чувствуем затишье перед бурей. Пакс посвящает свои дни своего рода бодрствующему сну – медитации, которой его научил Озгард. Вместе они читают непонятные молитвы, пока Электра сводит всех с ума, вышагивая по палубе, словно разъяренная уличная кошка.

― Что это за нагальский? – спрашиваю я Пакса, прежде чем мы укладываемся на вечерний ночлег. ― Что-то мне не показалось знакомым.

Он бросает взгляд на Озгарда. Обнаружив, что шаман спит, он негромко объясняет:

― Это не нагальский. Это теткьер. Некоторые из старых молитв уцелели. Озгард нашел их остатки в старых храмах на Меркурии. Он учил меня. На этом языке не говорили в Поясе со времен Темного восстания.

Темное восстание было мифом в легионах, в который верили только конспирологи и пьяницы. Но после Падения Республика опубликовала историю, которую Сообщество старалось изо всех сил вычеркнуть из памяти. Читается как вымысел. За пятьсот лет до восстания Алых Черные едва не свергли Сообщество под предводительством теневой фигуры, известной как король Кутхул. Конечно, Пакс с готовностью объясняет всё в мучительных подробностях.

― Золотые редко бывали щедрыми в победе. Геноцид, последовавший за битвой при Пейто, состоял не только в массовом уничтожении людей, но и в социальной и культурной перестройке. Одомашнивание дикой породы в более... устойчивое и предсказуемое поголовье. Была введена технофобия, а также другие изменения парадигмы. Всеотец стал Всематерью. Монгольская социологическая структура стала скандинавской. Патриархат стал матриархатом, инверсией протокола разделения, который они использовали на Алых.

По моей коже начинают ползать мурашки.

― И теперь ты говоришь на их языке. Это, должно быть, сплошное невезение.

Он улыбается, увлеченный темой.

― Некоторые из наиболее причудливых теоретиков моей матери считают, что аскоманы говорят на этом языке. Или, по крайней мере, на его части.

― А разве они не просто придурки из племен Льда, которые не последовали за Сефи?

― Конечно, но их соответствия кажутся странными, если это так. Например, они указывают на центральную фигуру, Вольсунг Фа[1] – что означает «Вольсунг Берущий», что-то вроде короля. – Он делает паузу, когда Озгард что-то бормочет во сне, и понижает голос до шепота. ― Знаешь, не все военачальники Темного восстания были схвачены.

Я начинаю стонать:

― Боги, теперь ты говоришь как пьяный легионер.

― Тсс. Это правда. Некоторые спрятались в Поясе. Некоторых преследовали до Нептуна, где их флот был разбит. Считалось, что оставшихся преследовали и убивали до последнего отряда. Но... примерно за сто лет до правления Октариуса ау Луны в Поясе Койпера стали пропадать корабли. Они просто исчезали. Все сходились во мнении, что это ошибка пилота или ухудшение экологической обстановки на оборудование. Затем одному судну удалось уйти.

― Продолжай.

― Мне казалось, что я говорю как пьяный легионер.

― Пакс.

― Они сообщили о потере искусственной гравитации, затем отказал свет и появились звуки извне корпуса. Позже снаружи были обнаружены следы сварки. Следы алмазного сверления.

― Жутко.

― Только при Октариусе был замечен первый Черный Койпера, и стало распространяться название «аскоманы». Поначалу они не вызывали особого беспокойства. Дальнейшая разведка показала кочевые караваны добытчиков льда, подземные жилища, малочисленность населения и раздробленность племен. Похоже, аскоманам даже удалось прихватить с собой несколько ваятелей. Говорят, их кожа была красной, возможно, в результате генетической обработки с помощью Deinococcus radiodurans[2], экстремофильной бактерии, очень устойчивой к радиации, вакууму, обезвоживанию и холоду в открытом космосе.

― Ближе к правлению Октавии они стали смелее и начали совершать набеги по своему усмотрению. После смерти дочери, около пятнадцати лет назад, Октавия отправила Рыцаря Страха в экспедиционный поход, когда терраформирование на Плутоне оказалось под угрозой из-за набегов.

― Почему Октавия просто не послала армаду Меча и не покончила с ними? – спрашиваю я. ― Похоже, ей бы это понравилось.

― Затраты, выгода. – Его раздражает мое безучастное выражение лица. ― Порой меня пугает, как мало людей заботит крошечный уголок галактики, в котором они живут. Земля находится на расстоянии одной астрономической единицы от Солнца. Нептун – на расстоянии тридцати. Пояс Койпера – пятидесяти. Он в двадцать раз шире и почти в двести раз массивнее Внутреннего пояса. По подсчетам Мойры, армаде Меча потребовалось бы пять тысяч лет, чтобы обследовать половину Пояса Койпера. У Октавии были и другие заботы.

― Вернемся к Рыцарю Страха. Через год он доложил, что ситуация безнадежна. Он попал в засаду и потерял все корабли, кроме двух. Октавия приказала ему не выходить на связь до завершения операции. Это была казнь. Но семь лет назад он вернулся. И примерно в то же время, когда шахтеры с дальнего космоса начали предполагать, что аскоманы объединились под властью единого правителя. Чужеземца, которого они назвали Вольсунгом – «Тем, Кто Ходит по Пустоте»... Очевидно, что наш договор с Окраиной затрудняет дальнейшее расследование.

― Откуда он взялся? – спрашивает Электра. Она слушала из своего гнездышка на верхней койке над Озгардом. Глаза психопатки блестят при мысли о злобных, краснокожих, далеких Черных военачальниках.

Пакс пожимает плечами:

― Может быть, это кто-то из тех, кому Рыцарь Страха помог прийти к власти. Неточность перевода. А может, корабли Атласа были повреждены, и он потерял связь на десять лет, поджав хвост. Как бы то ни было, если этот Вольсунг Фа существует, вряд ли Черные Марса и Земли, ставшие рейдерами, будут общаться с настоящими аскоманами. На тех кораблях, что у них есть, они находятся на расстоянии многих лет. Люди просто дали пиратам такое название, потому что людям нравятся легенды. Но это заставляет задуматься: а что, если они встретились со своими давно потерянными собратьями? Что, если они координируют свои действия и Вольсунг Фа правит не только далекими Черными, но и пиратами?

Электра откинулась в койке, несомненно, желая помечтать о кошмарах за гранью пустоты. Я лежу на своей, совершенно сбитый с толку.

― Ты дерьмово рассказываешь сказки на ночь, – говорю я.

― Извини. В следующий раз я расскажу тебе сказку о клоне Софокла, существе столь благородном и столь мудром, что он научился обманывать смерть. – Он переворачивается, чтобы уснуть. Я некоторое время лежу без сна и переворачиваюсь на бок. Озгард смотрит на меня с соседней койки. Его глаза – как два черных зеркала. Он всё это время прислушивался.

На четвертый день по кораблю разносится вибрация посадочных механизмов. Шаттл соприкасается с металлическим корпусом снаружи, и я ощущаю более существенное притяжение гравитации большого корабля.

― Мы встретились с их флотом, – догадывается Электра. Пакс качает головой, но не поправляет ее. Не знаю, как и когда он догадался, но он один не удивляется, когда мы выходим в вип-ангар старого круизного лайнера в стиле барокко.

В ангаре готовятся к войне тысячи кровавых воинов. Я не узнаю этих мужчин и женщин из Олимпии, потому что они не из Олимпии. Это фронтовые ветераны, всё еще носящие глубокие солнечные ожоги Меркурия. Бегущие трусцой солдаты несут потрепанные боевые штандарты племен, которые Сефи сформировала в свои передовые легионы: Ледяные Вороны, Речные, Черные Сердца. Пакс смотрит на бывших солдат своего отца. Они должны быть на Меркурии или на землях, которые Республика отдала им под казармы на Земле. Но почему-то они здесь, и, кажется, я знаю почему.

― Хорн! – зовет Фрейхильд, когда мы спускаемся по посадочной рампе. Десять моих скугги расположились под гигантской коралловой аркой, на которой золотыми буквами написано «Сердце Венеры». Дизайн кажется мне знакомым. Это старый роскошный круизный лайнер.

― Так вот куда вы улизнули, – говорю я, когда мы направляемся к ним.

― Мы готовились к вашему прибытию, сэр, – говорит Фрейхильд, криво улыбаясь Озгарду.

― А где остальные скугги? – спрашиваю я.

Фрейхильд пожимает плечами:

― Идемте. Королева ждет.

Я слишком хорошо знаю этот корабль. Я думал, что Сердце было уничтожено во время войны. Но вместо этого круизный лайнер словно впал в шизоидное состояние. Залы, давно разграбленные, загромождены мусором. Автоматические двери в каюты и спа-салоны открываются и закрываются в произвольном порядке. Свет внутри мерцает, а климатические зоны колеблются между морозом и болотом. Повсюду подстилки для Черных, пункты питания, сложенное оружие армии и пыль, так много меркурианской пыли, от их снаряжения, двигателей их кораблей, даже от их сапог.

Так вот как она провезла их контрабандой под носом у Республики. Должно быть, они ушли, когда сенат отозвал половину флота. Пакс и Электра смотрят на них с презрением. Жнецу пришлось несладко.

Чтобы покинуть вип-зону, мы поднимаемся вверх на эксцентричном гравилифте. Стеклянная труба поднимается через аквариум в самом центре корабля. Когда-то в нем туристам открывался вид на радужную жизнь под венерианскими волнами. Теперь стекло покрыто коростой из ракушек и заросло водорослями. Без своих смотрителей, поддерживающих баланс, экосистему, похоже, захватили хищники. Они скрываются под коралловыми рифами и пробираются сквозь непроглядную муть. Озгард грызет грецкий орех и наблюдает за тем, как эбеновое щупальце пробирается сквозь тень.

Он бормочет что-то благоговейное на нагальском языке. Широко раскрыв восторженные глаза, он указывает на фигуры и бормочет детям:

― Это битва сил. Они поедают друг друга. Скоро останется один... – Он смотрит на воду, и это слово звучит на его языке как песня: ― ...победитель.

Я перебираю нитки на своей униформе Всеплемени.

― Тогда он умрет с голоду. Или съест сам себя. Король королевства, состоящего из одного человека. – Они все смотрят на меня. Озгард и Электра – с досадой, Фрейхильд – с весельем. Пакс – в знак согласия.

На втором этаже обстановка ничуть не лучше, чем в аквариуме.

Центральная площадка, где туристы толпились в ресторанах, бальных залах и дворцах удовольствий, превратилась в салон призраков. Как будто старая добрая вечеринка расцвела наркотиками, и все вдруг исчезли, оставив бокалы на столе и наполовину рассказанные шутки. Воздух ледяной. В коридорах грохочет гроза. Шипение то тут, то там доносится из мертвых динамиков.

― В ловушке эха, – благоговейно объясняет Озгард.

Это не единственный случай.

Полтора десятка лет назад я отдыхал здесь, совершая месячный полет на Венеру. Я ходил по зеленым коврам цвета морской волны, мартини в одной руке, дизайнерская сигарета в другой, карманы отягощены фишками казино, украденными у Серебряных магнатов, недоумевающих, как они могли проиграть Серому. Карачи имеет свойство смирять тех, кто привык играть в жизнь со стоптанной колодой.

Мне стоило полугодового жалованья пообщаться на равных с Высшими Цветами, но Тригг позволял мне притворяться. Для меня это имело значение. Я был дерзким идиотом, отчаянно пытавшимся доказать, что тоже умею тратить деньги. Он изо всех сил старался сделать меня счастливым. Он действительно старался. В ту первую ночь мы танцевали под венерианскую волну, а потом он всё больше и больше замыкался в себе, пока не стал сидеть в своей комнате и смотреть новости.

Я знаю, что Черные видят то же, что и он.

Как мы пили, когда они замерзали, убивали и продавали своих людей богам, чтобы продержаться еще один сезон на полюсах. Как фаланги Серых встали в ровные ряды, чтобы выстроить цепь на ошейнике. Серые. Такие хрупкие сами по себе. Но так неприступны, когда сцепляются в кольцо.

Давненько такого не было.

― Что здесь произошло? – спрашиваю я.

― Война, – говорит Фрейхильд. ― Сыны Ареса выпустили ахлис-9 несколько лет назад. Оставили корабль дрейфовать в Чернилах. Падальщики, мародеры, воры – все они приходят по сезонам. Проходит время. Слуг нашей королевы находят и используют по назначению для племени.

― Больше похоже на Горгон, чем на Сынов Ареса, – говорит Электра.

Фрейхильд пожимает плечами:

― Все деревья несут плохие семена, некоторые цветут кровавым цветом.

― «Алая рука», – уточняет Пакс. ― Или ее ранняя форма. Гармони, одна из самых жестоких агентов Ареса, создала ее из радикально настроенных Сынов, которые считали, что Золотое происхождение Ареса – это пропаганда моей матери. Они утверждают, что ее брат убил Ареса. И что настоящим Аресом был Нэрол, дядя моего отца, а не дед Электры.

― У тебя проблемная семейка, – говорю я.

Он хмурится.

― Да.

Я чувствую себя наполовину замерзшим и преследуемым на протяжении всего пути, пока мы добираемся до входа в театр Сердца по правому борту в стиле рококо.

Мы следуем за Фрейхильд в полуразрушенный театр под звуки сопрано, исполняющего свою арию. Невозможно худая Фиолетовая – девушка цвета дождливой улицы с шеей вдвое длиннее моей – поет на сцене, украшенной звездами, под русалкой из слоновой кости. Театр – это море заплесневелого зеленого шелка с единственным островком жизни в первом ряду. Мы приближаемся к проходу. С каждым шагом я всё глубже погружаюсь в сон.

Королева валькирий сидит и смотрит на Вагнера.

Я бы рассмеялся, если бы всё это не было так чертовски призрачно. Дюжина ветеранов-валькирий расположилась в рядах позади своей королевы. Валдир лежит на полу, преувеличенно зевая и приветствуя Фрейхильд, когда она входит вместе с нами. Она прячет улыбку. Ксенофонт сидит в нескольких рядах позади валькирий.

На сцене жирафообразная Изольда теперь прижимает к себе тело Тристана, своего возлюбленного. Звук прерывается. Сопрано начинает трещать, искажаться, а затем растворяться.

Голограммы.

Амель, Розовый Сефи, выходит на сцену, постукивая по датападу.

― Файл поврежден, Ваше Величество. – Сефи взмахивает рукой, призывая к молчанию. Она приветствует меня кивком и предлагает детям и мне сесть рядом с ней.

― Добро пожаловать в Сердце Венеры, – говорит она. ― Вы как раз вовремя для представления. – Она жестом указывает на Амеля, который выглядит неожиданно смущенным, стоя в центре сцены. ― Амель был шлюхой Дома Афродиты, пока я не убила его хозяина. Он был не более чем колодец удовольствия, который он мог предоставить своим клиентам. Они окунались в него и делали глотки. Но колодец всегда становится меньше. Старость приходит ко всем. – Она смотрит на Валдира, который хмурится, потом снова на Амеля. ― Серебряные назвали бы это колодцем убывающей отдачи. Скоро у него не будет цели. Я предложила Амелю aeta. Он получает сто тысяч кредитов в год. Меньше, чем зарабатывала бы шлюха его происхождения в лунном борделе, но больше, чем десять сварщиков. Ты считаешь это справедливым, Амель? Что ты зарабатываешь меньше, чем шлюха, но больше, чем сварщик?

― Да, Ваше Величество. – Если Розовый и нервничает, то не подает виду. Я же, напротив, замечаю, как в кулисах сцены движутся тени. Скугги. Фрейхильд, кажется, удивлена их присутствием.

― Ты скучаешь по роли шлюхи? – спрашивает Сефи у Амеля.

― Нет, Ваше Величество.

― Хорошо. Я рада, что ты счастлив, Амель. – Она улыбается ему. ― Есть некоторые, кто считает, что Розовым нельзя доверять. Мой народ верит, что дух гниет, когда тело слабо. – Она смотрит на Валдира, а не на Амеля. ― Он гниет и гниет, пока гниль не превращается в яд. Вы верите в это, мистер Хорн?

― Я знаю немногих, кто живет в соответствии с этим, – осторожно отвечаю я.

― А во что вы верите, дети? – спрашивает она, отводя взгляд от Валдира.

― Духи – это воображаемые конструкции, порожденные человеческим страхом перед смертностью, – отвечает Пакс.

Электра пожимает плечами:

― Ты его слышала.

― Амель? – спрашивает Сефи. ― Ты прогнил изнутри?

― Нет, Ваше Величество. Гниль, которую мой Золотой хозяин наслал на мой дух, очистилась, когда вы омыли обеденный стол его кровью и пустили под нож его детей. Вы – мой Избавитель.

Сефи вздыхает:

― Закончи песню за меня, Амель.

Розовый моргает.

― Прошу прощения?

― Закончи песню. Я знаю, ты сможешь.

Амель вздрагивает, когда из тенистых кулис сцены выходят скугги. Гудкинд ведет их за собой. Фрейхильд смотрит на Валдира в поисках объяснений. Плечи Амеля опускаются, и он медленно начинает петь. Его голос не похож на голос Фиолетовой, но в нем есть своя чистота. Скугги проскальзывают на сцену и начинают разжигать огонь на обломках декораций. Пламя лижет деревянные валуны и деревья, а голос Розового срывается от страха.

Он смотрит на Озгарда.

― Не знаю, что сказал тебе этот безумец, моя королева, но ты очистила меня. Я служу только тебе.

― Амель верен, – возражает Валдир своей паре. ― Пусть этот безумец не вводит тебя в заблуждение. – Он смотрит на Озгарда так, словно это всё его рук дело.

Страх овладевает Амелем.

― Я не предавал вас, моя Королева. Клянусь честью!

― У мужчины ее мало, а у шлюхи – ее вовсе нет, – отвечает Сефи.

Он стоит и дрожит. Голограмма сопрано оживает, вторя песне Розового, когда Гудкинд и скугги набрасываются на Амеля и рубят его тесаками на куски. Я с ужасом наблюдаю, как они бросают куски красавца в пламя.

Клубится черный дым.

Я замираю внутри, когда по оперному театру проносится запах горелой плоти. Я не знаю, для кого это было сделано. Предупреждение для Валдира и Фрейхильд или для меня. И они тоже не знают. Стал ли известен их секрет? Присоединятся ли они к Амелю? Доказывает ли Сефи, что ее скугги верны ей, а не Фрейхильд? Дети смотрят на это в гробовом молчании. Если Сефи хочет, чтобы они узнали о добродетелях Черных, она прекрасно справляется с этой задачей.

― У моего народа есть слово, – бормочет Сефи, обращаясь ко мне. ― rahgschni. На общем языке перевода нет. Самое близкое, что можно сказать: печаль, которую испытывает человек при виде свежего утреннего снега, зная, что его красота не может длиться долго. – Она оглядывается на огонь. Пламя освещает ее черные глаза. ― Правительница мертва.

Я холодею, понимая, почему город Олимпия был освещен свечами, а Орлиный Приют был закрыт. Пакс не двигается.

― Что? – Электра вскакивает на ноги.

― Она была забита толпой в сенате вместе с моими сенаторами, – говорит Сефи, вглядываясь пламя. ― Это был сигнал к началу всеобщего переворота. Лорд-губернатор Марса был убит выстрелом в голову своим дворецким в его святилище в Эгее. Севро был захвачен на Земле, Упыри перерезаны. Более дюжины других были убиты. Валдир, тепло моего сердца, ты говоришь, что Амель был предан. Но он получил закодированное сообщение с глубоководной ретрансляционной станции, принадлежащей разведке Золотых. Я должна была быть убита вместе с остальными.

― Амель был верен, – утверждает Валдир.

― Я давно почувствовал колебание его духа, – подтверждает Озгард.

― Ты жирный дьявол! – рычит Валдир. ― Ты станешь смертью для всех нас. Может быть, ты почувствуешь, как дрогнет мой дух. Я знаю твою игру, змея. Я знаю, как ты жаждешь тепла, ибо в твоих жилах течет холодная кровь.

― Я глупа, тепло моего сердца? – произносит Сефи, обращаясь к Валдиру. ― Полагаться только на чувства шамана? Быть управляемой, как марионетка? Это Ксенофонт донес до меня, а не Озгард. – Гнев Валдира несколько остывает, когда он бросает взгляд на доверенного Белого. ― Некоторое время Амель передавал информацию на эту ретрансляционную станцию своим Золотым повелителям. В том числе о моей диете и списке предпочитаемых вин. У него нашли отравленную бутылку. Он служил мне много лет. Но в конце концов прогнил.

Валдир замолчал. Для него слово Ксенофонта стоит гораздо больше, чем догадки Озгарда. И всё же он не может принять его.

Судя по тому, как Сефи смотрит на меня, я могу присоединиться к Амелю в огне. Она убирает в доме.

Она смотрит на меня с минуту, ее черные глаза глубоко вглядываются в меня, а затем перебегают к Электре, которая всё еще стоит на ногах.

― Кто это сделал? – требует девушка. ― Как толпа могла убить Виргинию ау Августус? Жив ли мой отец? Скажите нам!

― Мы не знаем, – отвечает Ксенофонт. ― Публий ку Караваль, похоже, был зачинщиком и исполнителем переворота, а также союзником лорд-императора Зан и элементов «Вокса» в правительстве. Мы подтвердили это у Ниобы ау Телеманус, которая сейчас ведет Стражу Эклиптики на Луну, чтобы потребовать возвращения правительницы. Жива она или мертва, мы не знаем.

― Публий? Это унылое маленькое дерьмо? – Электра ошеломлена. ― Нет. У него не хватит сил даже с Зан.

― Скорее всего, он марионетка Аталантии, – говорит Сефи. При этих словах Пакс теряет способность слушать. Он встает, дрожит и выбегает из оперного театра. Электра сердито смотрит на Сефи.

― Как давно ты знаешь? Три дня? Ты холодная сука.

Сефи кивает.

― Мир жесток. Он должен быть тоже.

― Ты ослабила ее, уехав, – огрызается Электра. ― Ты бросила их. Это твоя вина. Я знаю это. Он знает. Мы все, черт возьми, это знаем.

― Твоя мать тоже ослабила ее.

Электра вздрагивает и бросается за Паксом. Сефи дергает головой, и Озгард устремляется за ней. Валдир смотрит вслед ребенку с чувством глубокой печали. Он сложнее, чем просто воин. Преданность, которую он испытывает к Дэрроу, должно быть, огромна, и я думаю, не Сефи ли здесь злодейка в конце концов.

― Ты не должна была так поступать, – говорю я.

― Я привела вас сюда не для того, чтобы вы играли в няньку для детей или читали мне нотации, мистер Хорн. Вы спросили меня, когда мы только познакомились, сколько Юлия заплатит за свою первеницу. Сегодня я вам отвечу. Она предоставила нам информацию и рудовозы, на которых можно перебросить мои передовые легионы под носом у флота Республики.

По указанию Сефи Ксенофонт делает шаг вперед и бросает голограмму на сцену оперы, где всё еще горят останки Амеля. Чертежи разворачиваются из крошечной соринки, как усики медузы. Мой взгляд устремлен вдаль, мой мозг расшифровывает, анализирует, перестраивает византийский беспорядок, чтобы увидеть сотни комплексов, сложные зоны поражения, подземные бункеры. Нет. Не бункеры. Я нащупываю свой Z-дозатор.

― Я был прав. Ты хочешь развязать новую войну.

― Нет. Я хочу закончить войну. Республика сломается под собственным весом. С Черными такое не должно случиться. Это схемы гелиевых шахт Киммерии. Я не решалась действовать, когда Виргиния сидела на Троне Зари. Теперь никаких предосторожностей, никаких колебаний. Мы нанесем удар. – Улыбка королевы ползет вверх, ее коварная натура пылает жаром и ярким пламенем под ледяной внешностью. ― Гелий – это кровь империй, мистер Хорн. Овладеете им – овладеете судьбой. А я буду вершить нашу судьбу. Через неделю мы возьмем рудники Киммерии, и этот континент станет нашей родиной. Пришло время испытать ваших скугги.

― Они не готовы, – говорит Валдир, бросая обеспокоенный взгляд на Фрейхильд. ― Мой план битвы поможет вам...

Сефи поднимает руку.

― Ты разрушаешь планеты, Валдир. Мне не нужен разрушенный Марс. Это последнее средство. Мне нужен Марс, который примет меня как защитницу, как Великую Мать. Мистер Хорн, мне нужно, чтобы защитные сети были опущены. Скажите мне. Готовы ли ваши скугги?

С запахом горящего тела Амеля в ноздрях я смотрю на Фрейхильд, которая одаривает меня жуткой улыбкой.

― Да, они исполнят твой грязный трюк. Мир всё равно горит.

[1] Ориг. Volsung Fá

Вёльсунг, также Во́льсунг, Во́лсунг (др.-сканд. Vǫlsungr) – в скандинавской мифологии один из персонажей героических сказаний, основатель рода Вёльсунгов. Свою родословную вел от самого верховного бога Одина.

[2] Deinococcus radiodurans (лат.) – грамположительный, экстремофильный кокк рода Deinococcus. Является одной из самых устойчивых бактерий к действию ионизирующего излучения.

Мысленный взор

39. Лисандр. Мысленный взор

Чудовище делит со мной темноту. Ужасная тварь, которую я не вижу и не слышу за воем бури снаружи. Я чувствую, как она движется, осуждая существо, вторгшееся в ее дом.

Я никогда не видел гидру своими глазами. Пятьсот лет назад Вотум поручил секте лунных ваятелей создать их, чтобы у них было на кого охотиться. Некоторые говорят, что ваятели были слишком амбициозны в своих замыслах.

Я лежу на спине, дрожа от холода, с лезвием, выпирающим из живота, а часы тянутся незаметно. Это самые долгие часы в моей жизни. Особенно когда масса чешуи упирается мне в ногу. Гидра переваривает очередную порцию пищи.

Когда буря наконец проходит, я слышу слабое шипение, словно по жести проводят сухой шкуркой. Очень осторожно я выскальзываю из норы гидры, держа лезвие направленным вниз, на случай если она решит полакомиться мной в последний момент.

Наконец, когда я снова вижу солнце, я, спотыкаясь, отхожу от норы, и меня чуть не тошнит от напряжения. Только отойдя достаточно далеко, я падаю на спину и начинаю смеяться и плакать.

Никогда не думал, что буду так счастлив не стать обедом гидры.

Через полминуты солнце начинает обжигать мне лицо. Я сажусь и щурюсь на пустырь.

Плайя очищена. Кактусы колышутся, как оставшиеся палочки для шашлыка. Никакой жизни. Не видно никаких обломков. Серых поглотила пустыня. Я подхожу к бомбардировщику, от которого теперь осталась лишь горстка песка, и зову Калиндору. Ответа нет. Не отвечает и Цицерон.

Я роюсь в песке и не нахожу ничего, кроме двух разлагающихся пилотов Синих, наполовину съеденных хищниками. На них нет никаких знаков отличия, кроме детского лица, обвитого змеями. Горгоны. Это был один из бомбардировщиков Атласа.

В отсеке пусто. Боеприпасы разорвало изнутри. В отсеке лежат неиспользованные ракеты. На полу валяется обертка от пайкового батончика. Один из наших. Снаружи бомбардировщика я нахожу углубления в песке, свидетельствующие о пролете шаттла. На земле лежит разряженная батарея рельсотрона.

Не из наших. Технология «Сан Индастриз».

Я прищуриваюсь на юг и вижу шаттл в виде точки, мчащейся к Гелиополису. Калиндора, должно быть, на нем. Еще одна пленница Восстания.

Я возвращаюсь в бомбардировщик и падаю в отсек среди неиспользованных ракет. Я лежу там в тоске, пока не засыпаю. Когда я просыпаюсь, мое одиночество в тишине абсолютно.

Пита знала, что это произойдет.

Но я поверил в миф о войне.

Хуже того, я считал себя особенным. Невосприимчивым к ужасам, с которыми сталкиваются простые люди.

Диомед был прав. Все люди ничтожны перед бурей.

Нет ничего, кроме боли от изуродованного лица и глубокого, неописуемого изнеможения. Серафина мертва. Союз может быть разрушен из-за этого. Мои преторианцы сгнили или попали в плен. Слезы жгут мои раны, когда я плачу. Почему я предал Кассия? Ради этого? Зачем я вернулся в это ужасное место?

Мои надежды на объединение Золотых, на мир, теперь кажутся смехотворными.

Я не только переоценил свою значимость. Я недооценил масштабы войны.

От нее нет спасения. Она сожрет нас всех.

Я мог бы убежать от этой боли, найти убежище в медитации Мысленного взора и медленно погрузиться в Пустоту, когда мое тело откажет, но я не могу оказать бабушке такую честь. Она сделала что-то со мной. Что-то, чего я не могу понять. Я был ребенком, которому нужна была любовь в тени смерти родителей. Вместо этого она придала мне форму чашки и влила в меня свои уроки. Я не позволю этим урокам стать моим последним поступком в этом мире.

― Не плачь, смертное дитя, – произносит голос во тьме. ― Они прилетели на соболиных крыльях, чтобы разорвать твою драгоценную плоть и отправить тебя на верную гибель, которая лежит за пределами этого царства боли.

Я сажусь. Я схожу с ума?

― Лежи спокойно, и всё закончится. Лежи спокойно, и семя Силениуса увянет со временем.

― Кто там? – спрашиваю я. В тени сбитого самолета сидит полупрозрачная масса. Она кажется огромной. Воздух над плащом-невидимкой искривляется рогообразными выступами. Если это действительно плащ-невидимка, а не безумие пустыни, подкрадывающееся ко мне.

― Не зацикливайся на мне, смертный. Ночные дьяволы на подступах. Проснись, встань или пади навеки.

Я слышу это. Звук гравиботов.

Сквозь трещину в корпусе я наблюдаю, как семь бронированных людей приземляются в ночи. Из темноты доносится голос Сенеки.

― Лисандр, о, Лисандр, выходи, выходи, маленький мальчик. Смерть пришла.

Итак, Аякс послал своего кабана-телохранителя, чтобы завершить дело.

Мысль о том, что я погибну от рук какого-то негодяя с низкой кровью, наполняет меня иррациональным страхом. Я не гожусь для этого мира жестоких убийц. Рука тянется к шее, куда мне внедрили миссионный имплантат. Наконец-то они отследили его. Я поворачиваюсь к человеку в темноте.

― Помоги мне, – умоляю я.

― Я не помогаю тому, кто не помогает себе сам, и не помогаю тому, кто не является благом для меня. Шесть лет я накапливал знания, чтобы стать могущественнейшим из смертных сосудов. И всё же одна крупица ускользает от моего обширного ума. Скрытая не в Фурии. Не в книгах. Не доверена ни одному цифровому вакууму. Оно всё еще хранится, это знание, в одной гробнице. Четыре дня я шел по следу. Четыре дня ты отказывал мне в моих поисках. Я должен увидеть Мысленный взор. Покажи мне его. Или погибни.

По воздуху пробегает рябь, и человек выскальзывает из корабля.

― Лисандр, – насмехается Сенека. ― Бежать некуда. Неужели наследник Силениуса умрет в крысиной норе? В конце концов, имей достоинство; этого требует твоя древняя кровь. – Низкокровные хихикают между собой.

Я заметил семерых из них, все в свежих импульсных доспехах. У меня не будет ни единого шанса. Но умру ли я здесь, съежившись? Или умру с достоинством? Когда я встаю, мои ноги тревожат рассыпанные по полу боеприпасы, и я чувствую свежую переменную.

Семь нобилей со шрамами стоят в темноте, когда я выхожу босиком.

Их хищные боевые шлемы Железных леопардов смотрят без всяких человеческих эмоций. Как будто у меня сломана левая рука, я держу в руках внутреннюю часть боеприпаса, завернутую в порванную обшивку сиденья.

Мне нужно снять эти шлемы.

― Аякс не смог даже вынести свой собственный мусор, – насмехаюсь я. Голос у меня неровный. ― Восхитительно.

Сенека хихикает:

― Он бы и рад, но Аталантия держит его под замком, так сильно она опечалена смертью драгоценного Лисандра. Может, оформим это официально?

Семь лезвий разворачиваются. Мое остается на бедре.

― Что он обещал тебе, Сенека?

― По факельному кораблю каждому, – говорит один из Золотых.

― Это цена моей жизни?

― Приготовь свое оружие, мальчик. Аякс заставил меня пообещать, что ты умрешь достойно.

― А хорошо ли умрет тот, кто не сможет посмотреть в глаза своему убийце? – Я оглядываю мрачные лица избитых воинов. ― Кто из вас это сделает? Кто из вас убьет последнего наследника Силениуса? Разве вы не хотите, чтобы я знал об этом, когда буду умирать?

О, я знаю свой народ.

Их шлемы распахиваются, открывая лица.

Мое имя всё еще что-то значит. Они хотят, чтобы я видел их глаза, когда они будут убивать меня. Они хотят, чтобы я осознал их превосходство. И каждый хочет нанести удар и заявить этим, что он сильнее моего дряхлого рода. Они – будущее, а не последняя кровь Луны, которая не смогла пережить и недели на фронте. И они хотят, чтобы я это знал.

Я беру лезвие-хлыст и позволяю ему развернуться в убийственный клинок.

― Никаких взяток? Никакой мольбы? – спрашивает Сенека. ― Я ожидал большего нытья от титулованной дворняжки.

― Как человек, я имею право только на смерть.

― Вот это дух. – Сенека улыбается своей стае. ― Убейте эльфика.

Семеро мясников-нобилей выходят вперед. Левой рукой я дергаю за провод активации огненного заряда, сбрасываю обшивку сиденья и подбрасываю заряд в воздух. Я зарываюсь лицом в песок.

Воздух замирает, когда над головой детонирует зажигательная бомба. Он не выбрасывает кинетическую энергию, а только вспышки ультрафиолетового света, более яркого, чем при ядерном взрыве. Он не издает ни звука.

Даже спрятав голову в песок, я слепну.

Но и обнаглевшие убийцы тоже. Пока они кричат от вспышки оружия, сжигающую их сетчатку, я ищу в себе страх, который преследует меня с тех пор, как я приземлился на эту планету. Мне не нужно искать дальше того, что я почувствовал в норе гидры. Страх, словно темная, кишащая червями, река, течет от таза до кончика позвоночника. Пульсирует. Ревет. Не страх смерти. Страх неудачи. Страх оказаться дураком. Страх оказаться не у дел. Страх остаться одному. Страх доказать, что я не более чем марионетка моей бабушки. Страх, что я слаб и предназначен для червей.

Но Мысленный взор ждет меня, как старая перчатка.

Я – последний из его приверженцев.

Он больше не принадлежит бабушке. Он никогда не был наследством. Я заслужил его, страдая в детстве, как она в детстве. Страх – это поток.

Мой переход в лоно гармонии приносит удовлетворение.

Мои глаза могут быть слепы, но мой разум видит.

Мир проносится сквозь мультисенсорный зрачок Мысленного взора. Проекция возникает из памяти. Я вижу песчинки такими, какими они были до вспышки света. Я чувствую вес людей на его поверхности. Чувствую затхлый пот немытой брони, горький запах кофе, сладковатый запах боевых химикатов и протеиновых кубиков, которые они съели перед спуском. Кровь бьется в их жилах. Утепленные ноги скользят в ботинках. Я чувствую их шкуры, зная, куда их приведет инстинкт, где тренировки направят их к моему клинку, как овец на заклание. Я вижу их в слепоте и принимаю стойку «зимнего вихря» Пути Ивы.

Ты бодрствуешь или спишь, Лисандр?

Я проскальзываю вперед.

Трое умирают, даже не взмахнув лезвиями.

Лезвие пронзает импульсную броню, кости и плоть третьего человека. Я чувствую жар крови, стекающей по моей руке. Слышу рвотные позывы, вырывающиеся изо рта мужчины. Я отвожу лезвие от его живота, держа руку с мечом внизу, и распиливаю нагрудник. Я останавливаюсь рядом с его сердцем, чтобы он продолжал кричать. Я ставлю ему подножку и опускаю его на землю, перекатываясь вперед, затем вверх и приседаю на колено.

Они кричат друг другу. Шум умирающих – это бедлам, от которого закладывает уши. Гравиботы воют, когда один из них вслепую взлетает в воздух. Я срываю импульсный кулак с умирающего. Мысленным взором я пробираюсь сквозь звуковую завесу, пока не нахожу вой гравиботов и не ощущаю его отзвук. Я поворачиваюсь к нему, опускаюсь на колено, опережаю звук на несколько метров и делаю пять выстрелов по диагонали. Я слышу щелкающий звук импульсного щита, поглощающего взрыв. Вот он. Я делаю тридцать выстрелов, пока не слышу, как с воплем разрушается импульсный щит. Металл и человек падают в песок.

Четверо убиты. Осталось трое.

Я скольжу к кораблю, пока они стреляют во всё, что производит шум. Гравиботы пищат у меня за спиной. Я стреляю полной очередью из своего укрытия. Человек уходит. Проходит несколько секунд. В пустыне раздается стук. Мой гость тоже не хочет, чтобы кто-то сбегал.

Последних двоих трудно обнаружить. Моя память устарела уже на минуту, но, убивая, я мысленно дополнял образ своими жертвами. Я знаю, что второе тело находится примерно в девяти метрах с половиной к западу и имеет импульсную перчатку. Я знаю, что четвертое тело создает барьер для спотыкания между сломанным крылом сбитого бомбардировщика и фюзеляжем. И когда я слышу щелчок, я понимаю, что один из двух выживших проверяет пульс первого трупа в двух метрах позади меня.

Я подлетаю к нему, чтобы убить его обратным движением лезвия. Оно отскакивает от его поднятого шлема. Я парирую его первый выпад, зная, что он будет нанесен ниже, потому что он был в приседе, а это естественный переходный удар для подготовки к диагональному удару вниз. Я парирую этот выпад и еще три удара из плотного набора. Он ловкий фехтовальщик, гораздо сильнее, чем его доспехи, но он полагается на постоянный контакт, чтобы знать, где я нахожусь. Я замолкаю. Жду. И пока он прощупывает тьму неуверенными выпадами, я поворачиваюсь и беззвучно скольжу вперед. Лезвие вырывает корни. Оно рассекает его ногу у бедра. Второй удар отнимает руку. Третий – бьет в лодыжку.

Я даю ему истечь кровью. Его стоны дают мне возможность двигаться.

Сенека зовет своих соотечественников. Никто не отвечает, кроме раненого.

― Какого черта? – рычит он. Я слышу, как его лезвие с шипением рассекает воздух, когда он дико размахивается. Его импульсная перчатка ревет. ― Ты маленький чопорный ублюдок! Как ты можешь видеть?

― Скорее, почему ты слеп, Сенека? – Бесшумно двигаясь по песку, я слышу, как из умирающих людей вытекает кровь. Бульк. Бульк. В их разбитых доспехах. ― Таким ты видел свое будущее?

Он стреляет при звуке моего голоса. В отличие от остальных, его трудно найти. Кажется, он уже и ботинки снял. Его пульс ровный. Его ноги бесшумны, несмотря на его массу. Это настоящий убийца. Чтобы прикрывать спину Аякса, он должен быть таким.

― Есть ли вообще будущее после этого момента, Сенека?

Он снова стреляет и снова промахивается. Он снова рядом с кораблем. Я пробираюсь через тела убитых и нахожу импульсную перчатку. Я кладу ее обратно. Это не выглядит благородным.

― Только животное не планирует наперед. – Я отползаю в сторону, когда он стреляет в то место, где я был. ― Так кто же ты такой?

Песок холодит мои босые ноги, когда я подхожу ближе.

Это ловушка. Он сгорбился, не решаясь заговорить. Он ждет, когда я издам хоть какой-нибудь звук. Повинуясь, я бросаю камень в корпус. Он игнорирует его. Но он не обращает внимания на мои ноги, когда я отталкиваюсь от песка и прыгаю к нему. Он стреляет, как будто я бегу. Волдыри пузырятся на моих ногах, когда импульсный взрыв раздается прямо под ними.

Я приземляюсь слишком близко и с размаху опускаю лезвие. Он ловит его в руку. От толчка оно рассекает его перчатку и разделяет лучевую и локтевую кости по локоть. Оно застревает там. Я чувствую, как его лезвие приближается к моему животу. Я превращаю свой клинок в хлыст и поворачиваюсь в сторону, держась левой рукой за рукоять лезвия. Его лезвие промахивается мимо большей части меня, но сильно вгрызается в бедренную кость. Боль мучительная. Его левое плечо врезается мне в лицо. Я отступаю назад, выдергиваю лезвие из его руки и парирую его следующий выпад вверх. Падая, я отталкиваюсь от него. Он преследует меня. Я превращаю лезвие обратно в хлыст и обматываю его вокруг его лодыжек, когда они проходят мимо друг друга на середине пути. Затем я придаю лезвию-хлысту жесткую форму и, встав с колен, наношу смертоносный удар Пути Ивы – «плачущую петлю».

Хлыст, опоясывающий его лодыжки, застывает и втягивается в прямую металлическую линию. При этом она проходит сквозь доспехи, плоть и кости.

Сенека с треском падает, его ступни отсекаются по щиколотку.

― Нет! – ревет он на земле, нанося дикие удары. Я приседаю и ухожу из-под удара. ― Нет! Чертово отродье. Чертово дитя. Они сказали, что ты эльфик!

― Похоже, они судят не о тех добродетелях.

Я жду, пока его изрезанное тело устанет. Когда его протесты ослабевают, я подхожу и встаю перед ним. Я опускаю руку на глубокую рану в бедре.

― Кто твой любимый поэт? – спрашиваю я.

― Что? – рявкает Сенека.

― Твой любимый поэт.

Он вздыхает:

― Киплинг.

Я перебираю всё, что приходит на ум, и останавливаюсь на одном отрывке.

Время не имеет прилива,

но должно оставаться

Слугой воли Твоей;

Прилив не имеет времени,

ибо под рифму Твою

Звезды не шевелятся.

Регент сфер, что запирают наши страхи.

Наши надежды невидимы,

О, по указу Твоему

Мы создали рай и ад!

― Пошел ты, чертов эл…

Я обезглавливаю Сенеку. Когда его голова катится по песку, я отпускаю Мысленный взор, и мир замирает.

Я измотан. Изнеможение обрушивается на меня, как потная наковальня. На моем теле появились раны, которые я не замечал до сих пор. Огненные линии проходят по двум глубоким ранам на бедре, но самая болезненная – последняя, которую Сенека нанес мне за то, что я отказался от импульсной перчатки в пользу лезвия. Видимо, честь стоит дорого. Сзади раздаются аплодисменты.

― Аполлоний ау Валий-Рат, я полагаю?

― Несомненно. Значит, Мысленный взор всё-таки существует. Аталантия клялась, что это миф. Но увидеть его... ах, увидеть.

― Октавия отказалась учить ее, – говорю я. ― Значит, этого чего ты хочешь? Секреты моей бабушки?

― Попроси всю щедрость за этот главный приз.

― Взор – это не лезвие, которым может орудовать любой человек, – говорю я, в изнеможении опускаясь на землю.

― Я не просто человек. Разве у любого человека могут быть такие демоны, как я? Аякс, Аталантия, Атлас...

― Насколько я понимаю, они были ответственны за твое пребывание в Дипгрейве. Но как насчет источника всего этого? Что насчет Дэрроу?

― Родственные узы связывают всех преданных людей, ибо только они знают, как глубоко разрывается душа. Со временем он должен пасть, чтобы я мог подняться. Но какой смекалистый мясник ослабит тиски, сковывающие его демонов, прежде чем наступит их возмездие?

― Тогда ответ – нет.

― Нет? – Его смех прекрасен и самонадеян.

― Аталантия и Атлас мне не враги.

― Но Аякс... после его предательства? – Как долго он следил за мной? Я не отвечаю ему. Он усмехается про себя. ― Один – отец, другая – любовница. Они выберут Аякса. Без моей помощи ты умрешь здесь, семя Луны. Без моей помощи ты умрешь, где угодно.

― Я не собираюсь с тобой ссориться, Аполлоний, но и не собираюсь оставаться перед тобой в долгу.

― И всё же ты умолял меня помочь тебе.

― Это был мальчик внутри. Он мертв.

― Это было пять минут назад!

― Ты тот же, что и тогда? А Сенека? – Он не отвечает, пока я стою. ― Ты, кажется, голоден, Аполлоний. – Сейчас я не чувствую себя сильнее, чем пять минут назад. Я не высшее существо, у которого есть план побега. Всё, что я знаю, – это то, что во мне есть нечто большее, чем я предполагал. Если я умру, то не на коленях.

В его голосе звучит угроза.

― Я могу убить тебя прямо сейчас. Я – не эти люди.

― Да. Ты мог бы. Но ты этого не сделаешь.

Песок вздыхает, когда его масса делает шаг вперед.

― Ты так уверен, маленькое семя?

― Разумно. Пусть мы никогда не встречались, я знаю, что есть одна вещь, от которой Аполлоний ау Валий-Рат не устоит. – Я встаю, срезаю миссионный узел со своей шеи и протягиваю ему. Огромные металлические пальцы берут устройство. ― Хорошее зрелище.

Аполлоний стоит молча, пока я добываю пищу из мертвых. За пределами Мысленного взора я гораздо неуклюже, но я боюсь, как бы мне не пришлось его поддержать. Я могу умереть в пустыне, но, если я приму его предложение, это будет означать войну против Аталантии и Атласа. Я бы придал легитимность его фракции против их фракции. После попытки Аталантии захватить Гелиополис Вотум может перейти на мою сторону, просто чтобы досадить ей. После смерти Серафины Окраина может присоединиться к Аполлонию – они знают его боевую ценность – или объявить войну Аталантии, если мои показания будут... обвинительными в отношении смерти Серафины.

Я могу разрушить Аталантию, если пойду с Аполлонием.

Но как это отразится на Золотых? Она, очевидно, наш лучший тактик, и, несмотря на жестокость Аякса, несмотря на ее капризное тщеславие, я все еще люблю ее как родную. Вероломство Аякса всё еще может быть его собственным. Более того, Золотые не могут позволить себе такой раскол. Как и миры не могут позволить себе человека, который разрушает планету только ради победы в битве.

Я могу оказаться не тем, кем себя считал. Сам этот мир может оказаться лабиринтом без центра. Но я не буду ждать смерти. Я не стану ждать, пока меня укротит другой. Я буду идти вперед так, как считаю нужным.

Я стою и жду, когда Аполлоний остановит меня после того, как я заберу всё, что мне нужно у мертвых Золотых. Когда он этого не делает, я тянусь к гравиботам Сенеки. Их нет. Аполлоний усмехается.

― Ты не получишь всё, что хочешь, маленькое семя. – Он выбирает несколько предметов из моей добычи для себя. ― Хорошее зрелище, – говорит подающий надежды автарх. – Он гладит меня по голове. ― Даже если ты переживешь этот поход, ты никогда не сможешь превзойти Дэрроу, если таково твое намерение. Он взобрался бы на твой клинок, чтобы перегрызть тебе яремную вену. Чтобы превзойти живого бога, недостаточно просто выжить и вкусить амброзию завоевания. Кто последует за легкомысленным принцем из-за этого Раба, развязавшего войну? В конце концов, у тебя нет ни малейшего представления о театре. – Он хлопает меня по плечу с такой силой, что у меня стучат зубы. ― Приятной прогулки. Я буду наблюдать.

Я иду на север, слепой, но уже не ослепленный.

Я не знаю, куда идти, но уверен в одном. Аякс бросил меня на растерзание врагам. Он пытался убить меня, Дэрроу пытался убить меня, Сенека пытался убить меня, пустыня пыталась убить меня, но я всё еще здесь. Боль – единственное доказательство того, что я еще не умер. Будь то муки или радость, моя жизнь – моя. Я заслужил ее.

И я не намерен тратить ее впустую.

Kjrdakan

40. Эфраим. Kjrdakan

Сигарета на последнем издыхании: я постукиваю ею по перилам, чтобы увидеть, как пепел по спирали падает вниз. Я выполнил свою часть работы и представил полный тактический отчет о том, как скугги могут нейтрализовать большую часть защиты шахт Квиксильвера. Теперь я наблюдаю за подготовкой храбрецов в спортзале Сердца Венеры и терзаюсь чувством вины за соучастие в геноциде.

В легионах я опытный специалист по составлению протоколов, в качестве следователя. Они лежат в цифровых папках и собирают электронную пыль, пока их не удалят, чтобы прикрыть политическую задницу того, кто дал обратный ход. «Все анализы подтвердили мое решение» – их любимая фраза.

Валдир – varKjr Сефи. Ее военачальник. Он использовал тупую силу, чтобы выбить наследие от Марса до Меркурия, пережив десятилетие, которое отправило в Вальхаллу более семидесяти процентов командиров Сефи. Он хочет лобовой атаки. Так что это будет лобовая атака. И никакие настойчивые просьбы наемников его не переубедят. Это сработает, я уверен. С такими закаленными легионами, которые собирает Сердце, даже Цитадель Республики может пасть. Но это превратит в мясное конфетти столько гражданских и тыловых войск Республики, что Марс будет ненавидеть их веками. Безликие будущие мертвецы заставляют меня вспомнить звуки, которые издавали мои парни, когда с них сдирали кожу на Луне. Это заставляет мою руку дрожать, когда я думаю о «Z». На этом убийства не закончатся. Это будет начало. Страшнее оккупации может быть только голод.

Что скажет Вольга, если я скажу ей, что это цена ее жизни?

Я потираю висок, пытаясь унять вибрацию от раскаленного сверла, впивающегося в мой мозг.

Видимо, мне суждено быть лакеем у дьяволов.

Я зажигаю еще одну сигарету.

Она гаснет раньше, чем я успеваю оглянуться.

Внизу Черные изучают роботов Квиксильвера – машины, предназначенные для убийства крови и костей. Я бы ни за что на свете не стал встречаться с ними лицом к лицу.

― Ты избегаешь меня. – Я оборачиваюсь и вижу Пакса, выходящего из гравилифта.

― Утешение – не мой конек, – отвечаю я.

Он без выражения смотрит на меня через перила. Он стал жестче с тех пор, как я забрал его с шаттла Львиной гвардии. А как иначе? Брага и другой его телохранитель идут позади него. Они смотрят на меня без особого одобрения. Я олицетворяю Новый Путь их королевы.

― Наверное, даже раса воинов должна придумывать новые способы умереть, – бормочу я. ― Смерть от топора через некоторое время становится утомительной. – Я кручу новую сигарету.

― Ты думаешь, это будет резня.

― Либо при захвате, либо при удержании. Ты так не думаешь?

Он отвечает не сразу:

― Я не знаю всего. Я знаю только, что Черные защитят Киммерию лучше, чем это делал Квик, а может, даже отстроят ее заново. Возможно, так будет лучше для Алых. Сефи знает, как опасно давать им волю. Они будут превосходить ее людей числом сто к одному. Когда придет Аталантия... может, они объединятся. Даже если нет... я не знаю. Возможно, Черные заслужили этот день больше, чем кто-либо другой.

― Киммерия – это всего лишь один континент, – парирую я. ― Самый богатый гелием, конечно, но Аполлония – сердце Марса. Эгея придет в ярость. Это гражданская война внутри гражданской войны. Гибель Республики. Без гелия...

― Нет, Черные – сухопутная держава. Им придется торговать гелием, чтобы он чего-то стоил. Если Черные захватят Киммерию и укрепятся там, Эгея пойдет на переговоры. И даже если моя мать у «Вокса», мое племя стойкое. Виктра всё еще там. Телеманусы... может быть. – Он замолкает. ― Они объединятся с Черными, чтобы противостоять Аталантии.

― Если «Вокс» не съест Республику.

― Да.

Выходит, он списал своего отца со счетов на Меркурии. Без правительницы, которая могла бы возглавить спасательный флот, они всё равно что мертвы.

― Как ты думаешь, твоя мать знала об этом? – спрашиваю я.

Он вздыхает:

― Не знаю. Судя по масштабам операции, полагаю, она должна была. Тонкость не является сильной стороной Сефи, и она не знает всех инструментов моей матери. Так что тот факт, что дело дошло до этого, означает, что либо Виктра ввела мою мать в курс дела, либо Севро, либо она просто узнала, потому что она – это она. Была ею. – Он сворачивает челюсть, выглядя в десять раз старше своих лет. Он изменился с тех пор, как узнал о гибели матери. В то время как Электра всё время твердила о мести, он просто замолчал. Конечно, Топорик считает, что жизнь – это просто субстанция, которую нужно проталкивать через себя. С такими мозгами, как у Пакса, он уже догадался, что толкаться некуда. Это просто трудная дорога к обрыву, с которого все хорошие люди падают слишком быстро.

― Хочешь поговорить об этом? – спрашиваю я.

― Нет. – Некоторое время мы стоим в тишине. ― Не надо, – говорит он, услышав мой вздох. Я наклоняюсь вперед, зажигаю еще одну сигарету и протягиваю ему.

― Мне одиннадцать.

― И мы победили рак, помнишь?

Он пожимает плечами и берет сигарету, держа ее так словно это настоящий черный табак. Я зажигаю ее для него.

― Мать бы меня убила.

― Думал, что убийцей был твой отец.

― Он бы не заметил.

― Да ладно. Мелочность тебе не идет. По крайней мере, твой папаша хитер. А мой был просто озабоченным ворчуном, который передал свое семя за премию в десять тысяч. Поддерживать силу легионов, – фыркаю я.

Мне не нравится видеть Пакса таким. Это меня угнетает. Надо бы сказать что-нибудь интересное, но я не могу придумать ничего такого, от чего бы он просто не отмахнулся. Ладно. Будем реалистами.

― Встретил однажды человека, – говорю я, когда Пакс превращается в облако. Он не кашляет. Молодец. И я тоже. ― Он был ненамного моложе тебя. Это было до того, как на меня вышел Приходской Дом легиона. Высматривал местных хулиганов, когда услышал, что они торгуют ледяным фризе у Лайт-Плазы. Ты знаешь этот курган. Площадь Героев или как там ее теперь. – Он кивает. ― Так вот. Меня поймали на краже этого фризе, местные горожане собирались хорошенько надавать мне по рукам, когда за меня вступился один человек. Сказал, что я с ним. Местные бросили на него взгляд, отсалютовали и пошли своей дорогой. Это был Серый. Он выглядел как легенда, опираясь на фонтан, словно тот принадлежал ему. На груди у него висел значок Титанового дождя, под ним – разбитая Рея, на лице – капли золотых слез, весь в черном, как у легионера Тринадцатого. Тебя тогда еще не было, но даже Золотые одобрительно кивали. – Я верчу сигарету в руках. ― Курил эту сигарету, как невозмутимый лакей бога. Я помню это как день. Боже, он выглядел ловко. Он подарил мне мою первую сигарету. Как я тебе свою. Я спросил его, герой ли он, а он посмотрел мне прямо в глаза, – Пакс оглядывается. – и сказал: «К черту героев, парень. Главное – быть достаточно хитрым, чтобы проскочить. Это последний человек, который остается в живых». Я принял это близко к сердцу. И вот, черт возьми, я здесь.

― И чему это должно было меня научить? – спрашивает он. ― Быть засранцем?

― Не знаю. Не быть таким, как твои предки, я думаю. Не тебе спасать мир. Они были впечатляющими людьми, как все говорят. Я не говорю, что ты не такой. Но они были такими, и посмотри, что из этого вышло. – Я кладу руку ему на плечо. ― Я хочу, чтобы ты состарился, вот и всё.

― Почему? Я для тебя всего лишь метка.

― Каждый человек для кого-то – метка. Готов поспорить, Сефи – чья-то метка. – Я задерживаю дым в легких, пока они не затягиваются. ― Наверное, я говорю тебе, потому что возраст мне не идет. Но я думаю, что он будет хорошо смотреться на тебе. Вот и всё. Это ободряющая речь.

Он снова смотрит на храбрецов.

― Ты дерьмово подбадриваешь.

― Да, может, поэтому я и жив, и поэтому на тебе кольцо Тригга. – Он играет с цепочкой. ― Он был настолько хорош, насколько это возможно. И в конце концов, просто шашлык.

― Мой отец хотел бы узнать его получше, – бормочет Пакс.

― Тебе не нужно потворствовать.

― Это правда. Говори что хочешь о моем отце, но никогда не думай, что он не замечает своих людей. Это лучшее, что в нем есть. Когда они уходят, это его ломает.

― Ну, он тот, кто отдает приказы.

― Кто-то же должен это делать. – Он смотрит на сигаретный огонь, прокладывающий себе путь через табак. ― Я не испытываю к нему ненависти. То есть, я его ненавижу, но не до такой степени. Если это имеет смысл. Я ненавижу его за то, что он улетел на Венеру, но не на Меркурий. В своих лучших проявлениях он такой, каким и должен быть мужчина. Так что, возможно, это означает, что мир несовершенен.

― Это чертова правда.

Мы молча наклоняемся и курим. Он действительно хороший парень. Мне плевать на инструкции Сефи по поводу того, чтобы подлизаться к нему. Если она скажет мне его использовать, я вмажу ей между этих черных глаз.

― Грарнир. Время пришло. – Мы с Паксом подпрыгиваем от этого голоса. Никто из нас не заметил, как Озгард подкрался к нам сзади. В кои-то веки он не в духе. Глаза шамана подернуты пеплом. ― Kjr собираются на Kjrdakan (Кджрдакан). Как aefe, ты должен присоединиться.

Я искоса смотрю на него.

― Что это и зачем?

― Вы пускаете Серого на Kjrdakan? – потрясенно спрашивает Пакс. ― «Ставка лорда», – объясняет он мне. ― Военный ритуал Народа перед важными битвами. Мой отец был первым человеком, не принадлежащим к Народу, который присоединился к нему. Он был aefespakr – мудрым стратегом. Это большая честь.

― Сефи приняла мой план? – спрашиваю я Озгарда, ошеломленный. ― А не Валдира?

Он смеется надо мной.

― Грарнир слеп. И всё еще не видит. Фрейхильд и скугги уже возвращаются на Марс. Мы отправляемся на Фобос, чтобы перегрузиться на рудовозы. – Он делает паузу, черные глаза смотрят на меня. ― Идем. Kjrdakan ждет.

Пакс понимает, что Сефи делает сейсмическое заявление, предпочитая план Серого чужака плану своего самого успешного военачальника. Это заявление о переменах и выбор в пользу риска, а не бойни. Слишком цивилизованно, чтобы быть правдой. Но это еще и плевок в глаза ее любовнику, который ставит меня под перекрестный огонь между ними. Валдир будет в ярости.

Более чем обеспокоенный, я отбрасываю свою сигарету и следую за Озгардом. Пакс хватает меня за руку, прежде чем я успеваю уйти далеко.

― Что бы ты ни делал, не пускай кровь в грудную клетку.

― А?

― Если кампания провалится, а ты дал кровное пари, тебя убьют в ритуальном убийстве.

― Да. Мне нужно еще несколько деталей. Иди и говори, малыш. Иди и говори.

* * *

На сцене оперного театра, где был зарезан Амель, в мангале горят благовония. Он такой густой, что у меня чешутся глаза до самых нервов сетчатки. Я переминаюсь с ноги на ногу в кругу возвышающихся военачальников, когда аколиты Озгарда выводят на сцену гигантского зубра-альбиноса с закрученными рогами. Сефи подходит к мускулистой корове с топором размером с дерево на плече. Я скрещиваю руки и устраиваюсь поудобнее, чтобы наблюдать за языческим абсурдом.

Сефи натягивает перчатку на правую руку и приседает, чтобы заглянуть в глаза чудовищу с помощью татуировок на закрытых веках. Видимо, чтобы увидеть «дух» зубра, нужна всего минута. Она шепчет какое-то инопланетное таинство, похожее на спуск давления в газовой винтовке, а затем отступает назад с топором и мощным ударом раскалывает череп по центру. Кровь брызжет мне на сапоги. Лезвие настолько длинное, что перерезает шею зубра на полпути к позвоночнику. Я с легким ужасом наблюдаю, как зверь вздрагивает, извивается и рушится на пол, разбрызгивая кровь.

Сефи проникает в обе стороны разделенной головы зверя и вырывает его язык, чтобы показать, что он разделен пополам. Невозможная точность.

Черные одобрительно гремят браслетами на левых руках, пока Сефи передает одну половину отвратительного придатка своему varKjr, Валдиру. Они едят язык сырым, глядя друг на друга с лихорадочным энтузиазмом, граничащим с эротикой. Мой желудок скручивается, когда кровь и сок стекают по их подбородкам.

Это кажется чрезмерным.

Но эти маньяки только начинают.

Пока мертвый зверь дергается на полу, Озгард кружится вокруг него в каком-то безумном, спазматическом танце, который был бы смешным, если бы его исполнял кто-либо другой, а не Черный. Огромные складки его кожи пульсируют и развеваются, когда он взмахивает руками и трясет голым торсом. Из глубины его горла доносится атавистическая песня. Скорость его движения увеличивается, пока копыта зубра не перестают скрести землю. Когда он затихает, Озгард проходит еще один круг. Его следы в крови превратились в сложный спиралевидный защитный глиф.

Полная бессмыслица.

Затем вперед выходят vynKjr – четыре повелителя ветра Валдира, каждый берет по ноге, и все вместе переворачивают зубра на спину, где Озгард разрезает ему брюхо и перевязывает туловище бабочкой. Он берет черную банку, полную черт знает чего, и наполняет ею рот, после чего выплевывает ее на органы зубра. В его руках появляются два топора, и он разбивает их вместе, пока их искры не попадают на его плевок. В брюхе зверя вспыхивает огонь. Его органы трещат. Жир под шкурой загорается и завивает белую шерсть. Вскоре он превращается в пламя. Пламя пляшет на лицах Черных вождей, когда они вместе читают песнопения.

Даже благовония не могут избавить меня от ощущения, что горящие кишки и печень разъедают мне глаза. Слезы текут по моему лицу. По крайней мере, Синдикат был знакомым пугалом.

Они читают песни до тех пор, пока огонь не утихает и не остается ничего, кроме обугленных тканей и костного мозга, вытекающего из треснувших костей. Грудная клетка зубра выгибается наружу и тянется вверх, как пара окаменевших рук.

Озгард приседает среди дымящихся обломков и поднимает руки, выкрикивая какую-то чепуху на нагальском языке о пророчестве судьбы в огненных костях. Затем он требует Kjrdakan. Ставку лорда. Он начинает с vagKjr – самых низких лордов крыла. Две женщины, одетые в более современные одежды, опускают пряди волос в грудную клетку. Они ставят свою честь на успех битвы. В случае неудачи их волосы будут сбриты, а сами они потеряют свои звания и станут храбрецами, которым придется заново завоевывать командование. Смелое пари, и Пакс рекомендовал мне его принять. Затем третий, человек в племенной одежде, смотрит на меня, на Валдира, потом на Сефи и роняет один золотой браслет. Наступает тишина. Сефи выглядит так, будто собирается убить этого человека. Только торопливая лекция Пакса по дороге сюда спасает меня от того, чтобы обернуться в недоумении. Это самая низкая форма пари. Один браслет. Крупица боевой чести.

Оскорбление, вот что это такое. Некоторые из них не верят в этот гамбит.

Когда все мужчины – vagKjr, а затем и некоторые из более высокопоставленных vygKjr делают свои скромные ставки, я понимаю, почему. Мне плевать, если им не нравится план Сефи по модернизации или ее предательство Республики. Но мужчины протестуют против меня. Называют мой план чушью. С каждым лязгающим браслетом и высокомерным гигантом я чувствую, как мои внутренности накаляются от профессионального оскорбления. Едва вышли из Страны льдов, а уже превосходят меня. Эти дикие идиоты.

Когда Валдир тоже бросает один браслет, я едва не ухожу. Он сплевывает на пол в мою сторону. Озгард переводит мне его нагальский.

― Ты – не мужчина, – повторяет он. ― Никакой не aefespakr для Народа. Ты паразит. Тебе нечему нас научить, кроме слабости. – Он смотрит на Сефи и поднимает подбородок, обнажая горло. ― Ты – моя королева. Я противостоял Золотым вместе с Накамурой, Аркадиусом, Везувианом. Благородные Серые. Но этому... псу место в сточной канаве. Его план провалится. И скугги погибнут зря. – Он хлопает в ладоши. ― Мы должны показать силу, а не хитрость, если хотим предать свои клятвы.

Его сторонники, в основном мужчины, в знак согласия бряцают браслетами.

Сефи не отвечает. Это своего рода предательство, которое я не уверен, что полностью понимаю.

Озгард слегка подталкивает меня вперед, чтобы я заключил пари. Протестующие Валдира насмешливо смотрят, как я вырываю клок волос, и бормочут, что вору не подобает рисковать честью. Во мне быстро закипает гнев. Эти дерзкие варвары. Смеются надо мной. Они даже не знают, что такое риторический вопрос.

― Вы все знаете, что я сделал, – говорю я, поворачиваясь и глядя на гигантов в их упрямые черные глаза. ― Я дважды украл этих Золотых отпрысков. Вы же просто ободрали нас, как стервятники. И вы называете меня паразитом? Я был Сыном Ареса, когда у вас еще был темный век, говнюки. Я охотился на нобилей, когда вы еще служили им или уводили своих людей с полюсов. Но вы называете меня собакой? Справедливо. Плюньте на мою честь. Мне плевать. Но никогда не смейте! Никогда! Оскорблять мою работу.

Я ударяю рукой по обломку кости грудной клетки. Яркая кровь вытекает из мяса моей ладони. Я держу ее над грудной клеткой и даю ей стечь вниз. Черные в замешательстве. Даже Валдир выглядит так, словно проглотил дерьмо.

Сделав величайшую заявку на доблесть, если сегодня будет победа, я возвращаюсь на свое место под ропот Черных, некоторые из которых прикладывают руки ко лбу в знак уважения. Озгард шепчет мне на ухо:

― Твоя вера вдохновляет меня. – Он насмехается надо мной.

Похмелье от сожаления приходит быстро и сильно. Гнев выплескивается наружу. Меня защищали не только воспоминания. Это всегда был я сам. Всегда сдерживаемая гордыня уличного пса, который не выносит, когда над ним смеются, поэтому покупает красивые костюмы, спускает деньги на модные квартиры, тявкает на монстров, играет в азартные игры с людьми, которые могут позволить себе проиграть. Ну, Вольга бы сейчас смеялась от души.

Черные затихают, когда Сефи подходит к грудной клетке. Она играет своими длинными волосами, затем зловеще улыбается и очень небрежно достает кинжал, чтобы отрезать кусок плоти от левого предплечья, чтобы бросить его в ребра и сравнить с моей ставкой. Когда она заговаривает, то обращается к Валдиру на общем языке:

― Мой путь в победе. Моя голова в поражении.

Когда Черные уходят, Сефи стоит и смотрит, как тлеют остатки костей.

― Тебя не будет с твоими скугги. Они должны двигаться быстрее, чем ты сможешь за ними угнаться. – Я киваю, довольный этим. ― Ты знаешь, что тебя убьют, если мы потерпим неудачу?

― Похоже, нас обоих.

― Гордость ослепляет, – говорит она. ― Но иногда она ведет за собой. – Она кладет тяжелую руку мне на плечо. ― Я знаю, что наши пути тебе чужды, но для управления дикими духами нужны жесткие методы. Если мы победим, ты будешь моим гостем на Охоте Последнего Света. У тебя будет много сокровищ. Тебя будут чествовать. Они не видят твоей ценности. Но я вижу, Хорн. Я вижу в тебе страх. Большинство бежит от этого страха. Но ты, ты плюешь ему в лицо. – Она опускает свое лицо к моему. ― Как и я. Как и я.

Восстание Черных

41. Эфраим. Восстание Черных

Военные корабли проносятся над местом зарождения Восстания.

― Так заканчивается история Эфраима ти Хорна. Ритуально убит или распылен лучевиком. – Я засовываю руки в карманы. ― Прекрасно.

Величайшее ограбление войны медленно разворачивается, и я оказываюсь зажатым внутри здоровенного рудовоза Юлии, направляющегося к Марсу, без плана побега, без информации, кроме той, что дают мне Черные, и без оружия, даже без гаечного ключа.

В довершение всего, я трезв как стеклышко.

Вместо того, чтобы избавиться от своей привычки к «Z», я, должно быть, умолял половину мрачновато выглядящих храбрецов на Сердце Венеры дать мне хотя бы пылинку от граненого грамма. Похоже, Сефи сказала свое слово. Даже бывшие берсерки в их рядах не променяют мне несколько своих республиканских стимпаков.

Я смотрю на тесный мостик, и обреченность скручивает мой позвоночник. Свет тусклый. Пилот, крек-риппер Синий из секты Ро, союзников Сефи, сгорбился, как игрок в карачи, сосредоточенно работая над управлением, хотя на этой посудине мог бы летать и умственно отсталый слон. Позади него стоит Озгард, поглаживая свою заплетенную в косичку бороду и беззаботно поедая грецкие орехи. Он запивает их голубым ягодным соком.

Идиот.

― Ты не будешь ритуально убит или распылен, – отвечает Озгард. ― Дыхание самой Всематери унесет тебя в Вальхаллу.

― Пас. Я возьму кочевой остров на Венере с безграничным количеством Розовых.

Он поворачивается. За раздражением в его глазах скрывается уверенность, переходящая далеко за грань здравомыслия.

― Это и есть глубина твоей души?

― Всего лишь теплые мелководья.

Он вздыхает:

― Ты не умрешь, Жестянщик, потому что, если ты умрешь, мы потерпим неудачу, и Сефи тоже умрет. Она не может умереть.

― Дай угадаю, ты видел ее судьбу в огненных костях.

― Будь осторожен и не оскорбляй шамана накануне битвы. – Он подходит так близко, что я чувствую запах яиц, которыми он завтракал, исходящий из его бороды. ― Ты не знаешь, что я видел.

― Без обид, но твоя вера меня немного беспокоит.

― Ба. – Он отшатывается. ― Меня смущает твое лицо. Оно мягкое. Как козий сыр. Но я не жалуюсь. Ты подготовил скугги. Ты хорош в своем деле. Как и они. Беспокойство сейчас – это семя страха.

Подготовил. Пожалуйста. Как будто несколько недель обучения подготовят их к этому.

Всё бы обстояло куда проще, если бы Сефи не нужно было так много шахт. Мы могли бы забрасывать транспортники в погрузочные доки шахт и высадить Черных. Старый любимый прием Жнеца. Проблема в том, что для этого нам пришлось бы одновременно посадить сотни транспортеров на шахты по всему тысячекилометровому пространству, прежде чем шахты окажутся заблокированы. Защитные системы Квиксильвера быстро заметят брешь и уничтожат нас. Таким образом мы сможем захватить четверть шахт. В остальных случаях от скугги требуется более творческий подход к проникновению. А что касается защитных роботов-убийц? Ну, не зря же Черные одеты в полную броню.

Если они будут следовать моим инструкциям, скугги и ненавидящие Квиксильвера Алые обойдут сенсорные решетки в заброшенных туннелях, проникнут в выхлопные трубы, получат доступ к энергосистеме и выведут из строя зенитные орудия. Проще простого.

Но скугги даже близко не готовы к такому скоординированному проникновению. Я так и слышу, как ровное кап-кап-кап наполняет кровавую баню.

Черные считают, что я верю в Сефи настолько, что готов рискнуть своей жизнью ради шахт. Это снискало мне уважение ее телохранительниц-валькирий, но не Озгарда. Он знает, что я полон дерьма, потому что как я давно подозреваю, что он тоже полон дерьма.

Озгард кладет свой пакет с грецкими орехами на коробку передач и наклоняется к пилоту, чтобы что-то прошептать. Я достаю свои сигареты, чтобы успокоить нервы, и обнаруживаю, что пакет пуст. Я оставил свой тайник в Олимпии. Проклятье. Я хватаю один из его грецких орехов и пытаюсь открыть его, глядя в дюростекло. Спутник Фобос и большая часть оставшегося флота обороны Республики сейчас находятся на противоположной стороне планеты, вместе с Вольгой. Озгард отходит от пилота и толкает меня локтем.

― Видел ли ты ночные гейзы на полюсе своими собственными глазами? – спрашивает он.

― Никогда не был ни на одном из полюсов. Запретные зоны. Дикие местные жители.

― Ночные гейзы – самые нежные в жизни Льда. Они растут только во тьме, но какой свет они излучают из своего собственного ихора... Они – поистине дар богов.

― Дар богов. – Я закатываю глаза. ― Мы летим на космическом корабле. Твои предки были созданы в пробирках. Ночные гейзы пьяным Фиолетовым. И ты веришь в богов? Черт, я понимаю, о чем ты. Для мужчины ты прекрасно общаешься с матриархами. Но перестань пытаться обмануть мошенника.

Он пожимает плечами, игнорируя оскорбление.

― Человеческие знания невелики. Вселенная огромна. Тайна бесконечна. Мои боги были истинными до того, как их украли и использовали против нас. Они и сейчас истинны. И будут истинны еще долго после того, как мы станем пищей для... ― Он замирает, увидев скорлупу грецкого ореха вокруг моих ног. Его глаза вспыхивают, и он хватает меня, впиваясь пальцами в мое горло. Я сопротивляюсь, пока меня не тошнит на его грудь. Я пихаю его и слишком сильно толкаю своей новой ногой, отлетая назад в стену. Я ударяюсь позвоночником обо что-то острое и твердое.

― Какого черта! – вздыхаю я.

― Ты ел из моего пакета.

― Я куплю тебе еще грецких орехов, засранец. – Я выплевываю желчь и вытираю ее о свою козлиную бородку. ― Боже правый. Кто так делает!

― Грецкий орех? – Он щурится на меня. ― Какой такой грецкий орех, осел? Это духовные ягоды из дома. Они только для шаманов.

Я прищуриваюсь.

― Я думал, что духовные ягоды – это ягоды...

― Нет!

― О, ну... – икаю я. ― А что делают духовные ягоды?

― Они для того, чтобы видеть духов и слышать богов.

― В буквальном смысле? ― Он озабоченно проводит руками по бороде. Это какой-то галлюциноген. Это почти всё, что я знаю. Я смотрю на свои руки. Они вибрируют? У меня во рту привкус мела, спаржи и мороженого. ― Я умру?

Он пожимает плечами.

― Посмотрим!

* * *

Стены превращаются в пульсирующее желе, когда Озгард ведет меня сквозь них, как пьяного щенка. Военный совет Сефи был размытым сном. Все приказы разрозненно звучат в моей голове. Если я сосредотачиваюсь на чем-то дольше, чем на мгновение, мир пульсирует между реальностью и какой-то особо скрытой четырехмерной плоскостью. Держи глаза подвижными. Не теряй ясности, старина. Оставайся выше кайфа.

Ты любишь наркотики. Ты любишь наркотики.

Мы входим в пасть зверя. Нет, просто ангар, пустой от гелиевых ящиков и заполненный воинами. Они вибрируют, как темные зубы. Голова кружится. Всё тело пронзило электричеством. Мне никогда не нравились психоделики. Слишком мало контроля.

Озгард оттаскивает меня в сторону, когда мимо нас пробегает колонна штурмовиков Валдира в серых тяжелых доспехах, исписанных синими рунами, чтобы погрузиться в штурмовые транспорты. Богиня со светящимся головным убором из белых перьев парит перед стаей валькирий в небесно-голубых доспехах.

― Кто это!? – восклицаю я.

― Сефи.

― Она выглядит фантастически!

― Да.

― Она сама спускается? Но там же роботы-убийцы! – Он смотрит на меня, и я чуть не кричу. Шаман превратился в демона. Его лицо ярко-синее, а борода дымится. Из его глаз вытекает огонь, а изо рта раздается оркестровый гром, состоящий из полутвердых мутирующих цветов. ― Что, если она умрет? – Я слышу, как рыдаю. ― Что будет, если Сефи умрет?

― Королева, которая не едет в авангарде, – не королева! – вопит он, когда мимо проносится Валдир, огромный, как грозовая туча. Его череп гидры заливается жестоким смехом. ― Это не ее смерть! Я видел, как грифон возносится на красных крыльях!

― Я имею в виду, что будет со мной! – реву я.

― Ты под кайфом, мой друг! Наберись мужества и оседлай бурю!

Его смех жесток и насмешлив, а когда он смотрит на меня, в жилах его черных глаз вспыхивают молнии. Весь мир за ним темнеет и начинает дрожать и искажаться. Я падаю. Твердая сталь выводит меня из задумчивости. Это всего лишь турбулентность, глупец! Озгард подхватывает меня, как игрушку, и обхватывает мою руку вокруг перекладины.

― Останься и посмотри, как поднимается грифон! – Он отпускает мои руки и убегает к Валдиру и Сефи.

― Не оставляй меня! – стону я. ― О боги. О боги... – Я сворачиваюсь калачиком на полу, пока монстры топают мимо. Оставайся выше кайфа. Оставайся выше кайфа. Я ныряю в поисках спасения в кучу ящиков. Броня. Я пытаюсь надеть ее. Слишком большая. Гравиботы. Я не хочу врезаться в потолок. Там трещит молния. Я застегиваю ботинки. Они огромные, но мне удается зафиксировать лодыжки высоко на икрах. Так я буду в безопасности. Я хватаю со стены коварное оружие. Винтовка неизвестной и ужасной мощности.

О Боже, что это?

Радужные морские существа из глубин океана проплывают перед моими глазами, смешиваясь с воинами. Существа исчезают в металлических телах и переплетают свои души с дикарями, которых мир думал приручить. Темный поток вырывается из их пастей и образует над их снежными головами трещащее облако молний и неуправляемого грома. Песня! Предсмертная песнь Черных! Я уже слышал ее в руинах Луны, но не так. Никогда.

Я не просто слышу ее.

Я чувствую ее. Вибрации пронизывают меня до костей своей ужасной красотой.

Перед воинами богов Озгард достает из мешочка тварь и позволяет ей укусить себя за язык, после чего пожирает ее целиком. Песнопения усиливаются. Облака клубятся. Внезапно он сбрасывает свой плащ. Он обнажен, всё его тело окрашено в синий цвет, а мужское достоинство качается между ног, как маятник силы. Он выкрикивает ужасное кредо, проходя сквозь Черных с поднятыми руками и топая гравиботами. Черные присоединяются к нему и топают так, что это похоже на биение сердца пробуждающегося мертвого мира.

― Baga duna!!!! – кричит он и вскидывает руки.

― Duna fiel! – кричат ему Валдир и Сефи.

Двери ангара раздвигаются. Ледяной ветер врывается внутрь, словно дыхание холодного бога, и Сефи крестится в лунном свете, опережая свою кровную стражу валькирий. Валдир и его разрушители миров сталкиваются лбами. Я закрываю глаза, молясь, чтобы это закончилось. Я знаю, что это нереально. Реален ли я? Реален ли я? Тьма стремится поглотить меня.

― Свидетель! – доносится до меня голос Озгарда. В ужасе я открываю глаза, вглядываясь в водоворот ветра.

― Njar la tagag, syn tjr rjyka! – кричит Озгард.

Черные вторят ему.

Он указывает на Сефи и Валдира и размахивает руками, вызывая демона из королевы и ее товарища.

― Hyrg la Рагнар! – кричат они, и королева валькирий и Валдир Нестриженый бегут вперед, два темных клинка рассекают лунный свет. Их аколиты следуют за ними в сине-сером потоке, выпрыгивая из задней части корабля в плотных, красивых боевых линиях, которыми мог бы гордиться любой Серый. Штурмовые шаттлы следуют за ними.

Перегнувшись через край двери корабля, Озгард безудержно хохочет. Одержимый. Как будто это всё его рук дело, а он – бог, радующийся верности своих детей. Он указывает на меня и обращает мою душу к себе. Я крепко сжимаю свою страшную винтовку и отказываюсь от безопасности. Когда его руки обхватывают меня там, где кончается пол, я чувствую, что мой ужас уходит, а зло в нем исчезает. Моя куртка развевается на ветру. Мои брюки пронзает ледяной воздух. Но я не чувствую ничего, кроме тепла, любви и принятия от его смеха и от его обнаженного тела, когда мы стоим вместе, глядя на лицо живого мира.

― Смотри! – рычит он. ― Видишь! Видишь ли ты своими духовными глазами?

Марс запечатлен в сумерках. Две ее луны наблюдают за нами на горизонте. Под нашими металлическими ногами – огромная белая щитовая гора северной Киммерии. Она кажется головой гиганта, стоящего на ногах, согретых расплавленным ядром его мира.

С его северо-западного плеча в сторону моря, словно плащ из звездной пыли, взметается город Никея. В городе, рядом с его космопортом, раздаются взрывы. По всему ландшафту куски металла, освещенные фонарями, топорщатся во мраке, как маленькие одинокие гоблины. Шахты. Они не извергают огонь. Только их предупредительные сирены мерцают, окрашивая землю в красный цвет. Их небесные пушки опущены. Сработало! Во мне разгорается триумф. Это сделали скугги. Фрейхильд опустила защитную сетку. Эта прекрасная маньячка. Сработало!

Меня не казнят!

Рудовозы на горизонте сбрасывают штурмовые челноки и Черных десантников над зимним пейзажем, над щитовой горой и вдоль равнин, сбрасывая детей Сефи на шахты, которые приготовили для них мой план и скугги. Флот обороны Республики не успеет среагировать. Ракеты Квиксильвера вылетают из-за гор из скрытых установок, но рипвинги Всеплемени срываются вниз и заглушают их. Все Цвета танцуют в диком, ярком безумии. Земля, небо, корабли, шахты, сам воздух – всё живет духовным огнем. Это владения Черных. Мир внутри невидимого мира.

Под покровом иллюзий я чувствую красоту и неизбежность этого дня.

В течение десяти лет Черные были для Республики тем же, чем Вольга была для меня. Они упорно несли на себе груз всех остальных. Только для того, чтобы быть лишенными плодов своего труда. Сражайтесь, говорили им. Убивай за нас, Валдир. Покинь свою родину, но не забирай нашу землю, Сефи. Не покупай в наших магазинах, Вольга. Не стой слишком высоко, Вольга. Потому что мы боимся тебя.

Ну что ж, чума на всех этих лицемеров. У них был шанс, и теперь королева валькирий пришла за их гелиевыми рудниками. Я горжусь ими, смеясь вместе с безумным шаманом, потому что во всем этом глупом, жадном мире дух оживает, когда видишь, как кто-то говорит: «Хватит».

― Ты видишь! – кричит рядом со мной Озгард со слезами на глазах. Его лицо похоже на лицо ребенка, а не монстра. ― Мы вернулись домой! Видишь! Это наша Земля Народа!

― Да! – провозглашаю я, поднимая в воздух свою страшную винтовку. ― Да! – Он отталкивает меня и говорит, что должен присоединиться. ― Да! – кричу я. ― Мы должны! – Он что-то кричит мне, и только когда я спрыгиваю с края транспортной рампы, я понимаю, что он кричал мне остаться, что на мне нет доспехов. Но мне всё равно, потому что боги защищают меня. Он видел мою судьбу в огненных костях, и я не умру здесь от проносящихся мимо меня ракет. Я не умру от выстрелов из рельсотрона, разрывающих небо. Я лечу навстречу стае падающих валькирий, кричащих во славу народа Черных и их оправданной мести. Я падаю среди них. Закованные в броню женщины и мужчины смотрят на меня. Они жестикулируют, широко раскрыв глаза сквозь костяные шлемы. Они смеются.

― Вперед, валькирии! – кричу я, когда ветер отрывает мои губы от зубов. Гравиботы ускоряются, и я пикирую на авангард, проносясь мимо Сефи и Валдира, преисполненный праведной славы, несусь к пылающей пасти открытой шахты, невредимый сквозь языки огня, пробиваю кору мира и приземляюсь среди возвышающихся металлических бегемотов.

Они обращают на меня свои светящиеся злобные красные глаза, и я смеюсь, когда они не стреляют, потому что я – воин духа, и я навожу на них свою винтовку, спускаю курок и обделываюсь, потому что я один среди стаи охотничьих роботов-убийц, и в моей руке не винтовка, а всего лишь швабра.

Затем приземляются Сефи и Валдир, и мир сходит с ума.

ЧАСТЬ III. ИЗМЕНА. Хор на Бледном поле

ЧАСТЬ III. ИЗМЕНА

Во время войны законы молчат.

Квинт Туллий Цицерон

42. Лисандр. Хор на Бледном поле

Я бегу благодаря воде, которую украл у убийц Аякса за два дня. Хотя тепловой удар маловероятен из-за моей физиологии, обезвоживание поразило меня и затуманило даже самые основные умственные и двигательные функции.

Хотя мой глаз не был ослеплен пламенем благодаря тому, что я избежал вспышки из его ядра, мое зрение ужасно ослаблено.

Трижды я едва не сбился с пути, когда особенности пустыни ввели меня в заблуждение и я потерял из виду горы. Но я держусь как можно прямее на север, зная, что, если останусь вдоль гор, в конце концов наткнусь на Эребос.

Я не могу принять помощь Аполлония, но в Эребосе я могу найти стороннюю помощь. Если я достаточно поправлюсь, то смогу решить, как добраться до Аталантии, не подвергаясь вмешательству Аякса.

Я ем мякоть кактусов и пью воду из пустынного лотоса, но чувствую, что увядаю. Я ловлю себя на том, что жалею, что не вернулся на Архи, что не слушаю препирательства Кассия и Питы, лежа на койке и читая. Мне хочется, чтобы Калиндора была со мной, чтобы она не думала, что я умер.

Хотелось бы, чтобы Серафина просто отошла вправо.

Только моя злость на пустыню заставляет меня двигаться дальше. Теперь всё кажется выцветшим миражом. Солнце – злобный толстый тролль, который наседает на пустыню, сжигая любую незащищенную кожу за пятнадцать минут, и наказывает меня, когда я осмеливаюсь ходить днем. Я потею и сплю, когда удается найти тень, и гуляю по утрам, когда на плайе нет благодати. На четвертый день я нахожу гниющую тушу стеклянного левиафана, каким-то образом занесенного сюда из моря. На полупрозрачной плоти гигантского морского существа копошатся тучи хищных мух-кровопийц, а след канюков достаточно густой, чтобы заслонить небо. Я стараюсь обходить его стороной.

Когда северная буря проносится над пустыней, я с радостью ложусь, чтобы она успокоила мое изуродованное лицо и порезы от лезвия Сенеки и его людей на моих бедрах и ляжках.

Меркурий – прекрасная планета, с умеренными побережьями, горными отелями, горячими источниками, прохладными долинами и коралловыми морями, но для того, чтобы иметь всё это, нужно было иметь ад Ладона вокруг своего экватора.

Я проклинаю ублюдков, которые терраформировали эту планету. Я проклинаю камни. Я проклинаю солнце, песок и себя за то, что мне нужно так много проклятой воды. И я проклинаю Аякса. Но еще больше я проклинаю культуру, которая позволила ему вырасти злым.

Нобиль со шрамом был учрежден Силениусом, чтобы отметить Золотого, достойного уважения, но не поклонения. Наши строгие Училища были созданы, чтобы научить нас быть пастухами, а не каннибалами. Мир предоставил нам Дэрроу, чтобы показать, насколько мы сбились с пути. Чтобы бороться с ним, мы не нашли свой путь заново, а уходили всё дальше и дальше, извлекая все неправильные уроки.

Постепенно пустыня уступает место полузасушливому климату по мере того, как я продвигаюсь к более северным широтам. Переход незаметен, поначалу он едва уловим. Но даже самые незначительные признаки жизни вселяют в меня надежду. Проливные дожди размыли склоны холмов, но также соблазнили сорняки и цветы пробиться из каменистой почвы. Мое зрение достаточно восстановилось в правом глазу, чтобы увидеть зелень, перемежающуюся с коричневым. Земля по-прежнему спартански неумолима, но худшая опасность позади. Там, где есть вода, может выжить каждый. Олени со спиралевидными черными рогами и птицы, похожие на фей, питаются оранжевыми ягодами шишковатых кустов герани, а затем молниеносно возвращаются в свои ульи среди кактусов размером с дом. Хотя у меня нет сил охотиться на них с лезвием, я ем столько ягод, сколько могу найти среди чертополоха, не обращая внимания на спазмы, которые вызывает избыток клетчатки в моем животе. Я ем личинки из-под валунов и глотаю желтки птичьих яиц, которые нахожу в низких кустарниках. Основную часть моего рациона составляют клубни и корни, что вызывает еще большие спазмы, пока я не нахожу серную гадюку, греющуюся на солнце под мертвым оливковым деревом. Я раздавливаю ее голову камнем и пью ее кровь, зная, что моя иммунная система, скорее всего, справится с патогенами, которые она несет. Легкая тошнота стоит ценных витаминов. Когда кровь выпита, я поджариваю ее метровое тело на костре. Мясо жесткое и упругое, как плоть лангсата, но калории придают мне оптимизма, когда я продвигаюсь к Эребосу.

Остановившись на хребте, ведущем в плодородную долину, я в последний раз оглядываюсь на пустыню. Она ждет вдалеке, терпеливое, вечное кладбище армий. Но не мое.

Я поворачиваюсь к ней спиной, но уношу с собой ее уроки.

Следующие километры почти приятны. Хотя утром температура держится около пятидесяти градусов по Цельсию, частые ливни из клубящихся облаков охлаждают меня и смягчают муки ожога. Птицы щебечут в упорядоченных цитрусовых рощах, которые я обильно поедаю, проходя мимо.

Следуя по следам брошенного комбайна, я нахожу сарай и небольшой фермерский дом, который, похоже, был оставлен в спешке. Он был разграблен как минимум один раз, и мне не удается найти медицинские принадлежности. Но в саду я нахожу растение алоэ, из которого мне удается сделать пасту для лечения ожогов. Она снимает острый зуд, но мало помогает при глубокой травме нервов и совсем не помогает моему глазу, который болит до самого основания глазного нерва.

* * *

На ферме отключили электричество, но приятно, что есть головоломка, которую можно решить, не прибегая к неминуемой смерти. Через несколько часов мне удается приспособить солнечные батареи комбайна для работы с плитой, на которой я готовлю карри из свежих банок. Мне также удается включить древний кондиционер в гостиной. Он не соединяется с голосетью и показывает только экстренное сообщение Сообщества, предписывающее всем жителям эвакуироваться из Эребоса и прилегающих земель в Наран, что в ста километрах к северо-востоку.

Набирая ванну, я думаю о тесных душевых на Архи. Я погружаюсь в холодную воду и вздрагиваю. Это самое приятное, что я испытывал со времен кальдария с Кассием. Мои ноги слишком длинны для ванны и неловко вытягиваются на фоне обтрепанных обоев. Только тогда я понимаю, как сильно похудел. Может, килограммов двадцать? Мое тело выглядит так, словно оно поражено ржавчиной легких. Оно истощено, все участки кожи, подвергшиеся воздействию солнца, опухли и шелушатся. Я дремлю в ванне несколько часов. Выпив еще литр воды, я падаю на фаб-кровать и сплю целые сутки.

Через два дня после прибытия на ферму я снова отправляюсь в путь. Я сменил рваную подкладку импульсной брони на фермерскую одежду. Выгляжу я нелепо: рукава едва доходят до локтей, а штаны – до голеней.

Я оглядываюсь на ферму, жалея, что покидаю ее, и на мгновение задумываюсь, не остаться ли мне там. К чему я спешу? К будущему соперничеству с Аталантией? Поединку с Аяксом, когда он должен будет признать, что натворил? Короткой жизни в политике и предательстве? К мести, которой я не хочу, даже после того, как Дэрроу лишил меня половины лица? Быть с моим народом? Почему? В мое отсутствие Золотые стали «болеть» еще сильнее. Но даже зная всё это, я всё равно испытываю непреодолимое желание вернуться, словно мой дух притягивает гравитация.

Я должен выполнить обещание, данное Дидоне, и оправдание, которое я дал Кассию, когда предал его. Я должен объединить Золотых. Более того, я должен изменить их. Именно это заставляет меня оставить ферму. Это и понимание того, что я должен помочь освободить Калиндору, Рона и преторианцев из Гелиополиса. Было бы аморально не помочь тем, кто рисковал всем ради меня. Судя по тому, что снаряжение Сенеки хорошо отремонтировано, похоже, что легионы Праха не были полностью разбиты. На Гелиополис надвигается вторжение. И я сомневаюсь, что мои друзья выживут.

По сравнению с пустыней путь в Эребос нетороплив. Я пробираюсь через рощи диких кипарисов и фруктовые сады, благоухающие цветением звездного сердца. Временами я вижу на горизонте парящие корабли или патрули Сообщества в нижних слоях атмосферы. Хотя на севере клубятся черные тучи, самая сильная буря, похоже, миновала.

Я иду не спеша, часто останавливаясь, чтобы полакомиться едой, которую я добыл в фермерском доме, и сорванными с деревьев мандаринами. Мой маршрут проходит параллельно Виа Глория, белому шоссе без трения, которое соединяет города, граничащие с Ладоном по суше. Оно разрушено бомбардировками и усеяно почерневшими Республиканскими штурмовыми машинами и иссушенными трупами.

Я ночую под грейпфрутовым деревом, а на следующее утро натыкаюсь на семью загорелых Алых туземцев, идущих по проселочной дороге с тележкой, нагруженной всем необходимым для жизни. Они с беспокойством наблюдают за моим приближением. Я вежливо приветствую их и комментирую погоду, как это всегда делают меркурианцы. Они смотрят друг на друга, потом вверх и снова на меня и мое расплавленное лицо, а затем кланяются.

― Да, странная погода, господин, – тихо говорит мужчина.

― Дьявольская погода, – говорит женщина чуть более резко, к огорчению своего мужчины. ― Жадный марсианин решил, что сможет сломить наш дух. Только не этот дух, господин, – говорит женщина. ― Никакая непогода нас не укротит.

― Вы имеете в виду Дэрроу?

― Даже не называйте его имени, господин, – с горечью говорит она. ― Его люди разграбили латифундию нашего нанимателя. Забрали его, заявив, что он укрывает Рыцаря Страха – да благословит его Долина. Делали они всё это, конечно, с улыбкой, но, когда закончили, что у нас осталось? То, что они нам оставили. Мы работаем за свою долю. Мы не нуждаемся в жалости марсианских мародеров. – Она сплюнула. ― Латифундия разлетелась на куски. Наш главный управляющий начал приводить всё в порядок, но никто так и не пришел за добычей. Он просто лежит там и гниет. Ты из легиона? – спрашивает она. ― Вы выглядите так, будто видели самого Аида, господин.

Я осматриваю дорогу позади нее.

― Только его привратников.

― Если вы чего-нибудь желаете... – Ее глаза бросаются на мое обожженное лицо, и она машет рукой в сторону своей тележки, опять же к беде мужа. Им едва хватает на себя.

― Просто информация. Вы видели какие-нибудь силы Сообщества? – спрашиваю я.

― Люди Рыцаря Страха были здесь не так давно, господин. Никогда не знаешь, где их можно найти. Они как духи Долины. Остальные легионы, как я слышала, ушли на восток. Там заложен бастион. Слышала, что в Наране есть легионы Праха. Он наводнен беженцами из Тихе и с побережья. Бедные души. Целый город пропал. Мы направляемся на восток, к речным землям, слышали, там нанимают людей для уборки.

― В Эребосе нет легионов? – говорю я в замешательстве.

― Эребос? Он утонул, господин, – говорит мужчина.

Я хмурюсь. Волны не могли зайти так далеко.

― Что значит утонул?

* * *

К позднему утру я поднимаюсь на холм, с которого открывается вид на долину Эребоса, и вижу всё своими глазами.

Когда-то Эребос был гордым городом-библиотекой, с безмятежной и буколической суетой, преподнесенным в подарок моей бабушке мастером-создателем Глирастесом. Высокий город, всецело подчиненный великой библиотеке, был вырублен из подножия невысокой горы прямо под великой плотиной. Плотина защищала город от сезонных наводнений, вызванных таянием горного снега, быстро проходящего под солнцем Меркурия. Когда я увидел ее в детстве у Глирастеса, то счел гигантской черепахой, на спине которой возвышался обвитый виноградной лозой город. Он ворчал, что это черепаха, олицетворяющая терпение и неизбежную победу знания.

Теперь это водный некрополь.

Великая плотина прорвалась – вероятно, во время бури не выдержали поля пульсации. Поток воды прочертил по городу такую полосу разрушений, что удивительно, если кто-то уцелел. Теперь здесь властвуют птицы-карьеристы. Медицинских бригад нет ни от одной армии, только группы беженцев из затопленной долины и равнин за ее пределами, которые тысячами тянутся на север. Я сажусь, наконец-то чувствуя, как усталость последней недели проникает в мои кости.

Дэрроу разрушил планету.

Во мне поднимается чувство тщетности. Что можно сделать, чтобы исправить ситуацию?

Решив пополнить запасы воды и пересесть на один из поездов с беженцами, я, спотыкаясь, спускаюсь к предгорьям, проходя через леса, полностью оскальпированные ветром. Ни одно дерево не стоит на месте. Я пробираюсь через поля лаванды, где пчелы всё еще опыляют землю, и останавливаюсь. У подножия Виа Глория вокруг Арки Октавии, ведущей в город, раскинулась необычная композиция. Даже с моим затуманенным зрением я знаю, что это такое.

Я спускаюсь с холма.

Там, рядом с огромной аркой, я застаю сцену ужаса. Среди моря лаванды на металлических столбах висят останки более четырехсот человек, обгоревшие на солнце и обнаженные, если не считать следов стервятников, которые одели их в желтые и алые перья.

Стержни, пронзающие людей, толщиной с мои запястья, острые на конце и конические. Каждый из них вбит в анальную полость жертвы до середины туловища. При смерти ноги опускаются, спина выгибается дугой, руки взмахивают крыльями и опускаются вниз, а голова откидывается назад, как будто каждая жертва умирает в ликовании. Выклеванные птицами глазницы смотрят в небо.

У входа в это зверство стоит огромная каменная глыба с надписью:

Здесь покоятся все марсиане

Невольники Короля рабов

Те, кто с нечестивой радостью решили

завладеть сокровищами вашей планеты

и сломить мощь своего хозяина.

Все, кто войдет сюда:

станьте свидетелями их работы,

и впадите в отчаяние.

Затопленный город – их работа. А насаживание на кол – наша.

Это то, что, по мнению Сообщества, вдохновит людей вернуться в их лоно?

Атлас не был чудовищем при дворе моей бабушки. Он был странным. Всегда был холоден со мной и быстро покидал комнату, когда я входил. Он презирал детей. Хотя они с Айей вместе создали Аякса, их связь, насколько я понимаю, не подразумевала никаких отношений. На самом деле Айя едва могла выносить вид этого человека. Но я не могу поверить, что лучшим другом моего отца стал этот новый монстр.

Хотя формально он был заложником, моя бабушка доверяла Атласу как никому другому. Он не принимал участия в торжествах и праздниках и, казалось, поднимался из своей библиотеки только тогда, когда моей бабушке требовались его уникальные услуги. Что это были за услуги, я до сих пор не знаю.

Я всегда с уважением относился к тем Золотым, которые не наслаждаются своим положением. Атлас, похоже, никогда этого не делал. Однако он позволил своим Горгонам вести себя так, что это унижает любое наше притязание на достоинство. Поэтому мое суждение о нем сурово.

Я, спотыкаясь, иду вдоль шеренги, чтобы увидеть лица мертвых, смутно думая о том, что кто-то должен увидеть их здесь. Все семьи, которые они представляют. Все нити жизни, которые связаны с их жизнью. Жестокость будет распространяться по этим нитям, захватывая всё больше и больше.

Никто не пришел, чтобы снять их. Ни одного следа даже в радиусе ста метров. Раздается шепот. Он исходит от молодого Алого.

Звук доносится от одного из тел Алых. Шепот.

Он жив. Он едва ли старше мальчика, тусклые волосы прикрывают его верхнюю губу. Его потрескавшиеся губы разъезжаются, пытаясь сказать что-то еще. Я даю ему оставшуюся воду из своих мешочков. Большая ее часть проливается ему на грудь. Он снова пытается заговорить. Я подхожу ближе, чтобы услышать его.

― Долина... Отправь меня...

И тут я замечаю, что, возможно, дюжина людей всё еще хрипит, их обожженная кожа поднимается и опускается с каждым коварным вдохом. Мне всё равно, враги они или нет. Эффективна ли тактика закалывания. Или даже заслуживают ли они этого приговора. Никто не должен его выносить.

Я подхожу ближе к мальчику. Во рту так пересохло, что я едва выговариваю слова.

― Ты уверен? – Он не может ответить, пока я не выливаю ему в рот немного своей воды.

― Отправь... меня.

Находясь так близко к нему, что могу разглядеть медные, карие и даже золотые прожилки в его красных радужках, я ощущаю страшную печаль. Хотел бы я знать, что глаза его духа вглядываются в его Долину. Что его предки ждут его в своей прохладной высокогорной долине. Но я знаю, что это не так, потому что мне известно то, что Долина была создана и культивирована Бюро стандартов, чтобы обеспечить важное социологическое условие для послушания: пряник в конце тяжелой жизни. Та самая вера, благодаря которой они смогли перенести невыразимые трудности в шахтах, превратилась в воинствующую веру. Он начинает шептать, пока я достаю лезвие:

― Любовь моя, любовь моя, помни ропот и стон, зима не сдавалась весне в полон…

К нему присоединяются остальные, пока не раздается нестройный хор на этом бледном поле.

Кожаная рукоять лезвия-хлыста Беллона нагрелась на солнце. Напряжение проходит по моей руке, когда лезвие проникает в его грудь, а затем в сердце.

― Иди к своему народу, – шепчу я. Он дергается, а затем замирает.

Еще больше мужчин и женщин молят о пощаде. Я перехожу к следующему мужчине. Это пожилой Алый, с густой бородой, покрытой белыми пятнами, и лицом, как у бульдога. Он умоляет о пощаде, но, когда я встаю перед ним, он и еще несколько человек начинают смеяться. Я растерянно моргаю. Их лица поплыли от жары. Почему они смеются?

― Гори с нами, золотая дрянь, – вырывается у него изо рта, покрытого коркой крови. ― Гори с Марсом.

И тут я понимаю, в чем уловка.

Я не двигаюсь. Я смотрю вниз, понимая, что там должно быть. Я отталкиваю лаванду с дороги и дую вниз, в грязь. Под верхним слоем почвы лежит тонкий слой чувствительного к давлению материала. Если я пошевелю ногой, спрятанная под ней мина превратит меня в кусок мяса. Даже если я нырну в сторону, только две мины из сотен, используемых на этой войне, имеют радиус взрыва, который я смогу преодолеть.

― Я пытался помочь вам, – говорю я. ― Я пытался быть порядочным.

Алый только смеется сквозь зубы, раздробленные до самых нервов.

Не имея возможности равномерно распределить свой вес на подкладку, я рою небольшой туннель в грязи рядом с подкладкой, чтобы добраться до мины. Вслепую просунув руку в отверстие, я задеваю боковой корпус боеприпаса. Судя по восьмиугольному верхнему ободу, это – Лотос-13. Если мне удастся просунуть лезвие между нажимной подкладкой и миной, я смогу разорвать проводное соединение. Дрожащими от адреналина руками я переключаю острие лезвия-хлыста на максимально тонкую настройку, так что лезвие становится узким, как лист бумаги, шириной в ладонь. Я просовываю его боком в отверстие и активирую контрмеру.

Бвииии. Бвиииии.

Грязь и измельченная лаванда летят мне в лицо. Меня отбрасывает вверх. Я теряю лезвие. Воздух вырывается из меня, и я тяжело падаю на спину. Что-то сжимается вокруг меня, опутывая. Я отталкиваю это, но оно режет мне пальцы, и чем сильнее я толкаю, тем сильнее оно сжимается. Это тактическая сеть, с облегчением понимаю я, а не взрывчатка.

Но облегчение длится недолго, поскольку я осознаю свое положение.

Я лежу на утреннем солнце, в единственной тени, отбрасываемой столбами, стеблями лаванды и пчелами. Метров до лезвия и воды может быть тысяча. Каждый раз, когда я пытаюсь перевернуться или подтянуться, сеть сжимается всё сильнее, пока не прорывает кожу головы. Вскоре я обездвижен, по лицу стекает кровь. Часами я лежу там, пока солнце прокладывает свой путь по небу, высасывая из моего тела воду, которая образует волдыри на моей открытой коже. Я цвета помидора. Лаванда колышется. Пчелы жужжат. Стервятники грызут. Я дрейфую и теряю сознание, пробуждаясь лишь тогда, когда стервятники вступают в жаркую перепалку за кусок бедра. Алый мертв. Они поедают его и наблюдают за мной.

Если бы я мог смеяться, я бы смеялся.

Наследник Силениуса, съеденный птицами у ног Алых, потому что пытался быть милосердным. Урок усвоен.

Меня отвлекало чувство вины за Виндабону и беспомощных людей, которых я оставил Черным. Я должен был знать о минах. Я вижу тех жертв, которых я бросил, сейчас на холме, лежащих в тактических сетях и с улыбками наблюдающих за мной, ожидая, когда я присоединюсь к ним в смерти.

Все эти жизни, потерянные ради того, чтобы я мог спасти Серафину, которая с улыбкой побежала на свою собственную бойню.

― Ну, посмотри-ка, свежий улов, – говорит мне одна из жертв.

― И, судя по всему, предатель крови, – говорит другой. ― Он убил часть приманки.

― Шрам?

Тяжелые ботинки пустыни останавливаются передо мной. С неба спускается детское лицо и заглядывает в мое. Что-то не так. Он цвета крыльев пылевого мотылька. О, это маска. Фиолетовый цвет пробивается сквозь маску, когда ее обладатель приседает рядом с лавандой.

― У него нет половины лица, черт возьми. Глазное яблоко превратилось в кашу. – Рука в перчатке поворачивает мою голову. ― Шрама нет. У нас тут эльфик, парни.

Это Горгоны.

― Восстание?

― Кто же еще? Мы не посылаем в бой мальчиков без шрамов.

― Давайте оставим его на растерзание. Ловушка сработала. Дерьмовое зрелище. Всех оставшихся согнали в Гелиополис для большого молота.

Один из них присвистывает:

― Посмотри на детали на его большом железе. Готов поспорить, оно сделано Сциантусом.

― Отстань. Откуда тебе знать, как выглядит клинок Сциантуса? Ты даже не сможешь позволить себе рукоять.

― У Минотавра был такой. Он обращался с ним, как с жаждущей дамой. Всегда говорил о нем своим толстым ртом. Видишь лепестки цветов?

― Где?

― Над крылом.

― Как скажешь. Что эльфик делает с такой вещицей?

― Если не сходится, то это дерьмо Упырей. Обыщи его на предмет слежки и поехали. Страх разберется. – Детское лицо снова смотрит на меня сверху вниз, когда я пытаюсь заговорить. ― Пора вздремнуть, предатель. – Последнее, что я вижу, – как опускается его ботинок.

Враг

43. Лисандр. Враг

Горгоны путешествуют на гравибайках. Ехать долго, несколько сотен километров обратно тем же путем, что и я. Обратно в проклятую пустыню. Поздним вечером они останавливаются в пустынном городке, окружающем большую шахту. Привязанный к заднему сиденью гравибайка, я наблюдаю, как горожане Низших Цветов выбегают поприветствовать мясников, словно героев. Дети бегут за нами, когда мы выезжаем из города, направляясь к снежной линии гор.

Облака клубятся по темнеющему небу, а гравибайки медленно едут в одной шеренге по горной дороге. Мы резко останавливаемся. Ботинки хрустят по снегу, и что-то снова бьет меня по голове.

Когда я прихожу в себя, мне холодно и мокро. Пол каменный. Я пока не открываю глаза. Мои руки прикованы к стене пещеры над головой. По обе стороны бегут ручьи. Хриплые голоса переговариваются.

― Он никогда не задает нам вопросов. Никогда. Он просто забирает что-то. Я рассказал ему всё, что мог придумать. Я просто хотел, чтобы это прекратилось. – Мужчина всхлипывает.

― Избавь нас от своих рыданий, Адриан. Всё и так плохо, а ты еще и хлюпаешь, как венерианская блудница.

― Оставь его в покое, Игнаций. Мы все ему что-то рассказали, Адриан. Это главное, брат.

― Он заставил... время замедлиться. Он что-то мне дал. Я чувствовал каждую молекулу, когда он брал... когда он... – Слова теряются в рыданиях.

― Сколько охранников ты насчитала, Друзилла?

― Он каждый раз надевает на меня капюшон.

― Какая разница, что мы видели? Мы знаем, что он сейчас слушает. Это единственная причина, по которой он позволил нам остаться вместе. Сколько Упырей он поймал? И скольких удалось вернуть? Одного, и Орион так разозлилась, что трахнула целый континент. Мы мертвы, патриции. Хотя бы уйдем с достоинством. Скоро мы будем на Бледном поле.

― Конечно, с достоинством и с металлическим шестом в заднице. Звучит как вторник для тебя, Игнаций.

Тишина.

― Босс придет за нами, – говорит лидер.

― Верен до конца, Алекс? Твой Алый бог уже утонул или разлетелся на куски. Единственная милость, которую мы получим, – это Пустота. Но это главное. В конце концов, это просто ничто.

― Он не умер.

― Ты уже действительно поехал на своей волчанке[1]. Вся армия мертва из-за сената и «Вокса». Захватили наши корабли, крошечные ублюдки. Гелиополис падет во время осады, а армия окажется в ловушке в пустыне под прицелом армады Праха. Возможно, они уже прибивают Дэрроу к носу «Аннигило», чтобы отплыть на Луну.

― Тогда почему мы всё еще в пещере?

Вокруг меня как минимум пятеро. Все они Золотые. В основном марсианский акцент, элизианский со слабым привкусом лун Юпитера. Я слушаю еще немного. Европейский диалект. Упыри, Дэрроу, Алекс, акценты. Остается только гадать. Еще двое спят. Сколько еще, я не могу сказать из-за шума ручья. Я бы предположил, что девять.

― Лицо со шрамом проснулось и слушает нас, – говорит тот, кого зовут Игнаций.

― Ты проснулся, патриций? – спрашивает другой, более авторитетный. Лидер. Его акцент можно было бы назвать почти культурным, если бы не то, как он бормочет. ― Не бойся, мы все здесь в жопе. Глаза открыты или закрыты, не имеет особого значения. – Он смеется с тонкой уверенностью. Я демонстративно открываю правый глаз. Десять других заключенных прикованы, как и я, к стене. Двое спят. Двое Горгон сидят метрах в тридцати от меня в горле туннеля, который является единственным выходом из комнаты.

― Я же говорил, что он не спит, – говорит Игнаций. Он огромный, красивый грубиян.

― Я не вижу шрама, – говорит женщина. Друзилла.

― Как будто они не поумнели после первого года, – говорит Игнаций.

― Как тебя зовут? – спрашивает Друзилла. Ее лицо темнее, чем у остальных. Добрые глаза смотрят на меня из-под припухших век.

― Полегче, приятель, – говорит Александр. ― Тебя изрядно потрепали. – Даже с отсутствующими ушами и гротескно распухшей половиной лица я могу сказать, что он примерно моего возраста и что раньше он был красивым мужчиной. Ошеломляюще красивым, могу поспорить. Его плечи невероятно широки для его комплекции. Ноги, предназначенные для того, чтобы преодолевать километры, поджаты под него. В последний раз я видел его в голограмме Кассия на Архи, когда он стоял за спиной Дэрроу во время речи.

Александр ау Аркос, внук Лорна, мой отчужденный кузен и племянник Калиндоры по материнской линии.

― Как тебя зовут? – спрашивает он. ― Не торопись. Сотрясения мозга сбивают с толку даже лучших из нас.

Я прислушиваюсь к советам Октавии и выбираю личность с долгосрочными перспективами, которую я могу защитить, а они не смогут проверить. Она не может быть из Восстания. Не может быть из Сообщества. У меня нет шрамов на лице, и я могу правильно имитировать меркурианский диалект, популярный в высшем обществе Эребоса. Идентичность естественна и немного уморительна. Но я полубезумен от обезвоживания, поэтому погружаюсь в работу.

― Катон ау Витрувий, – говорю я. Этой личностью я пользовался в целях безопасности, когда посещал Глирастеса для учебы. Она принадлежит вымышленному сыну реальной местной семьи с богатой историей и средним будущим.

― Сальве, Катон. Я – Александр. Друзилла, Игнаций, Крастус, Адриан. – В свою очередь он кивает добродушной женщине, великану, симпатичному мужчине лет тридцати и приземистому быку золотого цвета. ― Рыцари Элизиума к вашим услугам, такие, какие мы есть.

― О, теперь ты рыцарь Элизиума, – бормочет Друзилла.

― Аркосианские Рыцари, – поправляет один из них.

― Кто ты? – спрашивает Игнаций.

― Он имеет в виду, как ты оказался в этом аду? – спрашивает Александр. Он улыбается багровой улыбкой. У него не осталось ни одного зуба. Я удивлен его доброте. На камере он выглядел более надменным, а в досье бабушкиной Секретной службы говорилось, что он невероятно высокомерен, умен, если не слишком креативен, с комплексом неполноценности после смерти его отца. Его защитная реакция на Жнеца наводит на мысль о нынешнем заполнителе комплекса[2].

Я рассказываю им нервную историю о прорыве плотины в Эребосе. Снаряды, упавшие на город, объясняют мои ожоги; попытки спасти выживших – солнечные ожоги; попытки снять насаженных жертв – раны от тактической сети. Друзилла задает мне хитрые вопросы о моем доме, намекая на то, что она бывала в Эребосе. Но я тоже бывал, и я запечатлел всё это в янтаре. Я всё еще вижу шелковый рынок, яркие пояса горожан и золотую филигрань на каждой уличной вывеске.

Я прохожу их скудную проверку.

― Вы здесь уже давно, не так ли? – спрашиваю я.

― Ют, – отвечает Алекс с очередной ловушкой.

― Прошу прощения? – спрашиваю я, ошеломленный.

― Ты ведь не солдат, верно? – уточняет Александр.

Еще одна ловушка предположений.

― Я не понимаю.

― Неважно.

― Я едва ли знаю кого-то, у кого было бы достаточно денег, чтобы потянуть Училище, – отвечаю я. ― Мои родители... были торговцами шелком, и отнюдь не знатными людьми.

― Тогда чем же ты занимался? – спрашивает Друзилла.

― В основном пил, – отвечаю я. ― Мой отец подкупил магистрат, чтобы мне разрешили остаться в Эребосе после призыва в качестве магистра гражданского строительства. Война – это такое жуткое дело. – Я слегка вздрагиваю.

― Значит, эльфик, уклоняющийся от службы. Я не стану глотать это змеиное дерьмо, – говорит Игнаций. ― Он растение или, как минимум, соучастник работорговцев.

― Как и все люди на Меркурии, по твоим словам.

― Они все так себя ведут. Единственное, что можно получить, обняв меркурианца, – это нож в спину. Они все мошенники и пьяницы, вся их солнечная рать.

― Я темнее него, – говорит Друзилла.

― Семантика.

― Может, вы, две курицы, перестанете клевать? – огрызается Александр. ― Зачем тебе знать, как долго мы здесь находимся, Катон?

― Просто Гелиополис не пал, – говорю я. ― Ты сказал, что он должен был пасть. – Даже Игнаций слушает внимательно. ― Я слышал от человека, который был в Ладоне, что Дэрроу провел свою армию через пустыню под прикрытием бури. Он ударил по Аяксу ау Гриммусу, когда тот осаждал город.

― И это безумие сработало? – спрашивает Александр. Он омерзительно ухмыляется, глядя на Игнация пустыми деснами. ― Я же говорил тебе. У босса всё под контролем.

Или он полностью потерял контроль.

[1] Ориг. You really did go full lupus.

[2] Ориг. His defensiveness of the Reaper suggests the complex’s newest placeholder.

Охота Последнего Света

44. Эфраим. Охота Последнего Света

Ксенофонт ведет меня в ангар скугги со скучающим выражением на своем бородатом лице.

― Боги, как здесь тихо, – бормочу я. Не в городе внизу, где строительные бригады день и ночь трудятся, чтобы вернуть Олимпии былую славу, не в окрестных землях, которые содрогаются от звуков Черных, стекающихся на Землю Народа, не на побережье, где рипвинги Всеплемени следят за истребителями Республики через Термальное море, и не в шахтах, где Алые и Оранжевые угоняют роботов Квиксильвера, чтобы продолжить операции с гелием. Тихо лишь в одном Орлином Приюте, потому что Сефи и Валдир увели детей на охоту, мои скугги улетели на задания, а я, как старик, остался бродить в заброшенном доме.

― Идите быстрее, пожалуйста, мы не должны опоздать на убийство, – говорит логос.

― Может, нам тогда стоит отправиться на посадочные площадки, гений?

― Мы итак… в каком-то смысле.

Мы поворачиваем за угол, и я замираю на месте. Один из самых красивых кораблей, которые я когда-либо видел, стоит рядом с уродливыми тактическими кораблями скугги, как двухкомандный Розовый в прифронтовом борделе. Он шестидесяти метров в длину, с гладким корпусом, оснащен сдвоенными ионными двигателями, двумя рельсовыми пушками, сенсорно-устойчивым корпусом и по форме напоминает боковую молотоголовую акулу. Она окрашена в нефритово-зеленый цвет. ― Член Аполлона, вот это красота.

― Подарок от Ее Величества, – говорит Ксенофонт, протягивая мне тонкую омникарту.

― Не-а.

― Это прописано в вашем контракте. Флайер высшего класса. Его забрали из особняка Квиксильвера. Смею предположить, что вы получите от него больше пользы, чем он. – Я внес это в контракт, потому что думал, что мне понадобится способ выбраться отсюда. Но я не ожидал, что действительно получу его именно тогда, когда буду думать, что он мне не понадобится. Тем не менее я выхватываю омникарту и практически левитирую к кораблю. Это не просто гонщик, это тигрица дальнего космоса. Наверное, может пробежать от Марса до Солнца за две недели. Ну, может, не так быстро. ― Имейте в виду, на корабле установлены средства слежения. И детям запрещено приближаться к нему ближе, чем на километр.

― Угу. – Я провожу рукой по корпусу. ― В чем подвох?

Ксенофонт улыбается, когда из-за угла появляется группа высокопоставленных лиц. ― Боюсь, его первое плавание будет в качестве такси. Как вы его назовете?

Я оборачиваюсь, чтобы ухмыльнуться Белому.

― Снежок.

― Он зеленый.

― Всё равно Снежок.

* * *

Когда Южный полюс погружается во мрак зимы, ветер, который Черные называют Дыханием Подземья, стонет в ледниковой долине. Этот медленный, непрекращающийся поток за двадцать минут отморозит человеку ресницы и почернит кожу. Он возвещает о наступлении темноты на полюсе.

Находясь в теплом термобелье, на две трети пути вверх по молодой горе, я ощущаю лишь мягкое прикосновение природы, которая говорит мне, что я чужой. Я оглядываюсь, и притаившиеся позади храбрецы кивают мне и бормочут:

― Kalt, Грарнир?

― Njr, Грарнир kann njek kalt, – говорит другой. ― Fer ragnver en la.

Я смахиваю снег с плеча.

Холодно, Серый Лис?

Нет, Серый Лис не может замерзнуть. Внутри него горит божественный огонь.

Я – ходячий, говорящий тотем неуязвимости. Воин духа. Доказательство существования богов. Только Озгард знает, что во время ограбления шахты я находился под сильным психотропным воздействием. Черные либо не знают, либо их не волнует, что охотники-убийцы не открыли по мне огонь потому, что у меня ДНК Серого и в руках швабра. Я не был избран богами. Просто не представлял угрозы, согласно их программе. Всё, что они знают, это то, что, когда Сефи и Валдир настигли меня, я стоял среди врагов, завывая, как ледяная банши.

Сефи и Валдир ударили, как молот бога, через пять секунд после моего приземления. Не могу избавиться от вида бронированных Черных, рубящих роботов-треножников, и от запаха их мяса, когда лазеры роботов рассекали по пять храбрецов за раз.

Тридцать пять тысяч Черных погибли, зачищая охотников-убийц в шахтах Киммерии. А я? Ни одной кровавой царапины. Озгард напоил меня на три дня вперед. Пакс стоял в забавном молчании, когда увидел, как меня несут на плечах валькирии. Электра буквально чуть не умерла со смеху, когда я рассказал им, что к чему, в своих комнатах в Олимпии. Я думал, она будет ревновать. Но она считает, что это самое смешное, что она когда-либо слышала, хотя шутки про швабру изрядно поднадоели. Теперь она действительно разговаривает со мной, не выглядя так, будто хочет отрезать мне яйца.

И это всё, что потребовалось?

Фрейхильд и скугги пьяны от доблести за свою роль во взятии шахт. Несколько женщин даже удостоились чести принять участие в охоте. Мужчины стоят на уступе вместе со мной, Валдиром и самыми высокопоставленными ярлами, вождями племени. Они не менее храбры в бою, и им это известно. Так было всегда, но это не значит, что им это нравится.

Сефи и Пакс выглядывают с уступа в двадцати метрах от нас среди длинной стаи валькирий-охотниц. Мех, в который они одеты, покрыт ледяной коркой, образовавшейся за несколько дней слежки. Он потрескивает, когда они двигаются, и мерцает, когда во мраке загорается свет от наплечных фонарей механизированных охранников.

Шесть дней валькирии выслеживали свою добычу. В то время как Электра сопровождала Фрейхильд в экспедиции к Белым Осколкам, Пакс сопровождал Сефи в поисках чешуйчатого следа у Расколотых Пиков. Всезнайка мог бы рассказать вам о молекулярной структуре наконечников стрел Черных, но в день их отъезда ему было всё равно. Мальчик скучает по матери.

Видимо, Сефи кое-что смыслит в детях. После шести дней, проведенных в полной темноте, обморожений, с ушибами на седле и ночевок в навесах из тюленьей шкуры трудно сдержать горе. Пакс понимает, как ему повезло, что он сидит в седле позади нее. Из всех храбрецов Черных даже Валдир ни разу не садился на грифона для охоты. Меланхолия Пакса сменилась напряженной сосредоточенностью.

Он запрокидывает голову, когда по ледниковой долине разносится свист, на несколько нот превышающий вопли ветра. Ксенофонт, закутанный по самый нос в термобелье, объясняет политическим гостям, которых я переправил на Снежке: «Фрейхильд в движении. Преследователи ушли. Зверь вырвался из своей альпийской пещеры».

Крылатый убийца ждет. Сефи ждет.

Снег оседает на ее плечах и костяном шлеме. Она похожа на бога зимы, постоянный и непреклонный атрибут горы.

Раздается второй свист.

Младшие валькирии смотрят на нее в ожидании. Старшие охотники знают терпение королевы и остаются неподвижными. Гости возбужденно переговариваются.

Раздается третий свист, нетерпеливый, побуждающий ее идти вперед. Сефи сопротивляется. Пакс бросает на нее взгляд. Проходят секунды. И вот Сефи поднимает сжатый кулак.

― Sljr, – шепчет она, спрыгивая с уступа. Рог стонет.

― Sljr. Sljr. Sljr, – кричат валькирии, и пятьдесят женщин соскальзывают за край. Пакс идет следом.

― Охота, – повторяет Ксенофонт.

Валькирии исчезают, и мгновение спустя с другой стороны хребта раздается серия криков. Бледный скакун Сефи срывается с уступа под ним. Пакс едет в седле лучника позади нее, он не выглядит неуместным или испуганным, как я думал.

Порыв воздуха заталкивает снег мне в рот, когда несколько грифонов, проносящихся над головой, сметают сугробы сверху. Два Алых союзника натыкаются друг на друга, смеясь и удивляясь конной валькирии, несущейся вниз, в долину смертельного крика. Валдир, с голыми руками на холоде, выходит вперед и наблюдает опытным взглядом, полным благоговения, любви и ревности. Любой мог бы увидеть, как сильно он желает летать на зверях своего народа. Мне не нравится этот человек. Он – закрытая книга. Но я сочувствую ему. Он уже не раб Гриммусов, но еще не совсем свободен.

― Твоя первая охота? – спрашивает меня Ксенофонт, делая паузу в повествовании, чтобы зрители могли собраться с мыслями.

Я киваю.

― Но не твоя, похоже.

― Моя третья. Во время войны Ее Величество возвращалась, когда могла, чтобы почтить память погибших. Полагаю, она боялась, что забудет, кто она такая, если слишком долго пробудет вдали от Страны льдов. Однако я советовал ей отказаться от этой охоты.

― Озгард и Валдир казались достаточно самоуверенными.

― Так и есть. Возможно, это оживит дух шамана и удовлетворит ожидания Валдира от королевы, но подобные соображения для современного главы государства несерьезны, учитывая излишнюю подверженность риску. Не говоря уже о государственных мелочах, которые накапливаются в ее отсутствие. Я создал ее правительство, чтобы оно функционировало при наличии монарха. Без него оно функционирует с пятидесятипроцентной эффективностью, не то, чтобы Валдир или безумец заботились о таких мелочах. – Ксенофонт оглядывается по сторонам. ― Ты не видел безумца?

― Он, наверное, пьянствует где-нибудь в грузовом отсеке, – говорю я, раздражаясь. Я хочу понаблюдать за охотой.

― Вероятность этого высока. – Бесполое млекопитающее щурится на запад, когда Валдир указывает на него и зовет остальных. ― А, дрейк[1]. Прошу прощения.

Я смотрю на запад. Чешуя блестит во мраке, низко вздымаясь на фоне снежных валунов на дне долины. Блеск превращается в размытое пятно, которое становится левиафаном изо льда. Хотя я знаю, что его предков сваяли безумные Фиолетовые в союзе с Желтыми генетиками, ледяной дрейк кажется древним существом. Чем-то более древним, чем мы.

Я осознаю, что забыл, как дышать.

― Этот экземпляр – черный ледяной дрейк из рода Níðhöggr – одно из самых редких и почитаемых существ в мифологии Черных, – объясняет гостям Ксенофонт. ― Считается, что «Тот, кто наносит злой удар», приносит зиму. Это старый бык, о чем можно догадаться по девяти боковым клыкам и тройному рогу, которые отмечают его десятилетия. Конечно, охота на свиноматок запрещена и карается «Кровавым орлом».

Гости благоговейно перешептываются, как будто это существо волшебное, а не тридцать тонн сконструированной в лаборатории смерти.

Преследуемый Фрейхильд и ее охотниками, бык несется по горной долине. Даже на расстоянии я чувствую холод. Черные стражи смотрят с признательностью, Валдир – с чистой любовью. Мало кому доводилось видеть дрейка в полете или пробираться в логово, чтобы убить и выпить кровь птенца, чтобы начать Путь пятен.

Заметив впереди охотничью группу Сефи, дрейк сворачивает вправо, чтобы скрыться за северным склоном долины. С вершин доносятся раскаты грома. Черные юноши, взобравшиеся на вершины гор с крюками и веревками, зажигают в своих мангалах заряды на основе серы и с помощью пращей запускают их в облака. Огромные звуковые хлопки пугают дракона, который мечется взад-вперед по долине в поисках спасения, но его снова и снова подстерегают небольшие взрывы с окрестных вершин.

Кто-то кричит, направляясь в нашу сторону. Среди стражников скугги зажигают фитиль на мангале и бросают в воздух глиняные бомбы. Они смеются, когда горшки взрываются. Гудкинд бросает мне две. Я поджигаю их и бросаю в небо. Бум. Бум.

Порыв воздуха от крыльев дрейка едва не сбивает меня с ног. Он пролетает в двух шагах от нас. Обломки и камни размером с человеческую голову впечатываются в лед на брюхе змея. Прислуга разбегается, облегченно смеясь, когда он скатывается обратно в долину к королеве. Валдир бросается к краю обрыва, наклоняется вперед и смотрит. За ним следуют десятки.

Над замерзшим альпийским озером вокруг дрейка образуется перевернутая буква «V» из валькирий-охотниц. Сефи ждет на дальнем конце буквы «V», чтобы нанести добивающий удар. Но когда первые стрелы Черных летят с их флангов, дрейк использует восходящий поток воздуха, чтобы подняться на опасную высоту. Он сбивает с ног двух грифонов. Их наездники вылетают из седел, но страховочные канаты возвращают их к падающим коням. Один приходит в себя. Другая врезается в горный склон внизу, когда острые кончики крыльев дрейка рассекают ее грифона пополам.

Гости в ужасе разбегаются. Валдир прикасается к своему сердцу. Хорошая смерть. Его глаза оглядывают преследователей – молодых грифонов, у которых духу больше, чем опыта, и они ищут Фрейхильд, как я полагаю. Мой оптический прибор улавливает ее по зеленым перьям головного убора. Электра сидит в седле лучника позади нее и заряжает горючие стрелы.

Сефи трубит в рог, и грифоны «V» переворачиваются, а всадники приводят своих грифонов в движение. Звери переворачиваются вверх ногами и мчатся под драконом, а Фрейхильд ведет преследователей за ним на большую высоту. Огромные звуки разносятся по долине, когда они выпускают стрелы с горючими наконечниками, чтобы загнать его обратно вниз. Звуки пугают дрейка, заставляя его вернуться к вновь сформированной «V» Сефи, находящемуся ближе к земле. Первые охотники Сефи начинают преследовать дрейка, проносясь мимо, чтобы метнуть копья или выпустить стрелы в его сторону.

Только Сефи продолжает лететь прочь от него, проносясь на своем грифоне на двести метров мимо остальных, прежде чем снова развернуться. Ее сестры натягивают веревки, соединенные с копьями и стрелами, вбитыми в складки чешуи дракона. Первых всадников заносит в сторону под действием массы дракона, но вскоре более двадцати канатов закреплены, и все вместе небесные охотники направляют дракона по пути к своей королеве.

― Самая слабая чешуя находится прямо под глазами дракона, – объясняет Ксенофонт, пока я переключаюсь на дальнобойную оптику. ― Сложный выстрел даже для самого искусного лучника. Небесные охотники помогают своим дочерям изготовить первый лук из древесины божественного дерева и тетивы из кишок леопардовых тюленей. Только когда дочери достаточно окрепнут, чтобы натянуть этот лук, они начинают тренироваться в меткости. Они делают еще два лука, прежде чем из рога козла Таннгриснира будет изготовлен их небесный лук. В свое время Сефи убила шесть ледяных дрейков из своего лука, названного в честь ее отца Обещанием Бледного Коня. Тот же самый лук убил двух Золотых правителей этой провинции в День Разлома.

Запряженный с боков, дракон продолжает свой путь к Сефи, пока не замечая ее. Двести метров, сто. Пакс передает ей с седла небесный лук. Он вдвое длиннее человеческого. Она накладывает огромную стрелу.

― Дрейк будет медлить от яда рыбы-мэрроу в его жилах, – говорит Ксенофонт, но дрейк кажется еще более злым. Сефи привстает в стременах. Дрейк находится на расстоянии восьмидесяти метров. Она снова натягивает лук. И тут... ничего. Кажется, она замерла. Я увеличиваю изображение с помощью оптики капюшона. Она снова натягивает тетиву и снова замирает на полпути, не в силах собрать достаточно сил, чтобы поднести стрелу к лицу, а тем более к уху.

Ксенофонт замолкает. Валдир стоит. Что-то не так.

Дрейк находится в пятидесяти метрах и видит только Сефи и Пакса, верхом на Пожирательнице Богов, мешающей ему бежать. Сефи отказывается от попыток стрелять и стремительно направляет Пожирательницу Богов вниз и влево. Вслед за этим дрейк взмахивает крыльями и обрывает половину веревок, а других небесных охотников, включая Фрейхильд, подбрасывает в воздух. Электра едва не падает из седла. Что-то пошло не так. Дрейк приближается к Паксу и Сефи, вытягивая шею до невозможной длины. Зубы впиваются в спинку седла, едва не разрывая Пакса пополам. Пожирательница Богов тщетно бьется о твердую чешую. Дрейк сворачивает шею для очередного выпада, когда Фрейхильд проносится мимо и вонзает копье ему в глаз, промахнувшись мимо цели.

Она бросается с грифона и приземляется на голову дракона, зацепившись двумя крючьями, и ее отбрасывает в сторону, едва не лишив насеста. Дрейк не обращает на нее внимания и снова обрушивается на Сефи и Пакса, прижимая их к склону долины. Пожирательница Богов карабкается по отвесным стенам, не в силах выбраться.

Я действую без раздумий. Я бросаюсь к оцепеневшему храбрецу и требую у него винтовку.

― Устав запрещает это! – рычит стражник.

― К черту ваше вероучение. – Я дергаю винтовку, но в его крепкой хватке это ни к чему не приводит.

― Отдай ему винтовку, – приказывает Валдир из-за моей спины.

Охранник неохотно отдает ее.

Молясь, чтобы время не истекло, я проскакиваю мимо глазеющих зрителей и падаю на землю, опираясь стволом на выемку в скале. Его энергетический блок скулит, заряжаясь. Система наведения запускается медленно. Я переключаюсь на ручной режим. Из-за задержки охранника я потерял время. Свет от близлежащих шаттлов отражается от оптического прицела. Они исчезают. Я бросаю взгляд в сторону и вижу, как Валдир загораживает их своим телом. Ему не впервой выступать в роли наблюдателя. На мгновение мне кажется, что он не даст мне выстрелить. Я могу попасть во Фрейхильд, но он кивает.

― Подожди, пока оно повернет голову.

Я снова смотрю в оптику.

Пожирательница Богов упала на землю, зажатая дрейком на скалистой осыпи, а остальные валькирии безуспешно пытаются перегруппироваться и обойти его бритвенные крылья. Только Фрейхильд защищает свою королеву, тщетно пытаясь пробить толстую чешую на голове дрейка, но ее усилия заглушают мой выстрел.

Я погружаюсь в дыхание и стараюсь забыть о Валдире, нависшем над моим плечом, пока навожу перекрестье прицела на спину Фрейхильд. Голова дракона повернута в сторону. Она блокирует выстрел. Подвинься. ДВИГАЙСЯ. Мои руки трясутся от нервов. Она поднимает руки, чтобы вонзить копье в шею дракона. Я жду, пока оно глубоко вонзится. Оно вгрызается в мясо за прорезями для ушей. Дрейк оскаливается, огрызаясь. Я направляю две ладони выше ее плеча и сжимаю.

Луч белого света рассекает мрак.

* * *

Вокруг поверженного дрейка на замерзшей равнине образуется город. Он называется drekinhaugr, драконий курган. Женщины и мужчины из племени Шпилей Валькирий, а также многие из их союзных племен привозят огромные бревна для костра на санях, запряженных зубрами. Шаманы поменьше переправляют чаны с крепким грогом, ягодным ликером под названием azag и сладкой медовухой в кожаных кувшинах размером с ванну. Песнопения и звуки барабанов доносятся до многотысячной толпы, которая стекается в долину, чтобы увидеть последний урожай света.

Они скандируют имя Фрейхильд и мое. Защитники королевы. Молодая скугги подходит к тому месту, где я стою с Паксом и Ксенофонтом, и, закутавшись в огромный медвежий плащ, обнимает меня.

― Они поют о нас, Грарнир! Они поют о славе нашего оружия! Нет звука слаще.

― А я-то думал, что они приколотят меня к скале и располосуют мне ребра, – говорю я Фрейхильд.

― Оружие браконьера – не сердце браконьера, – говорит она и подходит ближе. ― Но я бы и сама его убила. – Она видит, как я разглядываю запекшуюся кожу ее правого плеча. ― Близкий выстрел. Близкий выстрел! – Она бежит прочь, смеясь и подбадривая комбайнеров.

― Ты знал, что попадешь в него? – спрашивает Ксенофонт.

― Я знал, что у меня есть шанс.

Белый обдумывает это.

― А если бы ты убил ее, пока Валдир стоял у тебя за спиной?

― Сомневаюсь, что мы бы сейчас разговаривали.

― Верно. А теперь я полагаю, что на сегодня с меня достаточно волнений. Я должен вернуться к своим обязанностям.

― Увидимся на вечеринке. Первый бокал за мой счет.

― Я не приглашен. – Белый оглядывает меня с ног до головы. ― Твоя ассимиляция не удивительна. В тебе есть черты, которые ценит любая воинственная культура. Я же, напротив, всегда буду чужаком. Наслаждайся солнечной смертью. Мне говорили, что эта цветовая гамма может быть очень трогательной для воинского духа.

Белый отходит к флаеру, чтобы его отвезли обратно на Эхо Рагнара, в котором Сефи исчезла, как только он сел на плато с видом на долину. На фоне разрушителя, больше похожего на передвижной военный город, чем на корабль, даже горы кажутся маленькими.

― Какой грустный человек, – говорю я Паксу.

― Они не грустят, – бормочет Пакс, больше сосредоточенный на сборе урожая, чем на нашей болтовне. ― Если уж на то пошло, они грустят, что им не грустно.

Вскоре я забываю о Ксенофонте. Сбор урожая – это зрелище.

Молодые храбрецы карабкаются по бокам дракона, просовывая крючья между скользкими чешуйками, чтобы срезать самое вкусное мясо с боков позвоночника. Электра обгоняет нескольких Черных юношей, поднимающихся по бокам, и опережает их метров на десять, когда от нее отлетает мертвая чешуя, и она падает вниз по склону, ударяясь локтем о сломанное крыло дракона, рикошетит и погружается в зияющий разрез, сделанный комбайнами. Когда она выныривает вся в крови, Черные разражаются хохотом.

Стоя на хребте дракона, бригада с помощью рычагов счищает чешую, а длинными пилами перепиливает позвоночник. Огромные куски мяса укладываются в дымящиеся кучи на парад саней, которые торжественно подвозят молодые люди, а старейшины пьют и выкрикивают капризные указания.

Пакс шепчет мне о предназначении каждой части тела. Чешуя – для церемониальных обрядов и боевых доспехов грифонов. Суставная жидкость и глаза – для припарки и эликсиров. Жир – для свечей и ламп, а также для смешивания с ягодами для приготовления блюда под названием atuka. Печень и мозг едят замороженными или сырыми.

― Очевидно, что при варке витамин С разрушается.

― Очевидно.

Я тыкаю его в бедро.

― На тебе нет снаряжения.

― Мы охотились.

Я шлепаю его по голове.

― Я говорил тебе всегда надевать снаряжение. – Снаряжение, которое он сделал сам в своем гараже. ― В конце концов, у меня теперь есть корабль.

― Какой? – спрашивает он.

― Нефритовый.

Он присвистывает:

― Слишком хорош для тебя.

Группа небесных охотников с проколотыми носами и оборванными ушами топает ко мне в знак уважения. Женщины смотрят на Пакса и стыдливо прикрывают глаза. Он делает вид, что ему всё равно, рассматривая мой корабль вдалеке.

― Похоже, ты – падший, – говорю я.

― Естественно.

― Что там произошло? Почему Сефи не смогла натянуть лук?

Он сосредоточен на сборе урожая, делая вид, что не замечает презрительных взглядов, которые бросают на него проходящие мимо храбрецы.

― У тетивы чрезвычайно прочный молекулярный состав, но он может сжиматься, если не защищать его от холода. Я забыл держать его в тепловых ножнах во время сбора урожая.

― Это правда?

Он ничего не выражает.

― Конечно. Я теплоземец и мужчина. Ожидалось, что я навлеку на себя гнев богов, присоединившись к священной охоте. Я забыл о своих обязанностях перед своим предводителем.

― Когда ты в последний раз что-то забывал?

Он смотрит на меня с укоряющим выражением.

― Иногда лучше позволить колесу скрипеть, чем ломать телегу, пытаясь его починить.

Истина остается невысказанной между нами. Либо тетива была испорчена, что выглядит неловким способом убийства Сефи. Или что-то не так с самой Сефи. Но насколько?

― О черт... что это? – восклицаю я, когда комбайны извлекают из брюха дрейка два студенистых мешка размером с мозг.

― Яички, конечно же. Они обладают сильными галлюциногенными свойствами, если их высушить и измельчить. Берсерки использовали их, чтобы вызывать зимнюю ярость. Теперь они запрещены, согласно указу Сефи.

Я вздрагиваю, когда шаман бросает яички в огонь.

― Неудивительно, что мужчины здесь никогда не говорят.

Когда позади нас раздается звяканье, лицо Пакса озаряется.

― Привет, Озгард! – восклицает он, когда шаман прибывает на санях, запряженных двумя раскрашенными в синий цвет зубрами, у каждого из которых на огромных рогах из слоновой кости висят крошечные колокольчики. Шаман пьет из полого бивня и спрыгивает с мехового ложа, чтобы поприветствовать нас.

― Глупый теплоземец, – огрызается он на Пакса, ударяя его своим хлыстом. ― Все говорят – храбрый щенок. Ты забыл про тетиву. Ты позоришь меня. Ты позоришь всех мужчин. Ты чуть не убил нашу королеву. – Он пьяно жестикулирует. ― Они считают меня глупым. Ничему тебя не научу. – Он бросает Паксу крючковатый клинок длиной с ногу Пакса. ― Не сиди сложа руки от стыда. Иди и собирай урожай. Если только ты не забыл мои инструкции. Мне нужно два килограмма печени, десять килограммов легких, один килограмм селезенки, две унции огненного ихора и четыре гонадные вены. Не позорь меня больше, глупый мальчишка.

Ничего не возразив, Пакс трусцой удаляется. Хороший маленький солдат.

― Поздновато, – говорю я Озгарду.

― Надо было использовать ботинки или корабль. – Озгард вздыхает и бьет своего самого мускулистого зубра по бокам. ― Готовлюсь к выступлению в руинах Шпиля. Нефельфьяр почувствовал злых духов в скале. Испугался. Я напоил его грога. И он обрел мужество. – Зубр раскачивается взад-вперед, пьянее своего шамана. Озгард искоса поглядывает на Пакса, присоединившегося к сборщикам, которые делают вид, что не замечают его.

― Убить высшего зверя из огнестрельного оружия – святотатство, – говорит Озгард. ― Валькирия пригвоздила двух браконьеров к скале, а две недели назад стервятник съел их печень именно за это.

― Мне рассказывали, – говорю я, когда еще одна группа небесных охотников приходит выразить мне свое почтение. ― Что случилось с Сефи? – спрашиваю я, когда они уходят.

Он не слышит меня.

― Что делал пришелец во время этого?

― Что с вами двоими не так? – бормочу я. ― Ксенофонт не произносил заклинания. И ты не хуже меня знаешь, что Пакс может нарисовать Олимпию по памяти с одного взгляда. Парень не забыл нагреть дурацкую веревку. Так что же не так с Сефи?

Он наливает себе еще грога и делает вид, что не слышит меня.

― Когда солнце сегодня сядет, я пойду гадать на костях. По обычаю, кости несут убийцы драконов. Полагаю, ты будешь соблюдать хотя бы этот обычай?

* * *

В ту ночь в маленьком городе, выросшем на месте останков дракона, Дети Шпилей, последние из людей Рагнара, устраивают адский праздник в честь умирающего солнца.

Они разжигают большой костер из драконьего жира и горной сосны. В пламени на длинных шампурах жарятся огромные куски плоти, к которым подаются дикие клубни, горные ягоды, устрицы и огромные рога с грогом, который раздает коренастый Черный без носа.

Нам с Фрейхильд дарят свежие ожерелья из драконьих зубов, чтобы обозначить нас как убийц дракона. Мое ожерелье было подарено с некоторым комизмом и ворчанием со стороны консервативной когорты Валдира, но не самого Валдира.

Пока Черные пируют и смеются, Озгард возглавляет труппу храбрецов в масках, сделанных из костей священных племенных существ. Они изображают ледяных духов, роняя маленькие бриллианты в кубки или заправляя тонкие слитки золота за уши. Воины кружатся вокруг них, пытаясь поймать духов, но в результате хватают пустой воздух и разражаются хохотом. Если их поймали, духи должны пить, пока их похититель не будет доволен. Я поймал троих, включая беднягу Гудкинда, и отправил их, шатающихся от выпитого, отключаться у костра. Растянувшись на мехах, Электра слушает рассказы ветеранов Черных о своих днях с Гоблином. Пакс препирается по-нагальски с одним из военачальников Сефи о стратегической необходимости использования его отцом Богов Бури на Меркурии. Я сижу в уюте, согретый огнем, с легкой головой от грога и сытый от мяса, добытого на охоте. Я давно не чувствовал себя так спокойно.

Здесь царит радость. Ощущение вечной семьи, не беспокоящейся о мире, который стремится их уничтожить. Они дома и свободны.

Так вот каково это – быть ими?

Марс не такой, каким я его ожидал, – ни Олимпия, ни Страна льдов. Здесь, конечно, всё проще. Но мой разум спокойнее без периферийного безумия Гипериона. Там течение требует от тебя сделать что-то, чтобы определить свою сущность, подняться над людскими реками на улице или утонуть под ними.

Здесь же можно просто быть.

Жаль, что я не могу отдать это Вольге. Бедная девочка всегда боялась своего народа, того, что они подумают о ее рождении, но, возможно, здесь она найдет тот дом, который всегда искала.

Черт, часть меня мечтает, чтобы Лирия снова почувствовала это, ведь ее семьи больше нет. Я в таком чертовски хорошем настроении, что мне хочется, чтобы даже Ксенофонт разделил со мной праздник. Бедняга всегда стоит в сторонке, его никогда не включают, если Сефи не нужна информация или не выполнено задание. Ксенофонт, кажется, не возражает.

Этот теплый мир – иллюзия, я знаю. Мое пребывание в нем мимолетно. Не продлится ни ночь, ни праздник, ни охота, ни моя дружба с Черными, ни признание Киммерией правления Черных. Они дают им работу, процент от прибыли шахт, гонят «Алую руку» на север, но с каждым днем на Марс стекается всё больше и больше Черных. Как скоро Алые возмутятся? Или Эгея почувствует изменение баланса сил?

Утром Эхо Рагнара поглотит нас и поднимет в воздух. А потом мы вернемся на Олимпию. Сефи – к своему правлению. Валдир – к своей охоте на «Алую руку». Дети – к своим урокам и мрачному будущему.

Я – к себе.

Часть меня задается вопросом, не могу ли я остаться в этом моменте. Найти место в Олимпии с этими людьми, которые приняли меня. Конечно, в их натуре есть темный дух. У всех нас. По крайней мере, здесь, похоже, есть народ, есть лидер, который намерен найти свои лучшие качества. Я играю с зубами дракона и наблюдаю за Сефи через огонь в поисках какого-нибудь признака недомогания. Их нет, если не считать длинной перчатки, которую она всегда носит. Она натягивает ее, наблюдая за тем, как Фрейхильд вершит суд, сидя за чашей с вином. Сефи переводит взгляд на свою пару. Валдир пьян, и ему еще хуже, чем раньше, удается скрывать свое влечение к Фрейхильд. Совершенно очевидно, почему он наблюдает за ней. Если Сефи по натуре сдержанна и кажется преждевременно постаревшей под тяжестью короны, то Фрейхильд полна жизни. Она отбивается от длинноволосых ухажеров палкой, отмахиваясь от них в сторону костра, а затем кружит вокруг себя, чтобы повести бравых воинов в песне. Сефи – это прошлое, настоящее, но всё чаще кажется, что Фрейхильд – это будущее.

Голова кружится от эля, я опираюсь на голову Пакса, чтобы помочь себе встать, и выхожу отлить. Я отхожу от костров туда, где их теплый свет лижет темноту. Так холодно, что я натягиваю капюшон и смотрю через тепловое зрение, как моя моча вырезает руны на снегу.

Я слышу за спиной звяканье металла и снимаю капюшон. Валдир расстегивает огромную рубиновую застежку своего пояса. Я удивленно отступаю назад.

― Не бойся, – рокочет здоровяк. – Я здесь не для того, чтобы тебя насиловать.

― Это очень странные слова.

Он сбрасывает штаны.

― О.

Его огромные бедра, толстые, как стволы деревьев, лунно-бледные во мраке. Когда он приседает, чтобы справить нужду, длинные мышцы бугрятся под татуированной кожей, изрезанной и испещренной старыми ранами. Пьяный, он отпивает еще из огромного рога и кивает на мой капюшон. ― Тепловое зрение заставляет его выглядеть больше?

― Дело не размере, старина. Главное – укус. Я оставлю тебя наедине с твоими испражнениями.

― Что значит «Хорн»?

― Фамилия донора семян.

― Твоего отца?

Земляной запах его дерьма доносится до меня.

― Более или менее.

― Он был великим человеком?

― Нет.

Он вытирает задницу снегом и натягивает штаны. Он рассматривает меня и одобрительно кивает.

― Ты ни от кого не происходишь. Я тоже ни от кого не происхожу. – Затем он поворачивается и, спотыкаясь, возвращается к костру.

― Королева знает о тебе и Фрейхильд, – говорю я.

Он отступает назад и одним шагом сокращает расстояние. Мне приходится отступить, чтобы заглянуть ему в глаза.

― Не мое дело, что ты делаешь со своим членом. Но хотя бы имей приличие не раздевать Фрейхильд глазами, как титаново-твердый подросток. Твоя королева, похоже, не из тех, кто прощает. И другие это замечают, даже если слишком боятся тебя, чтобы сказать об этом.

Я проскальзываю мимо него и оставляю его наедине с его дерьмом.

[1] Ориг. drake (дрейк/дрэйк, селезень)

В некоторых вымышленных вселенных дрейк – существо, напоминающее дракона, но без крыльев. В других интерпретациях дрейк – мифическое существо, гибрид дракона и другого вида, обычное меньшее по размеру и менее могущественное.

Ночные гейзы

45. Эфраим. Ночные гейзы

Черные выстраиваются полумесяцем и напевают прощальную песню последнему лучику солнца, когда оно опускается за горизонт, чтобы больше не показываться до лета. В этих проводах есть что-то трагическое. Темные месяцы зимы – реальность, которую Черные оставили позади. Пока Олимпия будет ремонтироваться, они вернутся в свои города, в высотные пентхаусы, в бары на крюках и бордели в городах Киммерии, оставив лишь редкие остатки диких кланов, чтобы пережить этот сезон.

Перед уходом Сефи благословляет нас, обмакивая палец в кровь и прикладывая его ко лбу мне, потом Озгарду. Когда она подходит к Фрейхильд, ее челюсти смыкаются, и она нажимает ногтем достаточно сильно, чтобы оставить небольшую рану.

Я театрально машу Паксу, когда Снежок взлетает под грохот барабанов и горнов, а череп дракона тащится за мной на буксирном тросе. Пока я лечу, Фрейхильд радостно смотрит вперед, а Озгард играет со своими драгоценными кольцами.

Через полчаса полета мы оказываемся рядом с руинами Шпилей Валькирий. Мы бросаем череп у места, которое Озгард и его аколиты приготовили для Беседы с Богами на возвышенности. Мы приземляемся к югу от него и поднимаемся наверх. Я устанавливаю термопалатку, а Озгард и Фрейхильд обмазывают череп и древесину драконьим жиром и выкладывают круг из чешуи, испещренный рунами.

Вскоре по черепу и сосне под ним пробегает огонь. Мы с Фрейхильд потягиваем подогретый грог, чтобы унять холод, пока Озгард заканчивает выкладывать руны. В свете костра она выглядит такой юной, что я едва помню, как считал ее дикаркой. Она ловит мой взгляд, когда я провожу пальцем по маленькой царапине, которую ей нанесла Сефи.

― Я видела, как вы с Валдиром разговаривали в тени, – говорит она. ― Он вернулся с призрачным видом. Ты передал ему мудрость Серых?

― Ничего такого, чего бы он уже не знал.

Между нами потрескивает огонь. Она знает, что я знаю.

― Я уже пыталась положить этому конец. Здесь идет война. – Она закрывает рукой сердце. ― Сефи дала мне цель. Валдир... всё остальное. – Она смотрит на снег. ― Она упряма. Она – сила наших уз. Она должна освободить его. Но она не хочет. Я не знаю, что делать.

― Да.

― Да, – передразнивает она. ― Никаких смешных шуток? Никаких грубых замечаний? Просто «да»?

Я потираю руки, пытаясь впитать тепло огня.

― Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Всё так, как есть. Может, она тоже его любит. Я не знаю. Но ты же знаешь, что это не только между тобой, Сефи и Валдиром. Сколько еще людей узнали об этом? – Ее челюсть сжимается. ― Возьми это число и умножь на три. Черт, умножь на десять. Подобные сплетни... имеют экспоненциальную отдачу. – Я вздыхаю, понимая, что должен заниматься своими делами. Но мне небезразлична эта странная убийца, и, наверное, мне небезразлична Сефи. ― Серьезно, что Сефи должна делать? Убить тебя?

― Нет. Это бесчестно. Моя королева благородна. Она бы бросила мне вызов. Здесь я бы победила. В круге – нет.

― К счастью для тебя, она запретила бросать вызов, помнишь? Ее Новый Путь? Всеплемя не убивает Всеплемя. В любом случае, ты хочешь убить свою королеву?

― Нет, – огрызается она. ― Она – всё. – Ее лицо становится пустым. ― Может, она найдет себе другую пару.

― И о чем это говорит остальным? Ты видела, как она не смогла натянуть лук. Другие тоже видели. Кто-то купится на историю с Паксом, но не все. Ты пытаешься стать королевой?

Она обиженно отшатывается.

― Нет.

― Ну, может, ты дашь это понять всем, особенно Сефи. Сейчас она ведет себя как большая девочка. А ты плюешь ей в глаза. Может, трон и принадлежит ей, но только ты можешь всё исправить.

Она вплетает зуб дракона в свой хвост доблести.

― Я никогда не боялась врагов. Но разговор с Сефи... – Выражение ее лица становится трагическим. ― Валдир – мое сердце. Я не хочу, чтобы это было так, но это так. Когда я просыпаюсь, когда сплю, он – теплая тень, которая всегда со мной.

― Что ж, малышка. Это на твоей совести. Я бы хотел сказать, что для тебя есть другая тень или что-то в этом роде, но я нашел свою, и она осталась со мной...

― Но некоторые вещи важнее, – говорит она.

Я смотрю в огонь.

― Может быть.

― Всеплемя важнее меня. Я знаю, что должна делать. – Она хлопает меня по плечу достаточно сильно, чтобы у меня зазвенели зубы. ― Как я и говорила. Серая мудрость. – Она мрачнеет, погружаясь в тяжесть своего решения. Не в силах больше думать, она встает и говорит Озгарду, что найдет ночные гейзы, а он сможет погреть свои старые кости у костра и, возможно, чему-то научиться у Серого.

Старый шаман хрипит, садясь.

― Что ты ей сказал?

― О, просто был мудрым. Ну, знаешь. Как лис.

Я натягиваю куртку, чувствуя холод под взглядом полых башен. Они горбятся, возвышаясь над разбросанным камнем и тенью, множество пустых дверей и окон напоминают глазницы. Когда-то здесь жили Сефи Молчаливая и бог Рагнар. Теперь в мертвом городе шевелится только ветер.

― Ты слышишь их? – Озгард поворачивает голову в сторону ветра. ― Не у всех людей Алии хватило духу последовать за Сефи к звездам. Те, кто остался, испытали на себе гнев Золотых. Их духи заперты в камне, опозоренные на все времена.

― Бедняги.

Он фыркает:

― Если бы это было правдой, то да.

― Будь я проклят. Это скептицизм, который я слышу от шамана? – Озгард пожимает плечами и устремляет отрешенный взгляд на крошащуюся хвою костра. Настроение у него иное, чем у его народа. Менее легкомысленное. Я придвигаюсь ближе к пламени. ― Так... что теперь?

― Мы пьем, пока Фрейхильд не вернется с ночными гейзами. Богам нужно предложить силу зверя и красоту земли, чтобы они заговорили. – Его голос звучит скучно.

― Верно.

Он вздыхает и смотрит на темноту, наползающую на нас.

― Признаться, я надеюсь, что она не будет спешить. Хорошо быть одному в снегу.

― Я думал, тебе нравится Фрейхильд.

Он усмехается.

― Фрейхильд – умная женщина, но она слепая, в отличие от нас.

― Как это?

― Чем благословеннее существо, тем меньше оно сомневается в жизни. В этом она похожа на Валдира с его большими мускулами. Слепо идет вперед с целью. Руководствуясь ожиданиями. – Озгард поигрывает своими кольцами. ― Но мы... то, что тонко для нас, толсто для других. Тусклое для нас, великолепное для глупцов. Я завидую слепым. Принять тайну. Видеть труп и думать о Вальхалле, а не о личинках.

― Знаешь ли ты, что я родился у властной женщины? Ты и подумать не мог. Выводок великой королевы. Предназначен для сражений с богами на звездах. Но я был проклят за нечестивость моей матери. Так сказал наш шаман.

Он размахивает скрюченной рукой.

― Синдром околоплодных вод. Агония. Он выведен у других рас, но не у нашей. Мои пальцы так и не сформировались. Духовные ягоды притупляют боль.

― Почему бы просто не обновить их? – Я похлопываю свою новую ногу.

Он поворачивает скрюченную руку.

― Многие храбрецы считают, что в этом корень моей силы. В четыре года моя мать обнаружила, что я ампутировал себе руку рыбьим ножом, чтобы заглушить боль. Они говорили, что во мне живет темный дух. Глупцы. Шаман вдавил угли в подошвы моих ног, и я был отдан Льду. Для проклятого ребенка нет Вальхаллы.

― Теперь говорят, что меня нашли духи. Вырастили меня с помощью своих искусств. Что я пожертвовал свою руку Мимир, чтобы испить из ее колодца мудрости. – Он с отвращением сплевывает в угли. ― Жестокость – это основа мифа.

― Не было никакой Мимир. Я не мог идти из-за ран. Я полз, тащил тело ребенка одной рукой, пока не почернели пальцы. Ни один дух не пришел. Ни боги. Только доброта номана спасла меня. Позорный человек, изгнанный из своего народа, который жил отшельником в горах. Он стал моим отцом, моей матерью. Но его жизнь угасала. Гепатоцеллюлярная карцинома, я полагаю. Скоро я остался бы мальчиком, одиноким в Стране льдов. Поэтому он дал мне всё, что мог, чтобы выжить, когда уйдет. Знамения, пророчества, хитрости. Он научил меня, что религия – это рычаг. Небольшое усилие под ловким углом – и огромная сила, способная сдвинуть приливы и отливы человечества. Когда его andi вернулся к Всематери, я отдал его плоть Небу, а кости – Льду и отправился на поиски народа.

Он передает мне рог с грогом. Я делаю щедрый глоток, потом еще один и придвигаюсь ближе к огню, заинтригованный и немного озадаченный тем, что он позволяет мне заглянуть под маску. Рискованное дело.

― Первое племя ценило уловки моего отца. Я был умен, но безрассуден и жесток. У их шамана была хитрость, чтобы задобрить ледяных змей. Он разжигал костер из крапивы, чтобы они уснули. Я заменил крапиву на мангровый корень. Я объявил его обманщиком. Когда змеи убили его на глазах у его королевы, я стал их шаманом. Вскоре они были покорены, и я стал шаманом этого племени и следующего. Чтобы выжить, я заменил других умных людей. Я использовал рычаг. Я научился говорить то, что хотят слышать королевы. Со временем я научился говорить то, что нужно слышать королевам. И когда я наткнулся на шамана, который подкладывал угли к моим ногам, бросив мою мать после того, как ее племя было завоевано, я скормил ему его мужское достоинство и печень и сжег его тело в тундре. Но я отчаялся. Я не испытал радости. Река крови текла и текла. Племя сражалось с племенем. Королева сражается с королевой. Шаман свергает шамана. Мы были каннибалами. Когда Сефи и Тир Морга убили наших богов, я увидел королеву, которая сможет укротить тьму внутри нас.

Он замолкает и смотрит на звезды.

― Вот это история.

Он сверкает глазами.

― Ты сомневаешься во мне?

― Ну, ты не совсем Виктра ау «Я не лгу».

Он усмехается:

― А что может связывать грешников, кроме их грехов? Никто из моего народа не поймет. Тайны имеют вес.

― Я выпью за это. – Я делаю еще один глоток и передаю рог. ― Неплохая парочка, да? Два мошенника, которые пытаются удержаться на плаву. Мне было интересно, сбросишь ли ты когда-нибудь маску. – Он смеется и делает большой глоток. ― Это ее идея или твоя?

― Моя. Сеялась годами. Слишком долго она слушала Ксенофонта, считая Золотую мудрость самой мудрой. И Валдира, проводника ее сердца, твердолобо поклоняющегося Жнецу, потому что он мастер насилия. Если бы не цена меркурианского Дождя...

― Дурак никогда не смог бы создать королевство.

― Ты слишком много слушаешь других. Я не дурак.

― Нет, ты и правда не дурак, не так ли? По-честному. Кто же ты тогда?

Он тщательно выбирает.

― Лжец. Вот кто я на самом деле. – Вздох человека, разочаровавшегося в себе, вырывается из него. ― Лжец, который лгал, потому что не хотел умирать. Потому что не хотел жить в Стране льдов без народа. Разве это грех? ― Он сидит в раскаянии и помешивает угли, ища что-то. ― Я знаю, ты смеешься над огненными костями. Другие видят, как ты в победе падаешь в шахте, и думают, что ты благословлен. Но мы-то знаем, как тебе повезло выжить. Всю свою жизнь я смотрел на огненные кости и ничего не видел. Лишь мой собственный дух становился всё темнее, а боги – всё более далекими. Ни разу они не ответили мне. Мой отец сказал, что они не настоящие. Это лишь цепи наших хозяев. – Он обхватывает свою грудь. ― Но в этом сердце горел уголек. Хотелось, чтобы они были настоящими. Хотелось, чтобы что-то было настоящим. Этот мир такой холодный, понимаешь?

Фрейхильд знает. Именно поэтому она боится потерять Валдира. И я знаю. Слишком хорошо знаю. Он тянется к огню, чтобы взять уголек, который горит ярче остальных. В воздухе разливается запах горелой кожи.

― Я не знаю, реальны ли боги. Но что-то, кто-то заговорил со мной, и уголь, долгое время дремавший, разгорелся. Это было на Меркурии. Используя кости наших храбрецов, павших под Дождем, я увидел в пламени грифона. Крылатый и окрашенный в алый цвет, алый, как глаза проходчика. А серый дым, образовавшийся над грифоном, принял форму лиса, старого и хитрого, но сдерживаемого шипами тьмы. – Он смотрит на меня, в его глазах горит отражение угля. ― Страх овладел мной. Спустя столько времени... столько времени мои боги заговорили. Но я боялся узнать их происхождение. Боялся собственных сомнений. А потом я увидел тебя на Луне. И я понял. Я знал наш путь. Твой путь. И моя королева отправилась на Марс. Это наша судьба – быть здесь. Твоя, моя, Сефи.

Костер потрескивает. В темноте ветер свистит в руинах.

― Хочешь знать, что такое безумие? – Я достаю золотую монету в десять кредитов. Взмахиваю над ним рукой, и она исчезает. Я вытаскиваю ее у него из-за уха и притворяюсь благоговейным. ― Попасться на свою собственную аферу. Ты не видел богов, ты был под кайфом, старина.

Он не обижается.

― Есть мир, который можно увидеть через дыхание бога. Это реальный мир. Вибрации. Энергия. Страх. Ликование. Но всё это в серотонине, префронтальной коре, легко поддается манипуляции. Ксенофонт много раз говорил об этом моей королеве. Но моя королева знает то, чего не знает Ксенофонт... – Его кости скрипят, когда он наклоняется вперед. ― В тот день я не вдохнул ни одного божественного дыхания.

Он кладет раскаленный уголь в рот. Затем он берет мою руку и выплевывает уголь мне в ладонь. Я едва не роняю его. Но он крепко сжимает мою руку. Уголь холодный, как снег. Я никогда раньше не видел такого фокуса.

― Я знаю фокусы. Больше фокусов, чем ты. – Я переворачиваю уголь в руках. Он светится. ― То, что я видел, не было фокусом. Огонь и прах придут. И конец миров. Змея задушит волка. Лев сразится со львом. Тьма сразится со светом. Сестра убьет брата. Сын убьет отца. Отец убьет дочь. Вот что сказал мне огонь. Всё, что я видел, сбылось. Когда другие будут уничтожены, Сефи восстанет из праха, чтобы связать Черных, стать единым целым с Алым, чтобы основать королевство, за которым будет присматривать серый лис. За которым будешь присматривать ты.

Между нами воцаряется неловкое молчание.

― В мирах много Серых, старина. Этот – просто проездом. Я верну свою девочку и уйду.

Он качает головой.

― У тебя свои игры. У меня свои. Но мужчина должен однажды отстоять свою позицию, иначе он не мужчина. Скоро, когда Вольга вернется, у тебя будет выбор – бросить нас или остаться. Я знаю, что ты выберешь быть мужчиной. Ты здесь, чтобы присматривать за Сефи. Это твоя судьба, а мы – твое племя.

Мы допили остатки грога в молчании. Устав ждать Фрейхильд, Озгард уходит в нашу палатку и велит мне разбудить его, когда она вернется. Я остаюсь у костра, пока он угасает, слушаю его храп и вой тварей в окутанных пеленой горах.

Озгард – лжец. Мошенник. Шарлатан, бегущий по тонкому льду. Мы слишком похожи, чтобы доверять друг другу, но также слишком похожи, чтобы упустить шанс попытаться. Теперь я ему завидую. Он нашел свое дело. А где мое?

Спасти Вольгу, а что потом?

Отказаться от контракта? Жить в бегах? Могу ли я действительно остаться?

Фрейхильд идет целую вечность, а огонь почти не помогает мне согреться. Вспомнив, что у меня есть еще один плащ на корабле, я отправляюсь обратно. В темноте я сбиваюсь с пути и набредаю на осыпь из обломков упавшей башни. Мой ручной фонарик освещает скалу с высеченными на ней грифонами.

Орбитальные удары Золотых десятилетней давности смыли большую часть резьбы. Это неправильно. Крылья уникальны для каждого грифона. Кто-то позаботился о том, чтобы вырезать это. А потом, нажав на кнопку, человеческий дрон стер всё это с лица земли.

Слабый серебристый отблеск в скалах отвлекает меня от меланхолии. Я забираюсь наверх и освещаю его, думая, что это может быть какая-то реликвия или осколок звездного панциря. Но это ни то, ни другое. Я почти смеюсь над своей глупой удачей. Как Фрейхильд могла пропустить такое? Это тянется в темноте до самого основания бледного дерева, стоящего на фоне зубчатого обелиска.

Через несколько минут я возвращаюсь в наш лагерь. Я осторожно пробуждаю Озгарда ото сна. Он просыпается с фырканьем, сжимая доброй рукой кинжал под мехом.

― Хочешь посмотреть на магию, шаман?

Он ухмыляется:

― Всегда.

* * *

Мы повторяем мой путь через обломки и взбираемся на колонну. Серебряный свет омывает лицо Озгарда, избавляя его от складок. Когда он видит ночные гейзы среди руин, выражение его лица становится похожим на выражение ребенка, прыгающего в общественный фонтан в жаркий день. Цветы похожи на лужицы жидкого серебра. Толстые руки Озгарда с нежностью гладят лепестки. Они закручиваются вокруг его темных пальцев. Он смеется и восторженно шагает, следуя за прожилками цветов, которые покрывают обломки и покосившиеся башни мятежным серебряным светом.

Он оглядывается на меня.

― Спасибо за этот подарок. Он никогда не будет забыт.

Я уже собираюсь ответить, как вдруг в моем мозгу срабатывает подпрограмма, предупреждающая об опасности. Что-то изменилось. Озгард чувствует напряжение и хмурится, когда я прохожу мимо него к разрушенному обелиску, который я заметил ранее.

― Что случилось? – шепчет он.

― Здесь было дерево...

Озгард подходит ко мне и прищуривается на обелиск. Это обломок трона. От одного из подлокотников осталось лишь сломанное крыло.

― Это был трон Алии, – шепчет Озгард. ― Матери Сефи.

Он наклоняется, чтобы взять что-то с него. Несколько темных камней перекатываются в его ладони. Они по форме напоминают людей, но не совсем. Их фаллосы раздуты, черепа слишком велики и усеяны шипами.

― Озгард, не реагируй. У нас гости. – Я опускаю глаза.

В серебристой луже раздавленных цветков ночных гейз лежит одинокий след от ботинка. Рядом с ним мой ботинок выглядит не больше, чем у Алого ребенка.

Озгард роняет темные камни.

Я поднимаю руку, словно для того, чтобы почесать затылок, снимаю пистолет с предохранителя и включаю интерком. Шум помех. Нас глушат. Ветер шепчет в мертвом городе. Там кто-то есть.

― Озгард, я хочу, чтобы ты оставался в моем поле зрения. Когда я дам команду, мы как можно быстрее вернемся на корабль. Держимся вместе. – Он кивает. ― Сейчас.

Страх сжимает мне грудь, когда мы бежим обратно тем же путем, что и пришли. Он необъяснимый, тотальный, как скрежет кошачьих когтей по оконному стеклу.

Мы мчимся под нависшими башнями. Серебристая пыльца разлетается вокруг нас, когда наши сапоги превращают лепестки ночных гейз в мякоть. Затем Озгард останавливается. Я поворачиваюсь, шипя на него, чтобы он продолжал бежать. Покрытый серебристой пыльцой, он похож на скелет из ртути, уставившийся на что-то. Я бросаюсь к нему и обнаруживаю, что он смотрит сквозь открытый фасад рухнувшей башни. Внутри, освещенное фосфоресцирующими цветами, тело, пронзенное тремя огромными стрелами, свисает с земли, как рыба на леске. Ржавый железный крюк пробивает шею, проходит через челюсть и торчит между осколками зубов. Когда тело раскачивается на цепи, его лицо поворачивается к нам, нижняя челюсть сломана и отвисла.

Это Фрейхильд.

Потом я чувствую зловонное дыхание и жар на шее. Я сую пистолет под левую подмышку и нажимаю на курок. Пистолет взрывается в моей руке, когда ствол сминается огромной рукой. Мой указательный палец скручивается, как хворост, когда я пытаюсь вырвать его из искореженного оружия.

― Озгард! Беги!

Я пытаюсь последовать собственному совету, но три темные фигуры падают, преграждая мне путь. Я падаю на колено на случай, если они начнут стрелять, затем снимаю с пояса тепловую ракету и бросаю ее, надеясь, что у них есть оптика. Я сворачиваю вправо, поворачиваю за угол, тепловая вспышка загорается. По жилкам ночных гейз прокатывается волна черноты, когда нежные лепестки оказываются под воздействием высокочастотных световых волн. Я сворачиваю в тупик, заваленный обломками. За спиной раздается тихий стук. Обернувшись, я сталкиваюсь взглядом с двумя провалами тьмы. Они находятся внутри гигантской головы бледного кошмара, присевшего на корточки.

Когда кошмар встает с корточек, мои глаза оказываются не выше распластанного лица старой татуировки, скрытого за белыми волосами на груди. Черный большой. Больше, чем Валдир. Больше, чем любой человек, которого я когда-либо видел. Металл сливается с бледной плотью его рук и грудных мышц, ребер и трахеи. Его огромный рот – это пасть, измазанная кровью. И язык, вяло просачивающийся из него, чужд моему слуху.

― Ginjik kheljheenii nokhoinuud kjhichneen jijig ve.

Я пытаюсь отступить.

Рука размером с мою голову захватывает меня и гладит большим пальцем по щеке. Металлический ноготь, достаточно острый для того, чтобы перерезать кость, прочерчивает дорожки по моей щеке, нежно, почти ласково.

― Ш-ш-ш. – Тепловая вспышка гаснет. Снова темнота. Гигант разжимает мою правую руку и кладет в нее что-то тяжелое и горячее. Теплая жидкость стекает между пальцами. Железный запах сырого мяса. ― Постой.

Великан проходит мимо меня и встает перед безмозглым Озгардом, которого тащат к нам несколько высоких теней.

― Мы слышали твое пророчество, шаман. – Великан смеется над затекшей рукой Озгарда. ― Кто эта дворняга, чтобы говорить от имени бога? Всеотец говорит одну истину, и это – сила.

Озгард оживает и с диким воплем вонзает нож в ребра великана. Великан ловит руку и сжимает ее вокруг рукояти ножа, пока Озгард не вскрикивает и не раздается влажный хруст.

― Тебе нравятся пророчества, шаман. Вот мое пророчество. – Гигант вдавливает большой палец с металлическим ногтем в правый глаз Озгарда и погружает его до костяшки. Изо рта Озгарда вырываются крики, глазное яблоко разрушается, и по лицу течет темная жидкость. ― Когда ты увидишь меня в следующий раз, ты заберешь другой. – Бледный гигант смеется. ― Только ослепленные лжецы в конце концов прозревают.

Он бросает Озгарда на землю, как избалованный ребенок бросает старую игрушку. Мой друг ощупывает изуродованный глаз сломанной рукой. Мои собственные трясутся вокруг теплой массы, которую они держат. Я видел войну, но никогда не испытывал такого страха. Черный жестом указывает мне на руки, когда корабельные огни рассекают тьму. Это сердце, которое было обглодано. Сердце Фрейхильд. Я чувствую, как поднимается желчь.

― Скугги была достойна. – Великан почесывает узкую царапину на шее. ― Я почтил ее силу. Теперь она – часть меня. Подари ее сердце своей Лживой Королеве. Скажи ей, что я слышал в Чернилах, что она королева всех Народов. Я пришел оспорить ее притязания. Скажи ей, что теперь она добыча.

Огни корабля очерчивают силуэт чудовища. Очертания человека, ощетинившегося металлическими колючками, затмевают меня.

― Кто ты? – кричу я ему в след, пока он идет к своему кораблю.

Смех рассеивает тьму вокруг нас. Гигант улыбается, когда тьма отвечает за него протяжным стоном, состоящим из одного растянутого слога:

― Фаааааа.

Водоворот

46. Эфраим. Водоворот

Аскоманы существуют. И их король тоже. Это всё, о чем я могу думать, пока водоворот падальщиков кружится над телом Фрейхильд. На склоне той самой горы, где она родилась, воинство Черных молча наблюдает. Лишь свет мангалов сдерживает зимнюю ночь. Когда последний кусок плоти будет содран, великое воинство растает во мраке и вернется на свои корабли. Они торжественны. Фрейхильд была очень любима, и это была плохая смерть. Один за другим скугги роняют пряди волос на ее кости и шепчут ей то, чего никогда не говорили ей при жизни. Они приглашают меня сделать то же самое. Когда приходит моя очередь, я смотрю на мрачные останки и вижу Вольгу. Я не могу избавиться от ощущения, что это моя вина, а не варваров из дальнего космоса. Как нелепо это звучит. Всего несколько часов назад Фрейхильд была так полна жизни. Так влюблена в свое племя, в свою королеву, в Валдира. Как я могу уберечь Вольгу от подобной участи, когда ужас, кажется, преследует меня повсюду?

― Хотел бы я увидеть, как ты состаришься, – говорю я и рассыпаю несколько волос в по ее костям. ― Ты была бы настоящим зрелищем.

Моя грудь сжимается, когда я оставляю ее с последним скорбящим. Сефи издалека наблюдает, как Валдир собирает ее кости, чтобы сшить их вместе с волосами, подаренными скорбящими. После этого он спрячет ее кости в высокогорных гробницах ее рода. Позади меня кости лязгают, как мокрое дерево. Затем раздается нечеловеческий вопль. Оглянувшись, я вижу, как его огромные плечи судорожно вздрагивают, когда он отрезает свои волосы, великий доблестный хвост, который не смог остричь ни один Золотой, и скрепляет ими кости своей возлюбленной.

Сефи улетает.

* * *

В честь Фрейхильд в недавно назначенном Грифонхолде Сефи устраивает пир. Это унылое, безобразное празднество проходит под тупыми мордами грифонов, которых сваяли мастера Олимпии. Больше всего Черные смущены моим рассказом. Они знали, что отверженные племена Марса и Земли были пиратами. Как и Республика, они называли их аскоманами по старым легендам. Но теперь они должны поверить мне и Озгарду на слово, что миф правдив. Что существует другая порода. Что Вольсунг Фа так же реален, как сердечный приступ. Это тяжелая пилюля, которую нужно проглотить. Особенно Валдиру и его воинам-мужчинам. Им нравилась Фрейхильд. Я им не нравлюсь. А Озгард им нравится еще меньше. Как удобно нам свалить вину за ее смерть на мифы из дальнего космоса.

Я молча сижу среди скугги за низким столом и потягиваю из кружки крепкий алкоголь. Гудкинд отсутствует. Сефи выбрала его и еще нескольких следопытов, чтобы оценить обстановку и проверить историю, которую мы с Озгардом ей рассказали.

За высоким столом с Сефи, детьми и самыми высокопоставленными женщинами-ярлами, вождями племени, Валдир топит свою агонию в бесконечных кувшинах с azag. Его ярость бродит, как ягодный ликер, окрашивая губы в пурпурный цвет. Даже старые грубые ублюдки с длинными хвостами доблести не смеют с ним разговаривать. Он смотрит через Сефи на Озгарда, единственного человека за высоким столом. Шаман с повязкой на глазу и рукой в гипсе, увядает под этим тяжелым взглядом. Ни один из них не слушает храбрецов, которые один за другим поднимают тосты в память о Фрейхильд с банальными выражениями уважения.

Искусна во всем, но, похоже, не в смерти.

Некоторые смерти заставляют всех чувствовать себя ужасно смертными.

Ксенофонт, стоящий рядом с виночерпием за высоким столом, кажется, так же не впечатлен похоронными тостами, как и я. Белый не удостаивает меня мрачным кивком. Из совета Сефи не только логос скептически отнесся к рассказу об аскоманах, но он был самым красноречивым. С дальнего конца стола Пакс наблюдает за Валдиром, сузив глаза. Сефи встает и поднимает рог.

― Фрейхильд родилась в рабстве, но стала свободной. Ее ценность, если ее взвесить, сделала бы гору легкой, как воздух. Теперь она пьет рядом с Рагнаром и пирует в залах Вальхаллы. Клянусь кровью моего брата, существо, известное как Вольсунг Фа, будет висеть на Грифоинхолде за его внутренности. Его кожу скормят мышам. Его сердце – рыбам. Его яйца – собакам. Он и его аскоманы – не люди. Я объявляю им ашвар. Навеки они враги Всеплемени.

― Skol! – ворчит зал. Она садится и, пока Ксенофонт приносит ей послание, не замечает, как холерическая ярость портит лицо Валдира.

― Ложь, – произносит чемпион. Он встает, выхватывает топор и ударяет им по столу, ломая его почти пополам. Чашки с духами и тарелки с мясом падают на пол. Челюсть Сефи сжимается, и он, к ужасу хозяев, повторяет свое обвинение. ― Ложь.

Она что-то шепчет Валдиру и тянется к его плечу. Он отшатывается от нее.

― Аскоманы? – Он сплевывает на сломанный стол. ― Аскоманы – падальщики. Укушенные блохами налетчики, слишком слабые для наших отрядов. У них нет короля. Нет никакого Вольсунга Фа. – Он тычет пальцем в Озгарда. ― Ты выдумал его из слухов. Как и всё свое дерьмо. – Он вскидывает руку к Ксенофонту. ― Белый не верит твоей лжи. А когда Белый ошибался?

Сефи остается сидеть на месте и разворачивается, чтобы посмотреть на воинство, а не на своего разъяренного партнера. Может быть, она думает, что если не обратит на него внимания, то сможет пропустить это оскорбление мимо ушей, и Валдир не зайдет слишком далеко в своих обвинениях.

А вот большой дурак очень даже может.

― Я сам видел следы. Я не видел никаких следов охоты. Никаких следов злого Черного из темноты. Фрейхильд никогда бы не была застигнута врасплох, даже мифами. Она не слепая. – Он смотрит на Сефи, потом снова на шамана. ― В нее стреляли из лука спереди, с расстояния не более двадцати шагов. Как могла Фрейхильд, скугги, Добытчица шахт, Убийца драконов быть такой глупой? Как она могла умереть, а два слабака – нет?

― Разве я сам лишил себя глаза? – протестует Озгард.

― Так сделал Один. Что такое глаз для глупца? Твое единственное оружие – язык.

― Я видел Вольсунга Фа. Существо из черноты! Из самого края Чернил. Он говорил на утраченном языке! Он бросил вызов нашей королеве! Грарнир видел то же, что и я.

Отлично. Спасибо, старина.

Валдир чуть не опрокинулся, когда повернулся, чтобы посмотреть на меня.

― Серый – шлюха, которая за деньги готова на все. Ты заплатил ему за ложь, Озгард? Чтобы он притворился, что это аскоманы? Или ты, моя королева?

В комнате воцаряется мертвая тишина.

Если бы дуэли были разрешены, любой храбрец мог бы вызвать его на поединок за то, что он вот так бросает вызов их чести. Но бросать вызов королеве... черт. Не знаю. Возможно, она просто убьет его здесь. Оскорбление ее чести – это оскорбление племени. Карается смертью. Но она по-прежнему не двигается с места. Валдир – сердце храбрецов-мужчин. Их гордость, их Старший брат. Боги, как же мне жаль ее.

― Сефи Молчаливая, – кричит Валдир, спотыкаясь и размахивая руками. ― Не нужно использовать этот холодный язык. В твоих глазах читалась ревность. Я видел. Мы все видели. Ты решила убить ее, потому что она забрала шахты? Или потому, что она убила дрейка? Или потому, что она держала мое сердце в своих руках? Или потому, что она молода? А ты стара?

― Твой член – твой, – говорит Сефи воинству. ― Трахай хоть козла, мне всё равно. Но твоя доблесть – доблесть твоего племени. Не запятнай ее, размахивая языком, как глупый теплоземец.

― Ты ничего не чувствуешь, – шипит он ей в лицо. ― Это не ты молчишь. Это твое andi. – Он выхватывает кубок из рук виночерпия и выбегает из комнаты. Пакс поднимает брови, глядя на меня, а Электра берет azag у соседнего ярла и пригубливает весь рог.

Сефи вздыхает и ест виноградину с пролитого блюда. Она машет рукой в сторону открытых дверей, откуда сыплется легкий снег.

― На улице плохая погода. Сильно гремит гром. – Она любуется высокими стенами и сводчатым потолком. ― Камень отзывается громким эхом, но он остается камнем. Прочный, но без памяти. – Она улыбается воинству, ее мысль ясна и умна. ― Менестрели[1]! Заглушите гром, пожалуйста.

Многие смеются, когда менестрели вливаются в зал. Но не все. Не храбрецы-мужчины Валдира. Не скугги. И не я.

Пока менестрели поют, я чувствую потребность в свежем воздухе. Я стою в арке между дверями Беллона и смотрю, как на Олимпию падает снег. Даже ночью строительство не останавливается. Небоскребы возвышаются всё выше и выше.

― Похоже, у твоих мифов неприятный привкус, – говорю я. Из коридора доносятся знакомые мягкие шаги. Пакс протягивает руку к снегу.

― Я же сказал, что это не мифы. Я просто сказал, что они далеко.

― Похоже, ты не всё знаешь. – Я прищуриваюсь, глядя на него. ― Ты ведь мне веришь?

― Я верю, что ты думаешь, будто видел аскоманов. Но, судя по твоему описанию, они были сложены так же, как и наши Черные. После нескольких сотен лет это было бы маловероятно.

― Я отчетливо видел только Фа. Остальные... было темно и быстро. – Я прожевываю внутреннюю сторону щеки. ― Ты думаешь, это могли быть самозванцы?

― Не знаю. Это не имеет смысла. Если это настоящий Вольсунг Фа, то как он добрался сюда так быстро? Как он добрался до поверхности? Почему он выбрал Фрейхильд? Аскоманские рейдеры на Поясе изобретательны, но ни один из них не смог обойти сенсорную сеть Республики или приборы Пандоры.

― Может, он уже был здесь, – говорю я. ― Может, он знал, что Сефи сюда прилетит.

― Откуда он мог это знать? – спрашивает Пакс.

Я оглядываюсь на зал, где Озгард наблюдает за выступлением менестрелей со стороны Сефи.

― В этом то и вопрос, не так ли? Двое слуг, которые благоволят Сефи, Озгард и я, уходят живыми. А та, кто трахает ее наложника, висит на крюке.

― Значит, ты веришь Валдиру? – спрашивает он. ― Что Озгард соучастник?

― У меня нет ни одной чертовой догадки. Я знаю только, что Фа – самый страшный человек, которого я когда-либо встречал. А встречал я их немало.

Сефи выходит из зала. Ксенофонт направляется в нашу сторону.

― Один вопрос озадачивает меня больше всего, – говорит Пакс. ― Почему аскоманы проявляют какой-то интерес к Всеплемени? На протяжении пятисот лет единственным врагом, которого они знали, были они сами и Лорды лун. Он колеблется. ― И Рыцарь Страха.

Ему не дают сказать больше, и он принимает задумчивое выражение лица, когда появляется Ксенофонт.

― Королева хотела бы поговорить с вами наедине. С вами обоими. – Ксенофонт приглашает нас следовать за ним. Я остаюсь позади вместе с Паксом.

― Вы с Топориком надели свое снаряжение? – спрашиваю я.

― Всегда.

― Хороший парень.

* * *

В своих личных покоях Сефи сидит над огнем, а я в третий раз пересказываю ей то, что уже рассказывал ее подчиненным о нашей ночи в руинах. Ее палец в перчатке поглаживает лезвие Айи. Электра, сгорбившись, сидит у костра и тычет в него пальцем. Пакс молчит, пока к нему не обращаются.

― Ты хорошо знаешь людей, – осторожно говорит мне Сефи. ― Тебе… тебе не показалось, что Озгард знал этого Фа?

Я перевожу взгляд с нее на Ксенофонта.

― Кто спрашивает?

― Я, – говорит Сефи.

― Я так не думаю. Он выглядел до смерти напуганным. Но я не ищейка.

Она поджимает губы и смотрит на Пакса.

― Ты веришь, что Вольсунг Фа существует?

― Да. Судя по контексту сводок РРД, которые передала мне мама, для пиратов он – миф, но в Поясе Койпера – реальная фигура. Однако мы перехватывали плотные лучи с такими фразами, как «Фа приказывает» или «отправьте их к Фа», за которыми следовали инструкции. Не просто эпиграмма.

Она обдумывает это.

― Ты помнишь эти послания?

― Дословно, но, возможно, они просто приняли слово «Фа» в качестве титула.

― Ты расшифруешь послание для Ксенофонта. – Белый стоит в стороне от нас, ведя запись. Пакс говорит, что сделает это. ― Этот Фа. Твоя мать считала, что он из Дальних Чернил?

― Согласно секретным записям Сообщества, да. Там, как вы знаете, есть цивилизация. Та, что уже много лет досаждает Лордам лун. Но для транзита потребуется больше года плавания на эсминце. А сенсоры лордов Окраины, по крайней мере, столь же совершенны, как и наши. Они выслеживают аскоманов так же тщательно, как и все остальные.

Сефи хмурится, раздумывая.

― Если он смог совершить транзит, то какими силами он может располагать?

― Опять же, это всего лишь предположение, – говорит Пакс. ― Пятьдесят тысяч, если рейдеры во Внутреннем поясе – его союзники. Если же его настоящая сила находится на Поясе Койпера... было бы смешно даже предполагать. Но даже если это большие силы, конвой, необходимый для их доставки сюда, был бы замечен Лордами лун.

― Может, они их и послали, – опасается Сефи.

― Ромул скорее умрет, чем вступит в союз с Черными, – говорит Пакс.

― Он заключил союз с твоим отцом.

― Ромул никогда бы не вступил в союз с Черными.

― Мужчины меняются. – Она пожимает плечами, вероятно, думая о Валдире.

Если Сефи устроила это, чтобы убить Фрейхильд, то она устраивает изощренное представление.

― Думаю, пришло время посоветоваться с твоей матерью, Электра, – говорит Сефи. Электра продолжает раздувать огонь. ― Республика должна думать, что мы сильны, мы не можем просить их о помощи. Поможет ли она нам, если нам понадобится помощь?

― Это будет стоить тебе одного из нас, – говорит Электра. ― Она попросит меня. Ты откажешься. Она будет блокировать ваши звонки, пока на вас не нападут. Она позвонит и снова попросит меня. Ты боишься, что у тебя не будет рычагов влияния, если ты отдашь меня. Поэтому ты отдашь Пакса – поскольку его родители, скорее всего, мертвы, и он значит меньше в долгосрочной перспективе. Но ей нужен именно Пакс, потому что она поставит Дэрроу и Виргинию выше себя и папы, и потому что это правильно.

― Что ж, это было крайне лаконично, – бормочу я.

Она просто смотрит на огонь, сгорбленная и несчастная. Дверь распахивается. Брага, главный телохранитель Пакса, и одна из сестер Сефи стоят со слезами на глазах.

* * *

Каменная лестница, ведущая в гнездо грифонов, покрыта перьями и шерстью. Сверху доносятся рыдания. Слепые конюхи Черных плачут, уткнувшись в свои руки. Когда мы добираемся до гнезда, нас встречает картина кровавой бойни.

Сефи, пошатываясь, проходит мимо луж крови и полудюжины зарубленных конюхов к бледному телу своего грифона. Пожирательница Богов лежит на полу, ее шея разрублена до кости. Ее огромные глаза в ужасе смотрят в потолок, а сама она дергается в агонии. Остальные грифоны исчезли. Я едва могу различить их силуэты на фоне лунного света над Олимпией, когда они летят к озеру Эсмеральды.

Конюхи не осмеливаются подойти к Пожирательнице Богов. Ее длинные когти больно скребут по камню. Только когда Сефи подходит к ней с обнаженным горлом, зверь затихает. Сефи гладит ее по морде и прижимает голову к могучей груди. Нахмурившись от услышанного, она закрывает глаза и смотрит на дух грифона. Пакс задумчиво наблюдает, как она вгоняет лезвие в сердце Пожирательницы Богов. Сефи вдыхает предсмертный хрип грифона и обхватывает его шею руками, после чего встает.

Несколько десятков валькирий стоят, обливаясь потом, возле мертвого животного. Искалеченные трупы трех их сестер лежат изломанные и изрубленные, словно бездумным монстром. Медицинские бригады оказывают помощь трем выжившим. Остальные направляются к Сефи. Валдир стоит на коленях на полу конюшни среди соломы. Он с ног до головы залит кровью и покрыт длинными ранами от когтей грифона. Следы ожогов от электрошокового оружия сливаются с пятнами крови. Топор, которым он убил Пожирательницу Богов и валькирий, валяется на полу, покрытый перьями и внутренностями.

Он пыхтит, как собака в жаркий день. Мышцы сводят от остаточного электрического разряда.

― Ты так сильно любил ее? – шепчет Сефи.

― Так же сильно, как я любил тебя до того, как ты превратилась в камень. – Его голос переходит в бешеное рычание, заставляя Сефи наклонить голову. ― Ты боялась, что она станет королевой вместо твоей Вольги. Мои следопыты нашли пропуск в «Эхо Рагнара». – Сначала я подумал, что ослышался, пока Пакс и Электра не посмотрели на меня с таким же недоумением. Голова Валдира дергается, когда он поворачивает ее. Зубы у него фиолетовые и оттянуты назад в первобытной гримасе. ― Теперь ты чувствуешь что-нибудь, Сефи?

Сефи забирает у Бейлди, одного из своих телохранителей, электрошокер и стреляет в него снова, снова и снова, пока он не валится на пол, распластавшийся и смеющийся. Только когда я зову ее по имени, Сефи останавливается, едва не убив его. Она опускает электрошокер и без тени эмоций приказывает:

― Свяжите эту тварь и бросьте в глубокие камеры.

В одной из конюшен Пакс приседает на корточки возле пустого кувшина с azag.

― Дай-ка это сюда, – говорю я и принимаю командование, пока Валдира выволакивают из комнаты. Я подаю сигнал Ксенофонту, и через несколько минут один из его помощников возвращается с набором образцов. Мы вводим несколько капель azag. Когда приходит результат, рука Ксенофонта дергается.

― Что это? – требует Сефи. Ксенофонт отпускает набор, и я передаю его Сефи. Она берет его в свои окровавленные руки, и ее лицо темнеет от ярости. ― Приведите ко мне шамана.

― Нет никаких доказательств, что это его рук дело, – говорит Ксенофонт. ― Я предостерегаю вас от...

― Повинуйся, слуга!

* * *

Двадцать долгих минут спустя я наблюдаю, как Озгард падает на колени, умоляя Сефи поверить, что это не он подложил гриб «облачной лихорадки» в azag Валдира. Королева наблюдает за ним из своего святилища, пока снаружи падает снег. Она не разговаривает с тех пор, как валькирия притащила его сюда. Половина Грифонхолда полнится слухами, половина – горем.

― Всё, что я делал, я делал ради вас, моя королева, – умоляет Озгард, и я верю, что он думает именно так. Валдир всегда был для него угрозой, скептиком его пророчеств, человеком, который властвовал над сердцем Сефи так, как он никогда не мог. Я знаю этот тип. В своей истории о жизни в Стране льдов, которую он рассказал мне, он казался трагичным и благородным в своей лжи. Но теперь под этой мифологией обнаруживается рептилия. Он наконец-то увидел свой шанс покончить с конкурентом, человеком, которому он никогда не мог бросить вызов, который ежедневно издевался над ним. И он воспользовался им.

Но он продолжает скулить. Даже, когда у него заканчиваются слова, Сефи наконец смотрит на него.

― Ты привел нас на Марс, Озгард. Ты помог мне поверить в Всеплемя и исполнить мечту моего брата. За это я у тебя в долгу. Теперь твое пророчество – andi племени. Я не запятнаю его. Но это последний раз, когда я говорю с тобой. Ради блага племени ты будешь жить среди нас, но ты – тень, которую не видят, не слышат, не замечают. Уходи.

Шаману лучше знать, что она не блефует. Сломленный, он смотрит на меня. Да, верно, старина. Ты сам по себе. Он встает и шаркает к двери.

― Озгард. – Он останавливается и с надеждой поворачивается к своей королеве. ― Я докопаюсь до истины. Если этот…Фа будет как-то связан с тобой, пощады не жди.

Валькирии выталкивают его.

Из четверых членов совета Сефи, когда она впервые наняла меня, остался только человек-вычислитель. Этот факт почти заставляет меня придержать язык. Почти.

― Зачем Вольге быть королевой? – спрашиваю я.

Сефи кивает, ожидав вопроса. Она жестом указывает на очаг и зовет слугу, чтобы тот принес вина. Я не присоединяюсь к ней и не сажусь. Она смотрит, как сменщик Амеля открывает бутылку и наливает вино. Ксенофонт пробует его, кивает и возвращается на свое место за ее плечом. Она делает большой глоток и жестом приглашает меня присоединиться к ней.

― Не думаю, что в ближайшее время я буду здесь что-либо пить. С чего бы Вольге быть королевой? О чем рычал Валдир?

Она вертит бокал вина рукой в перчатке. Ксенофонт произносит:

― Ваше Величество знает, что я сомневался, нанимая мистера Хорна. Полагаю, он опроверг мою оценку. Сейчас, как никогда, он представляет ценность для Всеплемени. Покажите ему или вы его потеряете.

Сефи, как тень самой себя, слушает своего Белого. Она снимает плащ, затем жилетку под ним, закатывает правый рукав, снимает перчатку и тонкий слой медицинского бинта. Конечность пахнет гниющим мясом.

Я отшатываюсь.

― Что это?

― Желтая смерть, – отвечает она.

Ее кожа серно-желтая и отвратительная. Пестрые чешуйки поднимаются от локтя до кисти. По коже расходятся трещины, из которых сочится мутный гной. Там, где она держала поводья своего грифона, виднеется полоска сырой кожи, с которой содрана чешуя. Свежие чешуйки уже пробиваются на поверхность. Она вздрагивает, когда шевелит рукой.

― Подарок от Аталантии, – говорит она. ― Это дизайнерский яд. Как мне сказали, он повреждает саму ДНК. Его нельзя остановить, удалив руку. Если руку удалить, он переместится в другую часть тела. – Она поворачивает руку, чтобы осмотреть ее. ― Оно еще не покорило меня несмотря на то, что думает Валдир. Оно вызывает у него отвращение, как и должно быть. Вот почему я позволила ему лечь с Фрейхильд. Вот почему я охладела к нему. Оно заражает то, к чему коснется.

― И поэтому ты не смога натянуть тетиву.

― Временами я слабею, пока боль не проходит. Из всех медиков и ученых только Ксенофонт замедляет ее. Но я была глупа. Я не приняла его лекарство на охоте. Старое вероучение. – Она гримасничает. ― Его не остановить никакими средствами, которыми мы располагаем, или всем гелием, который мы можем купить.

― Когда?

― Несколько лет назад, – говорит Ксенофонт. ― Ее Величество сильна.

Сефи гримасничает на это и пытается намотать медицинскую повязку обратно, но у нее ничего не получается. Ксенофонт опускается на колени и помогает ей, стараясь не задеть кожу. Осторожно Белый надевает перчатку и закатывает рукав. Она рассеянно улыбается верному слуге в знак благодарности.

― В свое время я сделала то, что не удавалось никому. Я объединила все племена Льда. – Она фыркает. ― По крайней мере, большинство Ледяных. Но они не забыли ни старой вражды, ни Старой Веры. Когда я умру... Валдир поведет их к новым войнам Тир Морги. Лишь одно может связать их, возможно, миром. Кровь Рагнара. Я не последняя, кто несет ее в себе. Вольга – дочь Рагнара.

Меня словно сбил поезд.

― Нет. Она родилась на Луне. Это был эксперимент. Ребенок из пробирки.

― В племенной конюшне семьи Гриммус, хозяев моего брата, моего отца, его отца до него. Мой отец, Вагнар Бледный Конь, был их ценным жеребцом. От него родились десятки отпрысков. Когда он соединился с моей матерью, чтобы произвести на свет их потомство, он уже давно был на звездном небе. Ему было позволено вернуться в Страну льдов при условии, что он произведет на свет больше рабов. Со временем он наделал достаточно. Он взял нас с братом на охоту в последний раз, прежде чем боги призвали его обратно. Больше я его не видела. Когда они забрали Рагнара... – Она качает головой. ― Они нашли более практичный способ. Способ произвести столько отпрысков, сколько они захотят, и использовать их в своих войнах.

― Сколько?

― Двести из его семени. Мы думали, что все погибли, когда атомная бомба Шакала уничтожила объект. Но когда Юлия захватила Вольгу, она проверила ее ДНК.

― Кто еще знает?

― Валдир, Озгард и Ксенофонт. Это вторая причина, по которой я стремлюсь к современности. Когда я умру, Вольга будет восприниматься не как мерзость, которую сотворили Золотые, а как королева. Я прислушалась к предостережениям Ксенофонта. Воистину, я опасалась амбиций Озгарда, стремящегося захватить шахты. Это слишком большой риск, создавать королевство ради пророчества, зная, что оно рассыплется после моей смерти... Моя ДНК испорчена. Она передалась бы любому родственнику. Но при живом наследнике, в жилах которого течет кровь Рагнара...

― Ты собиралась использовать ее. – Вот тебе и ее благосклонность, и то, что она вернула бы ее мне. Я не заслужил свободу Вольги. Сефи всё это время собиралась оставить ее у себя. Для нее мы все фигуры на доске.

― Я подарю ей королевство. Кровь моего брата исполнит нашу мечту для нашего народа.

― И ты хотела, чтобы я был твоим представителем, поручился за тебя, – говорю я, отступая от нее. ― Вот почему ты купила мне корабль, взяла с собой на охоту, заставила Озгарда лить мне мед на ухо. Не ради меня, а потому что я был нужен тебе, чтобы завербовать ее. Чтобы втянуть ее в это... – Я удивляю ее аплодисментами. ― Какая ты умная.

― Вольга должна быть здесь. Со своим народом. Даже если она...

― Мерзость? – Я ухмыляюсь. ― Ты всё продумала. Но у тебя есть одна проблема. – Я постукиваю себя по виску. ― Я знаю, как всё это будет происходить, и всё идет кувырком. Мечтатели плохо умирают.

― Мистер Хорн. Эфраим, мой народ заслуживает будущего без войны. Этого нельзя сделать в мое время, но при Вольге это возможно. Она нужна мне. Она нужна моему народу...

Ее мир – это Фрейхильд на крючке. Озгард, интригующий и отравляющий свой путь в залы власти. Валдир, разделывающий женщин и мечтающий о войне, от которой я бежал. Сефи с самого начала была более жестокой, чем когда-либо могла быть Вольга, и даже она утопает в желтой смерти и обмане. А теперь мы добавляем врагов-варваров из Чернил? К черту это.

― Это место сожрало бы Вольгу так же, как оно сожрало тебя. Может, в этой девушке и есть твоя кровь, но я – ее народ. Она заслуживает большего, чем умереть за твой. Если ты хочешь, чтобы она стала твоей наследницей, это произойдет только через мой труп.

[1] Менестрель – общее название поэта-музыканта (в том числе женского пола), профессионального певца Средневековья (с XII в.).

Они спят

47. Лирия. Они спят

Я складываю новое письмо от Вольги так, чтобы свет выхватил слова. Написанное на полоске штанины комбинезона, оно самое длинное. Почерк плохой и неаккуратный. Буквы неловко теснятся друг к другу. Я улыбаюсь, вспоминая крупную женщину, сгорбившуюся над кусочком ногтя, пытаясь впихнуть в него как можно больше. Хотя мой почерк лучше, я знаю меньше слов, чем вор, и ломаю голову над длинными. Жаль, что мы с Каваксом так и не продвинулись далеко в наших занятиях. Я чувствовала себя в безопасности в обществе этого здоровяка, когда он склонялся над моими заковыристыми письменами, а потом с улыбкой хвалил их.

Я прищурилась, глядя на письмо.

Тебе повезло, что у тебя был отец, даже если он не всегда был таким добрым. Хотела бы я, чтобы у меня был отец, который рассказывал бы мне истории о призраках Голбэка Темного Ползуна. Это похоже на легенду, которую я однажды услышала в Гиперионе от торговца из дальнего космоса. Давным-давно, после Темного восстания, выжившие после великой чистки Черные ушли за луны и там стали меньше, чем люди. Во тьме они научились охотиться на других людей. Спустя сотни лет среди них возвысился король. Они назвали его Вольсунг Фа, Вольсунг Берущий. Пожиратель людей и кораблей. Говорят, он и сейчас где-то там. Ждет новых кораблей, чтобы полакомиться ими. Говорят, он носит с собой цепь из вражеских черепов. Это нелепая история, но очень страшная. Ха. Ха.

Твой брат Даган очень похож на Эфраима. Очень злой, потому что боится потерь. Поэтому он делает себя одиноким. Мне больше нравится Энгус. Счастливые люди делают меня счастливой. Но их так мало. Я надеюсь, что они в безопасности на Меркурии. Если они со Жнецом, то, скорее всего, вернутся домой героями. Хорошо, что Энгус показал тебе, как исследовать вентиляционные отверстия. Все должны исследовать. Я не знаю, почему они заставляют вас, девочек, носить платья. Может быть, чтобы было больнее исследовать. Кто знает. Может, они специально сделали Алых женщин слабее Алых мужчин? Эфраим говорит, что женщины Черных слабее, но умнее мужчин Черных. Я думаю, мы умнее всех мужчин. Ха. Ха.

Улыбаясь и обнаружив, что не могу расшифровать лишь около двадцати процентов слов, я переворачиваю полоску ткани.

Как и ты, я не видела солнца, пока не выросла, и меня не отправили с Луны на Землю. Мой мир тоже был маленьким. Там было много врачей. Хочешь узнать обо мне что-то нелепое? Мое тело расположено задом наперед. Печень слева. Сердце – справа. Даже близко к центру. Я не знаю, зачем они это сделали. Может быть, чтобы проверить, смогут ли они.

Я помню много иголок, как они смотрели, как мы спим, и иногда причиняли нам боль, если мы не слушались. Темная женщина приходила и смотрела, как мы играем. У нее было большое кольцо с черепом и много красивых платьев. И ожерелье из змеи. Змея! Однажды она подарила мне игрушечный корабль. Ночью я лежала в своей кровати с этим кораблем и мечтала о космосе. Я думала, что однажды я поплыву на нем и стану пиратом, как в сказках. Неплохим пиратом. Но и не хорошим. Хороший – это скучно. Я буду страшной, но справедливой и буду воровать только у плохих людей. Они этого заслуживают, понимаешь? Я бы завела не птицу, как Орион ксе Аквария, а гориллу. Ты когда-нибудь видела нефритовых горилл? Боже мой, какие они страшные. Может быть, когда мы уедем отсюда, мы вместе станем пиратами. Тебе достанется меч, а мне – горилла. Ха. Ха.

Расскажи мне о правительнице, если не возражаешь. Я всегда хотела с ней встретиться. Ее солдаты были очень страшными, но не жестокими. Это признак хорошего правителя. Сила, но порядочность. Да?

– Твоя подруга, Вольга

А когда мы сбежим, я закажу себе стейк по-маньчжурски, редкий, с кукурузой и зеленью. Ваши свежие фрукты надоели. На Земле их было слишком много. Ягоды – это для эльфиков.

Каждое письмо она заканчивает одинаково. «Твоя подруга».

Поначалу это казалось причудой, но с каждым письмом это читается всё отчаяннее, словно она умоляет меня заканчивать свои письма так же. Я не буду. Мы не друзья. Мы оба просто отчаянно пытаемся не исчезнуть без следа. В реальном мире она – убийца. Я видела ее в действии, всю обвешанную аппаратурой. В любом случае, она была создана в лаборатории. А что, черт возьми, Золотые делают в лаборатории с Черными, кроме создания оружия?

И всё же... она потерпела неудачу. Они сбросили ее на Землю для перевозки грузов.

Опять я пытаюсь ее оправдать. Это чертовски трудно.

Она очаровательна для машины для убийств, воспитанной хитрым псом[1].

Я осторожно отрываю полоску ткани от своего комбинезона. Рукавов уже нет, скоро не будет и штанин. Я ковыряю царапину на пальце и тычу ногтем в ранку. И тут свет замирает посреди узора цвета индиго. Впервые за несколько месяцев музыка останавливается.

Свет льется из коридора, когда открывается дверь.

Я пялюсь, как старая летучая мышь. Теперь эта камера моя. Моя территория.

Входят два страшных Серых в тяжелой боевой экипировке с изображением рыдающего солнца Юлии. Черт, они выглядят устрашающе. У обоих модифицированные металлические лицевые имплантаты, соединенные с гнездами на толстых шеях. Нос одного из них плоский, как моя грудь, и испещрен какими-то странными узорами, словно он попал под химическую атаку или что-то в этом роде. Солнечная гвардия.

Может, это всё-таки не моя камера.

Потом к ним присоединяется женщина.

Если бы я не висела под потолком на своем комбинезоне без рукавов, я бы, наверное, бросилась на нее со всей дури и проломила бы череп одному из этих Солнечных стражей.

Эта женщина однажды воткнула мне в грудь иглу, но она не похожа на дьявола.

Скорее, она похожа на старую, уставшую сову. Каштановые, вьющиеся волосы. Худая и маленькая по сравнению с Серыми. Но атлетически сложена. Она стоит, как танцовщица. Кожа у нее цвета кожаных ботинок, глаза узкие и злые, а нос такой, что под ним можно укрыться в ливень.

И всё же в ней есть что-то неправильное.

Кажется, что она испытывает боль. Не эмоциональную, а чистую и физическую.

Женщина приводит в порядок свой дорогой шелковый костюм для отдыха, как будто она какая-то высокородная Золотая. Единственное ее оружие – тонкий серебряный пистолет в низко висящей кобуре.

― Я вижу, ты приспособилась, – говорит она. ― Но адаптация – это не то, в чем можно обвинить Алых. А вот интеллект...

Я ничего не говорю.

― И умиротворенность тоже. Хм... Спускайся оттуда, маленькая обезьянка. У нас есть дело.

Я не спускаюсь.

― Я говорила Юлии, что она сойдет с ума, – бормочет она под нос Солнечным гвардейцам. Похоже, она им совсем не нравится.

― Какое дело? – спрашиваю я.

Не обращая на меня внимания, она наклоняется, чтобы порыться в небольшой стопке писем Вольги, которую я прикрепила в щели между пищевой трубкой и полом.

― Не трогай их, – огрызаюсь я.

― Должна признаться, было интересно наблюдать. Транзитные рейсы на военных кораблях, как вы понимаете, могут быть утомительными, даже если ХК так полон драматизма, так что спасибо вам за развлечение. – Она начинает читать одно из писем. ― Мое любимое время суток – раннее утро. Пока еще не наступило настоящее утро, но, когда еще не совсем ночь. Мир очень спокоен. И если внимательно наблюдать, то можно увидеть, как он дышит, просыпаясь.

― Они мои.

― Кто взял, тот и хозяин, дорогая[2]. – Она снова начинает читать. Я подтягиваюсь, чтобы ослабить хватку, и развязываю узел, чтобы упасть на пол. Мне удается приземлиться на ноги. ― Вот так. Вот это предсказуемая обезьянка.

Я протягиваю руку. Она бросает мне письма и смотрит, как я их собираю.

― Твердолобая, мягкосердечная. Плохое сочетание. Эта Черная – опасный клиент, девочка...

― Я знаю.

― Нет. Ты действительно не знаешь. И Синдикат назначил за нее награду... Юлии повезло, что у меня есть профессиональный кодекс. – Она присвистнула. ― Интересно, что было бы, если бы вам с чудовищем пришлось жить в одной камере и без еды. Сколько времени прошло бы, прежде чем она сожрала бы твои тощие обезьяньи лапки? Два дня? Четыре? – Она на мгновение задумывается над этим. ― Наверное, четыре. Вольга любит притворяться, что она теплая и милая, даже для себя.

Я не спешу вставать на защиту Вольги. Бурая такая странная. Ее ногти окрашены в блестящий оранжевый оттенок. Она носит два больших бриллиантовых кольца. А ее загорелая кожа испещрена витиеватыми белыми линиями. Почти как на чертеже.

― Какой же Бурой ты должна быть? – спрашиваю я, запихивая письма в комбинезон.

― Бурая? – Она ухмыляется. ― Я такая, за какую мне платит мой работодатель. И мне еще никто не платил так хорошо, как мадам Барка.

― Наемница. – Я плюю ей под ноги.

― Держите ее, – говорит она охранникам. ― Я хочу плюнуть ей в глаз.

― Сделай это сама, отброс, – говорит один из них, марсианин из Аполлонии, судя по акценту. ― Ты не наш центурион.

― Отброс. Наемник, – раздраженно шипит она. ― Почему никто не употребляет слово «фрилансер»? – Я моргаю, и она оказывается нос к носу со мной. Ее рука обхватывает мое горло. ― Зови меня Фиг.

Я удивленно распахиваю глаза, и Фиг выплевывает большую порцию горячей слюны прямо в мой левый глаз. Она толкает меня, когда я целюсь коленом ей в промежность. Потеряв равновесие, я спотыкаюсь о ее ногу левой пяткой и растягиваюсь на заднице.

― Сука. – Я пытаюсь встать, но Фиг отступает назад, включая свет в комнате. Она передвигается по комнате со скоростью, которая кажется почти неестественной, вычерчивая узор в искаженных формах. По мере того, как Фиг касается каждого кусочка света, в комнате начинают прорастать новые светильники. Сначала отодвигается полотно пола, и из него поднимается кровать с уютным деревянным каркасом. Она прикасается еще к нескольким кусочкам света, и в комнате вспыхивает огонь. Затем вертел с жарящимся мясом, стол и булыжник на полу.

И загадка решена. У меня были подозрения, что здесь есть какой-то код.

Затем комната теряется в Европеоидном шторме. Все стены заменяются изображениями ревущего моря. В океане движутся чудовища. Волны бьются в окна. Но посреди шторма трещит огонь. Ждет полная кухня вкусностей. Плавающие шары пламени дрейфуют над ящиком с оружием, достаточно большим, чтобы охотиться на добычу крупнее человека. А в грозовых тучах над головой проступает изображение, точно такое же, как на знаменитой фреске на потолке сената: Дэрроу и славный, миловидный Севро стоят над обезглавленной женщиной. Даже я знаю, что это Айя ау Гриммус. Львиное Сердце стоит в стороне и прихорашивается, а сутулый, безобразный, но очень высокий мужчина в белоснежных доспехах, украшенных птицами и солнцем, смущенно смотрит на кровь.

― Неужели ты не поняла, что это головоломка? – Она насмехается надо мной. ― Низкий коэффициент интеллекта, я полагаю. – Фиг разглядывает меня, не слишком впечатленная. ― Сначала я подумала, что ты из команды Эфа. Но теперь... – Она смеется надо мной. ― Просто не могу понять, как ты так произвела впечатление на старика. Может, он впал в старческий маразм. Кто знает. Впрочем, в последнее время он довольно сильно изменился. – Она видит мое замешательство. ― Разве ты не знаешь? Эф – настоящий герой Черных. Настоящий воин крови. – фыркает Фиг. ― Он организовал ваш обмен. Твой и этой большой девочки. Так что шевели задницей.

Я ослышалась?

― Мой обмен?

― Я бы отдала половину своей зарплаты, чтобы узнать почему. Но мы с этим человеком больше не ладим. Клубничная Лакуна, долгая, жаркая ночь в Адонисе, верблюд. – Она поморщилась. ― Длинная история. Белый – наш посредник, так или иначе. Но, скажу я тебе, Сефи что-то задумала. – Ее взгляд становится отрешенным, пока она размышляет, что бы это могло быть. Но не по-человечески. Скорее, как иголка на шелковом станке, которая то замирает, то снова приходит в движение. Она щелкает пальцами в сторону Серых. ― Вымойте ее, Всеплемя отправляют корабль. – Они не двигаются. ― Приказ Юлии, не мой. Выполняйте.

Они хватают меня и тащат к двери.

― Где мы? – спрашиваю я, когда они вытаскивают меня в коридор. ― Это что-то вроде тюремной баржи?

Серые смеются друг с другом.

― Тюремная баржа, – выкрикивает один из них. ― Нет, девочка. Добро пожаловать на Пандору.

Они выталкивают меня на свет. Помещение огромное. Не тюремный блок, а что-то вроде симуляционной тренировочной палубы. Десятки пилотов и пехотинцев стоят в очереди к тренажерам, которые образуют соты вдоль стены. Даже я знаю Пандору. Корабль, ассоциирующийся с Домом Юлиев. Почти двести лет, хищник глубин и ветеран ста сражений, или что-то в этом роде.

И тут я вижу Вольгу.

Если для того, чтобы вывести меня на дорожку, понадобилось всего два охранника, то Черную окружают десять. Она выше самого высокого Серого как минимум на две руки, хотя и сутулится, чтобы казаться меньше. Ее комбинезон измят от писем, а растрепанные белые волосы выглядят отчасти трагично, отчасти дико. Но эти руки... эти ноги... Они больше похожи на узловатые киммерийские деревья цебола, чем на человеческие конечности. Они могут переломить меня пополам одним движением.

Может быть, именно поэтому мои руки свободны, а ее связаны за спиной усиленными наручниками. Ее глаза расширяются, когда она видит меня, и она неловко улыбается, пока не видит Фиг. Ее глаза наполняются горечью.

― Фигмент!

― Вы позолоченные идиоты, – огрызается Фиг на Солнечных гвардейцев. ― Я же сказала вам надеть на медведицу рабское кольцо!

― Она просто...

Фиг проскальзывает вперед и закрепляет тонкий кусочек металла на шее Вольги.

― Руки, – приказывает Фиг, жестикулируя перед Вольгой. Фиг бьет Вольгу по лицу, и рабское кольцо трещит, пока я не чувствую запах горелой кожи. Поморщившись, Вольга разводит руками. Серые отступают и настороженно поднимают винтовки, когда ее наручники со звоном падают на пол.

Каким-то образом она освободилась.

Я слегка ухмыляюсь. Вот это фрилансер.

К сожалению, она не единственная. Фиг достает из поясной сумки паукообразное приспособление. Четырнадцать колец сжимаются вокруг кончиков пальцев Вольги, сцепляя их между собой, а тонкая проволока обвивается вокруг ее талии.

― Не как в прошлый раз, большая девочка. Сделала это специально для нас.

Голос Вольги глубокий и насмешливый.

― Фиг – Пиг[3]. Я думала, что сломала тебе позвоночник в Старом Токио.

― Так и есть. – Фигмент обнюхивает Вольгу. ― Боги, ты пахнешь, как дохлый тюлень. Рада снова тебя видеть. – Вольга ворчит. ― Юлия хочет, чтобы ты обмазалась корицей, прежде чем мы вернем тебя старику. Он, наверное, сильно волнуется. А что делать такому человеку без медведя, которого можно пнуть? Двигайтесь.

Они подталкивают нас к гравилифту.

― Приятно познакомиться, Лирия, – шепчет мне Вольга, пока мы загружаемся. От этого она получает еще один толчок от Фиг. Вольга вздрагивает и поворачивается, чтобы посмотреть на женщину поверх голов Серых. Она смотрит на нее, пока не открываются двери. ― Я просто была вежлива.

Нас ведут в казарменную раздевалку. Она старше, чем остальные помещения корабля. Некоторые шкафчики похожи на те, что были в Лагалосе. Значит, им не менее двухсот лет. Но здесь нет ни пятнышка ржавчины. Вольга направляется в другой блок в сопровождении Фиг. Мой одинокий Солнечный гвардеец бросает сменную одежду на скамейку и криво улыбается мне из-за челюстной брони шлема. Выглядит ненамного старше меня.

― Трубы здесь обычно дребезжат. – Он показывает мне ручку крана и кнопки управления сушилкой. ― Меня зовут Пакстон. Так ты, типа, крутой вор или что-то в этом роде?

Я смеюсь, но он не понимает, что смешного.

― Ты знаешь Эфраима ти Хорна? – спрашиваю я.

Его глаза сужаются.

― О нем.

― Что он делает с Черными?

― Он наемник, не так ли? У Сефи большой кошелек.

― Все Серые – наемники. Тебе платят, чтобы ты убивал для Юлии, не так ли?

Он соглашается со мной.

― Мама Юлии оплатила дом моего отца на Термике и похороны моей матери, когда она умерла сорок лет назад. Юлия сама дарила мне подарки на каждый день рождения в моей жизни. – Он похлопывает по своей винтовке. ― Это она подарила мне на семнадцатилетие. Там, откуда я родом, это преданность. – Его голос понижается. ― Как мы слышали, ты работала на Телеманусов. Я знаю нескольких парней. Громкие ублюдки, но хорошие ребята. – Он оглядывает меня с ног до головы, глаза становятся зловещими. ― Не то что вы, крысы «Вокса».

― Я не из «Вокс».

Все сто килограммов человека и тридцать единиц доспехов делают шаг вперед.

― Из-за таких, как ты, Львиное Сердце мертва. Из-за таких, как ты Жнецу сейчас несладко. Гребаные отходы углерода – вот, кто вы.

Я моргаю, глядя на него.

― Правительница мертва?

― Ты рада этому? Недостаточно было просто украсть ее сына? – Его ладонь сжимается в кулак. ― Если бы не госпожа, которой ты нужна целой и невредимой, я бы преподал тебе урок прямо здесь. – Он подмигивает и улыбается. ― Наслаждайся горячим душем.

Я жду, пока он уйдет, и включаю затвор. Конечно же, трубы дребезжат, как колени старика. Горячая вода должна успокаивать меня. Вместо этого я чувствую оцепенение. Правительница мертва?

Я не могу представить эту сияющую женщину в виде трупа.

Как она может быть мертва?

Стражники кричат мне, чтобы я двигалась быстрее. Я смываю шампунь и уже тянусь к насадке на кране, как слышу тонкий визг. Но я еще не закрутила насадку...

Звук переходит в высокую частоту, от которой у меня болят уши. Затем он прекращается и начинается снова. Я выключаю душ и пробираюсь сквозь пар в сторону шума. Может, сломался воздушный фильтр? Звук становится всё более интенсивным, когда я добираюсь до дальней стены.

Я наклоняюсь ближе, ища источник, и от ощущения жжения по виску пробегает тонкой струйкой. Я отшатываюсь, как от укуса.

Но там ничего нет.

Только металлическая переборка. Что-то горячее стекает по моей шее. Я дотрагиваюсь до него, и моя рука снова оказывается мокрой от крови. Я провожу рукой по левой стороне головы и обнаруживаю тонкую, как бритва, рану, идущую от черепа к мочке уха.

Что за...

Я не могла разглядеть ее под прямым углом, но теперь вижу сбоку – лезвие, выходящее из стены, такое тонкое, что его почти не видно. Если смотреть сбоку, то оно плоское, как мясницкий тесак. Мелкие зубцы расплываются, вибрируя на дне. Лезвие исчезает обратно в стене.

Сквозь тонкие прорези в металле просачивается пар. Три надреза, вместе они образуют треугольник. Раздается грохот, и я едва успеваю отпрыгнуть назад, чтобы ухватиться за душевую кабину, как треугольник в стене превращается в туннель длиной четыре метра, а часть переборки исчезает в пространстве.

Я готовлюсь к декомпрессии.

Она так и не наступает. Никакого сигнала тревоги. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть.

В треугольном отверстии клубится пар. На дальнем конце туннеля вязкая мембрана запечатывает выход из туннеля. Когда я вижу, что она растет на внутреннем отверстии, я отступаю назад и зову Фиг.

Она раздраженно выходит из-за угла, пока не замирает на месте, не сводя глаз с отверстия. Мембрана быстро разрослась и теперь закрывает отверстие, как крышка барабана. Темно-красные вены проступают сквозь мясистую субстанцию.

Что-то происходит с Фиг. По ней пробегает пульс, от которого у меня волосы встают дыбом. Белые линии на ее коже пульсируют, плоть покрывается рябью, а затем разделяется и утолщается, становясь похожей на чешую ящерицы.

В ее руке появляется тонкий пистолет.

Я слышу позади себя влажные удары и поворачиваюсь, чтобы увидеть, как из мембраны появляются темные фигуры. Они падают на пол, истекая внутренностями, как мертворожденные дети.

Но это не младенцы. И они не мертвы.

Если уж на то пошло, они выглядят так, будто спят.

[1] Ориг. She’s adorable, for a killing machine raised by a devious cur.

[2] Ориг. “Takers, keepers, darling.”

[3] Ориг. Pig (свинья)

Монстры

48. Лирия. Монстры

Вскоре комната заполняется бронированными людьми и тяжелым оружием, когда Фиг вызывает наш эскорт Солнечных гвардейцев. Человеческие лица превращаются в металлические кричащие солнца, когда их шлемы закрываются. Я только сейчас вспоминаю, что я голая. Я натягиваю на себя одежду и обувь, которые мне выдал Пакстон, и позволяю охранникам подтолкнуть меня к Вольге. Она стоит вся в капельках воды. Охранники не расстегнули наручники и не сняли с нее комбинезон, чтобы отвести в душ.

Фигмент подходит к спящим нарушителям, пока Солнечные гвардейцы окружают их.

― Подкрепление в пути, – рычит Солнечный гвардеец, обращаясь к Фиг.

― Они мертвы? – спрашивает Пакстон.

― Ничего, кроме дыхательных выхлопов. Они едва дышат.

― Черные?

― Этот слишком маленький. Он как бабуин. И посмотрите на размер их голов.

Шесть высоких мужчин и один мощного телосложения, но ниже меня ростом, лежат на полу совершенно голые, с длинными, бледными кожаными ранцами, пристегнутыми к спинам.

Нет, не мужчины.

С ними что-то не так. Темная, землисто-красная кожа, покрывающая их, больше похожа на шкуру. Белые шрамы испещряют ее замысловатыми линиями. Глаза, уши и ноздри прикрыты складками, похожими на складки земноводных. Их головы неестественно велики и выбриты, за исключением длинных черных хвостов из грубых волос. Жир от мембраны блестит на их коже.

Малыш проявляет первые признаки движения.

Он смотрит на нас сквозь пар с плоским человеческим лицом, хотя его бесстрастные черные глаза огромны, как яйца. Раздается тихий треск, и он начинает жевать. Кровь вытекает из его тонкогубого рта. Осколки стекла звенят на полу. Он содрогается в экстазе.

― Стреляй, если двинется, – рявкает ведущий пехотинец.

Пакстон переключает прицел. Свет в комнате судорожно гаснет, потом снова загорается. Низкий вой проносится по кораблю.

― Что это было? – спрашивает Фиг у солдат.

― Электронный всплеск.

Фиг наклоняет голову к маленькому существу.

― К черту это. – Она стреляет ему в грудь. Взрывом существо отбрасывает на три метра назад. Оно лежит с дырой в кишках, как будто кожа разошлась сама по себе из-за какого-то невидимого клина. Запаха гари нет.

Никогда не видела ничего подобного этому оружию.

От него свет в комнате померк. Солдаты бросают взгляд в сторону оружия, но Фиг уже набирает номер большой сучки.

― Мадам Юлия, на L22Z2 складывается ситуация. У нас вечеринка по случаю захвата. У вас на прицеле шаттл Белого? Больше ничего? Определенно не «Вокс». Может быть, подопытные Центра. Посылаю визуальный сигнал. Скафандров нет. Пробит корпус без срабатывания термодатчиков. Так точно. Вакуум без скафандров. Пробоина каким-то образом загерметизирована – мембраной. Я рекомендую провести тест на целостность корпуса. Возможно, он не изолирован. – Пауза. ― Принято. – Фиг отключает интерком. ― Вы двое. – Она показывает на меня и Вольгу. ― Мне за это мало платят. За мной. Вы, ребята, молодцы. Она отправляет отряд нобилей.

Из трупа меньшего нарушителя доносится низкий, ужасный звук.

Фиг поворачивается. Он не мертв. Он смеется. Глубокий смех, похожий на тот, что можно услышать от монстра в глубоких тоннелях Лагалоса. Как смех из кошмара.

Но кошмар только усиливается.

Существо поднимается на ноги, из его раскрытых кишок свисают внутренности. Оно облизывает губы, его глаза похожи на глаза поджидающего крокодила.

Солнечных гвардейцев Юлии это не смущает.

― Медики могут осмотреть детали, – говорит офицер. ― Положите их на землю.

Затем свет гаснет.

― Нулевая гравитация! – кричит Пакстон.

Я и сама это чувствую. Медленная легкость, когда гравитация исчезает и я устремляюсь вверх. Но в душевом блоке нет никакого подъема. Мне кажется, что я плыву в бесконечной пропасти, в такой глубокой темноте, что даже мои пещерные глаза не видят своих рук перед лицом.

Глубокий мужской голос вопит:

― Nag ag ak, berserker!

Свет вырывается из оружия Солнечных гвардейцев, показывая ужас в застывших кадрах.

Маленький нарушитель передвигается по полу, как демонический краб, а солдаты взлетают вверх.

Фиг отлетает от них, как по волшебству.

Шесть более крупных нарушителей бросаются с земли на парящих солдат.

Кровавые рты.

Черные глаза.

Из своих сумок они достают огромное металлическое оружие с начертанными на нем рунами. Оружие извергает огонь. Я бесцельно кручусь в дрейфе, пока вокруг меня разворачивается бойня.

Капитан Солнечной гвардии стреляет, и от удара его отбрасывает назад, пересекая мой путь. Кривое копье с наконечником из чего-то мерцающего проносится мимо моих ушей через его спину, живот и предплечье, отбрасывая его за пределы видимости. Я слышу металлический стук, когда его с криком прибивает к стене.

Мимо пролетают стреляные гильзы.

Рука.

Сгустки крови.

Осколки плитки.

Затем появляется крупный нарушитель.

Он проносится мимо меня, голый, истекающий кровью, с ужасным, зазубренным оружием. Оба покрыты кровью. Его лихорадочные глаза встречаются с моими. В них – маниакальная радость. Он спокоен в невесомости, направляясь к своей следующей цели. Поразить меня – значит разрушить картину его охоты. Но его глаза говорят: скоро.

Темнота. Оружие не стреляет. Раздается мокрый хлюпающий звук.

Затем раздается визг.

Взрывающаяся пушка освещает комнату, выстреливая в стену поток энергии. Металл плавится. Рука мужчины пригвождена копьем к полу, потолку или стене – не могу сказать. Это Пакстон, понимаю я, когда самый маленький нарушитель обнимает его, как ребенок обнимает отца.

― Оно меня ест... – кричит Пакстон. ― Оно ест...

Его голос срывается, когда нарушитель вгрызается в его горло, и всё снова чернеет.

Мне нужно выбираться отсюда.

Сердце колотится в груди так сильно, что я едва могу дышать. Мои глаза, рожденные в шахте, и недели, проведенные в условиях ненадежной гравитации, на этот раз спасают меня от неудачного отскока от стены. Я с силой отталкиваюсь от стены и направляюсь в коридор позади себя, подальше от бойни. Я дрейфую по курсу, всё вокруг черно, слышу только грызущие звуки, бульканье, хныканье и скрежет металла.

Я врезаюсь в стену и пытаюсь удержаться на ногах.

Я ничего не могу найти в темноте. Затем я хватаюсь за какую-то фигуру, обхватываю ее руками и чувствую ногу. Затем другая нога обхватывает меня, приближая к себе.

― Это я, – говорит Вольга. Ее голос хриплый и ровный. ― Тихо. Мне нужно, чтобы ты освободила меня от наручников. Похлопай меня по ноге, если ты понимаешь.

Неподалеку раздается мужской крик.

Я постукиваю Вольгу по ноге.

― Забирайся на меня. – Я взбираюсь и трясущимися руками слушаю указания Вольги. ― У меня в бедре нож.

― В каком кармане?

― В набедренном.

Я вслепую нащупываю его и нахожу холодную рукоять. Я не решаюсь вытащить его, пока Вольга сама не отдергивает ногу. Теплая кровь течет по моим пальцам, когда я вытаскиваю толстый клинок. Вольга не издает ни звука. Я чувствую острие оружия. Оно режет мне палец. Боги, оно острое. Следуя ее указаниям, мне удается снять наручники с пальцев один за другим.

К тому времени, когда я перерезаю кабель вокруг ее талии, в темноте раздается чей-то смех. Синий свет, исходящий от ее татуировок, показывает Фиг, загнанную в угол на стене напротив пролома пятью смеющимися нарушителями. Вокруг них плавают убитые Солнечные гвардейцы. Самый маленький нарушитель использует тела, чтобы ориентироваться в нулевой гравитации. Похоже, Фиг убила одного из них. Его тело парит над ней без головы.

Нарушители выглядят заинтригованными и жаждут испытать Фиг на себе. Они выстраиваются друг за другом. Малыш становится первым. Его узловатые руки подхватывают два топора. Он высовывает язык, в который вмонтирован разделитель круга, и шипит через отверстие в центре.

Фиг только усмехается.

― Ночное зрение. Психоактивные вещества берсерка и герметичная кожа. Кто-то весело провел время, создавая вас, уродливые ублюдки. – Фиг улыбается. ― А как это работает в вакууме, если у тебя рана?

На стене позади монстров что-то мигает.

― Bihd am’drah zürk Фа! – говорит самый маленький, поднимая оба топора над головой и закрывая глаза. Остальные вторят ему и поднимают оружие.

Вольга сильно толкает меня, и я выхожу из душевой в коридор.

Что-то вдыхает. Затем вспышка.

Какая-то сила впечатывает меня в противоположную стену коридора достаточно сильно, чтобы я вывалила язык и вмяла череп. Я теряю сознание, в ушах стоит вой.

Всё вокруг болит.

Когда я открываю глаза, в зале полно битой плитки. Вольга моргает, оцепенев от раны на лбу. Позади нас в душевом блоке в нулевой гравитации колышутся огненные сферы. Один из незваных гостей парит в центре пожара, раскинув руки в тщетной попытке спастись.

Затем раздается вторичный взрыв бомбы Фиг и звук деформирующегося металла.

Стена душевого блока проваливается наружу. Открывается окно в космос.

Время замирает.

Мимо проносятся колоссальные металлические башни со светящимися окнами. Внутри окон на нас смотрят крошечные формы, так близко, что мы почти видим цвет их глаз, пока Пандора мчится вдоль плеча Фобоса. Городская луна светится в темноте, а потом она исчезает.

Время возобновляется.

Душевой блок превращается в сток, выходящий в космос.

Нарушители исчезают из виду.

Разгерметизировавшийся корабль выталкивает нас по коридору.

Я рикошетом ударяюсь о стену. Голова врезается во что-то жесткое. Мои ребра сгибаются вокруг металла, выталкивая воздух из легких. Весь мир кружится.

Я хватаюсь за что попало. Ногти срываются, пока я не нахожу зазубренную металлическую губу, за которую можно ухватиться пальцами у внутреннего края пролома. Мои ноги болтаются в воронке из гнутого металла, ведущей в пустоту. Холод сковывает мои кости. Вода на языке закипает.

Я скорее чувствую, чем вижу, как слева от меня проплывает что-то белое. Я хватаюсь за него и оглядываюсь, когда плечевой сустав лопается. Боль пронзает ротаторную манжету. В руке у меня горсть волос Вольги. Это моя рука? Она расширяется. Вольга смотрит на меня, и ее глаза начинают вылезать из орбит. Моя хватка – это всё, что удерживает ее и нас от падения в пустоту. Она использует меня как лестницу, чтобы забраться обратно на корабль. Рука за руку.

Сучка собирается меня бросить. Я подумываю отпустить ее, но меня отвлекает светящаяся фигура в развалинах душевого блока.

Фигмент.

Каким-то образом она выжила после взрыва и ползет по стене, как саламандра. Ее пальцы крепко держат ее за металл. Я кричу на нее, но ничего не выходит. Она оглядывается на нас через плечо, а потом продолжает бежать по потолку в коридор. Стремясь догнать ее, Вольга ползет быстрее. Я теряю хватку, и мы летим в пространство, пока она каким-то образом не останавливается и не хватает меня за волосы.

Мое зрение искажается. Кровь закипает в глазных яблоках. Интенсивное давление давит на всё вокруг. Но я вижу внешний вид корабля. Корпус тянется на километры.

Их еще больше.

Тени плывут по нефритово-зеленому корпусу Пандоры, прикрепленные тросами, прокладывая себе путь внутрь. Издалека они похожи на насекомых. У них нет ни кораблей, ни металлических скафандров. Их сотни. Может быть, больше. Один за другим они исчезают в Пандоре.

Я умру.

Я не хочу умирать.

Я не могу оставить Лиама одного.

Прошло десять секунд или тридцать? Давление выталкивает мою мочу. Желчь поднимается по пищеводу и вытекает изо рта. Что-то движется за пределами корпуса, большие металлические панели двигаются, как кусочки головоломки, чтобы закрыть пробоину. Вольга замечает их и дергает меня за руку, увлекая вперед. Поток давления из корабля, похоже, остановился. И я влетаю обратно через дыру как раз перед тем, как чешуйчатая броня закрывает пролом. Вольга влетает следом за мной.

Тункатункатунка.

Пролом закрывается.

Аварийные лампы заливают нас красным светом. Давления по-прежнему нет, кислорода по-прежнему нет. Мир погружается в темноту. Вольга жестом указывает на одного из Солнечных гвардейцев. Капитан всё еще держится за стену – единственный, кого не засосало. Она проталкивается к нему и замирает, не дойдя до него. Она с силой ударяется о корпус и теряет сознание.

Я жду, когда она очнется.

Она не просыпается.

Если мы погибнем, это будет на моей совести.

Если Лиам останется сиротой, это будет на моей совести.

Я отталкиваюсь от стены за трупом и чувствую, как мир тускнеет.

Бегите

49. Лирия. Бегите

Вольга пыхтит как медведь в нулевой гравитации. Кислород наконец-то наполняет комнату. В аварийном освещении разрушенной раздевалки она выглядит почти так же чудовищно, как и нарушители. Ее бледные икры толще моих бедер, покрыты мышцами и тонкими белыми волосами. Они напрягаются, когда она поднимает себя на уровень обездвиженного капитана. Его конечности парят вокруг него, как у ребенка, делающего пыльного ангела.

Вольга не так нежна, как в ее письмах, когда она собирает оружие с мертвых.

Я сгибаю руки вокруг дыхательной маски, которую держу в руках. Я не помню, как мне удалось сохранить нам жизнь, пока не появился кислород. Вольга говорит, что проснулась от того, что я прижимала кислородную маску к ее лицу. Наверное, я забрала ее у одного из трупов. Наверное, от недостатка кислорода или вакуума у меня отшибло память. Может, это побочный эффект.

Что бы ни случилось, я сделала это. Я.

Я чувствую себя оцепеневшей от убийства, которое только что видела. Тело дрожит от адреналина, от кипящей крови. Я судорожно выдыхаю, и меня начинает крутить, я останавливаюсь, только ухватившись за шкафчик.

В голове всё перемешалось. Состояние моих рук ненамного лучше. Несколько ногтей отсутствуют под корень. Пальцы обеих рук разодраны до кости между первым и вторым суставами. Кожа обгорела.

― Это было страшно, – говорит Вольга.

Слова выходят медленно.

― Ты знаешь, что это...

― Они выглядели как... – Она собиралась сказать Черные? Она моргает. ― Чем бы они ни были, они должны были попасть в ГИГ первыми.

Это занимает у меня мгновение.

― ГИГ?

― Прости. Генератор искусственной гравитации. Фиг только что ушла, – говорит она, ломая пальцы мертвого капитана, чтобы ослабить хватку на его винтовке. Как ее это не смущает? ― Ты видела?

― Видела.

― Она такая сволочь.

― Лично я больше беспокоюсь о монстрах.

Она смотрит на меня через плечо.

― Если Эфраим и научил меня чему-то, так это не совать нос в чужие дела. Они здесь из-за Юлии. Не нас.

Наконец, ей удается освободить винтовку, и она делает ряд технических движений, после чего оружие щелкает и издает звук ваааамп, а на его экране мерцают зеленые огоньки. Она ухмыляется и берет винтовку в руки. Она морщится, когда замечает, что я за ней наблюдаю.

― Оружие мне нравится. Но мне не нравится Юлия. Она была жестока. – Она смотрит на стены. Кровь, выкипевшая в вакууме, оставила коричневатые пятна. ― Пора уходить.

― Ни хрена себе.

― Что? – Она вытирает кровь с глаз. ― Куда?

― Ты гангстер, ты мне скажи.

― Гангстер, гангстер, гангстер. Я...

― Фрилансер. Да, неважно. Я ни то, ни другое, так что...

Она наклоняет голову ко мне, и всё ее тело начинает вращаться. Глупая нулевая гравитация.

― Да. В этой ситуации ты была бы никудышным судьей. Извини. – Она колеблется. ― Я поведу. – Она начинает проталкиваться в сторону коридора.

― Куда ты идешь? У тебя вообще есть план?

Она хватается за погнутый шкафчик.

― Это не наша война. Мы должны найти ангар.

― Ты умеешь летать?

― Иногда.

Она уходит по коридору без меня. Я оглядываюсь на мертвого капитана. Его пистолет всё еще в кобуре. Я беру его и следую за Вольгой, ничуть не успокоившись.

На корабле тихо, пока мы плывем по пульсирующим коридорам. Сирены взвыли, когда спокойный голос приказал всем Солнечным гвардейцам собраться в местах сбора, а всем помощникам – явиться в свои безопасные комнаты. На борту враг. Код «черный», что бы это ни значило.

Чем дальше, тем больше звуков стрельбы и ближнего боя разносится по коридорам. Тела людей в роботизированной броне усеивают пол. Мало кто из них обгорел, если вообще есть. Большинство стали жертвами копий и топоров. Похоже, монстры не взяли на борт ни одного пистолета, но, судя по тому, как они двигаются в нулевой гравитации, думаю, им это и не нужно.

Меня не покидает ощущение, что из тени появятся новые.

Или из-за угла.

Сердце не перестает колотиться.

― Куда мы идем? – спрашиваю я Вольгу, когда мы плывем по центру перекрестка. Мне кажется, что за нами кто-то наблюдает. Далеко позади нас проплывают тела убитых гражданских Желтых. Она, щурится на воздух, невероятно спокойная.

― Ты видишь кровь? – шепчет она. ― Я потеряла след Фиг. Мои глаза плохо видят при слабом освещении. Прости.

Мы что, всё это время шли по ее следу? Я думала, мы просто шли наугад. Вольга может выглядеть глупо, но она уже делала это раньше. Ну, может быть, не сражалась с монстрами из космоса, но всё остальное было. Видя, как удобно ей с винтовкой в руках, я вспоминаю, что она сделала с Каваксом. Скольких людей она уже убила?

― Почему мы следуем за Фиг? – спрашиваю я.

― Она лучше знает дорогу. Она тоже пойдет за кораблем.

― Не для того, чтобы убить ее...

Она смотрит на мой пистолет.

― Ты хочешь ее убить?

― Да, – говорю я, удивляясь тому, насколько естественным это кажется. ― Да, я не против.

Вольга смотрит на меня, а затем возвращается к поискам, ее лица не видно.

Я прищуриваюсь и ищу ниже Вольги. Конечно, я нахожу капли крови, парящие над полом и, кажется, уходящие вправо. Мы отправляемся в погоню.

На корабле становится жутко тихо, если не считать воя сигнализации. Меня беспокоит, насколько бесшумно мы движемся без гравитации. За любым углом нас может поджидать что угодно.

На следующем перекрестке нас встречает механический рев. Мы успеваем дать задний ход, как по коридору к нам с окровавленным лезвием несется здоровенный Золотой в гравиботах и ночной рубашке.

Проходя мимо, он задерживает взгляд на Вольге.

Его голос проносится по коридору.

― Бегите...

Мы смотрим на то, что позади него. Коридор тянется, как пульсирующее красное горло, изгибаясь на сотню метров вниз. Тени движутся.

― Вот дерьмо... – бормочу я и отталкиваюсь от стены вслед за Золотым быстрее, чем Вольга. Я оцепенела. Зрение сужено. Даже не знаю, стоит ли идти за ним. Но Вольга идет прямо за мной. И это меня немного успокаивает. Мы идем недостаточно быстро, но мы не можем оглянуться назад, чтобы не сбить темп движения. Вольга кричит, чтобы я схватила ее. Инстинкт подсказывает мне довериться ей. Я хватаю ее за ногу, и она стреляет позади нас из импульсной винтовки. Мы ускоряемся за счет ее отдачи, как раз в тот момент, когда зал снова становится черным. По коридору разносится заунывный гудок, похожий на песню кита.

― Ловите их! – кричит кто-то.

Двое бронированных людей в гравиботах устремляются вперед, чтобы забрать нас. Они приводят нас к скоплению тяжело бронированных Солнечных гвардейцев во главе с двумя Золотыми. Они образуют оборонительный круг вокруг зала, где он пересекается со станцией гравилифта, питающегося с нескольких уровней.

Синий свет от подъемника освещает солдат. Их более тридцати, не все в броне, среди них около дюжины членов флота. Некоторые выглядят так, будто только что проснулись. Хотя они знают, кто мы, они не пытаются забрать наше оружие.

Это не обнадеживает.

Лидер, огромный Золотой, висит вверх ногами, глядя в датапад Серого.

― Термальный режим не работает. Переходим в движение. – Из устройства доносится сердцебиение, когда белые волны расходятся по кругу. Он двигает палочкой. ― Они остановились.

― Что... – начинаю я.

― Тихо, – рявкает Золотой. Кроме ночной рубашки, на нем только гравиботы. Его глаза перебегают к Вольге. ― Возможно, понадобится твоя помощь, Черная. Я слышал, ты умеешь этим пользоваться. – Он смотрит на ее винтовку. Она кивает, и он приказывает всем замолчать. ― Я слышу их в коридоре. Люсия... охраняй наш фланг на случай, если они придут из вентиляционных отверстий. Если они доберутся до центрального гравиподъемника, они могут распространиться по всему кораблю. Мы задержим их здесь. – Люсия наблюдает за ним и говорит на личном, тихом языке, которого я не понимаю. ― Подкрепление близко. – Люсия кивает и уходит.

Я снова пытаюсь привлечь внимание Золотого.

― Сэр...

― Помолчи, девчонка, – огрызается он. ― Германий, мне нужно, чтобы ты отвел заложников к госпоже Юлии в...

― Послушайте меня! – кричу я. Золотой оборачивается, темнея от гнева. ― Они уже в остальной части проклятого корабля, – говорю я.

Его веки вздрагивают. Он понимает, что я имею в виду.

― Откуда ты это знаешь? – шепчет он.

― Я видела их снаружи. Их были сотни по всему кораблю.

― Это правда, – говорит Вольга. ― Она была достаточно далеко.

― Язык, – приказывает Золотой. Я высовываю свой. ― Ожоги от нарыва, – говорит он и замирает. Он знает, что я была в вакууме.

― Ожидайте врагов, – говорит он группе.

Свист…

Датчик движения показывает одиночную точку, движущуюся по коридору в нашу сторону. Серый выпускает сигнальную ракету. Красный свет освещает одинокого воина. Он плывет по коридору, как акула, используя то, что похоже на грейферную пушку, чтобы набрать скорость.

― Германий, сбейте его на расстоянии ста метров.

Но инопланетный воин останавливается. Он плавает взад-вперед между стенами.

― Naka, rheket zü Фа – кричит он. Чахлая металлическая корона словно приклеилась к его обнаженной голове. ― Naké, rheket zï Uud.

Низкий стон прокатывается по залу от его собратьев.

― Фаааааааааа.

Свист... Свист... Свист. Свист-свист-свист-свист.

Точки роятся в датчике движения, приходя со всех сторон.

― Воздуховоды! – ворчит волчья гвардия. Они меняют оборонительную позицию.

― Они слишком большие, – поправляет Золотой. ― Они не пролезут.

― У них есть маленькие, – говорит Вольга.

Даже в панике Золотой впечатляет. Он крутится, лицо абсолютно неподвижно.

― Насколько маленькие?

Вольга поднимает плоскую ладонь над моей головой и опускает ее к ключицам.

Губы Золотого поджимаются, он выхватывает лезвие и проталкивается к протокам. Затем нас заливает голубой свет, когда сзади открываются двери гравилифта. Изнутри шахты лифт не появляется. Только один воин, парящий в голубой темноте.

Это самый большой человек, которого я когда-либо видела.

Длинный белый хвост волос, словно бледная змея, извивается над его головой в нулевой гравитации. Его броня выглядит слишком тяжелой для любого человека, даже для него самого. Сейчас она невесома – толстая, грубая, зазубренная, усеянная шипами, почти такими же длинными, как те, что украшают корону на его шлеме-черепе.

― Он настоящий, – шепчет Вольга, охваченная благоговейным трепетом. Перед глазами всплывает мрачная сказка из ее писем. ― Вольсунг Фа.

Его голос – глубокая вибрация. Он смотрит прямо на меня. Нет. Сквозь меня на Вольгу.

― Вольга. Я предлагаю тебе эти пятна.

Он бросается сквозь огонь на предводителя Золотых. Он отбивает длинным копьем лезвие Золотого. Затем они сталкиваются. Четыре шипа из его шлема вонзаются в голову Золотого, как иглы в клубнику. Два шипа из его плеча пробивают поясницу мужчины. Он наносит удар полумесяцем кулачного клинка по шее Золотого, наполовину перерубая крепкую кость его позвоночника. Используя тело человека как щит, он отталкивается от пола, чтобы найти следующую добычу: шипы его шлема увенчаны обезглавленной головой Золотого.

Гигант убивает всех.

Одних – копьем, других – кулачным клинком, третьих – шипами доспехов. А тех, кого он убивает или ранит о доспехи, он несет с собой, как кричащий панцирь краба, сделанный из умирающих.

Вольга стреляет из своей импульсной винтовки быстрыми очередями. Попадающие в него импульсные разряды шипят на броне и рикошетом отправляют его убивать дальше. Оружие недостаточно мощное. Монстры плывут по главному коридору, но не для того, чтобы помочь шипованному человеку, а чтобы посмотреть, как он убивает, и послушать этот ужасный звук. Вольга с ослепительной быстротой стреляет троим в голову, но их становится всё больше.

― Фаааааа.

Мы с Вольгой убегаем, как только убивают второго Золотого. Фа пытается преследовать нас, но его собственные убитые жертвы утяжеляют его шипованную броню, так как гравитация возвращается на корабль. Люди Юлии восстановили ее.

Не просто марсианский стандарт, а нечто, намного превосходящее земную гравитацию.

Умно.

Бежать мучительно. Я чувствую себя свинцовой. Вольга спотыкается вместе со мной, пробираясь по коридорам технического обслуживания, пока мы не достигаем ручного транзитного желоба, который проходит между палубами.

Вольга хватает меня, прежде чем я скатываюсь вниз. Ее глаза изучают карту уровней рядом с входом. Мы потеряли след Фиг. Придется искать дорогу самостоятельно. Боги, она холодна как лед.

― Это аскоманы, – говорит она, изучая карту.

― Аскоманы – просто пираты.

― Это настоящие аскоманы. Из Дальних Чернил, – говорит она. ― Кем же еще они могут быть?

― Мы можем поговорить об этом позже?

Она кивает и проводит пальцем по карте.

― Комната готовности пилотов. На десять вниз.

Я спускаюсь первой по желобу. Выстрелы и взрывы отдаются эхом, когда мы спускаемся между уровнями. Или поднимаемся. Я не уверена, что в космосе есть путь наверх. А есть ли вообще верх? Чем больше я об этом думаю, тем больше дезориентируюсь. Пандора – плавучий город. С районами, может быть, дюжиной пожарных частей. Сколько еще людей спешат к ангарам?

Нет времени думать об этом.

Мы проносимся мимо маленьких мирков, где происходит бойня. Солдаты Юлии, стоящие на коленях и стреляющие из комнаты связи. Скальпированный Серебряный неподвижно сидит в дверном проеме, держа в руках свои кишки, а тени внутри издают хрюкающие звуки. Двух Золотых в деловой одежде зарубили до смерти покрытые кровью маньяки. Маньяки не перестают смеяться. Они расправляются с кораблем, а ведут себя так, будто находятся на гребаной вечеринке.

Я поджимаю ноги на трапе, чтобы медленно подняться над раздевалкой. Я легко останавливаюсь. Вольга врезается в меня сверху, бьет по лицу и отбрасывает в сторону.

― Извини. Странная гравитация.

В раздевалке тихо. Шкафчики открыты, снаряжение отсутствует. Пилоты, должно быть, быстро добрались до ангаров.

― Откуда он тебя знает? – Я огрызаюсь на Вольгу, когда она смотрит назад по желобу, гадая, не следят ли за нами.

― Понятия не имею, – отвечает она, оглядываясь назад с широко раскрытыми глазами.

Уже не так спокойна, да? Ее монстр узнал ее.

― Откуда, черт возьми, он узнал твое имя? Зачем ты ему нужна?

Она качает головой в растерянности. Я оставляю ее, что бы она ни скрывала, придется подождать. Я не собираюсь умирать, как те солдаты. Я направляюсь к пилотскому трапу, чтобы спустить его в ангары. Вольга останавливает меня.

Ее брови взлетают вверх.

― Что? – спрашиваю я.

― Я уронила... что-то. – Она действует с невероятной убежденностью, как будто что-то ищет на земле. Ее путь лежит к металлическому шкафчику для скафандров. Вольга делает шаг назад, а затем делает выпад вперед, чтобы пнуть его. Металл проваливается внутрь. Я слышу скрежет и знакомый выстрел. Верхняя часть шкафчика разделяется. Свет проникает в помещение. Полуметровая переборка распадается на части, как масло, раздвигаемое двумя пальцами.

Вольга пинает дверь, пока она не слетает с петель и не врезается в прячущегося внутри человека. Вольга просовывает руку внутрь и вытаскивает полупрозрачный призрак. По руке Вольги пробегает рябь, пока сама рука не исчезает. Вольга хватает что-то другой рукой, и призрак материализуется, показывая Фиг, свисающую за горло на конце вытянутой руки Вольги.

― Фигмент! – рычит Вольга. ― Мы снова встретились!

― Людоедка. Сломаешь... мне... ребра... – Фиг пытается поднять пистолет, но Вольга хватает его и вырывает из ее рук, чуть не лишив пальцев. Он падает на пол. Я тянусь за ним.

― Нет! Он закодирован для нее. – Я отдергиваю руку и обматываю его полотенцем из сломанного шкафчика.

― Ты бросила нас умирать! – Вольга ударяет Фиг о стену с такой силой, что на ней остается вмятина. ― Ты стреляла в Эфраима в Казино Адонис! – Она снова бьет ее. ― Ты украла корону Кортады! Ты воткнула иглу в мою грудь!

― И в мою, – добавляю я.

― И Лирии тоже! – За это Вольга отвесила ей самую сильную пощечину. ― Я раздавлю тебя как прыщ. Справедливость для нас обоих.

Фиг сжимает челюсти. Что-то щелкает. Она выплевывает это в Вольгу. Вольга дергается в сторону. Струя зеленой слюны хлещет по полу и плавится в нем. Вольга смеется:

― Я знаю твои трюки, Фиг! На этот раз без калиброванной кислоты.

Очевидно, она знает не все трюки Фиг. Белые линии на коже Фиг пульсируют. Вольга начинает биться в конвульсиях. Ее волосы встают дыбом. Чудом она держится. Затем Фиг нажимает большим пальцем на ноготь среднего пальца, и из костяшки среднего пальца выскакивает длинная игла. Я прижимаю свой пистолет прямо к голове Фиг за мгновение до того, как она вонзает иглу в плечо Вольги.

Может быть, дело в солдатской крови на моем лице. Может быть, дело в привычке моей расы к вспыльчивости. Может, дело в дуле, впивающемся в ее череп, но Фиг замирает.

― Мягкая голова, жесткая пуля. Плохая комбинация, сучка. – Я поворачиваю дуло. ― Брось это.

― Я... не могу, – только и успевает сказать она, когда Вольга сжимает ее шею. Ее лицо багровеет. ― Срослось... с... пястной костью.

― Тогда опусти руку, тупая стерва. И прекрати... что бы ты ни делала с Вольгой.

Рука Фиг опускается на бок, и всё, что делала ее кожа, прекращается. Вольга немного хнычет от боли, а затем со стоном выдергивает иглу.

― Что это было? – спрашивает она, ослабляя хватку на горле Фиг.

― Нервно-паралитическое вещество.

― Через кожу.

― НСАЗ.

Глаза Вольги сужаются.

― Что за НСАЗ?

― Нанотехнологическая система аварийной защиты.

― Правда? – Брови Вольги слегка пританцовывают. ― Ловко.

― Знаю, скажи? Я установила ее в...

― Тихо. – Вольга сжимает горло, когда система оповещения оживает.

По связи раздается голос леди Барки:

― Всем агентам и клиентам Дома Юлиев-Барка, это ваш патрон[1], мы подверглись нападению неопознанных вражеских сил неизвестной численности. Хотя они имеют общие черты с Черными, их кожа, похоже, полиэкстремофильна: устойчива к вакууму, радиации, низкоскоростным снарядам и тепловидению. Они также находятся под сильным психотропным воздействием. Боли не ощущают, но выстрелы в голову – да. Они проникли в основные лифты. У нас нулевой уровень гравитации. Они климатизированы до нулевой «G», поэтому я лично захватила гравитационный генератор. Мы не сможем удерживать его, но гравитация даст вам шанс.

Она делает глубокий вдох:

― Похоже, что враг не очень хорошо разбирается в наших системах. Поэтому я отдаю приказ о полной эвакуации «Пандоры», за которой последует протокол зачистки. Через десять минут нервнопаралитическое вещество ахлис-9 будет распылено. До этого времени вы должны добраться до своих капсул. Виктра выходит.

Пандора – легенда. Юлия вдвое известнее. Она не просто покидает флагман своей семьи.

Кажется, что мир перевернулся с ног на голову.

Вольга смотрит с недоумением.

― Что нам делать?

― Всё еще ждем приказов, – со смехом говорит Фиг. ― Бедному щенку нужно подтверждение. – Вольга сжимает ее горло.

― Может, нам стоит поискать капсулы? – спрашивает она меня.

― Ты убьешь ее или нет? – спрашиваю я.

― Нужно определиться.

― Ну, если нет, то я считаю, что она – наш лучший шанс выбраться отсюда. Может, опустишь ее на землю?

― Почему бы и нет. Я убью ее, если она будет изворачиваться. – Вольга отпускает Фиг. Маленькая женщина падает на пол, хватая ртом за воздух. ― Без пистолета. Это гораздо проще.

― Я могу вам помочь... – говорит Фиг, массируя горло.

― Ты умеешь управлять кораблем? – спрашиваю я.

― Конечно, я могу управлять кораблем. – Я поднимаю бровь на Вольгу. ― Но вы не захотите идти в ангары, – говорит Фиг. ― Я только что оттуда. Это скотобойня. Поверьте мне.

Мы с Вольгой обе смеемся.

― Вы двое – часть моего контракта. Мне не заплатят вторую половину, пока я не передам вас Сефи. – Ее глаза перебегают на Вольгу. ― Что имела в виду обезьянка, когда сказала, что один из них знает твое имя?

Вольга качает головой.

― Ты не знаешь? Конечно, не знаешь. Я чертовски ненавижу Марс, – бормочет Фиг. ― Всё странное дерьмо происходит здесь. Это бессмысленно. – У нее такое же отстраненное выражение лица, как и в моей камере, словно она делает шаг за пределы физического мира. Когда она возвращается, она произносит одно слово: ― Ксенофонт.

― Что такое Ксенофонт? – спрашиваю я.

Она не обращает на меня внимания, вытирая кровь из отверстия от иглы в руке.

― Где спасательные капсулы? – спрашивает Вольга.

― Ты хочешь умереть? Капсулы станут загонами для убийств. – Фиг вздыхает, раздраженная тем, что ей приходится объяснять нам, идиоткам. ― Мелкие перемещаются по ремонтным туннелям, как будто они их построили. Большие предпочитают коридоры. Они не стремятся к достижению поставленных целей. Они охотятся. На что хотите поспорить, что они знают, куда пойдет добыча? Это будет резня.

― Тогда у тебя есть запасной план, – говорит Вольга.

― Куколка, я фрилансер. У меня всегда есть запасной план. Под мостом есть аварийный спасательный корабль. Которого нет на схеме. Если нам повезет, уроды не узнают, что он там есть. Я сама туда направлялась, после небольшого обхода. – Она улыбается нам. ― Итак, дамы. Что скажете?

[1] Патрон – гражданин в Древнем Риме, оказывавший покровительство и защиту неполноправным членам римского гражданского и политического общества, а именно клиентам и вольноотпущенникам.

Паразит

50. Лирия. Паразит

На Пандоре разгораются коридорные бои. По кораблю течет массовое бегство. На Пандоре не только солдаты Юлии. Это все ее домочадцы с Луны, которых она перевозила обратно на Марс. Миниатюрная цивилизация поваров, ученых, исследователей, бухгалтеров и дрессировщиков лошадей хлынула на уровни спасательных капсул. Я с удивлением наблюдаю, как дюжину животных ведут по коридорам старые Черные женщины.

Фиг привела нас в свою каюту, где взяла рюкзак и еще более необычный предмет – блестящий черный шар, который прикрепляется к ее шее, как клещ или паразит. Понятия не имею, что это такое, но из-за него она похожа на горбуна. Вольга смотрит на нее с благоговением. Очевидно, она отказалась от притворства, что Фиг – наша пленница, если позволила ей такое.

― Могу я теперь забрать свой пистолет? – спрашивает Фиг, пока мы поднимаемся наверх к мосту через коридор технического обслуживания.

― Нет, – отвечает Вольга. ― Он наш, за нанесенный ущерб.

― Кто взял, тот и хозяин, – говорит Фиг, бросая на пистолет тоскливый взгляд.

* * *

Чем ближе мы подходим к мостику, тем больше звуков слышим. Дважды Фиг спасает нас от столкновения с одним из бродячих аскоманов или как их там. Мы ждем в тени оружейного склада среди мертвых Серых, пока мимо проходит стая.

Когда мы слышим как они радостно перекликаются, мы понимаем, что они нашли свою следующую жертву. Фиг приглашает нас в зал. Он пуст. По мере того, как мы бежим, гравитация меняется, становится всё легче и легче, пока мы не достигаем двери, отмеченной радиоактивными символами. Фиг нащупывает что-то на поясе и достает тонкий пластиковый контейнер. Внутри находится небольшой желатиновый диск. Она вставляет его в глаз. Он расширяется и делает ее радужку Золотой. В двери появляется сканер. Голубой свет мерцает над ее глазом. Дверь открывается.

― Фальсификатор сетчатки, – бормочет Вольга. ― Это личный спасательный корабль Юлии?

― Какая разница, чей он? У женщины вчера должен был родиться ребенок, а она уехала воевать. Маньячка.

Вольга берет ее за воротник и проталкивает в открывающуюся дверь. Она упирается в кладовку, заставленную роботами-уборщиками.

― Добро пожаловать, мадам Барка, – произносит противный мужской голос, и лицо Севро ау Барка появляется в голограмме. Над нами возвышается бронированная дверь. На стенах появляется оружие. Дорогое оружие. Личный тайник Юлии. Вольга выглядит так, будто сейчас упадет в обморок от радости. ― «Мне не нужен спасательный корабль», говорила она. Ха! Я же говорил, что он тебе понадобится. Теперь беги домой, и мы вместе поохотимся на того, кому ты насолила. – Он машет рукой и исчезает. Панель в дальней части комнаты отодвигается, открывая темную трубу. Я толкаю Вольгу, чтобы она перестала пускать слюни на оружие.

― Нет, нет, нет, – говорит Вольга, когда Фиг направляется к трубе. ― Я иду первая.

― А что, если корабль уже улетел? А это ведет в космос? – говорю я. ― Пусть она идет первой.

― Или она может попасть внутрь и закрыть нам путь, – говорит Вольга, подумав.

― Шлак. – Я ныряю в трубу.

Ее гравитация мгновенно захватывает меня, унося вверх по желобу. Он крутится десятки раз. Дыхание замирает в груди. Металл проносится мимо. Голова становится тяжелой. Затем гравитация замедляется. Мой желудок бурлит от новых ощущений. Круглая дверь желоба открывается, и я падаю в мягкое кожаное кресло, целая и невредимая. Это была чертовски крутая горка.

Я тихонько вскрикиваю.

Я оказываюсь в холе, и он уже занят. Более дюжины тяжело вооруженных Солнечных гвардейцев и несколько окровавленных Золотых с тяжелыми винтовками оборачиваются и смотрят на меня. А прямо напротив меня в кожаном кресле сидит Виктра ау Барка в зеленых металлических доспехах с рыдающим солнцем на вздувшемся животе.

Она удивленно наклоняет ко мне свою прекрасную голову, а затем бьет меня по лицу.

* * *

Реальность возвращается в виде запинающихся кадров.

Только не это. Не снова.

Кабина кружится. Живот сводит. Солнечный свет проникает сквозь дыру в корпусе. Виктра стоит, держась за стену, и стреляет из огромной пушки. Что-то пробивает в корпусе двести миниатюрных отверстий. Люди вокруг меня исчезают в красном тумане. Из моего кресла вылетают две трубки и втыкаются мне в ноздри. Где-то позади меня завывает Вольга. Ветер и свет. Огромный рев. Виктра исчезла. В корпусе образовалась дыра. За окнами деревья. Затем раздается шипение, и мое кресло погружает меня в кокон темноты.

ТУУУУУУУУМ.

Мы падаем на землю. Катимся. Катимся. Катимся. Металлическое копье пронзает темный кокон. Оно останавливается на расстоянии ресницы от того, чтобы пробить мое глазное яблоко.

Тишина.

Кислород поступает через трубки в мой нос.

― Вольга! – бормочу я. ― Вольга...

Мои руки прижаты к телу коконом. Ноги не двигаются. Правой рукой я нащупываю какую-то ручку. Я дергаю ее, чтобы посмотреть, что она делает. С громким пукающим звуком из аварийной капсулы вытекает жидкость, и темнота вокруг меня рассевается. Свет льется внутрь, и я забываю дышать.

Я болтаюсь над краем марсианского фьорда[1].

Передняя часть корабля полностью исчезла. В последних лучах солнца ее осколки сверкают в воде в сотнях метров под нами. Остальная часть корабля висит надо мной на прямой вертикали. Она колышется от ветра. Вниз сыплются части тел и мелкий фарфор.

Проклятье.

Кокон, который меня спас, – это что-то вроде черной гелиевой изоляции от самого кресла. Снаружи кокон похож на подушку. Он усеян тремя осколками металла размером с мои ноги. Один из них не пробил мое сердце всего на сантиметр. Ремни безопасности крепят меня к сиденью и не дают упасть во фьорд. Не могу представить, как Юлия надевала его на меня.

Я протягиваю руку над креслом и хватаюсь за подлокотник, прежде чем отстегнуть ремни. Я кренюсь вниз, но мне удается подтянуться на сиденье. Корабль вздыхает на своем каменном насесте. Движение опрокидывает полуразложившийся труп, и он сползает с задней части корабля в мою сторону. Я уворачиваюсь. Он задевает меня за плечо и едва не сбивает с ног.

Я морщусь от боли в искалеченных руках и двигаюсь как можно осторожнее. В отсеке валяются останки тех, кто когда-то был людьми.

― Вольга? Вольга!

Мне кажется, что я снова ищу свою сестру среди трупов. Ищу те самые синие туфли. Большинство ящиков изъедены металлом. Их заполняют незнакомцы. Я с облегчением обнаруживаю, что других дочерей Виктры здесь нет. Были ли они на Пандоре? А их мать теперь лишь груда костей на земле?

Я не испытываю любви к Юлии, но меня всё равно тошнит.

Я вздрагиваю, когда еще одни спасательный жилет с шипением сдувается. Жесткий гель становится упругим, словно тает пачка черного масла, и из него появляется лицо моей подруги. Ее глаза расширятся от ужаса, когда она видит внизу фьорд. Она дергается в сторону, отчего корабль раскачивается.

― Вольга, не двигайся.

Мы обе замираем, пока корабль снова не становится неподвижным. Осторожно я пробираюсь к ней и помогаю ей с аварийным ремнем. Нам требуется почти пять минут, чтобы выбраться из кабины к отверстию в торце корабля. Когда мы достигаем дневного света, нам удается сползти по сломанному крылу на каменистую землю внизу. Вольга падает на колени и целует покрытую инеем землю.

― Больше никаких кораблей, – заикается она. ― Больше никаких кораблей.

― Согласна, – бормочу я.

Вершина фьорда завалена частями кораблей, и не только наших. Останки нескольких рипвингов горят среди грубой травы и замерзших прудов. Из кабины истребителя торчит часть бронированного человека. Как он туда попал? На холме на краю леса тлеет еще одна часть нашего корабля. Огромные облака занимают большую часть сумеречного неба. На орбите видны вспышки, которые я вижу между их разрывами.

― Где мы? – спрашивает Вольга.

Солнце садится за горы на западе. На востоке и севере в море простираются просторы фьордов.

― Не знаю, – говорю я. ― Может быть, горы Дедал. Или... – Я вглядываюсь в горы на западе и вижу тройные пики Шеи Гидры. Я в ужасе смеюсь. ― Мы в Киммерийском нагорье. Далеко на севере. Должно быть, это Пиррианские фьорды. – Я смотрю на юг. Лес тянется по туманной земле, изрезанной фьордами и зубчатыми скалами. В тысячах километров отсюда нагорье сужается до бесконечных равнин и джунглей.

― Киммерия! Ты дома, – говорит Вольга.

Дома?

Я вздрагиваю, когда с севера налетает холодный ветер и легко, как нож, прорезает мою тонкую куртку. Это моя планета. Но я никогда не видела снега. И ни один человек, которого я люблю, не дышит этим воздухом – они рассеяны по всей системе или погребены под ее грязью. Это чувство одиночества.

Марс не похож на дом.

― Тебе нужно что-то надеть, – говорит Вольга, делая шаг к нашему кораблю. Ее нога выбивает камень, который катится и щелкает о другой, который ударяется о корпус корабля. Раздается металлический вздох, и корабль наклоняется вперед, проигрывая борьбу с гравитацией. Со стоном он переваливается через край фьорда. Мы с Вольгой смотрим, как он врезается в воду далеко внизу.

― Страшно, – бормочет она и указывает на склон холма, где в руинах лежит задняя треть корабля. ― Мы пойдем туда. Там могут быть припасы и люди, которым нужна помощь.

Я следую за ней, но только потому, что у меня нет лучшей идеи.

Когда мы добираемся до второго места крушения, ночь уже полностью вступила в свои права, и мои ботинки, подаренные Юлией, хлюпают от ледяной воды.

Я вижу во мраке лучше, чем Вольга, поэтому я веду. Внутри корабля – настоящая бойня. Десятки подложек перекошены кусками гнутого металла. Кровь вытекает из них и образует на полу суп, который густеет по мере остывания. Вероятность того, что кто-то пережил это, ничтожно мала. И всё же, кажется, это по-человечески – искать выживших.

Я проверяю заднюю часть корабля, пока Вольга проверяет переднюю. Каждая открытая капсула открывает новую сцену, которая наполняет мои кошмары. К шестому трупу я прямо-таки немею и начинаю задаваться вопросом, как, черт возьми, цивилизация продолжает существовать, когда всё это происходит за кулисами.

Неужели это и есть война? Это так… раздражающее кроваво. Глядя на голопроекции и парады, я всегда думала, что всё это было более изощренным, организованным. Но это так... грубо, неуклюже. Неужели это то, что мои братья видят каждый день? Даже если они вернутся, это то, что останется у них перед глазами?

Я продолжаю искать, несмотря на ужас, и нахожу сокровищницу аварийных запасов: аптечки, термосы, пакеты с водой, коробки для выживания с термопечью и протеиновые кубики. Я складываю их за пределами корабля, уже не надеясь найти кого-либо живым.

Затем в глубине обломков что-то шевелится.

Сначала я думаю, что это крыса. Потом я вижу пальцы и понимаю, что они принадлежат кому-то в полуспущенном спасательном мешке. Я открываю его. Лицо женщины бледное. Она не ранена – за исключением осколка металла, который почти разрезал ее тело на две части.

― Фиг. – Ее глаза открываются. Следы ее белых татуировок причудливо светятся в темноте. Она не узнает меня. ― Фиг, – тихо говорю я. Я касаюсь ее руки. Она холодная. ― Эй, фрилансер.

― Псаппха? – произносит она. ― Думала, у меня… будет больше времени. Это нечестно. У меня еще много дел, которые нужно… сделать.

― Фиг, ты меня слышишь? – Может, я и ненавижу ее, но трудно удержать ненависть к кому-то, кто разделен на две части. ― Фиг, это Лирия. Алая.

― Алая. – Ее глаза фокусируются. ― Ох, – разочарованно произносит она. ― Ты? Конечно, лучше наследника для меня не нашлось, – фыркает она. ― Это должен был быть кто-то с навыками. Фрилансер. – Ее глаза закрываются. ― Приведи Черную. – Кровь пузырится на ее губах. ― Приведи... ворона. – Нахмурившись, я зову Вольгу. Она не отвечает. ― Я чувствую, как оно теряет синхронизацию. Влага стекает с корня усика. Как она и сказала.

Она что-то бормочет. Я и раньше видела, когда люди уходят.

― Фигмент сказала, – говорит она, теперь уже в третьем лице. ― Где этот чертов ворон? Она может ее использовать. С этой голубой кровью она создаст империю.

― Просто держись. Скоро придет помощь.

― Идиотка. Я сбежала. Я собиралась стать величайшим фрилансером, который когда-либо жил. И всё-таки эта сука Скелет…

Ее рот искривляется. Глаза становятся безумными. Она кричит мне в лицо. Я отступаю назад, но ее руки впиваются в мои запястья с безумной силой. Она издает рвотный звук, похожий на то, как глохнет старый двигатель. Ее глаза отрываются от головы. Ее тело начинает сводить судорогой, а изо рта идет пена. По ее лицу движется комок, словно улитка, застрявшая под поверхностью. Он идет от верхушки носа, раздувает ноздрю, а затем вырывается наружу.

Оно похоже на крошечного металлического кальмара с сотнями волосатых рук, увенчанных маленькими волокнами. Я кричу, когда оно бросается мне в лицо. Но ее руки не отпускают. Давай. Я дергаюсь, когда кальмар ползет по моим глазам. Сильное давление в ноздре. Оно протискивается в мой носовой проход. Я с трудом пытаюсь дышать. Затем появляется боль, подобной которой я никогда не испытывала. Сотня иголок между мозгом и ноздрей. Огненный поток пронизывает каждое нервное окончание. Острая боль по позвоночнику. Взрываются спазмы света. Фиг превращается в пульсирующее красное тепловое чудовище. Затем она становится шокирующе белой. Я вижу ее кости. Ее органы. Ее кровь, движущуюся по сети сосудов, как по карте трамвайных линий Гипериона. Даже пищу в ее животе. Пульс бьется в моем мозгу. И всё же Фиг не отпускает меня. Боль снова накатывает, как огромная приливная волна, а затем откатывается назад, оставляя мой мозг лишенным смысла. Когда она стихает, я трясусь от тупого ужаса.

Глаза Фиг закатываются обратно в голову. Из ее рта доносится голос, не принадлежащий человеку:

О мой горный гиацинт,

какие пастухи ступали по тебе

неуклюжими, деревенскими ногами?

Теперь ты – сломанная печать:

алое пятно на земле.

Figmentum es

Figmentum es Figmentum es

FIGMENTUM ES FIGMENTUM ES FIGMENTUM ES

Похвально, сестра. Ты убила Фигмент. Ты и есть Фигмент. Не являйся на службу, – произносит мягкий женский голос в моей голове. Мой гнев да будет твоим.

Потом всё стихает, и Фиг мертва.

[1] Фьорд – узкий, извилистый и глубоко врезавшийся в сушу морской залив со скалистыми берегами.

Нефритовая ведьма

51. Лирия. Нефритовая ведьма

Вольга наклоняется над мужчиной в полумраке, надавливая ему на грудь. Она сдается, садится на пятки и устало смотрит на меня.

― Лирия, в чем дело?

― Я... я не знаю. – Я качаю головой, не в силах подобрать слова. Неужели это действительно произошло? Я бы сочла себя сумасшедшей, если бы моя ноздря не была вся изрезана и окровавлена. Этот кальмар у меня в мозгу? Что значит, что я – Фигмент? На какую службу я не должна являться? Как объяснить, что маленький монстр только что выскочил из Фиг в мою ноздрю? Оно внутри меня. Что бы это ни было. Оно говорило со мной. Теперь оно молчит. Боли нет. Только шум ветра, скрип металла и огромные деревья вокруг нас. Сам мир кажется злым.

― Фиг мертва, – наконец говорю я.

― Невозможно.

Я отвожу ее к Фиг. Вольга склоняется над ее телом, нащупывая пульс. Она прикладывает ухо к сердцу. Щелкает по носу. Поднимает веки. Шлепает ее.

― Она мертва.

― Да, хорошо, что ты проверила.

― С Фиг не всё так очевидно. – Прежде чем я успеваю что-то сказать, Вольга берет нож, который она, должно быть, нашла в обломках, и втыкает его Фиг в глаз.

― Что ты делаешь? Прекрати! – говорю я, толкая ее. Вольга выглядит оскорбленной.

― Квиксильвер назначил за Фиг огромную награду, – говорит она, возвращаясь к своей мрачной работе. ― Она что-то у него украла. Но контракт на Амани. Он требует глазного доказательства. – Она выковыривает глазное яблоко и приступает к работе над другим. ― Ты видела сферу, которая была у нее, или сумку? – Я качаю головой. ― Ее пистолет?

Я не отвечаю.

Убитая горем, я покидаю корабль и стою снаружи, трогая маленькую щель под ноздрей, которую открыла металлическая штуковина-кальмар Фиг, когда вошла в мой нос. Квиксильвер охотился на Фиг. Почему? На что-то, что в сумке, в кейсе? Или внутри меня? Вырезала бы его из меня Вольга, если бы знала, что оно у меня? А она вообще знает о его существовании?

Опасный клиент. Так Фиг называла Вольгу. Она не лгала. То, что Вольга помогла мне сбежать, еще не значит, что она друг. Все эти письма были для нее лишь способом скоротать время. Она становится настоящей дикаркой, когда деньги валяются на земле или в чьих-то глазницах.

Вскоре ко мне присоединяется Вольга с сумкой Фиг через плечо, в которой она несет черную сферу Фиг.

― Это просто бизнес, – говорит она, не понимая моего настроения. ― Она уже была мертва.

Я молчу, пока она пытается открыть кейс. Когда попытки оказываются тщетными, она находит на одном из трупов пистолет и стреляет в сферу. На металле не остается ни царапины. Вольга хмурится. Но воздух наполняется необычным звоном, который со временем меняется, и кажется, что шар шепчет мне.

― Что там? – спрашиваю я.

― Не знаю. Может, то, что она украла. Это может быть очень ценно.

Вокруг нас десятки мертвецов, а ей нужно что-то ценное. Я должна уйти от нее. Я должна уйти от этого крушения, от этих людей. Я должна вернуться к Лиаму.

В голове раздается гул, от которого я не могу избавиться. Не шепот сферы. Что-то другое. Сначала я подумала, что это нарушение слуха. Я ковыряю пальцем в ухе, чтобы прочистить его. Но гудение становится громче. Он идет не из моей головы. Он доносится из леса.

― Ты это слышишь? – спрашиваю я. Вольга качает головой. ― У тебя же должен быть хищный слух. Ты что, совсем не слышишь?

Она ковыряется в футляре ножом.

― Может, головой ударилась?

Я бреду к кромке деревьев. Звук доносится из леса. Вольга зовет меня за собой и бежит трусцой, чтобы не отстать, когда я начинаю идти на звук.

Чем глубже я забираюсь, тем громче становится гудение, и я вижу слабую рябь в воздухе. Как будто горячий воздух над плитой. Здесь уже есть сломанные ветки. Деревья сломаны высоко над нашими головами. Должно быть, здесь разбился рипвинг. Войдя в тенистую чащу, где деревья поломались от удара, я нахожу поваленный ствол дерева, из-под которого торчит пара зеленых металлических ног. Гудение настолько громкое, что мне приходится затыкать уши.

― Фиг? – зовет женщина. Гудение стихает. ― Что-то ты долго. Я зову уже чертовы полчаса.

По другую сторону дерева Виктра лежит на спине, упираясь обеими руками в ствол дерева. Под ним оказались обе ее ноги. Если бы дерево упало хоть на четверть метра выше, оно раздавило бы ребенка в ее животе.

Пойманная в ловушку Золотая смотрит на нас из-под пучка коротких золотистых волос. В ее глазах вспыхивает гнев. От испуга я отпрыгиваю назад так сильно, что врезаюсь в Вольгу и падаю на землю. Когда я поднимаюсь на ноги, Виктра смеется.

― Мне чертовски не везет. Севро прав. Тараканы унаследуют миры.

― Юлия! – восклицает Вольга.

― Барка! Боги, неужели никто не может это правильно произнести? Это делает его таким чувствительным. Где Фиг? Где мои люди?

Я хватаю с земли ветку дерева, как будто собираюсь ударить ее по голове. Затем я вижу вдали на снегу импульсную перчатку Виктры. Я бросаюсь к ней и вставляю руку в огромную металлическую перчатку. Вууууууууун. Он включается, и я направляю ее ей в голову. Энергия, которой она обладает, сотрясает мою руку. Боги, она тяжелая.

― Давай, девочка. «Вокс», Синдикат, Аталантия, эти уроды. Все желают получить кусочек меня. Откуси кусочек. Посмотрим, не подавишься ли ты.

― Лирия, не надо, – говорит Вольга, встав на моем пути. ― Ты не можешь в нее выстрелить.

― Уйди.

― Это не ты.

― Откуда, черт возьми, тебе знать? Из-за нескольких писем?

― Лирия, я знаю. Ты не хочешь стрелять в нее.

Моя рука болит от того, что я держу тяжелую импульсную перчатку.

― Она пытала нас с тобой, посадила в темницу, верно? Давай проверим...

Виктра смеется с земли:

― Темницу? Ты имеешь в виду игровую комнату Электры? – Мы с ней ростом чуть меньше одного миллиметра. ― Я отдала эти комнаты Электре, когда ей исполнилось четыре года. Она сказала, что наши софисты скучные, а моя мать сделала это со мной, и посмотрите, какой я стала. – Она скорчивает гримасу. ― Хотя была еще Антония, не так ли? Но с этим мы разобрались. – В ее улыбке – одна часть удовлетворения, другая – гордости. ― Электра решила головоломку за тринадцать дней. Конечно, медленнее, чем я, но гораздо быстрее, чем ее отец, и, по секрету между нами, девочками, часть меня думает, что ей это немного понравилось. Маленькая гарпия. В любом случае, если бы я действительно мучила тебя, ты бы сошла с ума. Просто спроси моего мужа.

Игровая комната? Теперь демонстрация Фиг имеет смысл. Я чувствую себя на один миллиметр выше ростом.

― Ты видела, что это с нами сделало... – говорит Вольга.

― Ну да, немного трения никогда не повредит. Похоже, что и вам это пошло на пользу. Если бы ты была такой кровожадной в прошлом году, твоя семья, возможно, всё еще была бы...

Всплеск гнева проникает в меня, и я выстреливаю импульсной перчаткой в землю рядом с головой Виктры. От отдачи меня отбрасывает назад, и я едва не роняю оружие. Виктра даже не вздрогнула. Она зевает, а вокруг нее клубится пар от растаявшего снега.

― Боги, вы, Алые, такие драматичные.

Вольга забирает у меня оружие.

― Она беременна! Я не буду злом.

― Зло? – огрызаюсь я. ― Ты только что вырвала у Фиг глазные яблоки.

― Она уже была мертва. Они ей были не нужны.

― Фиг мертва? – спрашивает Виктра. ― Черт. Что ж, тридцать миллионов кредитов потрачены впустую. Мне будет не хватать ее искрометной личности. – Ей приходит в голову мысль. ― Кто был с ней, когда она умерла? – Вольга кивает в мою сторону. Виктра пристально смотрит на меня.

Она знает о паразите?

― Спасибо, – говорю я Вольге.

― И всё же, ты была там.

― Зачем тебе ей что-то рассказывать?

― Не хочу показаться грубой, но не могли бы вы двое поспорить в другой раз и помочь мне снять это огромное дерево с моих ног? Мои люди придут по нашему сигналу, но вряд ли достойно – быть обнаруженной лежащей на спине, как выброшенный на берег кит. Я никогда не услышу конца этого.

― Мы тебе не поможем, – говорю я.

Вольга выглядит так, будто хочет этого.

― Где другие твои дочери? – спрашивает она.

― В безопасности.

― Ты ей не поможешь, – говорю я.

Вольга поворачивается ко мне, в ее голосе слышится низкое рычание.

― Ты не командуешь мной. Я буду делать то, что считаю нужным.

― И ты собираешься помочь этой суке? Что случилось с тем, что это не наша битва?

Вольга молчит.

― Дорогая, не будь такой занудой. Я понимаю, что ты очень угнетена, – говорит Виктра. ― Но давай не будем ханжами. Вы украли мою дочь. Обе. И я была достаточно любезна, чтобы организовать ваш перевод к этому вашему другу Серому, когда он даже не оговорил, что вы должны быть в целости и сохранности. По любым меркам, я очень благосклонна. Вы обе были на пути к тому, чтобы стать питомцами Черных, пока эти... твари не захватили мой корабль.

― Аскоманы, – поправляет Вольга.

― Возможно, – говорит Виктра.

― Это были они, – настаивает Вольга. Судя по глазам Виктры, она согласна. ― Они знали мое имя.

Виктра хмурится, но не совсем удивляется. Что она знает?

― Я хочу сказать, что самое меньшее, что вы могли бы сделать, – это помочь мне сохранить хоть какие-то остатки репутации, убрав это проклятое дерево с моих проклятых ног, – говорит она. ― Если вы хотите за это деньги, не вопрос. Какова ваша цена?

― Деньги не могут решить все проблемы, – говорю я ей.

― Неправильно, но неважно.

Я наклоняюсь к ней так близко, как только осмеливаюсь.

― Здесь тебе это не поможет. Попробуй сохранить достоинство. В конце концов, это всё, что у тебя есть.

Ее улыбка для меня холодна.

― Я люблю цикличность. Но когда мои люди прибудут сюда, может быть, мы просто оставим тебя.

― Мне не нужна твоя помощь, и мне не нужно, чтобы Эфраим торговался за меня, – говорю я ей и иду обратно к кораблю. Вольга догоняет меня.

― Куда ты идешь, Лирия? – спрашивает она.

― Не твоя проблема.

― Ее люди идут. Если мы подождем здесь, то будем в безопасности.

Как она может так говорить, если люди Виктры даже не смогли защитить нас от аскоманов в самом сердце ее флагмана? Если они придут сюда... Я качаю головой.

― Мы в долгу перед ней, – настаивает Вольга.

― Я заплатила свой в той камере. И ты тоже. Ты думаешь, она беспомощна, потому что у нее ребенок? Она – нобиль со шрамом, идиотка.

― Я не идиотка, – обижается Вольга.

― Ты действительно хочешь с ними спутаться? Разве этого хотел бы Эфраим?

― Эфраим сломлен. Я могу убежать от этого там. Но если я убегу от этого... – Она качает головой, затем высоко поднимает ее. ― Мой долг будет оплачен, когда я верну ей ее ребенка. – Она кладет руку мне на плечо. ― Сделай это со мной.

Я смотрю на нож Вольги, засунутый за пояс. Кровь из глаз Фиг просачивается сквозь потайной карман в ее рубашке. Она думает, что разбогатеет на этом. Дура.

― Надеюсь, она даст тебе все деньги, о которых ты мечтаешь. В отличие от тебя, я не продаюсь.

Я ухожу от нее.

Вскоре я упаковала половину припасов, найденных в обломках, и надела серые термоштаны из шкафчика с припасами. Скользя ногами в слишком больших ботинках какого-то мертвого Серого, я начинаю идти на юг, прочь от места крушения. Часть меня ждет, что Вольга догонит меня.

Но она не идет.

Всё, что лежит передо мной, – это камень и ледяная жижа. Огромный ландшафт, который поглотит меня, и никто не заметит. Это не дом. Я впервые почувствовала себя по-настоящему одинокой с тех пор, как ответила на записку Вольги. А ведь казалось, что это было целую вечность назад.

Я оглядываюсь на корабль. Теперь это не более чем точка. У меня нет плана, но я не хочу, чтобы меня спасали люди Виктры. Я не хочу, чтобы меня обменяли обратно к Эфраиму, и я была ему должна за услугу. Я лучше замерзну до смерти, пытаясь сделать это самостоятельно.

Прогуливаясь по фьорду, я замечаю несколько кораблей, проносящихся над темной водой внизу и направляющихся к месту крушения. На таком расстоянии они не более чем точки. Это люди Виктры. У меня уходит почти минута на то, чтобы понять, как включить окуляры, которые я раздобыла. Когда они приходят в действие, я сосредотачиваюсь на головном корабле. Поворачиваю лупу. Корабль похож на пеликана, один из тех старых транспортов с круглым корпусом и слегка изогнутыми крыльями. Немного менее величественный, чем я ожидала от спасательного отряда Золотых. Знаков отличия Юлиев или Барка тоже нет. Я переключаюсь на следующий. Еще один пеликан, постарше. На его боку нарисовано лицо Розовой модели, пьющей бутылку амброзии. Я замираю. Его огни горят так же, как в тот день, когда была убита моя семья.

Я поворачиваюсь и бегу обратно через плато. У меня уже кружится голова от усталости, когда я нахожу Вольгу возле места крушения, помогающую Виктре выбраться из ее потрепанных доспехов. Вольга улыбается мне.

― Я знала, что ты вернешься.

― «Алая рука». – Я задыхаюсь. ― «Алая рука» идет.

Вольга протягивает мне винтовку.

― «Алая рука»? Ты уверена?

― Это день стервятников, – бормочет Виктра. Она осматривает небо, и, кажется, наконец понимает, что по какой-то причине ее люди не придут. ― Они убьют меня и хладнокровную. – Она смотрит на меня. ― Для тебя может быть хуже, Гамма.

Я смотрю на ее живот. Он вот-вот готов лопнуть.

― Ты можешь...

Она убегает, уже в десяти метрах от меня и быстро движется. Вольга у нее на хвосте. Черт.

Я пробираюсь за ними по глубокому снегу. Они невероятно быстры. Ноги Виктры, как поршни, несут ее через лес и прямо на огромный холм, где она держится за живот. Вольга бежит за ней, с трудом поспевая. Вскоре они исчезают из виду, и я следую только по их следам. Но вскоре и они исчезают. Я обыскиваю землю, и на ветке что-то светится. Бледно-желтый отпечаток руки. На ветвях деревьев справа – еще больше. Тепловые призраки.

Моя рука тянется к голове.

Что внутри меня?

Я взбираюсь на дерево и, карабкаясь по его ветвям, бросаюсь вслед за ними, пока они не опускаются вниз, а следы не продолжаются на снегу. К тому времени, как я догоняю их на вершине холма, в боку у меня заныло. Вольга лежит на животе и хрипло дышит. Виктра сидит на корточках за камнем и смотрит вниз на место крушения.

― Черт возьми, – бормочу я, падая в снег рядом с ними.

― Я же говорила, что она заметит следы, – говорит Виктра Вольге.

Вольга растерянно смотрит на меня, затем указывает на живот Виктры.

― Насколько ты быстра без этого?

― Было бы невежливо хвастаться.

Всё еще задыхаясь, я поднимаюсь на камень, чтобы оглядеться. Шаттлы только садятся. На этот раз никаких тепловых индикаторов нет. Несколько дюжин кричащих Алых высыпают из задней части. Я протягиваю Виктре окуляры. Она отталкивает их, как будто я ее оскорбила. Я поднимаю их, чтобы посмотреть в них, но Вольга забирает их, чтобы использовать для себя. Бормоча, я невооруженным взглядом наблюдаю, как Алые обыскивают внутренности места крушения. Одинокая фигура стоит в стороне от остальных.

― Черт бы побрал мои глаза, – говорит Виктра, сузив глаза. ― Сама главная сука. Что, во имя всего святого, она здесь делает?

― Кто? – спрашиваю я.

Виктра задумывается, затем отказывается отвечать. Вольга застывает. Я протягиваю руку, чтобы забрать свои окуляры. Вольга отдает их неохотно. Виктра выхватывает их.

― Неважно, – говорит она.

― Дай ей посмотреть, – говорит Вольга. ― У нее есть право.

― Посмотреть что?

― Пора идти, – говорит Виктра.

― Дай мне окуляры. – Я хватаюсь за них, но она отталкивает меня, как ребенка. Задыхаясь, я оглядываю одинокую фигуру, стоящую на скале. У меня болит основание черепа. Медленно расплывчатая фигура начинает приобретать четкость. Не то чтобы увеличиваться, но становиться значительной, узнаваемой моим мозгом, даже если она не более чем булавочная головка.

Когда она поворачивается, я замираю. Ее лицо такое, каким я его помню. Наполовину красивое. Наполовину изуродованное ужасным шрамом. Он был окрашен в зеленый цвет от выстрела, убившего моего брата, когда она нажала на курок.

― Я знаю эту женщину, – шепчу я.

Вольга хмурится.

― Как ты можешь...

― Ее зовут Гармони, – говорит Виктра, с любопытством наблюдая за мной. ― Дурное семя Ареса. И лидер «Алой руки». Вижу, ты ее помнишь.

― Она напала на 121-ый, – бормочу я. По позвоночнику разливается жар, усиливающийся до щемящего ощущения в задней части черепа. Перед глазами мелькают пиксели. Сердце начинает бешено колотиться, а конечности подкашиваются. Я как будто слышу всё вокруг. Бульканье желудочной жидкости в пустом желудке Вольги. Звук каждой падающей снежинки. Урчание далекого корабля. Даже шевеление ребенка в утробе Виктры. Потом шар снова шепчет со стороны Вольги.

Виктра хмурится, отмечая изменения.

― Так гласит твое досье. Кавакс позволил ей ускользнуть.

― Она убила твоего брата, – спрашивает Вольга. ― Шрамы, да? – Я рассказала ей об этом в письмах.

Мой слух приходит в норму. Я киваю головой, разрываясь между растерянностью и яростью.

― И моего отца, и мою сестру, и ее детей. Почему она здесь?

― Ее муж и дети погибли в шахте, которой владела моя семья, – говорит Виктра. ― Из-за этой женщины отец Севро оказался со своей головой в шкатулке. Не могла смириться с тем, что Арес – Золотой. Но вот откуда она узнала, что я здесь... – Она прожевывает губу в раздумье.

― Хочешь, чтобы я ее убила? – спрашивает Вольга, перекладывая винтовку.

― Нет, – отвечает Виктра.

― Я спрашивала не тебя.

Я смотрю на Гармони. Она стала еще четче, чем раньше. Она зажигает сигарету в тот момент, когда двое мужчин с длинными металлическими носами вместо носов начинают обнюхивать снег.

― Ты можешь попасть в нее отсюда?

― Возможно.

― Не издевайся над бедной девушкой, – говорит Виктра. ― Это один и два километра. При таком ветре тебе понадобится дрейфующий прицел. С дульной вспышкой этой импульсной винтовки ты обрушишь эти шаттлы нам на головы.

― Это тебя не касается, – говорит Вольга Золотой.

― Эта женщина объявила кровную войну моей семье, – говорит она. ― Это касается меня. И когда они заберут нас с этих шаттлов, потому что ты не смогла отложить месть, это будет касаться всех нас. Включая моего ребенка.

Вольга игнорирует ее.

― Лирия, ты хочешь, чтобы я ее убила?

Я вижу, как голова Гармони раскалывается, словно яйцо. Вижу кровь, размазанную по снегу. Я вижу, как она булькает через дыру в горле. А может, и в животе. Но один взгляд на живот Виктры и ее побелевшие костяшки пальцев, когда она хватается за лезвие, убеждает меня в обратном. Убила бы Виктра нас еще до того, как Вольга выстрелила?

― Нет, – говорю я. ― Она того не стоит.

Ради чего я это говорю – ради ребенка или ради жизни Вольги?

В любом случае, это не тот ответ, которого ожидала Виктра. Ее рука покидает рукоять лезвия. Вольга облегченно вздыхает и кладет винтовку на колени. Я чувствую странное утешение, зная, что она готова была сделать для меня, несмотря на риск.

― Скоро они обнаружат наши следы, – говорит Виктра. Высоко над головой раздаются взрывы. Ночное небо озаряется светом. ― Эти... Аскоманы, за неимением лучшего определения, взломали компьютер. Я не думала, что они смогут. Они взяли под контроль оружие. Они разнесли в клочья спасательные капсулы, когда вы двое были в отключке. – Она гримасничает. ― Пришлось отключить наш маяк, чтобы Пандора не смогла нанести орбитальный удар. Из-за всех этих обломков... Мои люди не придут. По крайней мере, не скоро. Мы сами по себе.

Она смотрит на юг, в сторону темного леса. Он простирается насколько хватает глаз. Ее рука опускается к животу – единственная уступка страху. Я восхищаюсь ее хладнокровием, хотя и ненавижу ее. Но в присутствии Гармони эта ненависть вдруг кажется такой маленькой.

― Нам нужно найти коммуникационную сеть или лодку, которая доставит нас на юг через пролив, – говорит она. ― И отправляться нужно сейчас же.

Бледный дождь

52. Эфраим. Бледный дождь

Снег больше не падает над Олимпией. Утро ясное, я иду по пушистым белым улицам. Мне нужно было оказаться подальше от Орлиного Приюта. Прошло уже четыре часа с тех пор, как я спустился по лестнице, а я всё еще не могу избавиться от мясного запаха крови и навоза, оставшегося после убийства Валдиром Пожирательницы Богов.

Проезжающим машинам не требуется много времени, чтобы испортить снег. Звуки промышленности разносятся по городу. Алые, которые когда-то томились в лагерях ассимиляции, работают на плавучих строительных яликах, ремонтируя город в попытке Сефи восстановить величие Олимпии. Они проделывают адскую работу. В то время как Квиксильвер прикарманивает деньги, вырученные за гелий, Сефи вкладывает их в Киммерию. Их власть абсолютна. Их казни террористов «Алой руки» публичны и жестоки. Но они распределяют богатство по округе.

Вереницы Алых и Низших Цветов, только что прибывших из сельской местности, выстраиваются у пунктов регистрации рабочей силы. Каждому предоставляется жилье, справедливая зарплата и чувство цели, которого не было уже много лет. Многие Средние Цвета теперь работают на Сефи в качестве администраторов. Других оставляют в покое, чтобы они зарабатывали деньги, как считают нужным, лишь бы Черные получали свою долю. Город возвращается к жизни. Я не испытываю такого оптимизма. Сефи может быть полезна для Марса, для людей Лирии, но не для Вольги.

Или это не мой выбор?

Рынки, которые были домом для бродяг и костров, когда я прибыл сюда, теперь кишат новыми лавками, полными продуктов из южной Киммерии, рыбы из Термального моря, тканей из Эгеи, экзотических изделий из Центра. Черные ходят рядом с Серебряными, Бурыми, Медными и Алыми. Это не утопия, но и не война. Мечта Сефи оживает. Прошло несколько недель после последней бомбардировки «Алой руки». До своего срыва Валдир неуклонно преследовал их от опорных пунктов до самых гор. Некоторые утверждают, что даже через пролив.

Всё развалится, когда Сефи умрет.

Я не могу позволить ей втянуть в это дело Вольгу, но пока она у Юлии, я должен играть с Сефи в ее игру. Она знает, что держит меня на поводке.

Возле игорного притона меня пытается обокрасть Алый мальчишка. Я бью его по ушам, а затем показываю ему правильную технику, украв хронометр у проходящего мимо Серебряного. Я бросаю его мальчишке и говорю, чтобы он сделал так, чтобы его руки двигались плавно, как хронометр, если он хочет их сохранить.

Он смотрит на меня, когда я взъерошиваю ему волосы.

― Ты – Эфраим ти Хорн, – говорит он.

― Я? – Я инстинктивно оглядываюсь в поисках шипов Синдиката и смеюсь, когда он плюет мне на куртку. ― Да здравствует Жнец! – кричит он и пытается ударить меня. Я вскрикиваю и отступаю назад, когда вижу, что еще несколько Алых идут на разведку.

Я теряю их из виду, забегая в бордель. Мой нос сворачивается от знакомых запахов, и я отбиваюсь от мадам, пока Алые не уйдут. Думаю, это был кровавый самосуд. Люди Жнеца чертовски безумны. Потеряв вкус к прогулкам, я совершаю долгий подъем по лестнице Беллона обратно в Орлиный Приют.

Меня чуть не затоптали двое Алых, пробегающих мимо. Совсем без манер. Неужели я снова в Гиперионе? И тут я замечаю изменение в движении людей. Те, у кого есть датапады или оптические имплантаты, застыли, уставившись в свои внутренние и внешние экраны. Другие спешат в бары или к новым мультимедийным станциям Всеплемени. Даже Черный страж в форме и его напарник-Алый отпускают воришку, который направляется к витрине. Я следую за ними.

В окно брызжет свет от голограммы космической битвы. Это Пандора. Ее атакуют. Я бегу назад к лестнице.

* * *

В 09:30 по времени Олимпии Пандора пала от кораблей с цветами Всеплемени.

Вскоре с неба посыпался дождь из трупов.

Пока я мчался домой, в окнах мелькали кадры битвы. Пройдя через охрану Орлиного Приюта, я наблюдал за телами на своем датападе.

Тела были раздеты догола и сброшены над Эгеей на большой высоте. В солнечном свете бледный дождь из трупов выглядел почти элегантно, словно человекообразные перья, кружащиеся в воздухе. Их падение можно было принять за полет, пока они не столкнулись с небоскребами Эгеи, парками, мощеными бульварами, белокаменными площадями и крышей Лайтхолда, словно сто тысяч жуков на лобовом стекле.

Трупы были сброшены четырьмя десантными транспортерами Всеплемени. Пока я добирался до тренировочного арсенала скугги, двое были сбиты. К тому времени, как я облачаюсь в кожу скарабея и скипботы, подпоясываясь снаряжением, нагруженным огромным утепленным ящиком для неодимового магнита, новые дроны успевают заснять, как Черного храбреца в форме Всеплемени вытаскивают из третьего корабля воздушные коммандос. Они решат, что нападение заказала Сефи.

Но зачем, во имя всего святого, Сефи нападать на Виктру?

Она бы не стала.

Это должно быть был Вольсунг Фа. У него есть номер[1] Сефи, и он готовит войну. Скорее всего, Вольга была одной из тех, кого сбросили над Эгеей. От этой мысли я едва не падаю духом. Но я не могу позволить ей отвлечь меня. Без Вольги Сефи не сможет удержать меня на поводке. Она заморозит мои движения. Она заманит меня в ловушку на тонущем корабле. Хуже того. Она заманит в ловушку детей. И, судя по тому, что я видел Вольсунга Фа, у него есть план, и он идет на обострение. При нынешней напряженности в отношениях между Республикой это будет война, если они поверят, что в этом замешано Всеплемя.

Это означает, что дети станут настоящими заложниками.

Поэтому я должен их вытащить, а окно для выхода быстро закрывается.

Этому парнишке лучше бы носить свое снаряжение под одеждой. Я купил ему этот гараж не для того, чтобы он возился с гравибайками.

Я выбираю из дизайнерских патронов паучий парализатор и вставляю магазин в пистолет, затем накидываю куртку, засовываю под мышку упаковку взрывчатки и бегу к Снежку, чтобы прикрепить крюк, который Пакс сделал в гараже, к задней части посадочного пандуса. О, это будет неприятно. Я снова собираю свое снаряжение.

― Грарнир? – спрашивает кто-то сзади. Я оборачиваюсь. В дверях ангара стоит Гудкинд, сменивший Фрейхильд в роли vynKjr скугги. Двое моих самых умных скугги обходят его с флангов. ― Грарнир! – обращается он без агрессии. ― Королева требует твоего присутствия. Ты должен присоединиться к ней в западном бункере.

Вот оно. Солдаты Сефи не желают мне зла, но она никогда больше не позволит мне уйти с детьми из ее поля зрения. Я должен действовать сейчас, пока у меня еще есть доступ к кораблю.

Когда Гудкинд видит мою кожу скарабея, неодимовый кейс и сумку со взрывчаткой, его рука тянется к метательным ножам с ядовитым наконечником. Двое других скугги хмурятся и ставят свои импульсные винтовки на предохранитель. Они в замешательстве. Они просто хотели привести меня к своей королеве.

― Простите, ребята. Ничего личного.

Я настигаю их, но, черт возьми, они быстры.

Одним плавным движением я хватаю пистолет в кобуру, падаю на спину, чтобы минимизировать воздействие, и надавливаю пальцами ног на нажимные подушечки. Скипботы выдают импульс, который отбрасывает меня на десять метров назад. Я трижды стреляю через кобуру. Ножи Гудкинда проносятся в сантиметрах над моим носом. Их импульсные винтовки впиваются в стены ангара позади меня. Я встаю. Все трое скугги застывают как вкопанные из-за паралитических пуль, застрявших у них во лбу. А потом они опрокидываются, пуская пену.

Я отключаю их интеркомы и, приковыляв на скипботах, как кузнечик, извиняюсь.

― Я знаю, что вы просто выполняете приказ своей королевы. Но эта лодка идет ко дну.

Заложив взрывчатку на южной посадочной площадке, я наблюдаю, как Марс сходит с ума. Республиканские новостные каналы кипят гневом и расовой яростью по поводу нападения на Пандору. Они утверждают, что это была версия поэтической иронии Сефи. Дождь на Меркурии унес миллионы жизней Черных. А теперь дождь Сефи обрушился на дом Львиного Сердца и Жнеца, на столицу Восстания. Месть хладнокровных. Неизбежная язва их природы.

Когда я добираюсь до обзорной площадки лудуса, мир снаружи уже бурлит. Детей нет на уроках. По понятным причинам у меня нет доступа к протоколам их безопасности, но если Сефи в западном бункере, то и они направятся туда же. Летать по воздуху опасно, так что они пойдут по туннелям, которые выходят в западном парке статуй недалеко от бункера. Я смогу одолеть их там, если я полечу.

О Аид, я скоро умру.

Мои мысли мечутся, пока я поднимаюсь по мраморным ступеням и пересекаю заснеженные дворы. На тех кораблях было не Всеплемя. Это, должно быть, были аскоманы. Они пытаются развязать войну. Вольга сидела в камере. Если они взяли ее на абордаж, то шансов сбежать почти нет. Я вижу, как она падает под дождем над Эгеей. Ее кости превращаются в осколки на бетонных дорогах.

Это худшее время для страхового плана. Я думал, что у меня будет больше предупреждений, когда всё пойдет наперекосяк. Может быть, мне следовало уехать сразу же, как появился Фа, или когда Валдир пришел в ярость. Я ждал слишком долго. Их будет слишком много. Я убираю оружие в кобуру и крепче сжимаю неодимовую коробку. Против стаи бронированных Черных пистолет мало что даст.

Между Республикой и Всеплеменем началась эскалация конфликта.

Похоже, Республика стремится обвинить Черных в нападении.

Я слышу это по двигателям рипвингов, взлетающих из высокогорных ангаров. В грохоте металлических сапог. В барабанах, бьющих в армейских лагерях к западу от города. Я вижу его в толпах Средних и Низших Цветов, которых Черные отгоняют от опасных мест. И в металлическом блеске в небе, когда орбитальные флоты готовятся к ответным действиям Республики. Черт возьми, Сефи. Не нападай на них первой. Это то, чего хочет Фа.

Вольсунг Фа – не варвар, как я думал вначале. Если он организовал нападение на Пандору, значит, он обучен дестабилизации режима. Как в учебниках.

Рано или поздно какой-нибудь нервный палец дернется.

Или Фа разыграет другую карту.

И тогда домино падет. И взорвутся ядерные бомбы.

Вот так и наступает конец света.

Я не буду сидеть здесь и ждать этого.

Я не успеваю установить неодимовый магнит. Я замечаю детей в центре скопления валькирий, пробирающихся через парк статуй к западному бункеру. На женщинах-воинах по шестьдесят килограммов импульсной брони, гравиботы и полный комплект оружия. Их шлемы подняты. Черт, пропадает всякий шанс на звуковую защиту. В бою они могли бы уничтожить целую декаду легионеров Серых. Но это не битва, и последнее, чего я хочу, – это убить их.

Ноги горят, пока я сокращаю расстояние до валькирий. Я включаю плащ-невидимку и активирую бомбы на южной посадочной площадке. Они достаточно мощные, чтобы разбить окна и создать огромные грибы дыма. Завывают сирены. Группы тактического реагирования на палубе в высотах Грифонхолда, как метеоры, устремляются к площадке и прочь от меня.

Я включаю автопилот Снежка и начинаю траекторию его полета. Вернувшись в ангар, он с грохотом пронесется над парализованными телами Гудкинда и двух других скугги.

Валькирии набирают скорость, толкая детей между собой. Черт возьми, они непробиваемы. Оптика шлема валькирий засечет меня, несмотря на плащ-невидимку. Я всё еще в сорока метрах. На них не подействует ни один трюк. Никакая хитроумная ложь не сможет прервать их приказы. Всё, что они увидят, – это искаженное движение, несущееся к ним.

Вокруг меня взрываются статуи, отбрасывая импульсные винтовки валькирий, а плащ-невидимка искажает показания их датчиков обломков. Две валькирии взмывают в воздух. О, черт, черт, черт, черт, черт. Я подпрыгиваю так высоко, как только могу, на скипботах – на немыслимые десять метров. Я бросаю в них неодимовый ящик. Они думают, что это бомба. Они расстреливают ее в воздухе, расплавляя изоляцию и освобождая магнит размером с яйцо грифона. Он попадает прямо в Брагу, лежащую на земле, или, по крайней мере, мне кажется, что это Брага в доспехах. Магнит срабатывает, когда я дергаю за пряжку ремня. Магнетизм усиливается. Двое воздушных Черных пикируют. Сила тяги их гравиботов намного превышает силу магнита, но металлические компоненты гравитационных генераторов ботинок разрываются под действием силы сдвига. Вращаясь, женщины падают. Остальные валькирии теряют опору и оружие, поскольку их тянет к мощному магнитному полю, образуя клубок из двенадцати растерянных машин-убийц. Вокруг шара из Черных трещат крошечные взрывы – это рвутся газовые боеприпасы.

Я жестко приземляюсь на землю, повреждая амортизаторы ботинок, и пружиню еще раз. Сапоги разрываются в воздухе под действием магнетизма, когда я приземляюсь рядом с Паксом и Электрой. Я вскрикиваю, когда что-то вырывается изнутри икроножной мышцы и растягивает мою кожу скарабея.

В груди раздается второй хлопок, раскаленная игла боли. Я с ужасом наблюдаю, как маленький цилиндр прижимается к внутренней стороне моей кожи скарабея, словно паразитирующий пришелец, ищущий магнит. Что это? Я делаю неуверенный шаг. Мир катится из стороны в сторону. Пакс бежит ко мне, когда магнит теряет силу. Он ловит меня, когда я падаю. Всё идет не по плану. Черные шарахаются от уменьшающегося притяжения магнита, как жертвы подагры.

Пакс смотрит на что-то над моей головой и кричит Электре. Они срывают с себя куртки, чтобы показать снаряжение, которые он сделал для них в гараже. Жгуты сделаны по моим чертежам – простые, но прочные, закреплены на ногах и вокруг бедер. Моток волоконной проволоки прикреплен к их пупкам, как рыболовная катушка. Они связывают концы волоконной проволоки вместе и надувают баллон с гелием в месте соединения. Они поднимаются на пятьдесят метров в воздух, разматывая волоконную проволоку, и спешат разделиться. Над головой раздается рев, когда Снежок летит по заданному курсу. Крючок-защелка свисает с его брюха и зацепляет соединенные нити волоконной проволоки. Катушки разматываются. Пакс подбегает ко мне и обнимает, как коала, в то время как волоконная проволока натягивается, и нас всех троих сбивает с ног и несет вслед за Снежком, который карабкается прочь от Орлиного Приюта.

Всё становится как в тумане. Дежавю, когда горы расплываются у меня под ногами, а валькирии отправляются в погоню. Их ботинки никогда не догонят Снежка. Я смеюсь и хриплю, когда крюк втягивает нас в заднюю часть корабля. Пакс исчезает, а Электра сдирает с меня кожу скарабея. Рипвинги будут преследовать нас.

Электра хватает аптечку со стены, и я наблюдаю за ее лицом, когда она достает из нее металлический резак и опускает его с узкими глазами к моей груди. Что она делает? Я чувствую онемевшие вибрации. Она дала мне морфин?

Она что, вскрывает мне грудину?

Из моей груди с шипением вырывается дым. Она распыляет коагулянт. Искусственная гравитация в корабле резко возрастает, припечатывая нас к полу, пока Пакс вводит нас в штопор. Корабль вибрирует, когда его сдвоенные рельсовые пушки стреляют во что-то за пределами корпуса. Время проносится мимо, пока Электра работает надо мной.

Я смотрю на небольшое пятно ржавчины на потолке гаража. Придется его отскрести. Снежок – слишком красивый корабль, чтобы на нем была ржавчина. Когда я оглядываюсь вниз, Электры уже нет. На улице темно. Сколько времени прошло? Я всё еще не отошел от морфина.

Я неуверенно поднимаюсь на ноги и замечаю длинную полоску плоти, проходящую по грудине. Она растягивается, когда я двигаюсь слишком быстро. Я склеен. Будет больно, когда действие морфина закончится.

Пошатываясь, я иду по коридорам Снежка к кабине пилота и вспоминаю тела, упавшие на Эгею. Проходя мимо маленькой кухни и столовой, я вижу, как мы с Вольгой препираемся из-за карачи, пока плывем между портами астероидов. Я вижу, как она лежит на койке и слушает ужасную музыку. Я вижу, как она пригибается под низкими дверными проемами и хнычет, что ударилась головой. Снежок гудит вокруг меня, но в нем нет мелодии.

Маленькая мечта о нашей жизни в бегах разрушается, оставляя лишь корабль, в котором нет ничего, кроме призраков того, чего никогда не было.

Я нахожу двух детей Золотых в кабине. Снежок летит в темноте, все его активные приборы выключены, пока он пробивается сквозь низкий слой тумана. Только пассивные датчики пульсируют. Море внизу темное и неспокойное. Они в шоке оглядываются на меня из дымящихся чашек с чаем, когда я сажусь в задний ряд кабины.

― Это было...

― Удача, – говорит Пакс.

― Ужасно! Это было чертовски ужасно. – Я стону и держусь за грудь. Такое чувство, будто меня лягнул жеребец солнечной крови.

Лицо Электры становится еще более уродливым, когда она морщит бровь.

― Как ты очнулся? Я дала тебе столько морфина, что хватило бы на Черного.

Я нервно поглаживаю себя по груди.

― Наркоманка. Ты даже не дала мне одеяло.

― У тебя не было переохлаждения. – Она делает паузу. ― Ты не спал всё это время?

― Ты имеешь в виду, когда ты с радостью орудовала кусачками по моей грудине? Да.

― Черт. Меня. – Она смеется. ― Цельнометаллический.

Я стону от тупой боли, нарастающей в груди.

― Мне может понадобиться настоящая больница, – говорю я, ощупывая кожу. ― Что это было... там? Это было там.

― Трэкер в икре, – говорит Пакс, передавая мне банку с двумя металлическими цилиндрами.

Я смотрю на свое тело. Ох. Оно всё еще кровоточит.

― Ты кое-что забыла. – Я протягиваю ногу Электре.

― Задница Юноны. Я тебе не нянька. В гараже есть скобы. Не будь эльфиком.

― Ты просто прекрасный человек. А как насчет этого? – Я указываю на маленький цилиндр рядом с датчиком.

― Это, Жестянщик, сердечный шип на твоей аорте, – говорит Пакс. ― Чтобы они могли отключить твое сердце одним щелчком пальца.

― Черт. Меня.

― Я думаю, это была общая идея.

― Не могу поверить, что Сефи мне не доверяла, – говорю я, искренне расстроенный. Они смеются, как будто я шучу. ― Где... – Я забываю, что собирался сказать. ― Эгея?

― Мы не собираемся возвращаться в Республику, – отвечает Пакс. ― Они просто заставят нас ждать в Цитадели. Так не пойдет. – Молодец. Он выглядит как мужчина, сидя в кабине. Не то чтобы он вырос. Но он определенно изменился. Уверенность в глазах, выверенная челюсть – когда это произошло, когда он перестал позволять другим выбирать за него?

Я восхищаюсь переменами, хотя и чувствую, что это потеря для всего мира, что он больше не мальчик. В мире достаточно мужчин. Но, может быть, он сможет стать мужчиной другого типа? Скорее всего, нет. Но, может быть, этого достаточно.

Черт возьми, у меня болит грудь. В моей руке трубка. Я тяну за нее, пока не вижу, что за мной тянется пакет с кровью. Ох. Я перевариваю услышанное, пока он продолжает.

― Если тете Виктре удалось добраться до спасательной капсулы, то она упала в северном полушарии.

― Очень специфично, – бормочет Электра.

― Заткнись. Из-за всех этих обломков телеметрия была...

― Ты заткнись. Ты почти не надел снаряжение.

Пакс оглядывается на меня.

― Это неправда. Мне пришлось выкрутить ей ухо, чтобы она надела свое.

― Любимчик учителя.

― Троглодит.

― Всезнайка.

― Топорик.

Электра вздыхает. Они молча дуются друг на друга. Я хихикаю.

― Я знал, что это заденет тебя за живое.

― Заткнись, – говорят они в унисон.

Я лишь ухмыляюсь.

― Если они живы, мы их найдем, – говорит Пакс после долгого молчания.

― Их?

― Наших людей и твоих, Жестянщик. Нравится тебе это или нет, но теперь ты с нами. И нам надоело наблюдать за тем, как все вокруг лажают. Теперь наша очередь.

Электра дарит мне самую фальшивую улыбку, которую я когда-либо видел, и тайком, когда Пакс не смотрит, передает мне крукс. Я закрываю глаза, чувствуя странное тепло в груди, и вздыхаю.

― Что может пойти не так?

[1] Ориг. number

Пандемониум

53. Виргиния. Пандемониум

После того как моя мать сбросилась со скалы в нашем марсианском поместье, отец пришел ко мне. Это была одна из немногих встреч с ним, на которых мне не пришлось стоять с потными ладонями перед его столом рядом с пятном крови на ковре. Он нашел меня в конюшне, сидящей в опилках. В те дни он был для меня великаном. Он погладил морду моей любимой лошади и сказал:

― Жалость к себе – роскошь плебея. Всё, что происходит, либо терпимо, либо невыносимо. Если это терпимо, терпи. Если невыносимо, следуй за матерью.

В кои-то веки я благодарна за урок.

― Кавакс ау Телеманус.

Тысяча грез танцует в воздухе. Воспоминания, извлеченные из активности нейронов моего мозга с помощью Кресла Пандемониума. Свободные ассоциации для «Вокса», которые он собирает и использует, чтобы выследить остатки моей семьи. Зеленые по другую сторону затемненного стекла ловят эти образы в сеть и переходят к следующему, каталогизируя и просеивая.

Укрытие.

Секретная база.

Приказы флота.

Активные Упыри: Местонахождение. Приказы. Координаты встречи. Маршруты спасения.

Севро ау Барка.

«Черный собор». Что такое «Черный собор»?

Протоколы Судного дня.

Коды запуска ядерного оружия в Скайхолле.

Соответствующие лица и слова проносятся в воздухе передо мной. Это линейная атака, призванная обойти защитные механизмы моего мозга. Слова – это попытка стимулировать визуальную область словообразования; лица – стимулировать веретенообразную область лица. Это вызывает активность нейронов в префронтальной коре и височных долях, которую Кресло Пандемониума Октавии затем преобразует в визуальные и слуховые повторы.

Я не легкая жертва.

В рамках кондиционирования, разработанного психотехниками Даксо, каждую ночь я переваривала ложные воспоминания, которые обозначала, наполняя сцены личными тотемами – картинами испанского Возрождения, птицами нестандартного цвета, определенными песнями или низкочастотными гудениями, запахом неуместных духов, – чтобы я могла отличить ложное от реального. Информация, которую они собирают, – это суп из ложных срабатываний, неверных данных, паролей, запускающих механизмы самоуничтожения и блокировки, и общей бессвязности, на сортировку которой у тысячи психотехников ушло бы десять лет. К счастью, на свете не существует и тысячи психотехников. А те, что используют мои враги, не могут справиться со мной.

Иногда они пытаются использовать мои собственные технологии против меня: вживляют маленькие серебряные психошипы в мой лоб, пытаясь пробить себе путь силой. Это гораздо больнее.

Время расширяется, искривляется, замедляется, останавливается, исчезает.

Может, я и в лапах Публия, но это сделала Лилат.

Лилат пришла за моим ребенком.

Лилат убила Даксо.

Лилат играла со мной.

Льва Марса сбили над Гиперионом десять лет назад, чтобы помешать ей исполнить последнее желание моего брата: сжечь Луну. Но каким-то образом она выжила. Я не понимаю. Лилат не настолько умна, чтобы сделать всё это. Она убийца, а не архитектор. Это спланировала Аталантия? Атлас?

Когда я не в кресле, психошип лишает меня чувств. Я не могу сказать, где я заключена. Если я вообще покидаю кресло.

Я плаваю в небытии. Ни зрения. Ни запаха. Ни вкуса. Ни слуха. Я – лишь сознание в пустоте. Это мой страх перед тем, что на самом деле ждет нас в загробной жизни.

В этой пустоте я плыву наедине со своими личными страхами. Что сделает мой муж, когда узнает о моей судьбе. Какие коварные замыслы у моих врагов в отношении моего ребенка. Какое зло постигло Севро и нашу Республику.

Отчаяние полное и непреодолимое.

Я продолжаю существовать только потому, что у меня еще есть надежда.

Хотя она кажется очень далекой. Даксо мертв.

Дважды они пытаются подключить психотехнологии непосредственно к моему мозгу, как это было с Герцогом Рук. Мой защитный пакет активируется. Я разворачиваю неврологические атаки. Первый человек умирает от припадка. Второй блокирует атаку, но страдает от головной боли, а на следующий день убивает себя из-за коварных воспоминаний о травме, которые я поселила в его голове.

Чего хочет Лилат? Править за спиной Публия? Отомстить за моего погибшего брата? Распылить Луну и исполнить его предсмертное желание после стольких лет?

Чего бы она ни хотела, я не могу открыть ей свои мысли.

Со временем они прорвутся, и мой протокол самоуничтожения вступит в силу, что приведет к катаклизму в головном мозге, который отключит мое дыхание и сердце.

Это лишь вопрос времени.

И вот однажды я появляюсь из пустоты в центре пустого Лунного зала.

Я в восторге, но не знаю почему.

Я сижу на проклятом кресле в самом центре перед постаментом, на котором когда-то судьи рассматривали дела за эмблемой Сообщества. Эмблема исчезла. Вместо единственного кресла Судьи теперь семь. Над моей головой висит вращающаяся луна. Мою единственную компанию составляют Стражи.

Я улыбаюсь, понимая, что физически я свободна, но не могу пошевелить ничем, кроме головы. Психошип отключил нервные рефлексы моего тела под шестым позвонком. Значит, я парализована. Как забавно и умно со стороны Лилат. Я никогда не думала использовать шип именно так.

Внезапное чувство изумления охватывает меня.

Давайте проанализируем.

Я пытаюсь обратиться к Стражам, которые стоят небольшими группами по бокам комнаты, переговариваясь между собой. Из моего рта вырывается коровье мычание. Забавно. Психотехнологии захватили область Брока[1] в моем мозгу, лишив меня языковых способностей, хотя моторика для формирования звуков у меня сохранилась.

Лилат, ты умная женщина.

― Прости, девочка. Повтори? – смеясь, говорит Серый Страж. Итак, мои угловатая извилина и зона Вернике[2] не повреждены. Я могу понимать слова и понятия. Он вел себя как придурок. Этот начальник действительно очень красив. Я бы убила его, если бы могла, конечно, но всё же интересно, хватит ли его мужественности, чтобы доставить мне удовольствие. Скорее всего, нет. У меня высокие стандарты.

Нет. Не отвлекайся. Мое предположение было верным.

Я буду сидеть молча, пока меня обвиняют в чудовищных преступлениях перед миллиардами растерянных, испуганных граждан, которые ждут хоть какой-то ясности в отношении этой ужасающе жестокой бойни. Они будут ждать моих объяснений несколько дней, а может, и недель, а я буду сидеть молча, пока меня обвиняют в убийстве Танцора.

В моем молчании мой народ увидит снисходительность и вину. Если бы сейчас было мирное время, начались бы восстание и анархия, но во время войны они проглотят это, лишь бы иметь лидера, и меня казнят. Мой сын будет наблюдать. Аталантия снимет коммуникационную блокаду с Меркурия и позволит Дэрроу наблюдать. А Лилат будет править через Публия.

Это мастерски.

Я отвлеклась. У этого Серого Стража действительно прекрасные...

О нет.

Я чувствую десятки ран, которые толпа нанесла мне во время резни, но не очень хорошо. Они притупились, отдалились и глубоко скрываются за удовольствием. Они захватили дофамин и окситоцин в моем мозгу. Я счастлива, когда должна быть в ярости. Я могу переваривать и понимать, но не чувствую ничего, кроме усиленной посткоитальной радости.

Эта сука Лилат.

Передо мной появляется голограмма. Из маленького голубого эмбриона она вырастает и занимает половину комнаты.

Голограмма похоронной процессии при дневном свете въезжает во двор Лунного зала – тот, что находится снаружи здания, в котором я сейчас сижу. Ее возглавляют Стражи в синих плащах и на белых лошадях. Черные Цепи идут с тяжелыми орудиями. За ними следуют лодки – те самые, что используются для мытья окон высотных домов, но теперь они нагружены жертвами чистки Публия: членами моей Львиной гвардии и моей свиты, сенаторами, офицерами Скайхолла, бизнесменами и политиками нужного ранга.

А на носу лодки с суровым достоинством сидит Теодора.

Бедная женщина. Я была с ней очень сурова. Мне следовало сблизиться с ней. Недоверие породило брешь, и теперь она умрет. Какой ужасный мир, думаю я с улыбкой.

Публий стоит с лидерами радикального крыла «Вокса» на ступенях Лунного зала. Они одеты в свои немытые сенаторские мантии, запятнанные старой кровью. Его лицо покрыто пеплом в знак траура.

Как драматично.

Толпа напирает на баррикады и солдат, оглашая окрестности криками, когда процессия останавливается перед Обелиском Ареса. Он возвышается на десять метров над землей. Заказанный Виктрой в память об отце Севро, он украшен изображением рождения Сынов Ареса, расположенным по всей его стометровой длине. Изображение Дэрроу, которое по традиции всегда обращено на север, было повернуто на юг. Теперь почетное место занимает освященный образ его первой жены. Эо из Ликоса поет в камне перед виселицей, которая унесет ее жизнь.

Я всегда испытывала ревность к мертвой девушке. Она знала Дэрроу в те времена, когда он хотел только любить и быть любимым. Дэрроу полюбил меня. По-настоящему полюбил, так, как не может быть в военное время, но эта любовь отражает Золотую любовь, а не Алую, которая поглощает тебя, любовь, которую я никогда не смогу почувствовать. Мой разум всегда опережал мое сердце. Но даже тогда я не могу не думать о том, что Эо любила его меньше, чем он того заслуживал.

Неужели он будет смотреть на Меркурии, как я умираю, когда вражеские двигатели гибели приближаются всё ближе?

Процессия остановилась.

Как так получилось? Аталантия спонсировала Лилат? Должно быть, да.

Солдаты выгружают пленников на острие тени Обелиска и ведут их по ее пути к его основанию. Борьбы нет. Многие идут решительным шагом. Некоторые танцуют небольшую джигу. Теодора поднимает глаза, чтобы полюбоваться последними лучами солнца, отражающимися от бронзового купола Лунного зала, где с завязанными глазами стоит Свобода со своими весами. С ее бронзовых плеч за происходящим наблюдают голуби.

Когда все жертвы подведены к основанию Обелиска, Публий зачитывает обвинения, в которых Теодора была признана виновной новой властью страны – Народным трибуналом.

― ...заговор с целью убийства, заговор с целью отнять законную власть у сената, заговор с целью измены Республике…

Каждое обвинение встречается одобрительными возгласами толпы. Прозрачные перегородки опускаются вокруг основания обелиска, и Теодору подводят под него и закрепляют на металлическом крюке, вделанном в камень. «Вокс» оставил свой след. В камне лазером проделаны канавки для стекания жидкости в желоба за перегородками.

Публий заканчивает зачитывать обвинения.

Теодора поднимает подбородок и смотрит прямо перед собой – достойная женщина под сенью десяти тысяч тонн камня. Женщина, выросшая в резервуаре, воспитанная с помощью «Поцелуя Купидона», чтобы понять, что боль облегчается только сексуальной покорностью, которую заставили учиться искусству ублажать мужчин, которые однажды изнасилуют ее тело, женщина, пережившая десятилетия сексуальных унижений, чтобы стать прославленной служанкой, а затем выбравшая последовать за молодым человеком, воюющим с миром, не потому, что верила в его победу, а потому, что он был первым мужчиной, который сражался за нее.

Она сражалась за него, и когда камень падает вниз, она оказывается придавленной мраморным памятником, посвященным мечте, ради которой она жила.

Я закрываю глаза.

Думала ли она о нем в свои последние минуты или о какой-то детской любви? Трагедия смерти в том, что я не могу спросить, и ее тайна умирает вместе с ней.

Теодора мертва.

Обелиск поднимается, окрашиваясь в красный цвет по всей нижней части. Кровь течет по бороздам. Люди из толпы устремляются вперед, чтобы окунуть свои платки и знамена в желоба с кровью. Они размахивают ими, а Сервилла ау Аркос, мать Александра, смотрит на них с выражением крайнего презрения. Затем останки смывают из шланга, а Сервиллу закрепляют на крюке. Она что-то кричит. Затем камень снова падает.

Чувствует ли Александр это на Меркурии?

Когда все казнены, изображение исчезает.

Спустя мгновение я слышу голоса, когда в зал суда приезжает цирк. Дюжина помощников крутится вокруг Публия, ликуя от вновь обретенной власти. Какие мечты, должно быть, у этих «Вокс». Какие же они глупцы, если думают, что всё это достается даром. Лорд-император Зан, окруженная своими подчиненными, идет рядом с Публием.

― Твои агенты упустили свою возможность, – говорит Зан Публию. Синяя смотрит на меня, издает звук отвращения и снова смотрит на Медного. ― Я советовала тебе использовать Данхул вместо наемников.

― Если бы ты не была таким параноиком по отношению к Марсу, мы бы не оказались в таком положении.

Зан усмехается:

― Брат Жнеца управляет двумя третями Марса, Черная сука – другой третью, а ты говоришь, что я параноик?

― Он управляет Марсом только потому, что твои люди пустили пулю в лорда-губернатора О’Сайона. Что касается Черной, то мы знаем, кого винить.

Они смотрят на меня.

― У нас более чем достаточно гелия, чтобы действовать, прежде чем мы вернем шахты, – говорит Публий. ― Армада Телеманусов и Августус уже на пути сюда. Обрати свой взор на это, Зан. Я займусь Марсом.

После ухода Зан Публий отбрасывает свой посох к дальней стене и смотрит на меня. Я ищу на его лице признаки зла. Даже сейчас это приятное лицо. Маленький подбородок и тонкие кости лица, только длинный нос добавляет драматизма. Но эти глаза, так долго остававшиеся холодными и отстраненными, мерцают азартом.

― Прошу прощения, Виргиния, – говорит Неподкупный. ― Мне жаль, что всё так получилось. Если бы твой ребенок был доставлен ко мне по назначению, мы могли бы избавить тебя от этой травмы. Но перемены не всегда бывают приятными.

Лишь такой «благородный» человек, как Неподкупный, мог обуздать Стражей. После смерти Вульфгара они были готовы к дезертирству. Но, должно быть, именно Лилат отравила тоги и разрушила барьер, чтобы впустить толпу. Публий не оператор. Но как он узнал о моем соглашении с Танцором? Этот вопрос сводит меня с ума.

― Когда-то я равнялся на тебя, знаешь ли. Правда. – Марионетка Лилат грустно улыбается сама себе и опирается на помост. Он не знает, что он марионетка. Он думает, что всё в его власти. И вот начинается его проклятая речь:

― Я думал, что ты наша великая надежда. После Падения я пел тебе дифирамбы. Я спорил с радикалами в наших политических залах. Я проповедовал ровную середину. Я считал, что «Вокс» заблуждаются в своем рвении.

― Ты не была идеальна, отнюдь нет, но ты была лучшим, на что мы могли надеяться. «Давайте будем благоразумны», говорил я этим радикалам. «Давайте поймем, что мы не сможем создать новый мир за один день». Но я был наивен. Весь наш политический дискурс был похож на игру с большим младенцем. Никто из нас не знал ни своего дела, ни того, насколько велики наши ноги. Не было культуры, на которую можно было бы опереться. Политика была новой для нас, но не для тебя.

― Я видел, как ты отвергала безголосое большинство. Я видел, как ты набирала власть, даже когда произносила демократические банальности. Я видел, как ты ведешь нас, ступенька за ступенькой, обратно в старый мир. Вскоре я понял, что середины нет. Только прошлое и будущее. Бедные и богатые. Мы и вы. Тогда я понял, что чувствительность – это оцепенение под более приятным названием.

― С тех пор как первая обезьяна выбралась из трясины, чтобы выковать топор из камня, кроткие служили сильным. Мы научились довольствоваться крохами. Мы позволили религии умиротворить нас. Обещание чего-то после всего этого ужаса. Мы позволили нищете ослабить себя. Мы научились терпеть брань всякий раз, когда повышали голос. Прочные изменения должны происходить медленно, неуклонно и вежливо, говорили нам. Эта цивилизованность кастрировала нас. Но скажи мне, Виргиния, разве Золотые были вежливыми, когда завоевывали Землю? Собирались ли они на мирные протесты? Или они пришли с террором?

Он вышагивает передо мной, размахивая руками.

― Если основой народного правительства в мирное время является добродетель, то основой народного правительства во время революции должны быть добродетель и террор. Добродетель без террора беспомощна – как я понял после десяти лет работы «голосом разума». Террор без добродетели – зло, как учат Золотые. Мой террор – это не что иное, как быстрое, суровое и непреклонное правосудие. Он – эманация добродетели, ее проводник.

― Я знаю. Знаю. Ты думаешь, что я заключил союз с чудовищем. – Он собирает ворсинки со своего плаща, не понимая, какие струны в него вплело чудовище. ― Но ребенок должен был быть возвращен тебе после того, как ты уйдешь в отставку. Ты поступила гораздо хуже. Ты заключила союз с Лордами лун. Фашистскими рабовладельцами. – Он выглядит крайне оскорбленным. ― Использование преступной организации вряд ли сравнимо с этим. А теперь, когда ты устранила их для меня, это вряд ли проблема. Ваши атаки на их объекты были почти безупречны.

― Я знаю, что ты смотришь на меня свысока за этот монолог, но после стольких лет, когда я прикусывал язык, мне приятно иметь право голоса. Я хотел, чтобы ты увидела казнь, потому что сегодня тебя признают виновной, а завтра ты умрешь, так как мои техники сказали, что в твоем мозгу есть протокол самоуничтожения.

― Прежде чем ты сделаешь это – то есть умрешь, – я хотел, чтобы ты поняла, что я не такой, как ты. То, что осталось от Синдиката, уже уничтожено. Я не приемлю преступность. Квиксильвер покинул Луну, но его выследят и отправят к Обелиску, как и твоего начальника разведки. Я не позволю союзникам избежать правосудия, если они злодеи только потому, что они полезны. Я собираюсь переделать мир, Виргиния. Он будет таким, каким должен быть. Без иерархии. Без экономических классовых различий, где владение избыточным богатством будет преступлением. Где самая высокая цель человека – служить людям. Никаких корпораций. Никаких частных граждан. Все служат друг другу ради достоинства и защиты общего блага. Все люди созданы равными, и я сделаю их таковыми. – Он хлопает в ладоши. ― Итак, готова ли ты к правосудию кротких?

[1] Область Брока – область мозга, которая участвует в выработке речи и ее понимании. Она расположена в левой лобной доле головного мозга, рядом с боковой бороздой.

[2] Зона Вернике – область в височной доле левого полушария головного мозга, которая связана с пониманием языка. Она расположена в задней части левой височной доли, рядом со слуховой корой.

Правосудие кротких

54. Виргиния. Правосудие кротких

К нам присоединяются шесть радикальных сенаторов «Вокса», выживших после резни, чтобы составить Народный трибунал. К ним присоединятся еще несколько десятков человек, но это не будет публичным представлением. Вероятно, Публий хотел ограничить возможность того, что союзники спасут меня. Кто бы из них ни выжил. Даже сквозь муть серотонина я ощущаю страх перед окончательным подсчетом голосов. Увижу ли я когда-нибудь снова тех, кого люблю?

Это самая одинокая мысль.

Ни моего мужа. Ни сына. Ни Кавакса, ни Ниобы, ни Севро, ни Дианны, ни даже Виктры. Нет никого, кроме этих глупцов.

Сначала они уныло провозглашают важность дня. О серьезности моих нелепых преступлений с целью навязать свою волю человечеству. Затем Публий зачитывает обвинения, пока роботизированные камеры крутятся вокруг в поисках эффектных ракурсов. Одна из них находится в двадцати сантиметрах от моего лица, я слушаю и стараюсь не улыбаться от химических веществ, бушующих в моем мозгу.

― Сегодня вы предстали перед Народным трибуналом, чтобы мы могли вынести решение о вашей виновности или невиновности по обвинению в государственной измене, убийстве Танцора O’Фарана и верных сенаторов народа, фальсификации выборов, взяточничестве, заговоре с целью установления деспотии, расточительстве и блуде с известным пособником – Золотым Центра, Даксо ау Телеманусом. Как вы себя оправдываете?

Я смотрю на них, не в силах нахмуриться. Они держатся с таким смехотворным самомнением. Канарейки, притворяющиеся орлами. Нет, не канарейки. Канарейки чуют приближение смерти. Они – птицы додо.

― Молчание не спасет вас от этих обвинений, гражданка, – говорит Публий, хмурясь, когда помощник подходит и наливает ему стакан воды. В стакане что-то шевелится. Роботизированные камеры замирают и падают на пол, взломанные. В глубине зала раздается шум.

Что-то похожее на крик.

Публий кричит, чтобы Стражи разобрались, что к чему. Половина из двух десятков направляется к двери, вызывая подкрепление, как будто у них не отключилась связь. Я смотрю прямо на Публия, когда снаружи раздается стрельба из оружия и наступает тишина.

― Публий, что происходит? – спрашивает Алый сенатор.

― Это Севро! – кричит один из них.

Но Публий знает. Он слишком хорошо знает, потому что в его стакане шевелится кальмар. Оставшиеся стражники занимают оборонительные позиции вокруг входа и сенаторов. Я смотрю на потолок: с него падают три прозрачные фигуры.

Они приземляются рядом со Стражами, охраняющими Публия, и отрывают им головы.

Кровь фонтаном льется на плащи-невидимки. Они деактивируются, открывая взору трех высоких Золотых в черных доспехах, усыпанных костями целостных скелетов.

Я узнаю их забрызганные кровью лица.

Каждый из них был из Братства Плутона, темного братства, которое мой брат сформировал в год нашего пребывания в Училище. В детстве они делили со мной охотничьи угодья, а с моим братом – человеческую плоть. Каждый из них присутствовал на том злосчастном триумфе Дэрроу и пережил десять лет изоляции. Они бледны и безумны после пребывания в нашей водной тюрьме и смеются, пока сенаторы «Вокса» кричат. Стражи у двери уже мертвы. Я откидываю голову назад ровно настолько, чтобы увидеть, как входят остальные психопаты.

Осталось семнадцать пропитанных кровью марсианских дикарей, которых мой брат собрал для своего личного похода к свержению Октавии и достижению высшего поста в мирах. Ни одному из них не исполнилось и тридцати лет, и кажется уморительной мысль о том, что, возможно, время их поражения станет лишь сноской в их саге.

Лилат, Королева Синдиката, идет во главе стаи.

Она снимает Алое лицо, парик и контактные линзы, в которых была на Форуме, и, взяв у одного из своих людей черную железную корону, водружает ее на голову. Она идет ко мне, неся в руках голову Стража. Она катит ее, как игральный мяч, к потерявшим дар речи сенаторам. Они в ужасе бормочут ее имя. Некоторые пытаются бежать.

Остановившись, она проводит рукой по моему затылку.

― Публий, ты был очень непослушным. – Ее голос мертв и лишен юмора. ― Я дала тебе это место, а ты пытаешься меня убить. Это не поведение домашнего животного. – Она достает ошейник с шипами и поводок. ― Подойди.

Публий не двигается с места. Сенаторы «Вокса» смотрят на него.

― Ты в союзе со Скелетами? – кричит один из Алых. ― Ты сошел с ума!

Публий потерял дар речи. Лилат ударяет хлыстом[1].

― Публий, подойди.

― Ты не Алая? – бормочет он.

Лилат наклоняет голову.

― Правая рука Императора – Алая? Отвратительно.

― Прочь, рабовладелица! – кричит ей Синяя. ― Мы здесь свободные мужчины и женщины! Мы больше не носим ваши цепи. Мы скорее умрем, чем...

Лилат делает выпад так, как Синяя, наверное, и не думала. В одно мгновение она оказывается рядом со мной, а в следующее – настигает Синюю и железным топором разрубает ей лицо. Когда голова Синей превращается в руины, Лилат возвращается ко мне и протягивает ошейник, приказывая:

― Публий, иди сюда.

Публий вздрагивает, и мне становится его жаль. Как всё это, должно быть, начиналось в далекой фантазии, когда Лилат пришла предложить ему свои услуги. Всё ближе и ближе он приближался к своей награде: год, неделя, день, и вот наконец он обрел власть.

А теперь вот это.

Это испытание для любой души.

Он рассыпается. Он опускается на колени и ползет к Лилат. Она очень нежно надевает ему на шею ошейник и гладит по морде.

― Ты будешь хорошим псом, правда? – Она остается с ним лицом к лицу. ― Правда?

― Да. – Он опускает голову.

― Что да?

― Да... госпожа.

Лилат готовит ошейники для остальных членов трибунала. Ее люди натягивают их, чтобы закрепить. Двое протестуют и погибают. После того как на оставшихся надели ошейники, Лилат наклоняет голову к двери позади меня.

― Мой Император. Твои рабы ждут.

Сзади меня аплодируют маленькие ручки, и Скелеты сгибаются в любовной мольбе, даже Лилат.

― Молодец, моя Королева. Молодцы, друзья мои.

Этот голос.

Его акцент – лунный, но я знаю его до мозга костей.

Страх затмевает все разумные мысли. Маленькие шажки пробираются к передней части двора. Мерзость носит лицо маленького мальчика лет десяти. У него льняные волосы. Лицо узкое. Глаза рептилии, полные холодного любопытства. Оно стоит перед порабощенным «Воксом», неся в руках несколько простых тарелок.

― Мне знакома эта эмоция, – сладко говорит Мерзость. ― Это напоминает мне роман, который я читал о сапожнике в старой России. Это тот самый момент, не так ли? Этот момент, когда вы дышите на четвереньках, прижав головы к подбородкам, когда личный миф, которым вы окутали свои сердца, рушится под собственным весом, и вы осознаете, кто вы на самом деле. Не слабые – это всё равно даст вам нарратив жертвы с достаточным количеством трагической романтики, на которой вы сможете себя подкармливать. Не средние – вы все в какой-то мере умны. Достаточно умны, чтобы подняться над морем человеческого мяса и понять, насколько ничтожны вы на самом деле. – Мерзость прикасается к голове Публия. ― Мы все хотим быть особенными. Должно быть, больно осознавать, что ты им не являешься.

Он подходит к зарезанной Лилат Синей, берет горсть ее мозгов и кладет их на тарелки, а затем ставит каждую перед «Воксом». Лилат опускается на колено и раскрывает маленькую шкатулку. Из шкатулки Мерзость достает старинное лезвие-хлыст.

Меч Силениуса.

Он взмахивает хлыстом.

― Естественный порядок возобновился, – говорит он «Воксу».

― Hic sunt leones! – произносят его люди.

― Сын Августуса правит Республикой. Но что такое мир, в котором живут одни львы? Выполняйте мои приказы, и вы станете богатыми и могущественными. Короли-рабы Императора. – Он направляет на них меч Силениуса. ― А теперь ешьте свой ужин.

Публий ест первым. Пока они плачут и жуют, Мерзость наблюдает за ними и поворачивается ко мне с семейной привязанностью.

― Привет, сестренка. Так приятно наконец-то встретиться с тобой.

[1] Ориг. Lilath’s becomes a whip.

Волк и мать

55. Виргиния. Волк и мать

― Очевидно, Упыри всё-таки преклоняют колени, – произносит Лилат.

Я нахожусь в кошмаре.

Клон моего брата стоит перед Троном Зари и проводит рукой по гладкому дереву, словно по нему проходит электрический ток. Публий, всё еще в ошейнике, сидит на полу, уставившись в пустоту. Горго, Черный стражник с золотыми зубами, наблюдает за клоном с глубоким уважением.

Севро, Крошка и Клоун стоят на коленях рядом со мной перед Троном Зари. Они избиты до полусмерти. А значит, они выглядят так же, как и я после того, как толпа сделала свое дело. Даже в моих волосах не хватает прядей. Мои предплечья покрыты плохо зашитыми ранами.

― Ты, грязная тварь, – шипит Севро на Лилат сквозь разбитые губы. ― Как, черт возьми, ты всё еще сосешь кислород? – Он смотрит на клона. ― И что это, блядь, за хрень?

Лилат беззаботно улыбается и садится у подножья трона клона. Повсюду снуют Скелеты. Еще больше обезумев от изоляции в Дипгрейве, они украсили комнату трупами республиканских Стражей.

― Мустанг, что это? – спрашивает Севро. ― Что это за пучеглазый грызун?

― Это клон моего брата, – отвечаю я. Шип не удален, но больше не играет с уровнем моего серотонина. Вместо этого мои ноги парализованы. Я едва замечаю это.

― Шакал? – шепчет Крошка.

― Чушь собачья, – отрицает Севро. ― Бред. – Он пытается встать, но получает удар в живот от одного из Скелетов. Он падает, задыхаясь. Горго подходит к нему и еще раз пинает его для убедительности, после чего возвращается к клону. ― Как...

― Император – мастер стратегии, – провозглашает Лилат. ― Он видит всё.

― Он видит всё, – вторит ей Горго.

― Я не был уверен, что мой план по захвату контроля над суверенитетом у Октавии сработает, – говорит Мерзость, продолжая осматривать трон. ― Поэтому я оставил дорогой Лилат инструкции и образцы своей ДНК на случай, если моя жизнь будет потрачена на эти усилия. Я оставил сообщения и инструкции для себя. Осторожность никогда не бывает излишней. – Он обходит трон, едва поднимая глаза. ― Оправившись от ран, Лилат отправилась на Землю, нашла ваятеля Занзибара и доказала свою безграничную преданность, вырастив меня в собственной утробе.

Севро буквально вырвало. Он сплевывает желчь на землю.

― Ты так отчаянно хотела заполучить Шакала в себя, что единственным способом добиться этого было выблевать его клона?

Лилат бросается вперед, так близко к тому, чтобы проломить череп Севро своим топором.

Мерзость выкрикивает ее имя, и она останавливается на полпути. Взгляд, которым она смотрит на него, полон нежности, но не материнской. Никто не замечает его, даже Скелеты, но их это, похоже, ничуть не волнует. Радость, которую они испытывают, снова оказавшись в доспехах, почти детская.

― Это самая извращенная вещь, которую я когда-либо слышал, – произносит Клоун.

Крошка искоса смотрит на Клоуна.

― Ты опять дал нам ЛСД? Ты же знаешь, я ненавижу ЛСД.

― Такие качественные особи, как Виктра, выбирающие себе в пару дворнягу – это гораздо большее извращение, чем простое клонирование, – говорит клон. Лилат недовольно моргает при упоминании Юлиев. Сестра Виктры, Антония, была любовницей моего брата до его смерти. И она не была похожа на Лилат. ― Но таково было мнение о моей первой жизни. Меня мало что волнует, кроме загрязнения генофонда, которое представляешь собой ты и твои беспородные дети.

― Мои малышки съели бы твое сердце ложкой, – говорит Севро.

― О, пожалуйста, Севро. Не стоит заставлять меня нервничать. – Он постукивает пальцем по подбородку. ― Наблюдая за Республикой, я кое-чему научился. Люди подчиняются только тогда, когда неповиновение им дорого обходится. Так что в следующий раз, когда ты будешь угрожать мне, Севро, я научу тебя, чего это стоит, и мы посмотрим, повторится ли это снова. Всё понятно[1]?

― Не говори со мной так, будто ты меня знаешь. Я тебя не знаю. Ты маленький... уродец. Ты ненастоящий человек. Ты просто последыш. Мустанг, как тебя еще не вырвало?

Я молчу, не в силах облечь свои беспорядочные мысли в слова. Даксо, Танцор, Теодора мертвы. Кто еще? Холидей? Мать Дэрроу? Кавакс? Кто еще из-за моей чудовищной родословной?

Даксо был моим лучшим другом.

И это... это то, что убило его?

Я чувствую себя разбитой. Если эта тварь добреется до Пакса...

Слава Юпитеру за Виктру. Береги его. Береги Электру.

― Мустанг... – говорит Севро. ― Ты меня слышишь?

― Ее зовут Виргиния, – говорит клон Севро. ― В ее жилах течет та же кровь, что и в моих. Я – Адриус, и я не Адриус. В чем-то я меньше. В чем-то больше. Я извлек уроки из своей первой жизни, изучил архивные записи Училища и жизни моих врагов.

Он садится на Трон Зари.

― Расколоть вашу Республику было так просто, что это мог бы сделать даже ребенок. – Он улыбается. ― Конечно, я не могу править публично. Со временем, возможно. Но до тех пор сойдет и мой социалистический пес. – Он гладит Публия по голове. Опозоренный сенатор вздрагивает. ― Я действительно хотел, чтобы Пакс стал моей Пробой, чтобы я мог заработать свой шрам. Но вмешалась Сефи, а Атлас настоял, чтобы Лилат не преследовала ее.

Наконец я говорю:

― Рыцарь Страха никогда бы не пошел на союз с тобой. Ты уничтожил Луну.

― Он, конечно, не знает о моем существовании. Это был мой проект, мой День Красных Голубей, мои маленькие птички пели мне такие сладкие песни.

Он жестом показывает на высокие окна, где поют пахельбели. Когда мы с Танцором встретились, в окне пели пахельбели. В садах, где у меня было так много бесед, тоже были пахельбели. Но мы проверили их на наличие механизмов, когда Софокл начал их есть. Должно быть, это что-то более сложное.

― В конце концов Атлас и Аталантия просто поддерживали связь с Лилат, – продолжает клон. ― Мы собирались продать Электру Юлии ау Беллоне. Старые долги и всё такое. – Он улыбается Лилат. Она выглядит довольной тем, что избавилась от своей Алой маскировки и вернулась в доспехи Скелета. ― Глупцы думают, что у них есть марионетка на Луне, Алая Королева. Какой жалкий фарс. – Он прикладывает палец к губам. Он идентичен Адриусу. Даже в своих повадках, если не в воспоминаниях.

― Я убью тебя, – произносит Севро. ― В прошлый раз я не получил удовольствия. И это будет медленно.

Клон смотрит на него без эмоций.

― Я говорил тебе, что следующая угроза дорого тебе обойдется. Это твоя вина. Горго, пожалуйста, приведи волка и пленников.

Черный исчезает в боковом проходе.

Мгновение спустя в дальнем конце зала распахиваются огромные Солнечные врата. Шипы Синдиката вводят грузовой ялик с гигантской железной статуей воющего волка. Он с глухим стуком опускается на землю позади нас. Изнутри доносятся звуки. Сквозь железо доносится чей-то голос.

― Мин-Мин? – шепчет Крошка рядом со мной.

― Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет, – бормочет Клоун.

Севро просто наблюдает, как железный волк начинает раскаляться. Железо глухо стучит, когда Упыри внутри пытаются вырваться наружу. Из ноздрей волка вырывается дым. Затем мужчины и женщины, оказавшиеся в ловушке, начинают кричать. По мере того, как они плавятся в его брюхе, их крики агонии вырываются из горла волка и перерастают в вой.

Когда волчий вой затихает, а комнату наполняет запах жареного мяса, клон говорит.

― Ты усвоил урок, Севро? – Севро не отвечает. Он вообще не в своем теле. Как и Клоун с Крошкой. Их глаза остекленели, плечи поникли. Глаза Севро сухие и мертвые.

― Надеюсь, что да, Севро. Потому что у меня на тебя большие планы. Моя сестра открыла способ играть с разумом. Я собираюсь поиграть с твоим. Когда ты в следующий раз увидишь свою жену, своих дочерей, ты даже не будешь знать, кто они такие. Я лишу тебя всего, чего ты хотел, как ты и твоя стая лишили меня всего, чего хотел я. – Он погладил трон. ― Тогда мы будем квиты.

Я никогда не видела, чтобы Севро так боялся. Он смотрит на меня, прекрасно понимая, что мы сделали с Герцогом Рук. А теперь, когда настала его очередь, вся кровь отхлынула от его лица. Его руки дрожат по бокам, словно его ударило током. Его девочки – это его всё. С животным криком он бросается на Адриуса и отходит достаточно далеко, чтобы Лилат лично повалила его на землю. Он поднимается, и она бьет его по голове рукоятью своего топора. Он снова встает, весь в крови, и другой Скелет бьет его по почкам. Снова и снова он встает и делает шаг к клону, пока Лилат не бьет его ногой по голове в двух шагах от него.

Севро обмякает на земле.

А я ничего не могу сделать.

Моя уверенность в себе, мой гордый интеллект бездействуют перед лицом этого. Меня парализовало изнутри и снаружи от ужаса.

― Просто убейте нас и закончите это нелепое представление, – огрызаюсь я. Лицо клона остается для меня пустым, пока стражи утаскивают Севро прочь. ― Ты не Адриус. Ты просто играешь роль, которой она тебя научила. – Я указываю на Лилат.

Клон спускается со своего насеста и берет мое лицо в руки.

― Кровь, которая течет в твоих жилах, течет и в моих. Ты моя сестра, Виргиния. Моя единственная кровь. Как я могу убить тебя? – Он гладит меня по волосам. ― Ты – моя семья. Слишком долго тебя угнетали глупцы и насекомые. Ты заслуживаешь второго шанса. – Позади него Лилат сжимает зубы. ― Ты заслуживаешь истинного господства над овцами.

[1] Ориг. Prime?

Лабиринт без центра

56. Виргиния. Лабиринт без центра

Я – почетный гость на банкете для шакалов. До заключения в тюрьму тварей моего брата нельзя было обвинить в здравомыслии, но после столь долгого лишения власти они обезумели от ее вкуса. С наступлением ночи Солнечный зал превращается в настоящий ад. Флот Ниобы прибыл вместе с кораблями моего Дома, Дома Телеманусов, Дома Аркосов и почти всех младших Золотых домов Республики. Флот «Вокса» над Луной собирается в строй, чтобы преградить им путь к планете. Голограмма предстоящей космической битвы проплывает над комнатой.

Пока Республика пожирает сама себя, Скелеты веселятся.

В безопасности за стенами Цитадели и марионеточными легионами они наслаждаются желто-зелеными горными хребтами наркотиков. Они опустошили погреба Цитадели, где хранился виски моего мужа, и испили бутылки вина, хранившиеся в моей семье на протяжении многих поколений. Их слуги из Синдиката переправляют им поставки Розовых и политических врагов. На них они потакают своим самым развратным аппетитам. Некоторых бедняг вытаскивают из глубоких камер, чтобы использовать для фехтования, или заставляют драться друг с другом голыми в гладиаторских поединках до смерти. Тела падают на пол и умирают, а шипы забирают их и приносят новых. Тюрьмы, переполненные врагами «Вокса», имеют неограниченный запас. Когда мне приходится наблюдать, как Серебряный сенатор Британия аг Криг сражается с безоружным и пьяным Скелетом, я отворачиваюсь. Она больше не кажется ни противником, ни даже богатой женщиной. Для них она просто представительница низшего вида.

Британия умирает со звуком мокрых полотенец, шлепающих по камню.

Я видела почти всё, что можно увидеть, поэтому меня раздражает не варварство. Меня раздражает ничтожность их причин. Нет никакой причины. Нет ни религии, ни мании чести, только какое-то смутное представление о возмездии и господстве, которое значит для них не больше, чем унижение их врагов. Для меня эти десять лет казались сотней, полных событий, испытаний и триумфов. Но эти дикари застыли во времени в Дипгрейве. Они не развивались. Они хотят жить только прошлым. В том мимолетном мгновении юности, когда даже правительница боялась братства Плутона Училища Марса. Им едва исполнилось двадцать лет, и перед ними открылись все миры. Теперь, в своем экстазе, они не понимают, насколько отстали от остальных. А может, в этом и есть причина экстаза. Может быть, все они знают, что обречены из-за своей природы, и хотят жить под солнцем, пока оно светит.

Как долго продлится эта уловка?

Я оставалась молчаливой, чтобы оценить ситуацию, когда мой первоначальный шок прошел. Я узнала много нового. Мой настоящий брат ненавидел Скелетов. Он насмехался над ними за их спинами. Но лучшими солдатами часто становятся пустоголовые, которых можно наполнить своей собственной целью. Этот клон не знает, что должен ненавидеть Скелетов. Его вырастила женщина, которая поклонялась Шакалу и Скелетам и считала их неразделимыми. Как, должно быть, разочарован клон в легендах, на которых он вырос.

Я сижу по левую руку от него, на почетном месте. Лилат ест яйца колибри через стол от меня. Она ест, как пеликан: голова опущена, глаза подняты, чавк, чавк, чавк.

Как по часам, ее глаза перебегают на клона, чтобы убедиться, что у него есть всё необходимое. Когда он перестает рисовать стилусом на датападе после того, как Розовая вскрикивает от стрелы Скелета, Лилат замирает в ожидании. Это почти гротескно – видеть, как быстро убийца с мертвыми глазами превращается в задыхающегося подхалима.

― В чем дело, мой Император? У тебя есть всё, что тебе нужно?

Лилат любила моего брата. Я всегда это знала. Но теперь эта любовь стала чем-то неправильным. Она должна была стать его любовницей, но ему нравились красивые гарпии вроде Антонии. Поэтому вместо этого Лилат родила его клона. Я не думаю, что понимаю психологию настолько, чтобы попытаться разобраться в этом.

Но держу пари, что клон понимает.

И в этом уязвимость этой маленькой шайки. Я окидываю взглядом выстроившиеся флоты.

В ответ на вопрос Лилат клон формирует на своем датападе простую трехмерную головоломку и передает ей плавающее изображение с датапада.

― Ты можешь решить это?

Выпрямившись, она всматривается в датапад. Постепенно ее глаза теряют блеск, когда она понимает, что даже не знает о какой головоломке идет речь. Он смотрит на меня, чтобы подшутить над ней. Никогда не думала, что увижу, как Лилат корчится от стыда.

Ее влияние ослабевает. Она подвела его с похищением Пакса и Электры. Теперь она боится, что я уведу его. А он боится, что я подведу его, как подвели эти Скелеты. Интересно, сколько прошло времени, прежде чем его ум стал ей полезен. Прошло четыре года, пять? Она многого добилась сама. Но как долго она будет нужна ему теперь, когда у него есть другие Скелеты? Теперь, когда у него есть легионы «Вокса» через его марионеток? Она должно быть гадает. Боится. А его, должно быть, раздражает, что он всё еще так мал.

Я знаю, куда вбить клин.

― Если бы у него было всё, что ему нужно, Лилат, я бы уже была чистым листом, не так ли? – Она ничего не говорит. Клон внимательно наблюдает, как я решаю головоломку, добавляю два новых многоугольника и возвращаю ее ему. Он смотрит на нее мгновение, а затем восхищенно улыбается. Он добавляет к головоломке новый поворот и бросает ее обратно. Этот залп длится большую часть тридцати мучительных минут, пока флоты прощупывают друг друга над нашими головами.

У меня возникает странное чувство, когда он приостанавливает игру, чтобы провести несколько минут на отдельном датападе, внося коррективы в свой план сражения. Корабли наверху движутся в соответствии с его пожеланиями с небольшой задержкой.

Его последний залп был странным. Он не пытался меня переиграть. На самом деле, он, казалось, был удивлен, а затем обрадован тем, что я смогла решить его головоломки. После этого он просто веселился. К третьей головоломке и мне стало весело. В детстве я бы отдала пальцы на руке за то, чтобы мой близнец так вздыхал. Всю жизнь я думала, что мой брат родился сломленным. Но это не так. Возможно, он просто родился с несовместимым отцом.

― Ты помнишь наши головоломки? – спрашиваю я клона, наблюдая за тем, как два эсминца атакуют фланг Телемануса. Он хмурится, когда они получают отпор.

― Я знаю, что они имели место, – говорит он, отдавая новые приказы через свой датапад. ― Доказательства тут и там.

Я с улыбкой смотрю на Лилат. Головоломки определили мои отношения с братом. Я не знаю, сколько он дал мне их за эти годы, но знаю, сколько я сохранила. Я разгадывала каждую из них, а он улыбался и поздравлял меня. Но иногда я следила за ним и видела, как он бьет себя по рукам и рвет кожу, крича: «Глупый, глупый, глупый».

Если бы это была его страховка, он бы дал своему клону всю необходимую информацию, чтобы снова стать самим собой. Головоломки были ключевым компонентом соперничества, формирующего его психику. Он бы включил головоломки. А если бы он их включил, то не удивился бы, что я смогла решить их во время нашего залпа. Тот факт, что он удивился, и есть та ниточка, которую я искала. Я бросаю взгляд на флоты, наблюдая, как он заманивает корвет Телеманусов в ловушку, и тяну за ниточку так быстро, как только осмеливаюсь.

― Я удивлена, что тебе понравилось, как я их разгадываю, – говорю я.

― Что ты имеешь в виду?

― Раньше это тебя так злило.

Он смотрит на меня.

― Правда?

― Разве ты не помнишь? Иногда ты бил себя и называл глупым за то, что не смог меня одурачить.

― Делал ли я это когда-нибудь?

― Нет.

Он на мгновение задумывается над этим, затем смотрит на Лилат. Возможно ли, что она отредактировала часть информации, которую Адриус передал своему клону? Судя по выражению его лица, он задается этим вопросом уже не в первый раз.

― Она лжет, – говорит Лилат, видя подвох, но не зная, как его обойти. Убийство – это больше ее игра. ― Ты – самый яркий ум в этой Солнечной системе. – А, так вот в чем разница. Этот клон был воспитан в убеждении, что он бог. Моего брата не раз пинали, били и оставляли умирать на камне. Один заслужил свои победы. Другой считает, что имеет на них право.

― Ты делаешь это ради Лилат? – спрашиваю я клона. ― Или ради Адриуса?

― Я и есть Адриус, – говорит он.

― А ты хочешь им быть?

Он наклоняет голову, чтобы рассмотреть меня, пока марсианский флот отступает, чтобы пересмотреть свою стратегию после потери еще двух корветов.

― Не позволяй ей вливать яд тебе в уши, мой Император. Она всегда считала тебя чудовищем, – говорит ему Лилат. Повернувшись ко мне, она произносит: ― Ты предала его рабам. Ты бросила своего родного брата. Ты сама вздернула его на виселице. Весь мир должен был боготворить его. Но ты просто переступила через него. Ты ненавидела его. Ты называла его чудовищем.

― Если я ненавидела его, то зачем я дергала его за ноги? – спрашиваю я. ― Если бы я не любила его, зачем бы я хранила эти головоломки?

Лилат замирает. Съешь это, сука. Клон активизируется, наклоняясь вперед. Я подозревала, что артефакты из жизни Адриуса будут иметь для него почти религиозное значение. Практически ощущая зловещие вибрации, исходящие от клона, Скелеты прекращают свою игру и молча наблюдают за происходящим.

Боги, они могли бы просто разорвать его пополам, но они боятся его. И не только это. Они уважают его, поклоняются ему. Это действительно так глубоко. Я понятия не имела. Я думала, это только Лилат. Мой брат сказал им, что если они проиграют, то он освободит их через десять лет? Он лидер? Или пророк?

― Где эти головоломки? – спрашивает клон.

― В моем личном кабинете.

― На Марсе?

― Здесь.

Он остается совершенно неподвижным.

― Лилат. – Она сглатывает. ― Разве я не просил тебя оставить покои моей сестры в прежнем виде? – Он ждет. И ждет. Скелеты с улыбками наблюдают, как десятилетний ребенок шлепает, возможно, самую суровую женщину на всей Луне, а она только терпит. Они все хотят быть вторыми. Такова динамика этой стаи. ― Отвечай, Лилат.

― Просил.

― Так почему же ты меня ослушалась? – Он наклоняется вперед. ― Это ты спланировала День Красных Голубей? Ты использовала Белые Гильдии, чтобы развязать войну? – Что он имеет в виду? ― Ты – тупой инструмент, Лилат. Ты знаешь это. Я отношусь к тебе с уважением. И ты смеешь вмешиваться в мои замыслы?

― Я думала, они будут отвлекать внимание, сэр.

― Я молюсь, чтобы они не были уничтожены ради тебя самой же.

― Нет! – говорит она. ― Вы их создали.

― Где они? – спрашиваю я, надеясь, что права.

Клон встает.

― Ты слышала мою сестру, Лилат. Может, она и не наш союзник, но она более благородного происхождения, чем ты. Отвечай ей с должным уважением.

Лилат смотрит на меня с неприкрытой ненавистью.

― В моей каюте.

На лице клона отражается отвращение, как будто он застал ее роющейся в его ящиках и нюхающей его нижнее белье.

― Прикажи вернуть их на прежние места. Я немедленно просмотрю их.

― Но битва...

Он бросает взгляд на флот Телеманусов, который не предпринимает никаких новых действий в сторону планеты.

― Они не жаждут крови. Они пытаются пробиться через наши глушилки, чтобы передать информацию людям. У нас есть время.

* * *

Клон стоит в моем личном кабинете, уставившись на головоломки, которые Лилат унесла из комнаты, чтобы спрятать для себя. Он молчит уже пять минут. Я удивлена, что Лилат нашла скрытый за стеной тамбур. Однако, похоже, она не нашла скрытый проход внутри него.

― Неужели эта низкая кровь должна вот так наблюдать за нами? – спрашиваю я его. ― Она похожа на ревнивого стервятника.

― Оставь нас, – говорит он почти шепотом. Холодные глаза Лилат устремляются на меня.

― Мой Император... это было бы неразумно.

Я плюхаюсь в кресло рядом с журнальным столиком, заваленным книгами и вазой с ночными лилиями.

― Парализуйте мои ноги, если вы так боитесь.

Клон с подозрением смотрит на стол позади меня.

― В столе находились системы защиты, – сообщает Лилат. ― Мы деактивировали их, мой Император.

― А обеденный стол?

― Тоже деактивирован. – Клон указывает на другой стул за маленьким обеденным столом и еще одну вазу с разнообразными цветами, почти все из которых засохли. Я сажусь в кресло, и он парализует мои ноги с помощью психошипа.

― Видишь, это было не так уж и сложно, – говорю я.

Он поворачивается к Лилат.

― Если она убьет меня, то убьет Севро и остальных. Если она заплатит эту цену, значит, она ее заслужила.

Лилат склоняется в настороженном поклоне и вместе с двумя нашими трезвыми сопровождающими Скелетами направляется к двери. Клон оглядывается на головоломки. Я надеялась, что обойдется без паралича, но ничего не бывает просто.

― Я знаю, что ты играешь в игру, – говорит клон, когда дверь закрывается. ― Но я не виню тебя за это. Всё началось как игра. Лишь четыре года назад я услышал запись, сделанную для себя. У Лилат были инструкции, которым нужно было следовать, психологический портрет подходящей марионетки, которую нужно спонсировать для участия в выборах в сенат. Публий идеально подходил под мои требования. Она самостоятельно взяла под контроль Синдикат, но преступный мир не был готов к ее уровню насилия. Возможно, она один из самых эффективных солдат, которых я когда-либо видел. Это я говорю за нас обоих. Но она может действовать только в одном направлении за раз.

Он идет вдоль линии головоломок, проходя совсем рядом с увядающими ночными лилиями. Цветы, оставленные без присмотра, поникли в своих вазах. Многие из них засохли.

― Сначала она рассказывала мне всё как сказку. А потом представила мне это как набор задач. С учетом переменных: какую банду убить, какой товар продать. Мне больше нравилось, когда это были истории. В них я был героем, или он им был. – Он останавливается перед лабиринтом. ― Но мы не такие. И я знаю, почему. Когда я был маленьким, Лилат отводила меня на стокобойню на Земле. Я смотрел, как они убивали коров, а потом делали из них еду для нас. Скажи мне: чем коровы отличаются от людей? У коров есть мечты. Коровы привязываются к своим друзьям и семье. Если ты хочешь сказать, что из-за того, что коровы менее разумны, чем люди, их можно убивать, то почему мне нельзя убивать людей, которые для меня пропорционально менее разумны, чем коровы для них? А если ты скажешь, что это потому, что люди больше чувствуют, тогда я приглашаю тебя вонзить нож в горло корове и человеку и посмотреть, насколько они похожи.

Пока он говорит, мои глаза обшаривают вазу с цветами в поисках живых.

― Это ложная эквивалентность. Логические заблуждения – это ниже твоего достоинства, – говорю я.

― Ты знаешь, что это правда, – отвечает он. Я перевожу взгляд с цветов на него, как раз перед тем, как он оглядывается. ― В глубине души. Это то, что меня волнует. Потому что я могу говорить с тобой и знаю, что ты меня слышишь. Мне обещали это со Скелетами. Но они... аберрантные[1] обезьяны. Из уст Лилат ты бы поверила, что они серафимы.

― Ты и раньше их ненавидел, – говорю я.

― Правда? – спрашивает он, почти чувствуя облегчение.

― Ты считал их нелепыми.

― Они продажные. А я ненавидел отца?

― Нет.

― Я выстрелил ему в голову.

― Ты любил отца, как и положено сыну, но он не любил тебя в ответ. В этом и была проблема. Ты думал, что это твоя вина. Ты во многом был виноват. Но не в этом. Я думаю... я думаю, что я поняла, что каждый отец совершает беспорядочные поступки. Вопрос только в том, заботился ли он об этом, когда делал. Нашему отцу было всё равно, и я думаю, ты это заметил.

― Тогда почему ты... это ты, и почему я – это я? – спрашивает он, полностью повернувшись.

― Потому что я перестала пытаться угодить ему, а ты никогда не переставал. Честно говоря, я не думаю, что тебе вообще есть до этого дело. – Я машу рукой на стены вокруг нас. ― С каждым новым начинанием всегда остается надежда, что ты обретешь счастье, станешь менее одиноким. Позволь мне сказать тебе то, что я узнала: как только ты становишься правителем, ты становишься самым одиноким человеком во всех мирах, потому что нет никакого нового начинания, никакой новой высоты, на которую ты мог бы подняться. Одиночество, которое уже поселилось в тебе, усиливается, потому что если тебе повезло, что кто-то понимал тебя раньше, то после того, как ты сядешь на Трон Зари, он тебя уже не поймет. Только один человек из ныне живущих, знает, что значит быть правителем.

Он проводит носком ботинка по мраморному полу, словно решая головоломку. Я оглядываюсь на цветы. Возможно, на другой стороне вазы есть хоть один живой.

― Ты знаешь, почему я это сделал? – спрашивает он. ― Я сделал это, потому что Лилат сказала мне, что это единственный способ увидеть тебя. Ты бы убила меня, не будь ты в моей власти, я знаю. Ты считаешь меня уродом. Так и есть. Но спасибо, что говоришь со мной так, будто это не так. Я понимаю этот жест, даже если это не доброта.

― Ты ненавидишь ее? – спрашиваю я. ― Лилат.

Он отвечает с небольшой паузой и без малейшего колебания в голосе:

― В тот день, когда она повела меня посмотреть, как умирают коровы, мне пришла в голову мысль. Я попросил Лилат сделать мне железную корову. Но она, как я и предполагал, сделала мне железного волка. Однажды я переплавлю ее в нем.

Я забываю о цветах и смотрю на него.

― Почему?

― Потому что она не понимает иронии.

Он говорит это серьезно, но в его голосе нет ни огорчения, ни гордости, ни даже радости.

― И сделав это, ты почувствуешь себя счастливым? – спрашиваю я.

― Я ничего не чувствую. Это просто возможность попробовать что-нибудь новое.

Поступить так с Лилат, которая родила его, кормила грудью и будила среди ночи, когда он плакал в младенчестве, которая учила его ходить, говорить, читать, кажется в тот момент самым жестоким поступком, который я когда-либо слышала. Мой брат был разным, но даже его злодеяния были продиктованы сердцем. Этой твари просто скучно.

― Так же, как заставить Республику съесть саму себя? – спрашиваю я.

― Да. – Он улыбается, довольный. ― Я знал, что если кто-то и сможет меня понять, то это будешь ты. Жаль только, что отца здесь нет. Каким бы жестоким он ни был. Чтобы я мог увидеть эту жестокость. Заглянуть в глаза. Почувствовать ее мерзкое дыхание. Чтобы понять, чувствую ли я это.

― Чувствуешь что?

― Зло. В каком омуте разума может зародиться нечто более страшное, чем жестокий отец?

― Я думаю, – медленно произношу я, ― что, возможно, в детстве ты слишком много времени провел взаперти, молодой человек.

Он отшатывается назад, раздосадованный тем, что я осмеливаюсь пытаться вывести его из дискуссии с помощью уязвленной риторики. По его мнению, это неуважительно.

― Ты ведь совсем не считаешь меня Адриусом? – спрашивает он. Его настроение мрачнеет. ― Полагаю, для тебя всё это должно выглядеть так, словно ты находишься в компании вуайериста[2]. – Он жестом указывает на головоломки. ― Я для тебя ненастоящий. Я – помеха. В лучшем случае – самозванец. – Его губы вытягиваются вверх, а глаза сужаются. ― Я ошибаюсь?

― Нет, малыш, ты не ошибаешься. Если бы Адриус был здесь, он бы ел омара, читая эту лекцию за столом, где лежит тело побежденного врага. Если бы Адриус был здесь, он бы приказал привести к нему секс-рабынь после битвы и трахал бы их на кровати Октавии ау Луны. И он был бы очень рад разбавлять мочой самые дорогие бутылки с ликером, а потом раздавать их своим Скелетам. А потом, после всего этого, он никому ничего не рассказал бы. Его война с миром была шуткой, построенной на главной потребности доказать, что он не жаждет одобрения от единственного человека, который его не даст. Ты, с другой стороны, всего лишь шутка, построенная вокруг меня. Гость в этом мире, которому нет места. Призрак. – Он выглядит потрясенным. Я заканчиваю. ― И кем отец был для Адриуса, тем я теперь являюсь для тебя.

Он подходит ближе, словно желая признаться.

― Похоже, что так. – Эмоции просачиваются в его голос. ― Тогда это должно закончиться твоей смертью, я полагаю.

Я замечаю нужный мне цветок. В такие моменты я сочувствую Дэрроу.

Существует более терпеливый и длительный план, в котором я завоевываю доверие клона в течение нескольких дней или даже недель. Возможно, тогда я смогла бы исправить больше вещей. Смогла бы обеспечить спасение Севро, Крошки и Клоуна. Но если я буду ждать так долго, сколько останется от Республики к тому времени, когда я буду в состоянии ее спасти? Флоты скоро снова начнут действовать, если уже не действуют. Оба флота были созданы для защиты от Золотых. Перспектива их уничтожения друг другом – более насущное бедствие, чем безопасность моих друзей.

Я делаю тот же выбор, что и мой муж.

― Так не должно быть, – говорю я клону. ― Я не такая, как отец, потому что ты мне небезразличен. Даже если я тебя не люблю. Ты убил моих друзей, когда не должен был. Это вложила в тебя Лилат. То, что я сказала, было реакцией на это. Я не хочу быть твоим врагом. Есть вещи, в которых Лилат ошибается. Вещи, которые могут поставить под угрозу твою жизнь. Например, Кресло Пандемониума. Ты знал, что Октавия использовала его только дважды? Это опасно.

― Ты пытаешься склонить меня к тому, чтобы я попросил коды к хранилищу Полумесяца? – спрашивает он.

― Нет, – отвечаю я. ― Я пытаюсь соблазнить тебя расспросами о моих исследованиях с Креслом Пандемониума. Как функционирует психошип…

Он поднимает свой датапад, и по моему позвоночнику пробегают струйки боли.

― Думаю, я сам это понял.

― Конечно, но ты не понял, как на самом деле стирать воспоминания, не так ли? Это совершенно разные функции, просмотр и уничтожение, и до последнего более двадцати четырех шагов. – Я с улыбкой наклоняюсь вперед. Он не смог разгадать эту загадку. ― Прости, я поступила грубо, не предусмотрев маленькую кнопку для идиотов. – Он хочет знать, как это сделать, чтобы сделать это со мной и сделать меня своим компаньоном. Какого рода компаньона, я могу только догадываться.

Он ругается, но подходит ближе.

― И ты просто скажешь мне?

― Со временем, всё возможно, брат.

Я выбираю ночную лилию среди увядших цветов в вазе. И протягиваю ее ему, как это делали рыцари Беллоны, возвращаясь к любимым с войны.

Его реакция – обычная человеческая реакция. Когда вас застают врасплох, и кто-то тянется пожать вам руку в непринужденной обстановке, вы, как правило, ее пожимаете. Когда кто-то демонстрирует глубокое и уважительное понимание культурной эзотерики, которую вы тоже цените, вы отвечаете. Он сделал и то, и другое. Если бы его должным образом обучил кинестетике мастер лезвия, он бы так не поступил. В конце концов, гений он или нет, но ему еще только десять лет. Он берет цветок. Но он берет его не так, как взяла бы я или Адриус. Он берет его как избалованный ребенок, который слишком много времени проводит дома. Яростно.

[1] Аберрантный – отклоняющийся от нормального строения, расположения или состояния.

[2] Вуайеризм – сексуальная девиация, характеризуемая побуждением подглядывать за людьми, занимающимися сексом или «интимными» процессами: раздевание, принятие ванны или душа, мочеиспускание. Вуайеризм в большинстве случаев связан с тайным наблюдением за другим человеком.

Черный собор

57. Виргиния. Черный собор

Ночные лилии благодатно реагируют на нежные прикосновения. Они не терпят грубого обращения. Тогда в дело вступают их некротические шипы. Я сделала их такими в качестве последнего в длинной череде дополнительных защитных средств, все из которых были либо деактивированы, либо удалены, за исключением моих проклятых цветов. Именно потому, что это больше подходит для Аталантии, чем для Виргинии ау Августус.

Клон вздрагивает, когда несколько сверкающих игл вырываются из цветка и пронзают его большой палец. Он вскрикивает от внезапной, ослепляющей боли. Оттененные токсины лилии медленно стекают по кончику его большого пальца, распространяясь по руке. Он падает навзничь, пораженный силой яда. Я тоже чувствую агонию. Яд просачивается из указательного пальца правой руки вверх по руке до самого позвоночника. Меня чуть не тошнит, но я должна двигаться. Я бросаюсь со стула на пол рядом с датападом клона. Он уронил его в ту же секунду после того, как в него вонзились иглы. Шипы цветка втянулись. Я очень осторожно поднимаю его. Цветок в одной руке, датапад в другой, я ползу к стене с головоломками, пытаясь отключить психошип, не получив еще одну дозу распространяющегося яда. Третья головоломка внизу слева – транспондер к аварийной двери. Эта головоломка должна быть на двери, чтобы она открылась, а не спрятана в жутких апартаментах Лилат. Если я прижму руку к стене, когда головоломка будет рядом, дверь откроется, и я смогу сбежать. Если только смогу до нее добраться.

Дверь в зал распахивается, когда Лилат откликается на крики своего Императора. В руках у нее два топора. Она бежит ко мне. Я нахожу нужную функцию на датападе и возвращаю чувствительность своим ногам. Я поднимаюсь и делаю выпад, чтобы коснуться стены за картинами, не потревожив цветок в своих руках.

Что-то с силой ударяет меня в спину. По сравнению со жгучей болью в указательном пальце это похоже на удар кулаком. Некротический яд распространяется по руке. Если он доберется до туловища, я умру. Но, если меня схватят за запястье, я буду так мучиться, что не смогу пошевелиться. Я ударяю другой рукой по стене. Стена взлетает вверх, открывая металлический желоб на уровне пояса. Я уворачиваюсь и роняю цветок как раз в тот момент, когда Лилат пытается отрубить мне голову сзади. Я пытаюсь ударить ее ногой с разворота, но она уклоняется от удара и наносит удар сверху вниз. Я ловлю его на левое предплечье. Кость ломается так резко, что протыкает кожу. Я утыкаюсь в стену рядом с желобом и тянусь отравленной рукой к цветку. Лилат жестока и эффективна. Она рубит меня в левое плечо, отрывает правое ухо, а затем наносит сокрушительный удар в правую часть грудной клетки. Кости ломаются, и что-то внутри меня разрывается. Я падаю ничком, оказавшись совсем близко к цветку. Лилат оглядывается на своего Императора, понимая, что я смертельно ранена, но не в силах понять, почему он кричит. Почти ослепнув от боли, я нащупываю цветок отравленной рукой. Еще одна порция яда проходит через два моих пальца. Зрение пульсирует, и я швыряю цветок в лицо Лилат. Это единственная часть ее тела, не покрытая броней.

Я не вижу, куда он попал. Я только слышу ее крик. Она шарахается в сторону, едва не выронив топор. Что-то лязгает о стену позади меня. Это касается меня. Я тянусь назад и нащупываю металл. Я тяну за него, пока не чувствую, как давление в спине ослабевает. Это один из топоров Лилат. Я смотрю на нее и, спотыкаясь от боли и потери крови, разворачиваюсь, чтобы бросить его в нее. Она сгорбилась рядом с клоном. Раздается рвущий звук. И она, содрогаясь, встает. Иглы попали ей в нос. И она не стала рисковать, отрезав себе часть носа. Она поворачивается ко мне и достает из ножен на бедре еще один топор, чтобы присоединить его к окровавленному, который у нее уже есть.

Я бросаю в нее свой топор.

Она не пытается увернуться. Он просто отскакивает искрами от ее доспехов. Я теряю веру в битву и ныряю в спасательный лаз, чтобы погрузиться вниз. Поездка длится минуту, почти прямо вниз, сквозь темноту. Туннели уходят почти так же глубоко, как бункер «Утробы дракона». Труба выравнивается и опускает меня на мягкую посадочную площадку в небольшой комнате. Это один из запасных бункеров Цитадели. В него ведут четыре туннеля. Я дергаю за рычаг, чтобы закрыть все четыре.

Они могли найти всё остальное в моем кабинете, но не этот. Я скоро потеряю сознание от потери крови. Я спешу мимо ящиков с оружием к медицинскому отсеку. Со сломанной рукой, я неуклюже хватаюсь за лазерную пилу. Голубая энергетическая линия оживает. Не раздумывая, я отсекаю себе указательный палец по нижнему суставу. Боль от ампутации и прижигания ничтожна по сравнению с болью от токсинов лилии. Я оставляю выемку на месте уха, из которого сочится кровь. Поток уже уменьшился и скоро остановится из-за свертывания крови. Я отрезаю средний палец у верхнего сустава и только кончик безымянного пальца. Я отбрасываю лазерную пилу и берусь за пистолет для прижигания. Некогда заниматься чем-то красивым. Даже с этим мои внутренние органы, скорее всего, продолжат кровоточить при разрыве. Я стону от боли на медицинском столе, пока пистолет запаивает рану на моем правом боку. Затем я запаиваю остальные раны, до которых могу дотянуться.

Я думала, что окажусь перед тяжелым выбором. Спасти Севро и моих друзей или спастись самой. Теперь я понимаю, что выбора нет. Если я не выберусь, я погибну, и флот на орбите тоже. Я должна выбраться.

Я делаю три инъекции стимуляторов, чтобы не заснуть, затем закачиваю в себя кровь из аптечки, сидя в изнеможении перед терминалом связи. Он расположен рядом с катапультируемым желобом. Терминал уже вошел в протокол «Черный собор». Должно быть, его вызвал кто-то другой. Кавакс? Холидей?

Скрытая сеть немедленно соединяет меня с мостиком Рейнарда, флагманом Кавакса. Он поворачивается, чтобы увидеть меня на своих дисплеях. Софокл наклоняет голову к камере.

― Кавакс. Я в малой часовне. – Глаза мужчины расширяются. По его лицу пробегают вспышки от боя. ― У меня внутреннее кровотечение в почках и, вероятно, в печени. Левая рука сломана, правая теряет функцию. Севро, Клоун и Крошка также находятся в плену в Солнечном зале. Сколько в здании «священнослужителей»?

― Четверо, но они в Лунном зале, а соединительные туннели повреждены.

― Я не смогу к ним попасть, – говорю я, глядя на свою рану.

― Ты знаешь, где находятся заключенные?

― Нет.

― А ты сможешь это выяснить? – спрашивает он.

― Дам тебе доступ к внутренним камерам, всё еще подключенным к системам, – говорю я. ― Кавакс, сделай звонок. Я вернусь за ними, если ты думаешь, что я смогу это сделать. – Он и его техники несколько мгновений сортируют записи, чтобы найти те, что я послала. Пока они это делают, я изучаю системы защиты, установленные мной в Цитадели. Почти все они темные. Лилат и клон хорошо прочистили мою крепость. Странно, но работают только системы эвакуации и транзита. Вероятно, чтобы клон и Скелеты могли передвигаться за кулисами, пока они дергают за ниточки свое марионеточное правительство. Кавакс закончил оценивать присланную мной информацию.

― Где они? – спрашиваю я.

― Дай мне взглянуть на твои раны.

Я поворачиваю их к камере.

― Катапультируйся, – говорит он. ― У нас есть команды на местах, готовые выступить при выходе. – Катапультируйся. Мое сердце хочет быть тем человеком, который рискнет ради Севро перед лицом верной смерти. Моя разум не может принять решение. Но в этой ситуации босс – тот, кто на его конце линии. Кавакс осуществляет оперативный контроль. Я безучастно смотрю на трубу для катапультирования.

Так вот к чему всё сводится? Оставить лучших из моих друзей в лапах призрака из моего прошлого? Полагаю, что так. Севро был прав. Я больше не Мустанг. Я – правительница.

Я открываю катапультируемую капсулу, вскрикивая от боли, которую причиняет мне сломанная рука. Я чувствую себя очень эгоистичной, когда пролезаю через отверстие в небольшой мягкий отсек, достаточно большой, чтобы вместить десять человек.

Я закрываю за собой капсулу, и в отсеке, и в бетонном туннеле загораются огни. По двум металлическим рельсам по обеим сторонам туннеля проходит электричество, и отсек устремляется вперед.

Он уносит меня не только от Севро, Клоуна и Крошки. Он уносит меня от места, где погиб Даксо, и от людей, которые его убили. Он уносит меня от десяти лет работы в месте, которого я всегда боялась. Я мечтала однажды покинуть Цитадель Света, возможно, будучи смещенной с поста в результате тяжелой борьбы на выборах с достойным преемником или после того, как моя актуальность исчерпает себя. Когда-то я надеялась, что следующим будет Танцор. Никогда не думала, что мой последний уход из Цитадели будет таким. Пока отсек мчится по сорокакилометровому туннелю, я даю себе обещание, что это будет предпоследний раз, когда я покидаю Цитадель. Я вернусь, чтобы закончить это дело, и больше никогда не увижу это место.

Это похоже на сон, когда отсек замедляет ход и останавливается. Над моей головой открывается люк, и я выхожу наружу. Крупные мужчины в доспехах стоят и ждут меня. Но затем их винтовки поднимаются, и я вижу перевернутую пирамиду «Вокса» на их броне.

Я стою, подняв руки вверх, и чувствую, что угасаю.

Из коридора доносятся выстрелы, и прежде, чем люди успевают обернуться, стена позади них взрывается. Мощные снаряды сбивают их с ног за считанные секунды. Из зала, сгорбившись над оружием, врывается группа тяжеловооруженных солдат Львиной гвардии и легиона Пегаса. Потрепанный шлем центуриона Пегаса откидывается, открывая взору Холидей ти Накамуру.

― Ложитесь, мэм, – приказывает она. Двое ее людей вносят необычные носилки с двумя большими капсулами на каждом конце. Холидей насильно укладывает меня на них. Я не возражаю. Я едва могу идти.

― Рейнард, это Серый Камень. Золотой Конь у меня. Мы в пути. – Носилки фиксируют меня на месте. Я понимаю, для чего нужны капсулы, когда между ними с треском проскакивает интенсивное импульсное поле. Трммммм.

Двое солдат несут носилки, пока Холидей выводит отряд из комнаты. По коридорам разносится эхо выстрелов. Когда мы поднимаемся по лестнице в бункер, снаружи раздается рев двигателей боевых кораблей. Десятки легионеров «Вокса» лежат мертвыми. К нам присоединяются еще несколько отрядов Холидей. Они похожи на отряд злобных горгулий, когда выходят из бункера на свет.

Мы находимся в одном из кратеров моего брата. Теперь я понимаю, почему Кавакс не послал людей через туннель раньше. В центре – штаб легиона мобильной пехоты «Вокса». Орудия Львиной гвардии и легиона Пегаса уничтожают лагерь. Холидей ведет спецназовцев прямо в кузов ожидающего штурмового транспорта. Его пушки грохочут, когда мы взлетаем, как только я оказываюсь на борту. Пятьдесят солдат Пегаса активируют свои ботинки и летят следом за транспортом, как только захлопывается дверь.

Шум войны превращается в отдаленный гул.

Команда медиков, ожидающая в штурмовом шаттле, бросается ко мне. Прежде чем я успеваю возразить, меня усыпляют. Я ощущаю наш выход из атмосферы, через толчки, которые резонируют на палубе. Когда я оказываюсь в невесомости, я понимаю, что мы вышли в космос. Когда шаттл с скрипом останавливается и с грохотом опускается на палубу, я понимаю, что мы добралась до Рейнарда. Я закрываю глаза и поддаюсь потере крови.

* * *

Проснувшись, я обнаруживаю, что мать Дэрроу спит у моей кровати с Софоклом на руках. На корабле тихо. Похоже, они разошлись с флотом «Вокса». Мониторы надо мной следят за моими жизненными показателями. Я нахожусь в медицинском отсеке Рейнарда. Софокл просыпается первым и, издав тоненький писк, запрыгивает на мою кровать. Я вздрагиваю от боли в правом боку от раны.

― Глупое животное! – ворчит Дианна, отгоняя его. Она стирает сон с глаз и смотрит на меня с такой любовью, что я начинаю плакать. Не из-за себя. Но из-за нее, из-за боли, которую я вижу в ее глазах, и всей той боли, которую она, должно быть, испытывала в последние дни за своего сына, за своего внука, за Севро, за меня. А потом я оплакиваю Даксо и Теодору, друзей, которых я оставила вместе с монстром. Она прижимает меня к себе, напевая на ухо, как я всегда хотела, чтобы это делала моя мама.

* * *

Несколько часов спустя, когда я набираюсь сил, ко мне приходят Кавакс и Ниоба. На мгновение я забеспокоилась, что Накамура постеснялась прийти, но тут Дианна затаскивает ее внутрь. Холидей едва может встретиться с моими глазами от стыда за то, что позволила захватить меня в плен. Это была не ее вина. Я была полностью разбита. Я бы еще поплакалась Каваксу и Ниобе о Даксо, но всё это подождет.

― Гелиополис пал? – спрашиваю я.

― Пока нет, – отвечает Кавакс. ― Но наши агенты говорят, что до этого осталось всего несколько дней.

― Дэрроу? – спрашиваю я.

― Мы не знаем, – говорит Ниоба.

― Пакс?

Кавакс не может ответить, поэтому это делает Ниоба.

― Эфраим ти Хорн похитил их у Черных. Сейчас их местонахождение неизвестно.

― Похитил их? Опять?

― Мы не знаем почему. Но это произошло сразу после того, как был нанесен удар по Пандоре. Виктра пропала. Ее спасательный шаттл был найден, но первая спасательная команда была сбита, пересекая воздушное пространство Черных. Ее легионы были отозваны по приказу лорда-губернатора, опасаясь, что они начнут войну с Черными Сефи.

Я наклоняюсь вперед в надежде.

― Значит, Ролло выжил. – Он хороший человек. Стойкий. Крепкий. Преданный. И он был Сыном Ареса.

― Нет, – говорит Холидей. ― Они убили его в Эгее. – Я опускаюсь на кровать. ― Значит, это Ворол? – Они качают головами. ― Его тоже достали? Тогда кто занял пост?

― Какой-то идиот, – говорит Дианна.

― Киран, – тяжело отвечает Кавакс. ― Временное назначение региональными губернаторами Марса.

Брат Дэрроу. Я отправила его на Марс вместе с Ниобой для переговоров с Черными. Я безнадежно отстала. Подождите, нет, Публий и Зан уже упоминали об этом.

― Кто напал на корабль?

― Похоже на Сефи, – говорит Кавакс. Я просто моргаю, глядя на него. ― Я никогда не думал, что нам стоит доверять этой своре. Сначала Медные, потом вороны. – Глядя на них, я понимаю, что они думают, будто всё это сделал Публий. У меня нет времени на объяснения. Успокоив мужа, Ниоба показывает мне текущую диспозицию кораблей в системе. Аталантия по-прежнему сосредоточена на Меркурии, а меньший флот – на Венере. Большая часть боевых кораблей Республики находятся здесь, вокруг Луны, а Стража Эклиптики собирается над Марсом.

― Достаточно ли силен этот флот, чтобы прорваться через армаду Праха над Меркурием? – спрашиваю я Кавакса.

― Да, – отвечает Кавакс.

― Нет, – поправляет Ниоба. ― Мы не сможем победить их без поддержки Стражи Эклиптики или флота «Вокса». Возможно, мы сможем прорваться и без них, но высаживаться и грузиться под огнем... – Она напряглась. ― Может произойти чудо, а может – величайшая катастрофа за всю войну.

― Мы должны попытаться, – говорит Кавакс. ― Дэрроу сделал бы это ради нас.

Дианна направляется к двери.

― Дианна, останься, – говорю я.

― Нет, – говорит она хрипло. ― Может быть, когда-нибудь я смогу простить тебя за то, что ты делаешь то, что необходимо делать. Но я не могу дать тебе разрешение бросить моего мальчика. – Она уходит. Холидей всё еще не пришла в себя.

― Виргиния, есть еще кое-что, что тебе нужно знать, – говорит Ниоба. ― Окраина заключила тайный союз с Центром. – Хуже быть не может. Свежие корабли, свежие легионы врагов, брошенные в бой именно в тот момент, когда они могут сломать нам хребет. ― В настоящее время они не знают, что у нас есть эти сведения. Мы не знаем, куда они нанесут удар, но можем предположить, что он будет решающим. – Она смотрит на своего мужа. ― Меркурий находится на дальней орбите. Я думаю, они ударят по нам, когда мы будем проходить рядом с Солнцем, когда наши сенсоры будут искажены.

― Нет, – говорит Кавакс, снова не соглашаясь. ― Они ударят по Марсу. Уничтожат верфи на Фобосе. Око за око.

― И именно поэтому мы должны вернуться на Марс, – говорит Ниоба. ― Кавакс лучше знает Окраину, а я лучше знаю Аталантию. Марс не может пасть.

― Никто не предложил спасать Севро, – говорю я.

― Мы отправили три команды через туннель после того, как эвакуировали тебя. Через десять минут мы потеряли с ними связь. – Ниоба подходит к кровати. ― Виргиния, у нас есть четыре оперативника, которые всё еще находятся в здании под Лунным залом. Они – лучший шанс для Севро. Но если мы попытаемся пробить себе путь внутрь сейчас...

Резня, и клон убьет моих друзей.

― Мы не можем оставаться здесь, – говорит Ниоба. ― Флот «Вокса» хочет вступить в бой. Они продолжают преследовать нас, а мы в миллионе километров от Луны.

― Конечно, с Публием можно договориться, – говорит мне Кавакс. ― Для всего этого он мог использовать толпу, но он может быть и разумным. Если мы сразимся с его флотом, кто бы ни проиграл, победят Золотые.

Это почти невыносимо.

― А ты что думаешь, Холидей? – спрашиваю я.

Наконец она встречается со мной взглядом.

― Отступление – единственный выход, мэм. Мы должны перегруппироваться на Марсе.

Если мы уйдем, то Земля останется наедине с «Воксом» и растущим Золотым войском. Она падет, если только клон не сочтет, что в его интересах попытаться защитить ее с помощью своего лунного флота. Но Марс можно защитить и без помощи Луны. Землю – нет.

― Тогда мы отправляемся на Марс, – говорю я.

Хотя я обещала мужу, что приду за ним, я не могу этого сделать. Это предательство, которое будет преследовать меня до самой могилы.

Кавакс оседает в изнеможении. Он замечает, что я обращаю на это внимание и, кажется, наконец-то видит десятки ран, которые толпа нанесла мне на обнаженных руках, шее и ногах. Я совсем забыла о них. Слезы наворачиваются у него на глазах, когда он наклоняется над кроватью.

― Надежда еще не потеряна, – шепчет он мне. Я не понимаю, как он может в это верить. Он целует меня в лоб. ― Я послал на Меркурий человека, который должен вернуть Дэрроу домой, если Гелиополис падет.

― Кого? – спрашиваю я.

― Того же человека, который сообщил нам, что надвигается Окраина.

Дворец Севро

58. Дэрроу. Дворец Севро

Мастер-создатель Глирастес стоит перед своим самым грубым творением.

Ангара по правому борту Утренней звезды больше не существует. Инженерный корпус Харнасса вырезал среднюю часть корабля, чтобы создать достаточно места для размещения Духа Фарана, нашего самого быстрого и молодого факельного корабля. Внутренности Фарана были почти полностью выпотрошены, чтобы освободить место для самого мощного электромагнитного импульсного оружия, собранного за всё время войны. На первый взгляд это не новое устройство, но такова природа войны – она способствует эволюции.

В своих пурпурных одеждах Глирастес похож на злобного некроманта из одного сборника рассказов Пакса. Его руки заняты каким-то византийским приспособлением, рассчитанным на четырнадцать пальцев. Он измеряет тайные показания, смысл которых могут понять только моя жена и астрофизики Харнасса. Старые исследователи с большими слезящимися глазами сверяются со своими показаниями и бормочут друг другу, в то время как более молодые сидят в изоляции, их черепные импланты мерцают, пытаясь угнаться за Оранжевым идолом.

Когда ЭМИ заканчивает восемнадцатый предварительный тест, я осматриваю всю длину устройства, его гнездо волнообразных катушек, каждая из которых в три раза толще человека, его синие лампочки и вакуумные трубки. Из огромного гелиевого реактора в кормовой части корабля доносится равномерное вуумпф, вуумпф.

Огни гаснут.

Глирастеc щелкает языком обращаясь к своему слуге, который наклоняется, чтобы почесать ему внутреннюю икру. В середине почесывания он кричит сварщику, чтобы тот замолчал. Худой Алый сплевывает табачный сок в банку, привязанную к его шее веревкой, выключает факел и свисает с потолка на своей веревке. Инженеры и строительные бригады затаили дыхание, не столько в предвкушении результата, сколько в страхе перед чудовищным нравом Создателя.

Зеленые цифры пляшут по его лицу, когда он пробегает глазами отчет, сопровождая его бормотанием «интересно», «вероломная мгновенная амплитуда», «дерьмовое дерьмо, непристойное дерьмо» и более эзотерическими меркурианскими ругательствами.

― У нас проблема, Глирастес? – спрашиваю я. Глирастес вздыхает, словно молясь, чтобы набраться терпения.

― Проблема? Ты спрашиваешь, есть ли у нас проблема? – Складки на его шее краснеют, он наклоняет голову и смотрит на меня, как взъерошенная, но презрительная сова. ― Молодой человек, вы обманом заставили меня помочь вам активировать Богов Бури под предлогом, что вы будете использовать их лишь в ограниченном режиме, а вместо этого превратили город, который я люблю, в коралловый риф. Всё сострадание, которое я испытывал к вам, утонуло в наступающем море. И если я не помогу вам снова, как ты так красноречиво и жестоко объяснил, когда заставил меня помочь тебе в этом дурацком деле – избавить вас от моей планеты, – город, где я родился будет мало чем напоминать известную вселенную, кроме центра звезды типа «G» главной последовательности. Тот факт, что я нахожу катарсис в сквернословии, пытаясь уместить трехлетние исследования в три недели практического применения, не отражается ни на моем энтузиазме к работе, который невелик, ни на необходимости, которая велика. Так что да, у нас есть проблема, но особый характер моего недовольства сводится к головоломке, для решения которой у тебя не хватит ни терпения, ни темперамента, ни когнитивных способностей понять. – Он переворачивает лист с данными на бок и снова просматривает их. ― Ах, – произносит он. ― Неважно. Я решил эту проблему. – Он крутит пальцем. ― Ты, почему ты прекратил сварку? Возвращайся к работе! Неужели я должен делать всё сам?

Глирастес выходит из Духа и направляется в свой импровизированный кабинет на полу ангара.

― Вы все, чертовы святые, – говорю я сварщикам.

― О, сэр! – напевает один из них.

― Можно я вас поцелую? – спрашивает другой.

― За работу! – кричит Харнасс. ― Мы не платим по часам.

Глирастес со вздохом опускается в свое кресло для размышлений – причудливую конструкцию, сделанную из одной ветви цветущего дерева.

― Я знаю, что это ниже твоего достоинства, – говорит Харнасс, пока слуга Глирастеса наливает своему господину бокал портвейна. ― Но не мог бы ты объяснить пехотинцам, что это за устройство, мастер-создатель? Им было бы немного спокойнее знать, что они не доверяют свои жизни магии.

Глирастес осматривает командиров, которых я привел с собой.

― Нет. Это звучит утомительно.

Он кладет ноги на шелковый табурет и вздыхает, пока слуга снимает с него пурпурные туфли и массирует пятки розовым маслом. Харнасс в двух шагах от того, чтобы надавать Глирастесу по ушам. Он не терпит снобов. У меня больше опыта общения с этой породой.

― Это просто ЭМИ. Что сложного в его усилении? – спрашиваю я и жду взрыва.

― Просто ЭМИ? – повторяет Глирастес, словно читая вслух свой собственный некролог. ― Я что, просто передвигающееся млекопитающее? – Его глаза обшаривают меня. ― Неужели ты не запомнил ничего из своей учебной программы в Академии, кроме астральной воинственности?

― Видимо, достаточно.

Командиры пехоты усмехаются.

Глирастес с досадой вздыхает, с неприязнью смотрит на Траксу и моих командиров пехоты, оскорбленный загорелыми лицами и толстой грудью более выносливых млекопитающих, чем он, и переходит к интеллектуальным издевательствам. Я слежу за тем, что он говорит, потому что женат на женщине, которая оскорбится, если я не смогу этого сделать.

― Кратковременные электромагнитные нарушения, вызванные оружием, имеют чрезвычайно острые фронты волн, стремительно нарастающие до максимального уровня, а затем медленно затухающие. Представьте себе двойную экспоненциальную кривую. Проблема в том, что защита, созданная на венерианских верфях, рассчитана на распознавание такого рода тупой воинственности, – он окидывает меня пристальным взглядом, ― и обеспечивает контрмеры для флота Аталантии. Поэтому я решил использовать синусоидальную волну с мягким затуханием, чтобы создать связь между источником и поврежденным оборудованием. Обычно это побочный эффект применения ЭМИ, но здесь гениальность заключается в том, что вместо того, чтобы уменьшаться в пределах двойной экспоненциальной огибающей, длина синусоидальной волны будет увеличиваться. Однако, учитывая необходимое расстояние, потребность в энергии будет ошеломляющей. Создать более эффективное и ступенчатое воспламенение энергии очень сложно, если не использовать ядерный взрыв, и, если я не доведу его до совершенства, вы все умрете в небе. – Он снова смотрит на меня. ― Теперь, когда я удовлетворил любопытство твоих обезьян, зоопарк закрыт. – Он закрывает глаза. ― Уходите, если у вас нет учетной степени или желания заменить Эксетера в массаже моих ног.

― Я займу его место, если хотите, мастер-создатель, – с улыбкой говорит Тракса. Она поднимает руки. ― Я знаю, что они похожи на слоновьи ноги, но они нежные для нужного рода занятий.

Глирастес морщится от отвращения.

― Такая родословная, растраченная на боевой абсурд. В твоем роду есть гении, женщина. Твой брат был умом целого поколения, а твой отец... – Он вздыхает. ― А ты тратишь время на игру в солдатиков.

― Так это пропуск?

― Пфа. – Он бросает взгляд на Харнасса. ― Не забудь про мой завтрашний завтрак. Я не могу работать без сардин; завтра вторник, в конце концов.

Пока мои командиры пехоты уходят, бормоча друг другу свои опасения, Харнасс вслед за мной и Траксой выходит из ангара Звезды.

― Что ты об этом думаешь? – спрашиваю я его.

― Он упрямый, жестокий, эксцентричный, непостоянный и в десять раз более требовательный, чем моя первая жена. Но он гений.

― Был, – говорит Тракса. ― Богатство сделало его медлительным. – Она сердито смотрит на мужчину. ― Не более чем комнатная собачка для того, кто держит Меркурий.

― Думаешь, он нас предаст? – спрашиваю я.

― Думаю, нам стоит попытаться напомнить ему, почему Аталантия боится нас.

― Что ты имеешь против него? – спрашиваю я.

― Во-первых, его проекты – полная чушь. Грабить египтян вслепую. И этот ублюдок подлизался к работорговцам, а потом к нам. Он – кровосос. Беспозвоночное. Разреши прихлопнуть его, когда мы эвакуируемся.

― Отказано, психичка, – говорит Харнасс.

― Я спрашивала не тебя.

― Он мой заместитель, Тракса. Когда я молчу, он говорит за меня, – напоминаю я ей.

― Ага. Но ты же говоришь.

― Ты не убьешь мастера-создателя.

Она пожимает плечами.

― Конечно.

― На чем мы остановились? – спрашиваю я Харнасса. ― Можем ли мы вообще определить, что он не несет чушь? Если он оставит нас там висеть, мы все покойники.

― Он бесхребетный, – стонет Тракса. ― Он не посмеет нам перечить.

― Вероятно, ты права. – Харнасс морщится. ― Видишь ли, я не слишком сведущ в магнетизме и теории форм волн. Моя специализация – практическая механика. Но у меня есть две сотни мозгов с разницей в тысячу градусов, которые идут с ним в ногу. В теории он умнее каждого из них, но не всех вместе взятых. Если он играет в игры, они это заметят. Пока мы делаем его счастливым, то, похоже, он будет делать то, что нам нужно.

― В этом-то и весь фокус, не так ли? – говорю я.

― Если ты хочешь, чтобы гений был счастлив, нам нужны сардины, – говорит Харнасс.

― Сардины?

― Он говорит, что без сардин на завтрак по вторникам у него начинает болеть голова. Завтра вторник, а у него как раз они закончились.

― Ты, должно быть, шутишь, – говорю я за Траксу.

― Я, черт возьми, понятия не имею. Этот человек мочится в хрустальные графины с тех пор, как был подростком. Пока безрезультатно. Если у Серебряных Гелиополиса и есть сардины, они это отрицают. Мы могли бы совершить набег на их кухни, но у нас и так шаткое положение.

― Где же Севро, когда он так нужен? – бормочу я. Харнасс вопросительно поднимает бровь.

― Что? Думаешь, от него просто так всегда пахнет рыбой? – спрашивает Тракса.

― Лично я думаю, что он него пахнет мокрой псиной, – отвечаю я.

― Ну, это зависит от того, идет дождь или нет.

― Боги, джунгли были суровыми. Помнишь, когда него была траншейная нога[1]?

― Думала, придется ампутировать, – говорит Тракса.

― Да, ты пыталась.

― Потом он очнулся. Хех. Это было забавно.

Харнасс качает головой.

― Это не тот разговор, о котором я думал, когда Жнец с Марса прибудет в Северную Африку, чтобы сделать меня претором. Я думал, что всё будет в огне, кишках и дьявольском хаосе. А не подростковый юмор. Тебе стоит заглянуть в кладовую Севро. Насколько я слышал, там хранятся всевозможные запрещенные товары.

― Почему бы тебе не проверить это? – спрашиваю я.

― Я не пошлю туда никого из своих людей.

Я вздыхаю и отвлекаю Ронну от моих телохранителей.

― Пойди посмотри, нет ли сардин в каюте императора Барка.

Она становится бледной как труп.

― Э-э, разве это не задание для подкрепления?

― И ты туда же.

― Просто... ну, там есть мины-ловушки, не так ли? Александр однажды пытался украсть виски. Вернулся, дрожа, как мягконогий, после своего первого полета.

― Ну хорошо. – Все мои телохранители находят что-то очень интересное в очертаниях палубы. ― Суеверные идиоты. Я достану эти чертовы сардины.

* * *

Десять минут спустя, визжа как козел, я лежу на полу в комнате Севро, а медик вытаскивает иглы из моего лица, груди и задницы. Невероятная боль проносится по моему телу, руки и ноги становятся фиолетовыми и начинают неудержимо опухать.

Из голограммы лица Севро доносится монотонный голос:

― Не трогайте мое дерьмо. Не трогайте мое дерьмо. Не трогайте мое дерьмо.

― Всё в порядке, сэр, – говорит мне Желтая, вводя противоядие. ― Всё в порядке. Боль утихнет через минуту. Отек должен начать спадать. К сожалению, цвет останется. – Она смотрит на голограмму Севро. ― Я... эм... подожду снаружи... на случай, если я вам понадоблюсь.

― Я же говорила, – произносит Ронна возле двери.

― Отвали. – Когда мои руки почти вернулись к своему нормальному размеру, а к ногам вернулась чувствительность, я, пошатываясь, поднимаюсь и выключаю голограмму. Спрятанная игла укалывает меня за палец. Черт.

― Обнаружена ДНК крутого парня, – раздается сексуальный голос. Никто не бросается на меня из темноты. ― Профиль соответствует запросу: Дэрроу из Ликоса. Лучший друг. Также известен как: Жнец, Босс, Упырь-1, Высший мудак, Брат, Сучка Мустанга. Допуск второго класса получен. Добро пожаловать. Прошу прощения за предупредительные выстрелы. Хозяин был уведомлен о вашей скрытности. Ловушки «Липкий палец» деактивированы. Налейте себе бокал скотча, Лучший друг. Послушайте музыку, Жнец. Полюбуйтесь трофеями с поверженных врагов благородных Упырей, Босс. Насладитесь обширной библиотекой порнографии, Упырь-1. Расслабьтесь в сауне, Высший мудак. В ней нет ловушек. Но прежде всего, ничего не крадите и наслаждайтесь пребыванием во...

― Дворце Севро, – очень серьезно добавляет голос Севро.

― Второй класс? – спрашиваю я.

― Да. Хозяин сказал, что вы знаете, почему.

Я оглядываюсь на Ронну, стоящую у двери.

― Нет, – произносит Ронна и выходит. Брюзга делает движение, изображая охранника, и скрывается в коридоре.

― Эльфики, – бормочу я и закрываю дверь.

Люкс большой, состоит из полудюжины комнат, заполненных его призами. Я избегал этого места с момента прибытия на Меркурий. Находиться здесь – значит вспоминать о том, как мы расстались. Это место слишком похоже на моего друга. Кружки с испарившимся виски стоят в ряд над знаменами павших военачальников, которых он растоптал. Фантики от конфет заполняют глазницы черепов из чистого золота, взятых из плавучего дворца Магнуса в Африке. Скипетр, который я подарил Адриусу в Аттике, лежит на диване, чтобы Севро мог использовать его в качестве чесалки для спины. Только одно место избавлено от хаоса, царящего во всей каюте.

Моя жена однажды сказала мне, что душу человека можно увидеть в комнате, которую он содержит в наибольшей чистоте. Я спросил ее, в какой комнате находится моя душа. Она постучала по моему лезвию.

Душа Севро – это его оружейная, но по другой причине.

Одна стена предназначена для использования. На самой длинной стене висят три костюма волчьих доспехов Севро, окруженные святилищем ножей. Щекотун, его любимый, отсутствует. Запасные лезвия блестят от масла. Несколько из рода Фальтов, а также нож Минотавра с рогатой рукоятью. Я подарил его Севро, когда родилась его младшая дочь. Он всегда мечтал о нем, особенно после того, как Сефи отвоевала у него лезвие Айи в игре «кто больше убьет». Импульсные перчатки и другое эзотерическое оружие заполняют остальные полки.

Одна стена – для воспоминаний. Одно из лезвий Рагнара. Старая трубка Скелета. Плащ Упыря Куинн. Кровавый плащ, который носила Октавия ау Луна в тот день, когда я ее убил. Высоко на стене, на почетном месте, висит серп, который я использовал в Училище. Я долго смотрю на него, прежде чем снять. Он гораздо тяжелее моего лезвия-хлыста и гораздо меньше, чем я помню. Я размахиваю им до тех пор, пока он не издает свистящий звук. Я смеялся над ним, когда увидел его в первый раз, и еще больше смеялся, когда узнал, сколько усилий он приложил, чтобы разыскать это. Но, думаю, я пропустил мимо ушей то, что имело значение – как много значил для него этот клинок. Поскольку его отец всегда был далеко, всегда скрытен и боялся показать свою любовь, этот клинок дал Севро что-то, за чем он мог следовать. То, чему он мог посвятить свою жизнь. Пока он не нашел что-то другое.

Последняя стена – для его семьи. Голограммы его девочек парят над проекторами размером с монету, так что кажется, будто полки заполнены сотней воспоминаний. Они танцевали здесь, в темноте, никем не замеченные, месяцами. Здесь есть маленькие браслеты и сувениры, чернильные отпечатки ног и рисунки на ладонях. Изумрудный плащ, который Виктра подарила ему, когда мы отплывали на Землю. Золотая статуэтка единорога. А в центре всего этого – кроваво-красные доспехи Ареса с шипастым шлемом-полумесяцем, принадлежавшие его отцу.

К этой стене прислонена скамья, на которой он одевался для битвы.

Доспехи выглядят так странно в окружении домашней обстановки. Но мне легко забыть, что жизнь Севро всегда была войной, потому что его отец вел ее вместо того, чтобы воспитывать его.

После того как я увидел, как сыновья Лорна были поглощены его призванием и продолжают поглощаться им, я попытался разделить войну и семью, как Фичнер. Мне казалось, что это два мира, которые никогда не должны пересекаться. Севро знал то, чего не знал я. Каково это – быть воспитанным военачальником, рассеянным человеком. И он знал, что наш мир – это мир, где всё сталкивается. Он не закрывался от своей семьи перед битвой, потому что знал: они не делают его слабее, они делают его сильнее, чем он был сам по себе. Я нащупываю ключ под курткой.

Хотя я никогда не смогу согласиться с его решением вернуться на Луну вместо Меркурия, я понимаю его. Он даже сказал мне об этом, хотя в тот момент я не хотел этого слышать. Он не повторит ошибок своего отца. Если я когда-нибудь увижу его снова, то попрошу прощения за то, что заставил его сделать этот невозможный выбор. И если я снова увижу своего мальчика, если я увижу свою жену, я не стану закрываться от них. Я буду отцом и мужем, которого они заслуживают.

[1] Ориг. trench foot

Закалыватель

59. Лисандр. Закалыватель

Я один из тех, кого пытают.

Горгоны, а именно красивая Золотая женщина с дерзким носом и Серый, напоминающий геккона, в первый же день заливают мой ожог спиртом. «Просто знакомимся», – говорят они, когда я кричу. Они вводят что-то в мою шею, и время действительно замедляется. Агония длится, кажется, неделю. Потом она проходит, и боль от моего ожога снова становится невыносимой.

Горгоны спрашивают о клинке Беллона, который они обнаружили у меня, о моем имени, но если я дам его им, то что они будут с ним делать? Рыцарь Страха, судя по всему, в отъезде. Свяжутся ли они с Аннигило? Может, Аякс перехватит его и пошлет сюда отряд убийц, чтобы закончить начатое, и что Сенека оставил незавершенным?

Мне нужно, чтобы Рыцарь Страха вернулся. Мне нужны его прямые полномочия.

Мой желудок выворачивает наизнанку от голода. Мои волосы начали выпадать от лучевой болезни. Скоро все мы облысеем. Всех нас тошнит. Наши тела от природы устойчивы к радиации, но из-за того, что она постоянно поступает из Ладона, наша ДНК понемногу разрушается. Скоро симптомы усугубятся, и мы с Рыцарями Элизиума станем переговариваться всё реже по мере того, как будут утекать дни. Я ищу в них признаки безумия, объясняющие их преданность Дэрроу и предательство собственного Цвета, но не нахожу их, за исключением фанатизма Александра и Друзиллы. Остальные, похоже, здесь только потому, что Дом Аркосов, их покровитель, присоединился к ним много лет назад. Друзилла говорит о мечте Персефоны. О помощи людям, как будто до Восстания все Низшие Цвета были нищими и рабами.

Это смешно. Я встречал Алых и Бурых, которые были счастливее большинства Золотых, которых я знаю, и все они жили лучше, чем Серые, которые кормили нашу военную машину. Но Серые никогда не ломались под тяжестью испытаний. Из всех Цветов они остались самыми верными Сообществу.

Как-то утром, уже, наверное, на четвертый день моего пребывания с ними, Игнация и Друзиллу уводят. Игнаций возвращается первым, весь белый как простыня и с тремя обрубками пальцев. Когда Друзилла возвращается, она ничего не говорит, только рыдает, уткнувшись в камень.

Всякая вера в то, что я – подставное лицо среди аркосианцев, исчезает. Пытки привязывают меня к их стае, как я и предполагал. Разговоры становятся скудными. Постепенно Александр замыкается в себе, становится мрачным и отчаявшимся. Всё, что Друзилла может сделать это попытаться заставить его пить воду и есть их кашу.

Мой план начинает казаться таким глупым. Из недоразумения, которое привело меня сюда, ничего нельзя извлечь. Я умру здесь или рискну рассказать похитителям, кто я такой, и буду ждать, пока враги вершат мою судьбу.

Я решаюсь рассказать им об этом, когда меня в пятый раз подвешивают на цепях. Наркотик замедления времени слишком тяжел для меня, и даже Мысленный взор не может избавить меня от его воздействия. Но Дерзкая и Геккон, как я стал называть своих мучителей, исчезают, как только вздергивают меня. Пещера тусклая и ничем не украшенная. Сталактиты капают воду в неглубокий бассейн. Рядом с ним стоит сундук, полный приспособлений для пыток. Я слышу шаги позади себя. Дыхание мужчины.

― Сможешь идти? – спрашивает он, его акцент скорее лунный, чем ионийский. Я киваю. Механический ключ расстегивает замок на моих оковах. ― Следуй за мной.

Я выхожу за ним из пещеры в главный туннель. Слева, за пещерой заключенных, доносятся слабые звуки смеха и готовки. Он ведет меня направо, в более глубокие туннели, пока мы не приходим к небольшой пещере.

Это его личная палата. Его кроватью служит тонкий матрас из термопены и полевое одеяло. В углу, вырезанном в стене, стоит небольшая печка на солнечных батареях, а также несколько единиц оружия и дальнобойный коммуникатор. Тонкая черная гаста висит на стене рядом с грязной волчьей шкурой. В другом уголке – несколько десятков фигурок, вырезанных из разрозненных камней. Рядом с ними – карта пещерной системы. Я присоединяюсь к нему и сажусь на две небольшие подушки лицом друг к другу.

Атлас ау Раа – человек, который кажется мне чужим. Прошли годы с тех пор, как я видел его во плоти. После смерти моих родителей его отправили на Окраину, чтобы он преследовал аскоманов в Койпере. Что бы он ни сделал, чтобы вызвать недовольство моей бабушки, это должно быть, было серьезным проступком. В его отсутствие она передала его кабинет другому.

Меня поражает, каким одухотворенным он кажется теперь. Неужели это сделала далекая темнота? Или из-за войны, которую он застал бушующей в его отсутствие?

За обгоревшими на солнце веками скрывается напряженный интеллект. Он мужественен, как его сын Аякс, но не так плотен. Он выше и стройнее своего брата Ромула, но менее драматичен в осанке. Глаза у него шире и золотистого цвета. Его шею опоясывает шрам, где когда-то было перерезано горло от уха до уха. Его длинные черные волосы с золотыми вкраплениями собраны в хвост.

Я проникаю вглубь Мысленного взора.

Сорок девять лет. Левша. Хромота из-за левого колена. Множество скрытых ножей в легких доспехах цвета моли. Отсутствие эгоцентризма, что говорит об отсутствии неуверенности в себе и в своих поступках. Социопатия? Мания героизма? Нет. Обычно это подкрепляется рвением. Почему такой отстраненный? Крайне одинок? Усталый? Скучающий? Рассеянный? В его поведении отсутствует театральность его публичной работы. Это наводит на мысль о сложной системе работы, которая, вероятно, подкреплена книгами из его библиотеки и, возможно, личным философским трактатом. Это философ-палач с практичной отстраненностью мясника.

― Прекрати, – говорит он. ― Если не хочешь, чтобы я сделал это в ответ.

Я замираю.

Бабушка говорила, что я ее единственный ученик. Может быть, именно поэтому Аполлоний так сильно этого хочет? Он знает, что Атлас ему пока не по зубам?

Холодные глаза мужчины изучают ожог на моем лице и продолжают оценивать, так и не придя к выводу. Значит, он тоже скромен или, по крайней мере, достаточно опытен, чтобы уже не раз ошибаться.

― Сальве, ау Луна, – обращается он на формальном высоком жаргоне.

― Сальве, ау Раа, – отвечаю я.

― Как умер мой брат? – спрашивает он, отказываясь от жаргона, пока это не стало утомительным. ― Конечно, мне рассказывали, но я слышал, что ты видел это своими собственными глазами.

― Он шел к Драконьей гробнице. Он умер, не дойдя нескольких шагов.

Он молчит целую минуту.

― Так поступают все люди, живущие ради своих предков. Как долго он говорил, прежде чем пошел?

― Слишком долго.

Он усмехается:

― Ромул до конца. Я слышал, что мои племянник и племянница на Аннигило обсуждают альянс.

― Диомед. Серафина в пустыне.

Он не вздрагивает.

― Мертва?

― Да. Аталантия потребовала участия Раа.

― Ты видел ее труп?

― Я видел, как ее разорвало пополам рельсовой пулей. То, что осталось, было погребено под песком.

― Пыль и тени, – бормочет он без иронии.

― Никакой скорби? Ни смеха по мертвой предательнице?

― Она не предавала Сообщество. Это сделали мой отец и брат. Я не питал зла к Серафине. Я бы хотел знать своих родственников. – Вздохнув, он достает из чехла на бедре лезвие Беллона и кладет его между нами. ― А вот это, напротив, запятнано кровью Айи и Октавии.

― Я не считаю, что такой человек, как ты, должен просить кого-то объясняться.

― Ах, это верно. Ты видел один из моих лесов. Уверен, у тебя есть свое мнение. У Двухсот поначалу их было много. В лицо мне, конечно, никто не говорил. Они предпочитают улыбки и намеки.

― Я помню, как ты смешил моего отца, – говорю я.

Его глаза смягчаются.

― Правда?

― Интересно, посмеялся бы он над твоими лесами?

― Нет, – Он удивляют меня своим ответом. ― Брут назвал бы меня человеческим отбросом. Анастасия выразилась бы гораздо мягче. Уверен, ты помнишь ее доброе сердце.

― На самом деле, нет.

Он внимательно изучает мое лицо, словно пытаясь уловить ложь.

― Она бы сказала, что с каждым человеком, которого я закалываю, я наживаю себе всё больше врагов. Вот почему я закалываю марсиан, а не меркурианцев.

― Чтобы создать диссонанс и провести черту между нарушителями и верными подданными? – педантично добавляю я.

― Значит, мы читали одни и те же книги, я вижу. Хочешь поиграть в эту игру? Очень хорошо. У меня здесь лишь варвары в качестве компании. Сколько жизней ты оборвал под Железным дождем? Разве у тебя нет счетчика убийств, который можно было бы выставить на своем нагруднике?

― Невозможно сосчитать. От десяти до ста.

― Ты остро ощущаешь их смерть?

― Смутно.

― Вот оно что. – Он откидывается назад. ― Расстояние облагородило войну почти так же сильно, как гребаные бредни Стоунсайда[1]. Это сделало ее легкой... романтичной. Меня не интересует ни чистота, ни романтика. Я применяю научные методы, чтобы нанести психологическую травму нашим врагам, чтобы вызвать психологические потери. Чтобы покончить с их желанием сражаться и сократить срок этой войны. В этом моя цель.

В нем чувствуется обида, враждебность, которая кажется сугубо личной.

Не припомню, чтобы я знал его настолько хорошо, чтобы ранить. Или он уже знает о предательстве Аякса?

― Довольно увертываться. Зачем ты сказал моим людям, что ты – этот Катон ау Витрувий? Тебя это позабавило?

― Позабавило? Что, по-твоему, у меня за натура?

― Натура, которая досталась тебе от бабушки. Та же самая натура, которую она передала всем своим ученикам. Отвечай на вопрос.

Так вот на кого он гневается. На женщину, которая дала ему эту роль?

― Я не доверял твоим людям, – говорю я. ― Аякс пытался убить меня... дважды. – По его выражению лица я вижу, что это не новость. ― Я не мог рисковать, раскрывая свою личность кому-либо, кроме тебя, опасаясь, что он завершит начатое.

― И ты считаешь, что мне можно доверять? – спрашивает он.

― Ты был лучшим другом моего отца.

― Я также отец Аякса. – Он ковыряется в кутикулах. ― Ты хочешь убить моего сына?

― Нет.

Он мне не верит.

― Ты хоть знаешь, почему Аякс пытался убить тебя?

― Это уходит корнями в детство...

Он смеется:

― Действительно. Раньше она ухаживала за вами обоими. – Он наклоняется вперед. ― Аякс трахает Аталантию. – Сначала я подумал, что ослышался. Но всё начинает обретать смысл. Аякс притих, когда Аталантия поцеловала меня. Его территориальная метка. Его страх, что я заменю его у тети. ― Ты не знал. Мало кто знает. Она взяла моего сына в качестве... любовника, прежде чем ему исполнилось шестнадцать. Она вознаграждала его за головы предателей Золотой крови сексуальными услугами.

― А Магнус знал?

― О разврате своей дочери? Да. О его глубинных проявлениях и сексуальном порабощении моего сына его оставшейся дочерью? – Он пожимает плечами. ― У Магнуса всегда была избирательная совесть, особенно в отношении драгоценной Аталантии.

― И ты просто... позволил этому случиться?

― У Аякса, может, и есть моя ДНК, но я был в отъезде половину его жизни, когда сражался за свою правительницу. Когда я вернулся... что ж, теперь этот мальчик – ее создание до мозга костей. Как она и хотела. Она и Айя всегда ненавидели друг друга, ты знаешь. То, что сын Айи теперь ее личная машина для убийства, – ее величайшая месть.

― Аталантия отдала приказ убить меня?

― Сомневаюсь. Это означало бы признаться самой себе, что она не может тебя приручить, – говорит он. ― Она не стала бы легкомысленно терять такой приз, как ты. Но если бы она и отдала приказ, то не сказала бы мне. – Он достает из сумки инжир, кладет его в рот и предлагает мне. Я беру три штуки. ― Пока Аяксом правят его сердце и член, в нем не будет места мальчику, который заставлял его чувствовать себя ничтожеством. Зная это, ты всё еще утверждаешь, что не собираешься посягнуть на его жизнь?

― Это ничего не меняет, – отвечаю я. ― Я здесь ради людей Сообщества, ради Калиндоры, ради моих преторианцев. Я не позволю им заживо сгореть в качестве заложников врага. Я знаю, что на Гелиополис готовится нападение. Полагаю, Дэрроу там в осаде?

Некоторое время он молча наблюдает за мной.

― Знаешь, ты очень похож на свою мать, когда притворяешься благородным. – Он размышляет. ― Это не будет нападением. Недавно я завершил полевые испытания нового химического оружия. Аталантия намерена выпустить его, чтобы не уничтожать богатства Гелиополиса, прежде чем присвоить их. Мастер-создатель будет наблюдать, как его город поедает сам себя.

― Что делает это химикат?

― Омницид[2].

Я уже вижу это.

Как лицо Калиндоры искажается от ужасов. Я вижу, как она бьется в конвульсиях и ее рвет кровью. Вижу, как на ее теле появляются волдыри. Вижу, как плавится кожа. До этого момента я не знал, на что готов пойти, чтобы остановить это. Она – убийца. Но усталость, которую я увидел в ее глазах, то, как она смотрела на меня, когда спустились преторианцы... Это было что-то близкое к гордости. Я не могу позволить умереть ни ей, ни Рону, ни моим преторианцам, или кому-либо из верноподданных, оказавшихся между двумя гигантами. Слишком много жизней уже было слишком легко потрачено людьми, которым следовало бы быть благоразумнее.

― Ты научился омнициду на Койпере? – спрашиваю я.

― Нет. Я научился работать на стороне.

Скрытно.

― Ты упомянул мастера-создателя...

― Ах, да. Твой старый друг Глирастес. Он больше не просто ремесленник. Он показал себя предателем. Он пособничал врагу в использовании Богов Бури.

― Я в это не верю.

― Поверь мне, когда я говорю, что люди совершают странные поступки из-за страха. Теперь он умрет вместе с ними. И его драгоценный город. – Последняя фраза его не порадовала. ― Где же мои манеры? Хочешь настоящей еды? Утром мы отправимся на Аннигило, но я уверен, что Аталантия поднимет шум, если я тебя не накормлю. – Он достает миску со свежим хлебом и двумя вареными кусочками мяса.

― Что это? – спрашиваю я, жуя.

― А на что похоже?

― На летучую мышь.

― Ну вот, теперь ты знаешь.

Он со странным выражением лица наблюдает за тем, как я ем. Странно, что этот разговор был цивилизованным, учитывая, что его люди только что пытали меня. Он до сих пор не принес извинений, и я не думаю, что когда-нибудь принесет.

― Похоже, ты не сторонник плана Аталантии, – говорю я.

― Я не терплю мятежников. Но эта планета не восставала. Она была завоевана. Думаю, ты согласишься, что путать эти два понятия и уступать врагу моральное преимущество, когда мы только-только отвоевали ее, – стратегическая ошибка. Если мы убьем двадцать миллионов, вспомнит ли кто-нибудь о Буре Жнеца?

― И всё же ты не противоречишь Аталантии...

Он смеется:

― Я солдат. Солдаты выполняют приказы.

― Она дает тебе свободу действий. Разве ты не можешь проникнуть в город? Разрушить их щиты изнутри?

― Нет. Мои люди внутри мертвы. Упыри слишком хороши в контрразведке. А лоялисты – кастрированы, как логос.

Это ставит меня в уникальное положение, когда я раздумываю над тем, чтобы сыграть в еще одну глупую игру.

Он становится подозрительным. Если что-то подорвет план Аталантии это заставит его насторожиться. Я хочу его успокоить. Заставить его говорить о себе. О том, что ему нравится. Я обращаюсь к его матери, Гее, и рассказываю ему о том, как мы с ней общались, но он мало что отвечает и становится несколько оборонительным. Фигурки – единственная бесполезная вещь здесь. Я встаю и подхожу к ним. Детализация впечатляет, как и разнообразие предметов. Есть несколько Золотых, но большинство – Низшие Цвета. Я поднимаю одну из них, на которой изображена Алая женщина.

― Эту зовут Даэдра, – объясняет он. ― Мы познакомились на окраине Олимпии. Крутая женщина.

― Для Алой?

― Крепкая женщина.

― Это трофеи?

Он выглядит оскорбленным, когда присоединяется ко мне.

― Это тотемы медитации. Каждый – для человека, который воспользовался моими предрассудками. Даэдра казалась безобидной, доброй, глупой. Она приносила моим людям инжир и хлеб каждый день в течение недели, пока в инжир не попало нервно-паралитическое вещество. Сто четыре человека погибли, потому что я не смог увидеть ее такой, какой она была.

― Фанатичкой?

― Солдатом, – поправляет он.

Я всё еще нахожусь в поле его зрения.

Я делаю шаг назад и хмуро смотрю на фигуры.

― Где здесь Дэрроу? Уверен, он уже несколько раз одурачил тебя.

― Он в процессе работы. Я сделал ноги еще до встречи с ним, но как можно понять человека, который воюет сам с собой? – Он поворачивается ко мне спиной, чтобы пройти в дальний конец закутка. Сжимая Даэдру в руке, я готов нанести удар по нервному сплетению, расположенному за его левым ухом. ― Если ты ударишь меня, советую тебе иметь план. – Он не поворачивается, чтобы защититься. Это застает меня врасплох. ― Полагаю, ты видел мою карту побега? Туннели могут быть запутанными, а память у нас, простых смертных, быстротечна. – Он поворачивается и прислоняется к стене. ― Это не сработает, ты же знаешь. Я – твой троянский конь.

― Возможно.

― Допустим, тебе удалось бы одолеть меня. Возможно, учитывая твою молодость, но маловероятно, учитывая твое состояние и мое призвание. Тогда тебе придется освободить аркосианцев, воспользоваться моей картой побега в этом проклятом лабиринте, ускользнуть от моих людей, бежать через пустыню, молиться, чтобы Дэрроу пустил тебя в Гелиополис, играть, рискнуть, что твоя хитрая уловка с Катоном ау Витрувием сработает, а затем убить самого опасного человека на свете.

― Я не собираюсь убивать его.

― А остальное?

― Предвижу.

― Это ради авторитета? Славы? Чтобы доказать, что ты наследник?

― Нет.

― Тогда месть?

― Нет.

― Гуманная забота о своих людях? Или, может быть, ты мечтаешь о Рыцаре Любви? – насмехается он. ― Люди будут делать странные вещи из страха, но ради любви... что ж, смерть – это не предел.

― Кто мы такие, если убиваем город, который не восставал? – спрашиваю я.

― Интересно. Идеалист. Не волнуйся, это временное состояние. – Он улыбается. ― Они охраняют стену и генератор щита с армией ветеранов, знаешь ли. Упырей предостаточно.

― Предсказуемые цели.

― И какова же твоя цель?

― Глирастес.

― Он предатель.

― Я могу повернуть его обратно.

Он умолкает, задумавшись.

― Почему ты не зовешь своих людей? – спрашиваю я.

― Потому что я жил за счет пожертвований этой планеты. Они приютили меня и моих людей. Они кормили нас. Они информировали нас. Они шпионили и умирали за нас. Но не Высшие Цвета. Они отвернулись от нас, как от безродных. Но Низшие, Средние, те, у кого почти ничего нет, потому что это не Марс. Это Меркурий. Если мы просто позволим им сгореть, какой в этом смысл? – Он проводит пальцем по своему шраму. ― Кроме того, уже две недели мои люди не могут доставить меня в Гелиополис. Что ты будешь делать с Глирастесом?

― Я узнаю, как только увижу доступные инструменты. Но я полагаю, что Дэрроу знает о готовящемся нападении, и поэтому, скорее всего, придется подловить его на его же собственной петарде.

― Шансы на то, что это сработает...

― Ничтожно малы.

Он кивает сам себе.

― Очевидно, мои люди не должны знать. Пусть это выглядит правдоподобно. Убей их, если нужно. Они знают свой долг. – Он ждет, когда я его ударю. ― Ну что? Посмотрим, насколько хорош ученик Беллона, Октавии и Айи.

Действительно ли Атлас станет добровольно участвовать в этом после того, что он сделал с людьми Дэрроу?

― Ты знаешь, что Дэрроу убьет тебя.

― Pulvis et umbra sumus. Один слуга на двадцать миллионов граждан – простая математика. У тебя есть пять дней до химической атаки. Хотя это может измениться с моей поимкой. – Его убежденность заставляет меня сомневаться в себе. ― Не отступай сейчас. – Он бьет меня по носу, ломая его. Кровь вытекает наружу. ― Сделай это. – Он бьет меня снова, и я бросаюсь на него. Он уворачивается от меня и пытается подсечь мою левую ногу, чтобы повалить меня на пол в центральном повороте кравата. Кассий любил этот прием. Я уворачиваюсь и перекатываюсь через него, просовывая одну руку под правую подмышку, а другой обхватываю его шею, используя центральное вращение, чтобы перевернуться на спину, прижав его позвоночник к своему животу. У него есть небольшое окно, чтобы дотянуться до своего ножа, но он пропускает его.

Я обхватываю его за левое плечо и под правую подмышку, поднимая его правую руку вверх в приветствии. Я прижимаю его левую руку к боку, обхватывая обеими ногами его грудную клетку и переплетая лодыжки. Он хрипит, зажатый в плечевом удушье. Его ноги бьются, когда я сужаю приток крови к его голове, но даже Черный не сможет выпутаться из этого.

Я смотрю на дверной проем, пока его ноги скребут по полу. Никто из Горгон не приходит проведать своего предводителя. В этом нет необходимости.

Когда он теряет сознание, я освобождаю захват и стою над ним, недоумевая.

У меня нет времени разбираться в этом. Каждое упущенное мгновение сделает начатое еще более неожиданным.

Я беру тактическую сеть из его оружейной и стреляю в него. Она захватывает его в плен. Я снимаю со стены его гасту. Мой клинок Беллона лежит в грязи. Я почти убедил себя, что могу взять его с собой, но там, куда я иду, я с таким же успехом могу надеть кольцо матери. Я прыгаю и прячу лезвие в расщелине скалы, а его сапожным ножом наношу себе неглубокую рану чуть выше сердца. Я размазываю кровь по лицу и шее.

В туннеле темно и пусто. Люди Страха всё еще заняты своей трапезой. Босые ноги бесшумно ступают по камню, и я быстро, как могу, возвращаюсь в комнату для пленников. Двое Горгон сидят на полу и играют в кости, когда я сворачиваю за угол. Со своего места на стене Александр видит, как я заполняю туннель.

― Я хочу увидеть Рыцаря Страха... – кричит он Горгонам. Стражники оборачиваются, чтобы посмотреть на него. Я бегу к ним. Уроки Айи направляют меня. Против одного человека можно провести несмертельный захват с относительным постоянством. Но два противника, даже Низших Цветов, снижают ваши шансы на семьдесят процентов.

Я мог бы убить двух Горгон двумя точными выпадами, но делаю это небрежно. Так, как будто я никогда не держал в руках лезвие. Когда они поворачиваются назад на звук моих шагов, я срубаю первому полголовы, словно валю дерево. Лезвие проходит сквозь него, словно его там и не было, и вонзается в горло второго – один из любимых приемов Кассия против дрянных доспехов, распространенных на Окраине. Затем лезвие неуклюже вонзается в стену пещеры.

Упав на землю, второй мужчина смотрит на меня расширенными глазами, пытаясь заговорить, но я позаботился о том, чтобы моя неуклюжесть перерезала ему трахею. Я бью его второй раз. Третий. Затем я тихо всхлипываю и падаю на колени, залитые кровью.

― Черт возьми, – выдыхает Александр. Он пинком будит остальных рыцарей. ― Катон. Катон. Посмотри на меня. – Я смотрю на него, широко раскрыв глаза. ― Кто-нибудь видел, как ты сюда вошел?

Я качаю головой.

― На их телах есть ключи. Освободи нас, и мы сможем тебе помочь. Передний нагрудный карман. Вот так. – Дрожащими руками я освобождаю их. ― Катон, ты когда-нибудь пользовался лезвием? – Александр смотрит на окровавленный клинок в моих трясущихся руках. Я притворяюсь, что не могу думать. Наконец я качаю головой и отдаю ему лезвие. Опытные руки снимают с тел ночную оптику, оружие, две гранаты и одну длинную винтовку.

― Расскажи мне, что случилось. Где Рыцарь Страха?

Я показываю им. Профессиональные солдаты ничего не упускают. Через тридцать секунд у нас есть карта, сумка, фонарь и датапад Рыцаря Страха. На мгновение мне кажется, что они найдут и лезвие Кассия, но Друзилла берет со стены только волчью шкурку. Она протягивает ее Александру.

― Ты должен сдержать обещание, – говорит она ему. Он молча держит шкурку в руках, и кажется, что он сейчас заплачет. Затем он набрасывает ее на плечи и привязывает к своей изорванной рубашке.

Игнаций ухмыляется, когда спустя мгновение находит стимуляторы в сумке Рыцаря Страха. Каждый из них выстреливает себе в шею по флакону. Наркотик дарит их измученным телам новую жизнь, но это ненадолго. Правильно поняв, что наш побег скоро заметят, Александр отправляет Друзиллу и Крастуса задержать погоню.

― Как ты сюда попал? – спрашивает Игнаций. ― Почему ты был в его комнате?

― Он был добр ко мне, – говорю я. ― Он хотел, чтобы я обманул вас... чтобы...

― Неважно, Игнаций, – говорит Александр. ― Мы должны двигаться.

― Мы в ловушке, – беспокоюсь я. ― Они собираются насадить нас на кол.

― Нет. – Он протягивает карту. ― Это черный ход. Мы знали, что он должен у него быть. Мы можем сбежать. Мы обучены этому, Катон. Я знаю, что ты нет, но, если ты не будешь отставать от нас, мы сохраним тебе жизнь.

― Александр, мы не можем позволить себе медлить, – говорит Игнаций. ― Он всё равно лоялист. Он не может...

― Если мы доставим Атласа к правительнице, то, что у него в голове, спасет миллионы, – огрызается Александр. ― Этот лоялист мог бы только что выиграть войну, и ты хочешь его бросить?

― Он не станет говорить.

― Ему это и не нужно.

Что он имеет в виду?

Игнаций не убежден.

― Я ему не доверяю.

― Дэрроу допросит его позже, – говорит Александр. Игнаций кивает. ― Ты когда-нибудь видел такое? – спрашивает Александр, протягивая мне пузырек со стимулятором и рассматривая мой ожог.

― Что это? – спрашиваю я.

― Это заставит тебя взлететь, приятель. – Он наклоняет мою шею и делает укол. ― Как ты себя чувствуешь?

Нейротрансмиттер военного класса мчится по моим венам, как скаковой конь, наполняя меня маниакальной энергией и притупляя связь болевых рецепторов в мозгу. Впервые за несколько недель мое лицо не кажется разваливающимся на части. Из туннеля доносится гулкий стон. Друзилла и Крастус возвращаются с каменными лицами.

― Оружейная охранялась слишком хорошо, поэтому мы ударили по складу. Они скоро будут здесь, как только разгребут завалы. У нас есть в лучшем случае тридцать секунд.

Александр улыбается.

― Значит, у нас есть преимущество, патриции. – Он хлопает меня по плечу и сует мне в руки один из скорчеров. ― За мой счет.

[1] Ориг. Stoneside (дословно – Каменная сторона)

Имеется в виду прозвище Лорна ау Аркоса, которое в издательской версии ранее упоминалось как Каменный Рыцарь.

[2] Омницид – уничтожение всех жизненных форм на планете в результате применения ядерного оружия или в результате другой антропогенной либо естественной катастрофы.

Щенок-1

60. Лисандр. Щенок-1

Мы бежим в лабиринт. Александр мчится впереди, стимуляторы придают его израненному телу новый импульс. Поддерживаемая легкой гравитацией Меркурия, Друзилла несет Рыцаря Страха на своих плечах. Остальные рыцари прикрывают наш тыл. Неподалеку в туннеле раздается взрыв одной из украденных нами сотрясательных гранат. С потолка осыпает пыль, заслоняя фонарь, которым Александр освещает нам путь.

Туннель приводит нас в запутанную пещеру-лабиринт, где сеть соединяющихся пещерных ходов образует трехмерную головоломку. Какой-то засранец-терраформер потрудился на славу.

Александр хорошо ориентируется по карте, но я скрываю свое разочарование, пыхтя уткнувшись в землю, когда ему приходится делать паузы, чтобы сослаться на нее снова и снова. Со стен доносятся короткие звуковые сигналы, когда датапад Рыцаря Страха деактивирует мины-ловушки на пути.

Через полдюжины поворотов наш туннель сужается до замочной скважины, через которую могут пройти только двое. Друзилла проталкивает Рыцаря Страха к Александру, в то время как один из их соотечественников закладывает в замочную скважину лазерную мину, надеясь заблокировать ее. По извилистому склону мы спускаемся вниз, пока не достигаем развилки трех путей, освещенных зеленым хлорофосом Майсена на потолке и полу. Биолюминесцентный сок вытекает из спор, когда мы протаптываем их под ногами, покрывая наши босые ступни призрачным зеленым цветом.

Наши мины не детонируют. Горгоны – не дилетанты. И они наступают.

Направо, налево, вниз, вопреки всем инстинктам, мы углубляемся в гору, по естественному мосту, перекинутому через подземную реку, через камеру, настолько заполненную спорами, что кажется, будто там почти дневной свет, мимо мрачных гротов и непрозрачных бассейнов. Вниз и вниз. Где-то сквозь стены пробивается подземная река. Она затихает, и в течение нескольких минут единственным звуком является затрудненное дыхание Золотых. Мой страх так же реален, как и их. Если люди Атласа поймают нас, они не станут со мной разговаривать. Они зарубят меня вместе с Александром и его сородичами, а Рыцарь Страха будет извиняться перед Аталантией, доставляя мой изуродованный труп.

Я чувствую, как страх вибрирует, словно темная река, но я впитываю его силу и использую адреналин для своих мышц, для сужения зрения, для калибровки своих чувств, чтобы воспринимать малейшие изменения в раздражителях.

Вскоре в нос ударяет аммиачная вонь. Я слышу стрекотание. Воздух сгущается и нагревается, когда мы попадаем в микроклимат, а устье туннеля расширяется, превращаясь в огромный собор, пол и стены которого изрезаны и изъедены тем, что, как я предполагаю, является углекислотой. Я хватаю Александра, чтобы остановить его как раз перед тем, как он вывалится за край. Его люди едва не сбивают нас с ног.

― Юпитер… – шепчет он, глядя на крутую проспать.

Он светит фонарем вверх. В сводах собора снуют легионы летучих мышей. Их ряды покрывают потолок и исчезают в апсидных нишах, где спят невидимые миллионы.

― Молочные летучие мыши, – шепчет Александр. Они парализуют свои жертвы шипами на внутренней стороне крыльев. Затем они питаются костным мозгом беспомощной жертвы. Значит, Атлас действительно скормил мне летучую мышь.

Черт бы побрал ваятелей с черного рынка. Вот почему Бюро стандартов так усердно их контролировало. Люди просто хотят создавать хищников, потому что это доставляет им удовольствие, но потом эти хищники убивают всё остальное, перенаселяют и разрушают экосистему.

Я почти смеюсь над иронией.

Под спящей ордой находится море гуано. Оно простирается по всей длине пещеры, его поверхность кишит миллионами тараканов-мотыльков и многоножек-альбиносов.

― Как думаешь, насколько оно глубоко? – шепчет Друзилла.

― Несущественно, – огрызается Александр. ― Это просто дерьмо. Идем.

― Это молочные летучие мыши.

― Я же тебе говорил.

― Это гуано может простираться на глубину до тридцати метров, – говорю я. ― А еще там усохшие[1].

Друзилла напрягается, глядя на многоножек-альбиносов.

― Что такое усохшие?

― Хуже, чем летучие мыши, – говорю я.

― Они идут, – рычит Игнаций. Он окидывает взглядом туннель позади нас.

― Он должен быть проходимым. – Александр осматривает собор. ― Там.

Во мраке он замечает узкий шельф, ведущий направо, вокруг моря гуано. Мы мчимся по нему так быстро, как только можем. Александр неловко тащит Рыцаря Страха и чуть не сбивает его с края шельфа.

― На шесть часов! – кричит Друзилла. Один из рыцарей стреляет в Горгону, выходящую из туннеля. Он промахивается. А вот Горгона нет. Снаряд попадает в рыцаря. Его правая нога отсоединяется от тела в тазобедренном суставе. Он вскрикивает, теряя равновесие, и падает в гуано. Оно поглощает его, как зыбучий песок. Он пытается выбраться на поверхность, но, лишившись ноги, не может удержаться на поверхности ила. Затем он кричит, когда его находят усохшие.

Друзилла и Горгоны обмениваются огнем. Высокоскоростные снаряды с шипением рассекают воздух.

― Крастус! – кричит Александр. Он собирается спрыгнуть вниз, чтобы попытаться спасти своего друга. Если он погибнет, всё будет напрасно. Я хватаю его и стреляю в потолок.

Миллион летучих мышей в ярости взрываются. Пусть с этим разбирается их тепловая оптика.

Я тащу Александра, и мы пробираемся по узкому шельфу и выходим из собора, всю дорогу донимаемые летучими мышами. Одна прилепилась к Друзилле. Александр отрезает ей голову лезвием и очищает его от щетины. Друзилла сползает на пол, но, спотыкаясь, идет за нами с ошарашенными глазами. Игнацию ничего не остается как нести тело Рыцаря Страха. После ряда поворотов мы оказываемся у конца карты Рыцаря Страха. Это известняковая камера, заполненная бассейнами с темной водой и сталактитами, капающими с потолка. Я останавливаюсь, осматривая освещенные биолюминесцентным светом стены, и чувствую, как во мне поднимается паника.

― Что такое? – спрашивает Друзилла у Александра. ― Мы заблудились?

― Этого нет на карте, – говорит он.

― Что значит нет на карте? – спрашивает она. Вместо двух туннелей здесь семь.

Игнаций бросает Рыцаря Страха на землю.

― Я знал, что это глупая затея. Похоже, всё-таки придется драться.

Друзилла опускается на колено, тяжело дыша от яда молочной летучей мыши.

― У нас почти закончились боеприпасы. В какую сторону?

― Я не знаю, – произносит Александр. Он убирает карту в карман и бьет Рыцаря Страха по лицу. ― Проснись. Проснись, черт тебя побери! – Но он не просыпается. ― Черт. Держим оборону здесь. Бейте их, когда они войдут. Пусть это будет рукопашный бой.

― У них тоже есть Золотые, – говорю я.

― Не такие, как мы.

― Милые слова, но ложные, – говорит Друзилла. ― Там по меньшей мере пятнадцать со шрамами. Но первыми они пришлют берсерков.

― Тогда мы умрем со славой, – бормочет Игнаций.

Александр осматривает туннели. Если мы пойдем не по тому туннелю, то собьемся с пути и можем умереть от голода, прежде чем найдем выход. Он предпочтет сражаться, чем полагаться на удачу.

Аркосианские Рыцари, следуя приказам Александра, занимают позиции по комнате, чтобы устроить засаду на наших преследователей, как будто в холодной пещере можно устроить засаду кому-нибудь с тепловой оптикой. Если бы мы хотели сразиться, то должны были сделать это в гроте гуано. Просто преступно, как быстро лезвия сводят гениальный IQ к простой грубой логике.

Я смотрю в сторону туннелей.

У Рыцаря Страха нет причин держать фальшивую карту в своих личных покоях. Следовательно, карта должна быть настоящей и не может быть ошибочной. Если она не ошибочна, значит, это стенография[2]. Здесь должно было быть два туннеля, а их семь. Я ищу схему двух. Ага, бассейны.

― Я нашел дорогу, – шепчу я.

― Тихо. Я что-то слышу, – произносит Игнаций. Александр прячется за сталактитом, ожидая, когда Горгоны появятся из темноты собора летучих мышей.

― Бассейны! – шиплю я на этих дураков. Александр поворачивается ко мне. ― Бассейны ведут в туннель. – Я свечу фонариком вниз. Под поверхностью воды тускло виднеется туннель, достаточно большой, чтобы по нему могли проплыть три человека.

― Ты умный ублюдок! – Александр хлопает меня по спине.

Мы ныряем в бассейн. Вода горячая и пузырится из трещин в камне. Фонарь брызжет бледным светом на тонкие туннели под поверхностью. Александр закрывает нос и рот Рыцаря Страха, чтобы тот не надышался воды.

Когда мы оказываемся в небольшом гроте, я, задыхаясь, подтягиваюсь к скользкому камню. Александр и остальные выходят из воды, и я помогаю им вытащить Рыцаря Страха из бассейна.

Мы находим спасательные гравибайки под камуфляжным брезентом на дальней стороне грота. Сотрясающие и газовые ловушки деактивируются по пассивному сигналу в датападе Рыцаря Страха. Мы берем по одному байку, прорезаем лезвиями топливные элементы остальных и привязываем Рыцаря Страха к багажнику Друзиллы под кусками камуфляжного брезента. Александр разрезает брезент на несколько частей и закрепляет по одному на багажниках каждого байка. Умная мысль.

Я киваю, когда он спрашивает, умею ли я водить один из байков.

― В Эребосе не так много дел, помимо дневных прихотей.

― Ни перед кем не останавливайтесь, – говорит нам Александр. Он вставляет в ухо проводной интерком от байка и предлагает мне сделать то же самое. ― Включайте связь. Мы поиграем в моллюсков в стиле Гоблина. Направляйтесь прямо на юг, в Гелиополис. Друзилла возьмет Рыцаря Страха. Все остальные – мы здесь только для того, чтобы выиграть ей время. Они не смогут использовать орбитальную поддержку, пока у нас Страх. Так что не мешкайте. Давайте доставим этого ублюдка назад боссу. – Он одаривает их уверенной улыбкой, совершенно забыв обо мне. ― Да здравствует свобода.

― Да здравствует Жнец, – вторят они.

Двигатели ревут, как плачущие дети, когда мы несемся по туннелю навстречу дневному свету. Солнечный свет слепит, даже в столь поздний час. Мы спускаемся с горы по тонкой дорожке. Гравибайк вздыхает и опускается на своей гравитационной подушке, очень похожий на байки, которые мы с Кассием использовали на станции Дарентан, когда убегали от торговцев клонами Синдиката.

Управление очень щекотливое, особенно для двигательных рефлексов под воздействием стимуляторов, но это гораздо менее сложные машины, чем звездные панцири. Мощный двигатель обеспечивает тягу сзади, а маломощные гравитационные двигатели внизу создают полуметровый отрыв от земли. Сиденье изогнуто, чтобы наклонить гонщика вперед, а сзади есть место для стрелка. Вскоре я осваиваюсь, хотя пилот из меня никудышный.

― Щенок-1 вызывает Упыря-1... – объявляет Александр по интеркому, используя наши ретрансляторы для усиления сигнала в отчаянной попытке достичь Гелиополиса. Это вполне возможно. Сообщество не будет глушить свои собственные частоты. Но если Гелиополис услышит его, его услышит каждый Золотой в радиусе тысяче километров.

Я думал, это будет тайная встреча.

А он просто вывел ее на большую сцену.

― Щенок-1 Упырю-1. Квитирование[3]: 2345209. У нас Муравьед. Повторяю, у нас Муравьед. Ползуны[4] в погоне. Движутся на юг по курсу 53.48, 113.41, запрашиваю поддержку лонг-малис. Повторяю...

Трасса выводит нас на соляную равнину. Рыцари гонят байки изо всех сил. Волчья шкура Александра несется позади. Они начинают петлять друг за другом, чтобы сбить врага с толку. Кажется, это лишнее. Разве мы не уничтожили другие байки? Я начинаю лавировать вместе с ними, за мгновение до того, как Игнаций выныривает передо мной, а затем отлетает назад без верхней половины своего мускулистого тела. Его гравибайк заносит из стороны в сторону, теряя скорость.

Снайперы.

Я оглядываюсь назад. Пещера едва различима. Мы, должно быть, в пяти километрах от нее, это невозможный выстрел даже для ищеек[5]... Что-то проносится мимо, и прямо перед носом моего байка открывается огромная воронка. Я отправляю свой байк в безумные виражи, и вскоре кажется, что мы уже вне пределов досягаемости, но Александр не сдается. Он с мрачным лицом сгорбился на руле, глядя то влево, то вправо и повторяя сообщение своему хозяину.

Ах, ну конечно.

Рой Горгон в капюшонах на гравибайках стекает по почти вертикальному склону песчанного холма слева от нас. Еще один рой вылетает из горной долины справа, стремясь отрезать нас, прежде чем мы успеем покинуть горы. По всему горному массиву приспешники Рыцаря Страха вылезают из подземных бункеров, как шершни из разворошенного гнезда.

РАДТАТАТАТАТАТ

Земля перед нами разрывается от огня рельсотрона, но не для того, чтобы убить нас, а чтобы загнать на запад, обратно в горы. Мы не поддаемся на уловку и проезжаем сквозь огонь. Обломки впиваются в мой ожог на скорости двести километров в час. Камень едва не сносит мне голову. Проезжая через огни, мы устремляемся в открытую пустыню, преследующие байки всё еще в километрах от нас. Триста километров в час. Мир как в тумане, но благодаря Мысленному взору всё воспринимается как нечто невесомое, пока я огибаю валуны и обломки.

С неба опускается вертикальный серебристый разрез.

ВАААААААААОООО

Луч белого света стирает горизонт, оставляя полосу света перед моим взором. Песок пустыни переливается глубоким красным цветом, превращаясь в стекло на двадцатикилометровой полосе.

― Пустая болтовня! – ворчит Александр. ― Мы поймали твою псину, Гриммус. Мы поймали твою псину!

Я не могу не вспомнить Кассия и Дэрроу, скачущих над марсианским нагорьем Училища и кричащих почти то же самое.

Мы несемся над расплавленной пустыней. От нас исходит жар. Мои босые ноги начинают покрываться волдырями. Я подтягиваю их, чтобы упереться в шасси. В искаженном воздухе появляется еще одна эскадрилья Горгон.

― Разделим их. Катон, за мной.

Адриан уходит влево с Друзиллой. Я следую за Александром направо. Горгоны разделяются и следуют за нами, не зная, у кого из нас Рыцарь Страха. Еще несколько орбитальных ударов обрушиваются на нас, но Александр – бог на байке. Он ведет целую эскадрилью Горгон к лучевику. Они исчезают как туман, когда мы сворачиваем в каньон, а затем выплевываемся с другой стороны. Я держусь у него на хвосте, пока мы едем по открытой пустыне.

Я оглядываюсь назад.

В двух километрах позади нас преследует армия. У нас ничего не получится.

― Щенок-1 Упырю-1. Вы меня слышите?

Ответа нет, только помехи. Скоро прибудет воздушная поддержка Сообщества. Они поднимут в воздух рипвинги. Воздушная пехота преградит нам путь.

Мы продолжаем свой путь. Поскольку нас невозможно сбить, не убив Рыцаря Страха, это превращается в гонку на выносливость. Гравибайки уверенно держатся позади нас в открытой пустыне, предполагая, что впереди нас ждет ловушка. Гигантское солнце начинает садиться и окрашивает горизонт в цвет раскаленного металла. Стимуляторы выветриваются. Агония от ожога возвращается, и я вижу, как Александр обмякает в седле. Друзилла снова присоединилась к нам, но Адриана не видно. Осталось только три байка. Обломки битвы при Гелиополисе начинают захламлять песок, на котором лежат сморщенные останки боевых машин.

Вскоре вдали мы видим тонкую металлическую линию штурмовой стены Гелиополиса. Но между нами и ней – линия механизированной кавалерии Гриммусов. У них буду электрические пушки, которые поджарят электронику наших байков. Неожиданно над головой проносится жужжание рипвингов. Ловушка Сообщества захлопывается.

― Мы должны прорваться, – говорит Александр. Я не вижу прохода. Преследующие Горгоны подкрадываются всё ближе. ― Щенок-1 Упырю-1, – зовет Александр, и паника наконец пробивается в его голос. ― Наш путь перекрыт. Щенок-1 Упырю...

Голос, не похожий ни на один другой, раздается по интеркому:

― Упырь-1 Щенку-1. Продолжайте курс. Лонг-малис находится на опасном расстоянии. Полночь в пути.

― Держитесь вплотную за мной! – говорит Александр. ― Катон, Друзилла! Держитесь вплотную!

Тууум. Тууум. Тууум.

Огромные взрывы разрывают лицо пустыни. Они превращаются в едкие облака дыма и песка в центре войск Гриммусов. Артиллерийские орудия Дэрроу посылают очередной залп из города по воздуху в тонкую щель между штормовой стеной и защитным куполом Гелиополиса. Они уничтожают всё на своем пути. Огромные дыры зияют в преследующих эскадрильях гравибайков, когда артиллерийские снаряды проносятся над нашими головами.

Всё это – абсурдный звук и ярость. Отдельные узоры в металле и шуме демонстрируют работу умелых рук – движение и противодействие, мера и контрмера – и как все вместе они превращаются в безумие.

И всё это ради худощавого человека, привязанного к заднему сиденью байка Друзиллы. Ни один из альянсов не борется ни за любовь, ни за ненависть, а лишь за то, чтобы получить пользу от одной жизни. И когда я вспоминаю отстраненный взгляд Атласа, когда я душил его, взгляд, который напомнил мне о Кассии, когда тот предстал перед Раа, я понимаю, что они оба знали – насколько глупа вся эта ярость.

Прежде чем я погружаюсь в дым артиллерийского обстрела, последнее, что я вижу, – это эскадрилью рипвингов, вылетающую из-под щита Гелиополиса с горящими пушками.

Ослепленный пылью и дымом, я прижимаюсь к байку и закрываю глаза. Осколки градом отскакивают от металлического корпуса и впиваются мне в ноги и лицо. Воздух горячий и отвратительный. Мне хочется рыдать от ужаса. Я сосредотачиваю свой Мысленный взор, и всё стихает.

Я кружу вокруг куска звездного панциря размером с человека, почти как в замедленной съемке. Мне ничего не причиняет боли. Не существует ничего, кроме разума.

Затем я вырываюсь из дыма.

Меня обдувает чистый воздух, когда я появляюсь с другой стороны облака, чтобы увидеть тяжелый шаттл, не похожий ни на один из когда-либо построенных, парящий в метре над землей. Александр въезжает в него, его байк разбивается и искрит, когда он врезается в пандус и влетает в грузовой отсек. Я выжимаю газ и чуть не падаю с байка, когда слева в меня врезается байк Друзиллы и сцепляется с моим, сбивая меня с курса. Осколок металла пробивает ей грудь. Я поворачиваю байк влево и ухожу в боковой занос, увлекая за собой ее транспорт. Я чувствую, что лечу по воздуху. Я сталкиваюсь с чем-то неподвижным. Мое плечо вывихнуто. Внизу ревут двигатели. Я чувствую, как мы поднимаемся. И я лежу там, чувствуя себя очень спокойным и уверенным, потому что надо мной стоит и ревет, требуя отступления, сам Жнец.

[1] Ориг. withertails

[2] Стенография – способ письма посредством особых знаков и целого ряда сокращений, дающий возможность быстро записывать устную речь.

[3] Квитирование – метод управления передачей данных между двумя устройствами, при котором одно из них передаёт данные, только если другое устройство подтверждает готовность к приему.

[4] Ориг. Sliders

[5] Ориг. lurchers

Герой Тихе

61. Дэрроу. Герой Тихе

Воздух сотрясается от ударных волн, когда шаттл пролетает через воздушные ворота штормовой стены и возвращается в безопасное место под щитом Гелиополиса. В грузовом отсеке шаттла валяются останки байков. Друзилла, одна из кузин Александра, корчится на полу, в ее груди торчит кусок металла. Над ней копошатся медики. Второй Золотой стонет у моих ног. Тощий и измазанный таким количеством пустынного мела, что он вздрагивает, кашляя. Я обыскиваю его на наличие оружия. Его лицо изуродовано и оплавлено с одной стороны.

― Доставьте нас на Звезду, – кричу я нашему пилоту.

Тракса откидывает брезент с заднего сиденья разбитого байка и обнаруживает тело. Она дергает мужчину за темно-русые волосы, чтобы я мог видеть его лицо.

― Смотрите, кого притащил щенок! – Она плюет на его бессознательное лицо и, приложив весь свой вес и силу к колену, ломает ему руку, орудующую мечом, затем для пущей убедительности ломает правую, после чего надевает на него наиболее надежные наручники. ― Сейчас мы повеселимся, закалыватель.

Я убираю с дороги байк, чтобы увидеть последнее тело. Александр. Он почти неузнаваем. Уши и несколько пальцев отрезаны, а кожа содрана большими полосами. Я бросаюсь к нему и проверяю пульс. Он слабый. Распахнув куртку, я обнаруживаю в его груди два сквозных отверстия.

― Александр! – зову я, тряся его. ― Александр!

Его глаза приоткрываются, и ему удается улыбнуться. Я с ужасом понимаю, что у него нет зубов. Его руки тупо тянутся к чему-то, когда он сует мне в руку меловую шкуру.

― Я же говорил... что верну это.

Кровь пузырится у него изо рта, а глаза закатываются.

― Быстрее! – кричу я пилоту.

Я беру Александра на руки и выпрыгиваю из транспорта еще до того, как он совершает аварийную посадку. Медики уже ждут нас, но их каталка будет ехать слишком медленно. Я проношусь мимо них, неся мужчину, расталкивая членов экипажа, и не останавливаюсь, пока не укладываю его в медблок. Он едва дышит. Ронна вбегает в комнату следом за мной, ее глаза дикие.

― Александр! – Она бросается к нему, пока медики готовят его к транспортировке в операционную. ― Александр... – Ее глаза всматриваются в ужас на его лице. Его отсутствующие уши, полоски украденной плоти, беззубый рот, когда его губы приоткрываются, чтобы что-то прошептать. ― Что они с ним сделали! – кричит она. ― Что они сделали? Александр!

Медики оттаскивают ее и бегут с ним в сторону операционной. Я следую за ними. Старший медик толкает меня, ее ноги скользят по полу.

― Сэр!

― Мы идем с ним, – рычу я.

― Тогда вы загрязните палату и напугаете моих хирургов, – произносит врач. ― Ждите здесь.

― Не дайте этому мальчику умереть, – говорю я ей. ― Вы меня поняли?

― Мы сделаем всё возможное с медицинской точки зрения, сэр.

Мы с Ронной остаемся в тишине приемного покоя, слушая, как пищат аппараты. Ронна дышит с трудом, и кажется, что ее скелет складывается сам собой, когда она съеживается в углу. Она была в ярости, когда я оставил ее, чтобы забрать Александра, но она всё еще не в боевой форме. В глубине души я думал, что это какая-то уловка. Какая-то ловушка Рыцаря Страха. Надеяться на это было невозможно, но я всё же рискнул. И теперь, когда Александр жив, несмотря ни на что, его всё равно могут забрать. Всё это кажется таким несправедливым.

― Страх разделал его, – говорит Ронна, слишком оцепеневшая, чтобы плакать. ― Он разрезал его на куски.

― У вас есть коагулянт? – спрашиваю я у медработника. Он исчезает за дверью и возвращается с инъектором. ― Я сейчас вернусь, – говорю я Ронне.

― Не надо, – говорит она, когда я подхожу к двери. ― Просто не надо.

Я не даю никаких обещаний, когда ухожу.

* * *

Я прохожу через карцер. Заключенные Сауды и Картии бездельничают в своих камерах по обе стороны. Солдаты толпятся у открытой камеры строгого режима. Они прижимаются к стенам, освобождая дорогу, когда видят меня, идущего во весь опор.

― Дэрроу... – предупреждает Тракса, загораживая дверь в камеру и поднимая руки.

― Отойди.

― Я понимаю, что ты чувствуешь. Будь моя воля, я бы забила его до смерти чайником. Но нам нужна информация от него. – Я делаю шаг к ней настолько близко, что могу разглядеть забитые поры ее широкого носа.

― Отойди.

Она отходит. Внутри камеры Рыцаря Страха будит медик, в то время как команда техников проводит его сканирование.

― Выходи, – говорю я медику. ― Но не уходи далеко. Скоро ты ему понадобишься.

Рыцарь Cтраха садится на поролоновом матрасе и смотрит на меня, как только начинает действовать вебрин, который ему дали. Я ввожу ему в шею коагулянт и снимаю наручники с его рук. Его руки неестественно сгибаются от грубого обращения Траксы. Я разглядываю чудовище. Золотой Окраины отощал за время, проведенное в пустыне, как кусок вяленой говядины. Задумчивые, смышленые глаза смотрят на меня из-под мела без малейшего признака страха. Это не похоже на Шакала, чьи глаза были похожи на пустые чаши. И не звериные, как у Аталантии. Это проникновенные глаза человека, который знает, что грызет человеческую плоть, и глотает, потому что может.

Я подаюсь вперед.

― Если бы я пришел к тебе, разложенный, как молочный поросенок, ты бы принял этот дар без подозрений?

― Очень сомневаюсь.

Я смотрю на его руки.

― Скольких моих людей пронзили эти руки?

― Достаточно, судя по всему.

― Эти руки отрезали уши моему Упырю?

― Да.

Я снимаю лезвие-хлыст со своей руки и позволяю ему свободно болтаться.

― Думаешь, ты заслуживаешь того, чтобы оставить их себе? – Мой изогнутый клинок медленно складывается у меня на боку.

Он переворачивает руки, как будто видит их в первый раз, и говорит со мной на латыни, прежде чем перейти на общий.

― Цезарь был глупцом. Но в одном он был прав: война дает победителям право навязывать побежденным любые условия. – Он протягивает ко мне руки.

Я готовлюсь их отрубить.

И всё же моя рука остается на боку. Еще неделю назад я бы так и сделал. За время войны я делал вещи и похуже. Но это было бы не для моей армии. Это было бы для меня. Был ли это тот компромисс, который отравил нашу Республику? Неужели из-за этой ярости мы забыли, что наша надежда основана на нашей добродетели? Добродетели, которой так не хватало, и которая привела к геноциду Орион?

― «Все дела человека приходят в упадок, когда он хочет излечить зло злом», – цитирует Атлас. ― Ради порядка я закалывал солдат. Ради свободы ты топил города. Победитель пишет историю кровью побежденных. Интересно, кто же из нас в итоге окажется героем? Как ты считаешь?

Я покидаю Рыцаря Страха, не сказав ни слова. Снаружи меня ждет Тракса с несколькими десятками Крысиного легиона.

― Получите от него информацию, – приказываю я.

― Я лично проведу пытки, – говорит Тракса.

Я оглядываюсь на него. Я лучше других знаю, что любой человек в конце концов поддается пыткам, но я также боюсь ложной информации.

― Он просто введет нас в заблуждение. Моя жена расколет его.

Тракса выглядит обеспокоенной.

― Дэрроу, Виргиния...

― Как и Александр до сегодняшнего дня. – Я осматриваю легионеров вместе с Траксой, и это становится моральной победой. ― Используйте все средства в рамках Нового Соглашения. Если «Вокс» не подчинится ему, подчинимся мы. Информация, которая хранится у него в голове, может выиграть эту войну. Люди захотят отрубить ему голову. Если он умрет, я призову Крысиный легион к ответу.

Они салютуют.

― А что насчет Катона? – спрашивает Тракса.

― Кого?

― Четвертый Золотой. Он говорит, что помог им сбежать. Подтверждения от Александра пока нет.

Я оглядываюсь на Рыцаря Страха. У него слишком много слоев. Это было спланировано, чтобы протащить его внутрь? Или Катона? Стал бы Атлас так рисковать?

― Мне не нужна еще одна переменная. Если Александр выживет, мы сами расспросим его об этом Катоне. А пока изолируйте его, проверьте его историю и назначьте полный анализ.

У входа в медблок ожидает стража. Культ Александра, состоящий из молодых Золотых аколитов, разросся и включает в себя мужчин и женщин из всех ветвей. Коллоуэй выходит, когда я уже подхожу к двери. Я хмурюсь, гадая, не ошибся ли я комнатой. Он не питает особой любви к Алексу, но сейчас, увидев выражение моего лица, просто пожимает плечами и хлопает меня по плечу.

― Выше нос. Твой мальчик Стоунсайда, не так ли?

Я присоединяюсь к Ронне и сажусь в кресло рядом с ней. Она смотрит на мое лезвие в поисках следов крови. Я качаю головой. Кивнув сама себе, она кладет свою маленькую руку на мою, и мы вместе ждем.

Ночью нас будит врач. На лице холодной женщины нет и тени улыбки, когда она сообщает нам, что Александр выжил и мы сможем увидеться с ним утром.

Когда медик возвращается, я позволяю Ронне войти первой. Через несколько минут она снова появляется с покрасневшими глазами. Она улыбается.

― Он спрашивает босса.

Александр лежит на кровати без рубашки, весь в капельницах. Его лицо всё еще опухшее, а пустые ушные раковины закрыты бинтами. Он протягивает руку, чтобы сжать руку Ронны, когда я нависаю над ним.

― Приветствую, босс, – говорит он с детской улыбкой.

― Привет, малыш. Спасибо, что вернул мой плащ.

* * *

Глирастес нюхает наркотики, пока Харнасс протаптывает дыру в ковре комнаты для совещаний. Из объемистого рукава мастера-создателя выскальзывает серебряный дозатор для наркотиков в виде химеры, наполненный солевой пылью. Я придвигаю стул и сажусь напротив него.

Он любуется своей химерой.

― Когда я впервые попробовал солевую пыль, мне показалось, что я достиг цели. Я был молод, конечно. А когда по твоим венам скачут жеребцы, что ж... – Он вытирает золотистый порошок, украшающий его ноздрю, и смотрит на него. ― Это едва не стоило мне карьеры. Прошло много времени, прежде чем я понял, что необязательно выпивать весь стакан одним глотком.

Оттянув верхнее веко, он втирает порошок в глаз и вздыхает.

― Мне сказали, что ты перестал работать, – говорю я. ― Опять сардины?

― Нет, боги, сегодня четверг, – говорит Глирастес. ― Уверен, ты согласишься, что в профессиональных отношениях между меценатом и художником должны соблюдаться определенные стандарты. Например, я бы никогда не счел уместным заключать в тюрьму кого-либо из твоих друзей и ожидать от тебя поздравлений. Это просто поставит под угрозу отношения.

― Харнасс говорит, что ты близок с этим Катоном ау Витрувием.

― У тебя усталый голос, Дэрроу.

― Это была долгая неделя.

― Тогда не затягивай ее. Катон – во многом мой единственный ученик.

― Этот неопытный мальчишка?

― Этот неопытный мальчишка сделал то, чего не смогли сделать все твои люди. Я знаю. Когда я впервые встретил его, я сомневался так же, как и ты сейчас. Еще один подхалим, полагающийся на богатство своих родителей, чтобы получить доступ ко мне. Отвратительно. Но в нем есть глубина. Он ценит великое, не жертвуя мелочами.

― Ты утопил половину Гелиоса. Я оплакивал погибших. И теперь, когда один из них, мальчик, который мне как сын, вернулся, ты думаешь, что сможешь скрыть его от меня? – Глирастес качает головой. ― Я сделал всё, о чем ты просил. Я – твои врата из ада. – Он откидывается назад и кладет руки на живот. ― Это твоя армия. Делай, что хочешь. Но если к вечеру Катон не выйдет из твоей тюрьмы и не поднимет со мной тост за жизнь c бокалом шираза, тебе придется найти другого мастера, который построит твои врата.

* * *

По видеокамерам я наблюдаю, как Катон ау Витрувий признается нашему детектору лжи в том, что он либертин[1].

― Наука? – спрашиваю я своего Желтого офицера по науке. Харнасс собрал команду, которую я приставил к Катону, чтобы предоставить мне их полный анализ.

― Мы проверили его ДНК по базе данных действующих военных Сообщества и по списку НОК Горгона – никаких совпадений. Он не является членом Сообщества и не имеет связей в их вооруженных силах. Конечно, без связи со Скайхоллом у нас нет доступа к переписям населения.

Брюзга кивает из своего темного угла. Он принес нам информацию из военной базы данных.

― Я никогда раньше не видел этого жалкого эльфика. Если он Горгона, то он молод, проницателен и сильно рискует.

― Лингвистика?

― У него редкий диалект, – говорит Розовый. ― В нем есть отголоски западного ладонского, который является преобладающим акцентом Эребоса и прилегающих муниципалитетов, но в основном это аурейский гелиополитанский.

― Значит, он лжет о своем происхождении.

― Нет, – говорит стройный Розовый. ― Напротив, патрицианские семьи Эребоса считают западный ладонский плебейским языком. Большинство предпочитает тихейский акцент, но меньшинство древних семей считают его... неэлегантным, и поэтому обучают своих детей жеманству старого гелиополитанского. Это настолько специфический нюанс, что трудно поверить, что он мог бы его имитировать.

― Почему? – спрашиваю я.

― Я могу говорить на девяноста восьми диалектах общего языка, но даже я не считал практичным овладеть старым гелиополитанским. На нем не говорит никто, кроме, может быть, двухсот семей Эребоса.

― Медицина?

Желтый высовывается из-за оптического дисплея.

― У него нет признаков имплантации военного класса. Никаких инородных элементов в его лице, никаких радиационных меток, кроме незначительного радиационного отравления. Кровяное давление низкое. Сердце аномально мощное: двадцать пять ударов в минуту, и демонстрирует значительные признаки митридатизма[2]– практики, распространенной во второстепенных аурейских семьях как подражание более знатным семьям.

― Маньяки, – бормочет Харнасс. ― Травить себя – это теперь мода?

― На Палатине и Венере это было в моде уже много лет, – говорит Брюзга. ― Я подсыпал Аталантии полную дозу метрацена, и всё, что она получила, – это кратковременный приступ рвоты с кровью.

Желтый продолжает:

― Хотя мы не можем сказать, есть ли у него мозоли от лезвия из-за ожогов на руках, он никогда не носил шрам нобиля. Нет никаких признаков пересадки кожи лица или восстановления костей, чтобы закрыть существующий шрам. Его раны соответствуют его рассказу. Сканирование его мозга не выявило признаков воздействия Секретной службы; однако в его лимбической системе наблюдается необычная синаптическая активность, которая может быть признаком детской травмы и подавления памяти, но для окончательного заключения потребуется дополнительный анализ. В целом же он чрезвычайно здоровый взрослый аурей в возрасте от восемнадцати до двадцати трех лет.

― Значит, вы все считаете, что он говорит правду. Или слишком хорошо лжет, – подытоживаю я. ― Давайте выясним, что из этого правда. Брюзга, мне нужен твой взгляд на это.

[1] Либертин – вольноотпущенник по отношению к государству в Древнем Риме; также сын вольноотпущенника; отпущенный на свободу или выкупившийся раб.

[2] Митридатизм – практика защиты от яда путем постепенного самостоятельного введения несмертельных количеств.

Военачальник и либертин

62. Лисандр. Военачальник и либертин

Перемена в голосе, неестественная неподвижность, задержка во времени между словесными заявлениями и физическим выражением лица, дистанцированная речь, линейное смещение левого глаза, аномальная жестикуляция, излишние объяснения, расширение зрачков, глотание, жесты груминга[1], наклоны головы, учащение пульса, нерегулярное моргание.

Это одни из самых очевидных симптомов лжи, которые вдалбливают агентам Секретной службы, чтобы те могли их распознать. Чтобы стать полноценным венатором[2] или фрументарием[3], нужно иметь девяносто процентов успеха в том, чтобы сказать ложь инструктору. Конечно же, я сдал бабушкин экзамен в шесть лет.

Поэтому я с забавным удивлением смотрю в оптику их робота-детектора лжи и не думаю ни о чем особенном. Он очень большой, размером почти с маленького человека, хромированный, сферический, плавающий, с огромным красным глазом. Он носит громкое название «Ищейка XTC-1400», продукт «Сан Индастриз», который, несомненно, стоил Скайхоллу миллиардов денег на исследования и разработки старым Регулусом. Я могу понять эти инвестиции. В войне, где каждая сторона располагает сотнями тысяч информаторов и тайных агентов, это не хуже гильотины.

Но при всей любви этой новой цивилизации к технологиям, они соблазнились собственной изобретательностью и не понимают простой истины: ложь – это не наука, а искусство. А искусство всегда будет человеческим языком.

Я был под наблюдением, когда мы под шквальным огнем поднялись на городскую стену; когда Дэрроу выпрыгнул вместе с Александром, истекающим кровью; когда меня на носилках отнесли в медблок; когда обрабатывали мои ожоги и раны; когда задавали вопросы, пока я был накачан наркотиками; когда я принимал душ; когда я ел стейк, картофель и зелень, заправленные каким-то легким ингибитором торможения, в своей комнате безопасности; когда вооруженные охранники сопровождали меня на случайный допрос; когда я давал официальное интервью двум бесплотным Розовым; когда меня допрашивал красивый Золотой Упырь; когда я ходил в туалет; и когда я шел через коридор, чтобы два часа просидеть в этой белой комнате, пока их маленькая игрушка изучает мою историю.

Сейчас они не измеряют ложь. Они сопоставляют текущие модели поведения с «нормальными» моделями из своих записей, задавая смесь старых и новых вопросов. Это бесполезное занятие.

― Как ты оказался в плену у Горгон?

― Я подорвался на мине, когда пытался избавить ваших людей от страданий.

― Ты убил их?

― Одного. Вы когда-нибудь видели, как человека насаживают на кол?

― Ты не пытался спасти им жизнь?

― Вы когда-нибудь видели, как человека насаживают на кол?

― Как ты их убил?

― С помощью скорчера.

― Какого?

― Я не знаю.

― Где ты его взял?

― Он принадлежал моему отцу.

― И ты не знаешь какого он типа?

― Это был пистолет.

― Как зовут твоих родителей? – спрашивает машина в пятнадцатой строке запроса о моих родителях. Это первый раз, когда она спрашивает их имена.

― Актус ау Салан и Летиция ау Витрувий. – Реальные люди. Реальная семья. Это окупается после трех моих визитов на Меркурий, чтобы подтвердить свою личность. Хвала Юпитеру, бабушка была параноиком, опасавшимся покушений.

Я бы забеспокоился, если бы не знал, что много лет назад, когда умерла моя бабушка, мой крестный активировал протокол, который стер записи переписи всех Золотых, опасаясь, что Восстание используют этот список в качестве орудия убийства. Единственным подтверждением моей истории является человек, пользующийся огромной популярностью у Низших Цветов Меркурия и неоценимый помощник в их деле, которого, без сомнения, допрашивают в другой комнате в гораздо менее угрожающей манере на предмет того, знаком ли он с Катоном ау Витрувием.

Глирастес будет потрясен, услышав это имя. Но когда он узнает, то будет знать, что я жив. А этот человек никогда не желал мне зла. Даже если на него надавят, частичную правду трудно распознать как ложь, потому что она исходит из памяти, а не из творческого центра мозга. Совершенно другая физиологическая реакция. В любом случае, художники – фантастические лжецы.

― Когда ты впервые встретился с Глирастесом?

― В Тихе, в его офисе.

― Ты добивался встречи?

― Да.

― Сколько тебе было лет?

― Шесть? Семь?

― Почему ты искал встречи?

― Он построил Водные сады. Библиотеку Эребоса. Водяной Колосс. Окулярную Сферу. Он здесь бог, как и все Оранжевые.

― Почему ты был в Тихе?

― Мои родители были заняты каким-то делом. Не помню, чем именно. Они любили вечеринки. Это я знаю.

― Почему Витрувий? – спрашивает машина вместо вполне функциональных Зеленого и Розового, сидящих за ней. Эти люди. Сначала шахты, теперь допросы. Они буквально роботизируют себя до смерти.

― Моя мать была... ну, это неловко. – Машине всё равно. Она просто смотрит. ― Она с самого начала сделала из моего отца рогоносца, метафорически, а потом и буквально. Ее семья была старше. Так что...

― Как ты одолел Рыцаря Страха?

― Одолел? Нет.

― Перефразируем: как тебе удалось лишить его сознания?

― Я ударил его по голове статуэткой, а потом задушил. Он делает статуэтки. Он странный человек.

― Зачем он показывал тебе статуэтки?

― Я не знаю.

― Ты считал, что его интерес к тебе был сексуального характера?

― Сексуального?

― Он пытался вступить с тобой в половую связь?

― Вы видели мое лицо. Я похож на молотый язык колибри. Вы бы переспали со мной?

― Вопросы здесь задаю я, – отвечает машина.

Дверь распахивается, и более чем двухметровый ужас входит внутрь, словно намереваясь разнести комнату в щепки. Техники, стоящие за машиной, отдают честь, когда Дэрроу отодвигает машину в сторону.

― Она может работать в углу? – спрашивает он.

― Да, император.

― Тогда почему она прижата к его лицу?

― Она настроена на запугивание, сэр.

― Чертов тостер. – Дэрроу отталкивает машину в миллиард кредитов в угол, как будто отправляет непослушного ребенка на тайм-аут. ― Стой, – говорит он ей, указывая пальцем. Он оглядывается в поисках стула. Один появляется в дверях, его несет крошечная Алая девочка с болтами от дракенджагера. Они теперь используют детей в своих армиях.

Это она помогала убивать моих людей?

― Дядя. – Она жестом указывает на стул.

Интересно. Старшая дочь Кирана, Ронна. Сейчас она копейщик, как и Александр. Она выглядит взволнованной. Она улыбается мне. Я отвечаю ей тем же.

― Спасибо. – Дэрроу со вздохом опускается на стул, как будто на его плечах лежит бремя двадцати миллионов людей, что, возможно, является преуменьшением. ― Уходи отсюда, Ронна. Я знаю, что тебе не терпится увидеть героя.

Она краснеет.

― Неправда.

― ЛОЖЬ, – пищит машина из угла.

Дэрроу ухмыляется:

― Получай.

Алый ребенок бежит к двери, разворачивается по-военному и отдает честь, но не Дэрроу, а мне.

― Александр передает свою благодарность. Будь с ним поласковее, дядя. Кажется, он вот-вот описается. – Она закрывает дверь, и убийца Октавии, Айи и моего крестного отца устремляет на меня свои глаза. Он орудует ими, как кувалдами. И всё же в этой резной органике есть что-то родственное. Некоторая усталость, лишенная претенциозности и заставляющая думать, что он обычный человек, а не военачальник, начавший крестовый поход, унесший двести пятьдесят миллионов жизней.

― Долгий день, – говорит он.

― Похоже на то.

Я опускаю глаза в знак покорности. Затем поднимаю их в знак храбрости. И снова опускаю, когда Катон понимает, что не может выдержать взгляд легенды. Дэрроу привык к этому, и я слежу за тем, чтобы мои руки играли свою надлежащую роль, прекрасно зная, как Шакал лишился руки. Это всегда была моя любимая сцена из записей. Но, в отличие от Шакала, я не стану дразнить его или пытаться казаться кем-то другим, а не тем, кем он хочет меня видеть, и не рискну сунуть голову в мясорубку, пытаясь выудить из Дэрроу информацию.

― Позвольте сказать, что для меня большая честь познакомиться с вами, – говорю я.

― Правда?

― Я просмотрел все ваши голозаписи. Больше всего мне нравится та, где вы захватываете Авангард.

― Пакс, – поправляет он.

― Конечно. Не то чтобы я был фанатом всех ваших работ, но у вас есть стиль.

Он морщится.

― Эти голозаписи запрещены на Меркурии.

― Как и Боги Бури, приятель! Простите. Слишком рано?

― Миллионы погибли в том гиперкане, а ты остришь.

― Если честно, вы это сделали. Но что для меня северное побережье? Тихе, Дети – всё это для высокомерных зазнаек.

Он хочет что-то сказать, но сдерживается.

― Ты не похож на обычного рекрута.

― Рекрут? Нет. Боги, я солдат? Не смеши меня, приятель. Я недостаточно марсианин для такого ужаса.

― Нет? – Он уже хочет избавиться от меня, у него на уме тысяча мыслей. Хорошо. Я впишусь в его гештальт. ― Ты вернул мне кое-то дорогое, Катон. В некотором смысле... ты снова подарил моей армии надежду. Александр спас восемьдесят три тысячи четыреста двадцать шесть душ в Тихе.

― Правда? Он никогда не упоминал об этом.

― Нет? – Дэрроу улыбается на это, почти как отец. ― Если добавить рыцаря-садиста, то это лучший чертов подарок с тех пор, как моя жена подарила мне эту красоту. – Он кладет руку на знаменитый белый клинок. Он бездействует и обвивается вокруг его руки, как змея. ― Так что ты можешь понять, если я немного недоверчив к тому, что самозваный либертин из... это был Эребос, принес мне все эти подарки, когда десять миллионов профессиональных солдат и мои Упыри не смогли этого сделать.

― Может, вам стоит задать им этот вопрос, – говорю я.

Он смеется:

― Ты забавный, но не очень приятный, не так ли? Теперь я понимаю, почему ты во вкусе Глирастеса.

― Могу я спросить, что вы планируете сделать для меня?

― Для тебя?

― Да, полагаю, мне полагается какая-то награда. Вы ведь сами сказали, что я сделал то, что не смогли сделать десять миллионов человек. – Я выдаю свою самую самодовольную улыбку.

― Ты хочешь награду? Ты выглядывал на улицу, парень?

― Нет. В моей камере нет окон.

Кажется, он хочет оторвать мне голову.

― Боги, как же я вас ненавижу, – говорит он. Его терпение на исходе. ― Если бы это зависело от меня, я бы гуманно запер тебя здесь, пока всё не закончится. У меня мало времени, и последнее, что мне нужно, – это еще одна заноза в заднице. Но так уж вышло, что ты дружишь с очень... темпераментным мастером-создателем, чьи услуги мне нужны. И он потребовал твоего освобождения из-за твоих действий. Давай проясним ситуацию. Я не намерен тебя освобождать. Улицы Гелиополиса – не место для...

― Золотых либертинов?

― Скорее, для Золотых трупов. – Он оставляет это без внимания. ― Мои люди потеряли многих друзей, а насаживание на кол... заставило их задуматься. Но я также не хочу, чтобы ты находился здесь, в моем штабе. Друг ты Глирастесу или нет, я тебя не знаю, а я и так достаточно рисковал. Поэтому я отдам тебя ему на нескольких условиях: ты не будешь покидать территорию его поместья и будешь являться на проверку по первому требованию моих стражников на его вилле.

― Меня это устраивает. У него прекрасная вилла. Вы когда-нибудь гуляли по там фруктовому саду? У него есть прекрасная беседка с орхидеями в центре.

Он пристально смотрит на меня.

― Верно. Что ж, береги себя, Катон ау Витрувиан.

― Витрувий. Значит, никакой награды? – спрашиваю я, когда он подходит к двери.

Он вздыхает:

― Чего ты хочешь?

― Несколько Розовых будут в самый раз. Ну же, дружище, ты же не можешь полностью воздерживаться. Какой мужчина смог бы!

― Повтори это еще раз. – Он делает шаг назад, ко мне. Я смотрю на землю. ― Так я и думал.

* * *

В сопровождении легионеров Республики и целой свиты помощников, Глирастес ждет меня у большого фонтана с изображением Лаокоона и его сыновей в фойе Кургана. Я едва ли могу поверить, что это он. Лысый мастер-создатель всегда был стройным, но сейчас его фигура граничит с бледностью мертвеца. Среди суматохи современной униформы его малиновый льняной халат с серебряной парчой делает его неуместным актером из пошлой пьесы Плавта. Когда он видит меня, эти узкие оранжевые глаза загораются.

― Катон ау Витрувий, мой мальчик, мое сердце! – кричит он, и меня поглощает малиновый лен. Мне кажется, что я обнимаю скелет. Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Когда мы виделись в последний раз, он был на полметра выше меня. Теперь всё наоборот. ― Твое лицо...

― Всего лишь напоминание об ужасном происшествии, – отвечаю я. ― Да пропадут эти воспоминания.

― Да, пусть они действительно пропадут. Тебе есть чем поделиться. Оставьте нас.

[1] Жесты груминга – система приведения себя в порядок, очищения, отряхивания, прихорашивания. Они выражаются в поправлении причёски, одежды, обтирании лица.

[2] Ориг. Venator. В переводе с латинского означает – охотник. В Древнем Риме – разновидность гладиаторов, которые специализировались на показательных охотах на животных.

[3] Фрументарии – в Древнем Риме первоначально военнослужащие, занимавшиеся поставками хлеба для армии, а затем наделенные функциями фельдъегерей и политического сыска.

Овладеть мастером

64. Лисандр. Овладеть мастером

Леди Беатрис, дом Глирастеса – это настоящее чудо. Расположенный на несколько сотен метров над горным утесом, возвышающимся над морем, этот памятник причудливой формы из мрамора и стекла часто можно было увидеть плывущим над Заливом Сирен в нежные весенние месяцы вместе с прогулочными судами богатых и знаменитых. Теперь, когда топливо монополизировано военными Восстания, его женственная форма покоится на посадочном фундаменте.

Здесь холоднее, чем я помню. Мелочи забыты. Цветы гниют в вазах, в мелких фонтанах плавает пена, комнаты пыльные и неосвещенные, яблоки гниют на траве в саду. Большая часть персонала Глирастеса, как я узнал, была призвана на службу или добровольно присоединилась к Восстанию. Еще многие другие затерялись в его офисах в Тихе или были освобождены по соображениям безопасности.

Сам Глирастес отражает дом. Он осторожен и блекл.

Он не разговаривал со мной в шаттле, кроме как для того, чтобы продлить уловку. Я последовал его примеру, понимая, что они, скорее всего, зафиксировали меня с помощью шипа-монитора.

― Ты, конечно, помнишь Эксетера, – говорит он мне, когда нас встречает на посадочной площадке его камердинер. Эксетер – худощавый, костляво-бледный человек с трупным лицом, бесстрастный, как бетон. Мало кто знает, что он – административный гений, стоящий за архитектурной империей Глирастеса. За три весны, проведенные с Глирастесом, я лишь однажды видел жуткую улыбку Бурого. Это было ранней весной, когда цвели яблони, а мать-горихвостка строила гнездо.

― Конечно, всегда рад. Вы всё еще собираете этих странных насекомых? – спрашиваю я.

― Боюсь, в последние годы у меня не было времени на увлечения, господин, – отвечает Эксетер. ― Однако моя коллекция выросла с тех пор, как...

― Он не хочет слушать о твоей жуткой коллекции, Эксетер. Она безмерно жуткая, – говорит Глирастес. В фойе стоят Республиканские стражники. ― Эксетер проводит тебя в твою комнату, Катон.

― Я надеялся побеседовать с тобой.

― У меня много работы. Увидимся за ужином, если у меня будет время.

― Это важно...

― Я сказал, если у меня будет время.

Зная, что шип будет записывать все разговоры через голосовые вибрации, а камеры – всё остальное, я играю роль либертина и устраиваю себе долгую ванну в гостевом номере.

Внутри меня тикают часы. Четыре дня до нанесения удара. Четыре дня, а я сижу в ванне с лавандовым маслом. Это возвращает меня к ужасам казни на колу, и я ломаю голову над загадкой, которой является Рыцарь Страха. Скорее всего, его пытают в этот самый момент. Почему он доверил мне свою жизнь при таком рискованном плане? Может ли он так заботиться о жителях Гелиополиса? Неужели настоящие слуги Сообщества существуют сейчас только в самом плачевном виде?

После ванны я смотрю на свое отражение в зеркале. Я не узнаю себя. Пустыня обветрила мое лицо и лишила его молодости. Моя правая щека впалая и шелушится от солнечного ожога. Осторожно я снимаю восстанавливающий пластырь[1] с левой щеки. Ожог багровеет. Лишенный жидкости, он похож на расплавленный розовый воск. Это не так нелепо, как, должно быть, было в пустыне, но куски металла всё еще слишком глубоко заседают в содранной коже, чтобы их мог удалить кто-то, помимо дорогого хирурга или ваятеля. Глаз стал дымчато-белым. Меня это не отталкивает. Я всегда считал Золотых, сохранивших свои шрамы, немного тщеславными. Но я понимаю их теперь. Слишком много внимания всегда уделялось моей внешности, как будто я заслужил ее своим рождением.

Это я заслужил. Это мое.

Этим вечером стол из розового кварца Глирастеса накрыт на одного. Я ем в тишине, обслуживаемый тремя слугами. Если они и помнят меня, то не показывают этого. Мой старый друг так и не пришел.

На следующее утро я узнаю, что он не вернулся с работы в городе. Я провожу свободное время, гуляя по фруктовому саду, плавая в его бассейне, беседуя со стражниками Восстания, насколько те готовы разговаривать с Золотым. Большинство из них хотят убить меня на месте. Но я изучаю их манеры, и мне хочется исследовать куполообразную мастерскую Глирастеса, но я не решаюсь.

После обеда я прогуливаюсь по дому, на ходу подбрасываю резиновый мячик, стараясь сохранять легкомыслие. Я позволяю ему неловко отскочить от ступеньки и гоню мяч по коридору в его библиотеку. Там я листаю пыльные книги и играю в игры на гологриде, а когда устаю от них, поднимаюсь по винтовой лестнице в башню и копаюсь там, пока не натыкаюсь на его старый золотой телескоп, который смотрит вниз на город.

Зевнув, я смотрю в него и делаю первые наблюдения.

На севере, насколько хватает глаз, раскинулись базилики, храмы, форумы, триумфальные арки, исторические колонны, амфитеатры и великий Ипподром. Только далекая штормовая стена не сияет белизной на солнце. В западной части города до самого Залива Сирен тянутся офисные шпили в коринфском стиле, нарушаемые лишь парками, виадуками и амфитеатрами. Горы обнимают сказочный город своими любящими ладонями. Их скалистые вершины покрыты белым снегом и украшены орудийными батареями. Их хребты тянутся на сотни километров, непроходимые для любой сухопутной армии.

Взяв город обычным методом, Аталантия потеряет миллионы мужчин, необходимых ей для кампании. Химический вариант не так уж плох стратегически, учитывая ее потери в битве на Ладоне.

Но он недальновиден и аморален.

Когда я был здесь в последний раз, воздух над Гелиополисом был чист, если не считать сверкания случайных яхт и полицейских подразделений. Теперь его заполонил уродливый поток разнородных военных судов, тягачей и гражданских рикш[2]. Бульвары внизу кишат еще большим количеством транспорта и пешеходов. Город почти наводнен ранеными и беженцами. Военные лагеря и полевые госпитали покрывают парки и заполняют амфитеатры, где когда-то собирались и Низшие, и Высшие Цвета, чтобы бесплатно посмотреть трагедии Софокла с бокалом охлажденного вина. Войска бегут трусцой по Виа Триумфия, где победоносные колесницы под бурные аплодисменты толпы выводили своих коней на парад.

На юго-западе, на внешней границе разросшегося города, я вижу космопорт Гелиополиса. За небольшими факельными кораблями и эсминцами, превосходящими даже горы, возвышается груда металла.

Утренняя звезда.

Тысячи инженеров трудятся над ремонтом ее корпуса. С южных ракетных заводов в космопорт прибывают самолеты-перевозчики. Они выгружают контейнеры с ракетами на шлюпки, подвешенные на гравитационных подушках, и направляют их к левому борту корабля.

Гелиополис, как и следовало ожидать, готовится к осаде.

Однако... Дэрроу знает, что ему не выжить в такой ситуации.

Поэтому я уделяю пристальное внимание космопорту. Есть одно отклонение в схеме, которое торчит, как нитка.

Я оглядываюсь на ялики, выгружающие ракеты, использую систему измерения относительного положения телескопа на всех сорока яликах, зеваю и бросаю смотровую вышку ради сборника стихов. В голове крутится мысль, когда я смотрю на слова на странице. Эти модели яликов по умолчанию имеют гравитационную подушку 0,7 метра от земли. По данным телескопа, больше половины находились на уровне 0,4 метра. Я вычисляю объем ракетных контейнеров и массу, которую должны составлять ракеты типа пилум. Это не учитывает 0,3-метровый прогиб. Даже близко нет. В них что-то еще, что-то, по крайней мере, в пять раз тяжелее. Но что? Для этого нужно что-то с плотностью не менее двадцати граммов на кубический сантиметр.

Существует лишь несколько элементов, имеющих военное применение, достаточно плотных, чтобы уместиться в объеме этих ракетных контейнеров, и обладающих достаточной массой, чтобы учесть существенное провисание гравитационной подушки. Осмий здесь слишком редок, и чтобы учесть его большую массу, он должен быть в чистом виде, что было бы нелепо, поскольку его почти невозможно изготовить в таком состоянии. Конечно, есть плутоний, который может быть частью головоломки, но зачем прятать плутоний? К чему этот обман?

Я склоняюсь к иридию.

Иридий – твердый переходный металл, в три раза более плотный, чем железо. Его часто используют в рентгеновской оптике и в качестве контактного металла из-за его устойчивости к дуговой эрозии. Что еще более важно, он используется в радиоизотопных термоэлектрических генераторах, поскольку выдерживает рабочую температуру до 2 000 градусов Цельсия. Если только они по глупости не изменили гравитационные подушки по умолчанию только на половине яликов, или если Дэрроу не проводит существенный ремонт реакторов Утренней звезды, а я могу предположить, что это не так, потому что это не объясняет обман, он либо строит массивный вторичный генератор, либо устойчивое ЭМИ-устройство беспрецедентного масштаба.

Я закрываю сборник стихов.

Этим вечером Глирастес снова отсутствует. Фессалоникийское кьянти подают к баранине, политой оливковым маслом с розмарином. Вино прогорклое. Я выплевываю его через стол после первого же глотка. Эксетер появляется из ниоткуда.

― Вино не удовлетворило господина?

― Нет, – говорю я. ― Оно отвратительно.

― Это наш лучший сорт, господин. Фессалоника 35-го года.

― Как неудобно для ваших вкусовых рецепторов. Погреб находится в том же месте? Я сам выберу себе вино, раз уж вы, похоже, неспособны к элементарной компетентности.

Я прохожу мимо него и распахиваю дверь в погреб, который находится в пасти отдельно стоящей статуи тритона.

Завернув за угол на нижнюю ступеньку погреба, я следую за светом в подсобку и обнаруживаю Глирастеса, который ждет меня среди пыльных винных стеллажей с бутылкой шампанского. Он откупоривает ее, когда я вхожу.

― Я считаю, что шампанское – это то, что нужно, когда человек возвращается из могилы, – говорит он. На этот раз его объятия более искренние. Он прижимается ко мне. ― Мой старый юный друг, ты – зрелище для усталых глаз. Не делай такое лицо, эти стены здесь совершенно непроницаемы для этой маленькой шпионской безделушки. Квиксильвер – такой идиот. Всё производит массово, никакого индивидуального мастерства. Да и в выборе духов он очень бестактен. У нас мало времени, так что давай поторопимся.

Я сижу, пью шампанское и отвечаю на его шквал вопросов. Когда я закончил, он откинулся назад и провел мизинцем по ободку фужера с шампанским.

― Это очень интересная история. Всё это ради того, чтобы приехать сюда. И всё ради того, чтобы противостоять своему заклятому врагу? Разве ты не читал «Трагедию», мальчик? Разве ты не знаешь, чем закончится эта жажда мести? Что, если он тебя узнает!

― Разрушительные силы редко останавливаются для разговоров, – говорю я.

― Да. Ты практически видишь, как в его глазах висит эта Алая девушка, не так ли? Проклятый Нерон. Не мог просто шлепнуть ее по запястью. Я виню его во всем этом. Его и этого идиота Фабия. И этого идиота Беллона. Честно говоря, в ваших рядах полно идиотов. Их так много, что можно предположить, что, если бы они были чуть беднее, чуть больше страдали, чуть больше были обременены испытаниями, у них хватило бы здравого смысла объединиться вместо того, чтобы грызться друг с другом в этой оперной игре эмоционального шахматного самоубийства. Что еще хуже, ситуация не изменилась. Ничуть. Они по-прежнему ссорятся. Картии и Сауды. Вотумы и все остальные. И ты ждешь, что они возьмутся за руки с Окраиной! – Он смеется. ― Ты всегда был романтиком.

― Я думал, что это общение на двоих, – отвечаю я.

― О, помолчи. Ты мог бы связаться со мной, – говорит он, пытаясь скрыть свое горе. ― Ты мог бы дать мне знать, что ты не умер.

― Ты должен понять, что я видел. – Он приподнимает бровь, ему всегда были интересны сплетни Палатина, особенно из первых уст. Это не самое благородное его качество. ― Я видел, как Айю разрубили на ленты, а Октавию разорвали отсюда до сюда. – Я провожу путь, проделанный клинком Дэрроу. ― Я видел, как взрывались бомбы Шакала, и наблюдал, как Дэрроу вырывал ему язык. Я видел, как мой крестный отец вступил в союз с Дэрроу, чтобы уничтожить корабли Лилат ау Фаран, прежде чем они разрушили мой дом.

Он вздрагивает.

― Я видел, как все эти люди со всеми их планами были задушены паутиной, которую они плели. Я хотел уйти. К его чести, Дэрроу пощадил меня и отослал с Кассием.

― Всё это время я думал, что он мог это сделать, – говорит Глирастес. ― Я бы не стал помогать ему, если бы действительно считал, что он убил тебя.

Не уверен, верю ли я в это, но он верит.

― Так что я исчез, – говорю я.

― И ты нашел то, что искал? Нашел ли ты покой?

― Его там нет. По крайней мере, для меня. Некоторые мужчины могут смотреть себе под ноги и делать вид, что мир не рушится. Я не могу.

― И ты решил объединиться под знаменем Гриммусов? Аталантия – твоя спасительница? – усмехается он. ― Она – чудовище. Женщина с плащом из трупов длиной с Виа Глория. Ты это знаешь, иначе тебя бы здесь не было. – Он прищуривается на меня. ― Она собирается использовать атомные бомбы, не так ли?

― Химикаты, – признаю я.

Он становится ужасно тихим.

― Если ты следуешь за этой женщиной, то миры уже потеряны.

― Есть определенные реальности... – начинаю я.

Он прерывает:

― Хватит. Я уже слышал всё это раньше.

― От себя? – спрашиваю я. ― Так вот почему ты помог Дэрроу?

― Да! – огрызается он, с такой силой ударяя стаканом по столу, что тот разбивается вдребезги и открывает рану на руке. Он смотрит на сочащуюся кровь. ― Да. Так не должно было быть. Золотые стали... жестокими после Падения. Невероятно жестокими. Как будто именно их распущенность привела к восстанию. В чем-то Дэрроу прав, знаешь ли. Здешние добытчики металла едва ли доживают до тридцати. А рабы... их теперь так называют. Не подрядчики и не первопроходцы. Рабы. – Он качает головой. ― Я просто не осознавал, какую цену моей планете... моему дому придется заплатить за мой приступ надежды.

― И стоит ли она такой цены? – спрашиваю я.

― А что еще остается? Аталантия? Чистки и лагеря? Нет. Я бы предпочел, чтобы мы все быстро и красиво сгорели, чем выстроились в очередь ради ее удовольствия. – Он встает, прекращая разговор. ― Я знаю, что ты хочешь как лучше. Но если я чему-то и научился, так это тому, что одних добрых намерений недостаточно. Что бы ты ни думал, что я могу для тебя сделать, я не могу этого сделать. И не буду. Из благих намерений не выходит ничего хорошего.

Уходя, он кладет руку мне на плечо.

Я пытался позволить ему самому решить, помогать ли мне, но в конце концов он не оставил мне иного выбора, кроме как заставить его, как учила моя бабушка.

― Я был там, в Тихе, когда пришла вода, – лгу я. Он поворачивается ко мне на четверть шага. ― Тысячи людей устремились к Водяному Колоссу в поисках убежища на его высотах, зная, что работа Глирастеса обеспечит им безопасность. Гений Глирастес даст им убежище. Когда нахлынула волна, она захлестнула Колосса. На мгновение мне показалось, что она утащит в море даже его. Но те люди были правы, когда верили в твою работу. Когда волны откатились, твой Колосс выстоял, но от людей... ничего не осталось. Как ты думаешь, почему Аталантия использует химикаты, а не ядерные бомбы? Она не смогла купить тебя за все эти годы. Так что теперь она заберет все твои драгоценные работы себе.

Я возвращаюсь наверх и без аппетита доедаю свой ужин. Мои слова засядут в мозгу Глирастеса. Когда я заканчиваю трапезу, к столу подходит Эксетер. Он смотрит на бутылку, которую я принес.

― Надеюсь, ваш выбор вина был удовлетворительным?

― Это выдержанное вино.

― Я верю в него, господин. И в ваш проницательный вкус. Может быть, выпьете на ночь чего-нибудь крепкого?

* * *

Проснувшись ночью, я слышу звук шлепанья босых ног в коридоре. Из моей руки, куда мне ввели антирад, доносится странный хрипящий звук. Дверь открывается, и в дверном проеме, освещенном теневым светом зеленой лампы, стоит Глирастес.

― Шип заморожен. Для них ты будешь казаться спящим всю ночь. Я хочу тебе кое-что показать.

Зеленый свет отбрасывает жуткие тени на артефакты вдоль стен, пока Глирастес ведет меня по темному коридору. Дождь хлещет по окнам. Раздаются слабые раскаты грома.

В конце коридора Глирастес останавливается возле большой деревянной двери со старомодным замком. Он ищет в огромном кольце нужный ключ и отпирает ее с удовлетворенным лязгом. В темноте вспыхивают огни, и я улыбаюсь. Комната так же восхитительна, как и в воспоминаниях. Купол с изображением глубокого космоса. Книги на каждой стене. Я помню первую, которую он мне подарил «Размышления Силениуса». Старинные машины далеких времен покрыты пылью. Он суетится над дюжиной чайных чашек, разбросанных по комнате.

― Действительно, надо бы пустить сюда слуг. Но они могут повернуть не ту ручку, и тогда бум. – Он хлопает рукой по столу. ― Все мертвы. Так, куда это я его положил? А. Сюда. – За мраморным 3D-принтером и статуей самого себя с абсурдно большим фаллосом он откидывает холщовое покрытие, поднимая облако пыли, и открывает модель города-сферы, размером с нас двоих вместе взятых. Замысловатые парки и общественные здания сплетаются друг с другом, бросая вызов гравитации, а поверхность города изгибается вверх ногами, создавая спиральное впечатление человеческого глаза. Он проводит рукой по зрачку, и город начинает вращаться по часовой стрелке. Он садится в кресло для рисования и наблюдает, как я хожу вокруг модели.

― Это... – начинаю я и делаю вид, что не могу подобрать нужные слова. Конечно же, я помню его любимые стихи.

― Это что? – с трепетом спрашивает он.

― Без изъяна.

― Используй более утонченный язык.

Я отвечаю:

Города, престолы и державы

Стоят на виду у времени,

Почти так же долго, как цветы,

Которые ежедневно увядают:

Но по мере того, как распускаются новые бутоны

Чтобы радовать новых людей,

На опустошенной и неухоженной Земле,

Города возрождаются вновь.

― Я скучал по тебе, парень. – Он со вздохом откидывается на спинку кресла. ― У меня давно не было хорошего критика.

― Как называется твой город?

― Окулус.

Я обвожу модель.

― Я полагаю, он должен находиться на орбите?

― Да! Или в глубоком космосе. Я знал, что ты поймешь. – Он проводит пальцем по центральному воздушному бульвару. ― Это был мой последний заказ перед Падением. Излишне говорить, что после этого спрос на города с индивидуальностью упал.

― Кто заказал его?

― Регулус аг Сан, старый недотепа Квик. Я отправил ему готовую модель, точно такую же, как эта, но мы так и не приступили к работе. Это должна была быть моя величайшая работа. Но теперь я никогда не увижу ее завершенной. Ты, наверное, заметил, что в ней есть что-то причудливое. – Он улыбается. ― Он попросил меня построить город для ребенка, который никогда не видел ничего другого. Конечно, это было просто выражение, но я принял его близко к сердцу. На самом деле я отталкивался от твоего взгляда. Единственного ребенка, который редко меня раздражал. Конечно, у меня никогда не было детей. У меня не было ни времени, ни желания, но я всегда наивно полагал, что мои будут такими же любопытными, как ты.

Должно быть, он глубоко потрясен, раз осмелился сказать мне это вслух.

Это действительно одно из самых чудесных его творений, этот Окулус. При всем своем изяществе он говорит о диких, полных надежд амбициях.

― Дэрроу взглянул на него лишь раз, когда пришел сюда, – пробормотал Глирастес. ― Он видит во мне не более чем инструмент. Полагаю, такова человеческая природа. Золотые видели во мне новинку, которой можно похвастаться. Серединки позволили своей ревности навесить на меня ярлык карьериста. Низшие любили меня, потом ненавидели, потом любили. Все они думали, что понимают мою работу. И, возможно, так оно и было. Но по-настоящему меня понимал только ты.

― Это ты сказал мне, что великого художника никогда нельзя понять до конца, – отвечаю я. ― Даже ты, должно быть, страдаешь от скуки посредственности.

― Я когда-нибудь рассказывал тебе историю о слепом Медном?

― Кажется, нет. – Конечно, я знаю эту историю. Она была в его досье у Секретной службы, взята из его собственных дневников и стала ключом к моей истории о волнах и Колоссе. Я отказываюсь от табуретки и сажусь на пол, как в детстве. Он хочет видеть во мне любопытного мальчика, а не коварного судью со шрамом.

― Когда я был юным подмастерьем, мой мастер-создатель рассказал мне о Медном с глазной болезнью. Болезнь, которая превзошла даже изобретательность нашей цивилизации в лечении. Когда он почувствовал, что его зрение окончательно угасает, он подошел к скамье и сел перед Библиотекой Гелиополиса. Каждый день он уходил, а его мир становился всё меньше и темнее, пока в один прекрасный день зрение не пропало совсем. Много лет после этого он приходил к той скамейке и сидел, а в темноте всё еще мог разглядеть зеленый медный купол, Королей-философов во всем их мраморном великолепии, Водные сады и Орбитальный факел. Из всех вещей, которые он хотел запомнить, это была красота архитектуры. – Он вздыхает. ― Мой учитель рассказал мне эту историю, чтобы показать важность нашего ремесла.

― У меня был занятой ум. Он стал еще более занятым, когда я впервые почувствовал вкус славы. Дважды в неделю я посещал званые обеды ауреев. Тебе это может показаться обычным делом, – говорит он с легким смущением. ― Но представь, что это значило для меня. Оранжевый из Слэджа. Гость Вотумов, Августусов и даже Луны. Со мной достойно обращалась лучшая компания в мирах. Сама правительница называла меня гением. В их честь я возводил памятники, библиотеки, города.

― И всё же на открытии моего величайшего произведения...

― Водяной Колосс.

― Верно. – Он продолжает. ― Я чувствовал пустоту, стоя там и слушая, как богачи рассказывают мне, какую красоту я создал. Я мог видеть ее. Но я не мог ее почувствовать. Не знаю почему, но я вспомнил историю с тем Медным. Я разыскал своего хозяина и после долгих недель поисков обнаружил, что слепой Медный всё еще живет.

― Я отправился навестить его. К тому времени он уже был подопечным государства и жил до смерти в правительственной Палате лояльности. Я расспросил его об этой истории, и он рассмеялся. «Я приходил не ради здания», – сказал он, – «я ходил кормить голубей, смотреть, как дети играют в воде, как семьи выстраиваются в очередь за сладостями, как мальчики заигрывают с девочками».

Глирастес ничего не говорит, и мы долго слушаем, как дождь стучит по окнам.

― Он ходил посмотреть на жизнь, – наконец говорит Глирастес. ― С того момента и по сей день я делаю именно так – чтобы увидеть жизнь, которая растет вокруг мертвого камня, который я складываю. Ведь что такое здание без зрителей? Что такое город без его жителей? А теперь... – Он прослеживает вены на своих руках. ― Теперь эта жизнь исчезает. Эти люди превращаются в пыль. Скоро не останется ничего, кроме моего камня и костей моего города. – Его остекленевшие глаза находят мои. ― Я не предатель, что бы ты ни думал. Неважно, как меня называет Аталантия. Я считал крестовый поход Дэрроу непрактичным, но неизбежным. Когда он захватил планету, я помог ему, потому что думал, что смогу защитить жизнь. Я потерпел неудачу. Я не справился. Так ужасно. Он сказал мне, что будет использовать Богов Бури только для создания электрических помех и облачного покрова, но он солгал, и теперь Тихе больше нет.

Его глаза следят за мотыльками пыли, проплывающими сквозь свет. Его мантия издает мягкие звуки, когда он наклоняется вперед и проводит руками по голове.

― Я строю кое-что с его инженерами. Что-то, что поможет его армии выбраться с планеты, которую они разрушили. Но даже если ему удастся сбежать до того, как Аталантия нападет, что будет с нами? Неужели здания будут спасены, потому что они редки и красивы, а люди отправятся на тот свет, потому что они обычны? – Его руки опускаются на голову, и он смотрит на меня, как утопающий старик. ― Я не знаю, что делать, Лисандр. Скажи мне. Что мне делать?

― Ты можешь довериться мне, – отвечаю я.

― В последний раз, когда я доверился мужчине, Тихе была поглощена морем.

― Тогда доверься мальчику, которого ты знал.

Его глаза полны отчаяния, когда он смотрит на меня.

― Он всё еще жив, после всего этого ужаса?

― Да, – говорю я, протягивая руку, чтобы сложить его тонкие руки в своих. ― И ему нужна твоя помощь. Люди должны показать Аталантии, что они не потворствовали врагу. Что они не просто ждали, пока их спасут. Они спаслись сами. Я обещаю, что она увидит это. Я обещаю, что мы покажем это мирам с невиданным доселе зрелищем.

Раздается стук в дверь.

― Сгинь, Эксетер!

Эксетер всё равно входит.

― Прошу прощения, сэр, но господин попросил чего-нибудь крепкого на ночь. – Он вваливается в комнату, за ним следует весь оставшийся персонал Глирастеса.

― Что это значит? – кричит Глирастес. ― Разве вы не видите, что мы...

Эксетер стремительно опускается на колено и склоняет голову передо мной. К нему присоединяются члены персонала Низших Цветов.

― Наследник Силениуса вернулся, – провозглашает Эксетер. ― Верноподданные наготове, мой правитель.

Я беру руки Глирастеса в свои.

― В этом городе есть еще мужчины и женщины, которые верят в порядок Сообщества больше, чем в пустые обещания Восстания. Я не знаю их. Но ты знаешь их, а они знают тебя. Выбери самых верных и самых влиятельных от каждого Цвета и скажи им, что наследник Силениуса вернулся. Он не забыл их и просит присоединиться к нему, чтобы отвоевать у марсианских мародеров их законный дом. Не для Вотумов. Не для Аталантии. Но для Гелиополиса и Сообщества.

[1] Ориг. resFlesh

[2] Рикша – повозка (чаще всего двухколесная), которую тянет за собой, взявшись за оглобли, человек.

Улисс

65. Лирия. Улисс

― Что скажешь? – спрашивает меня Вольга. С моря на нас сыплется снег. Мы приседаем за неровной осыпью скал и смотрим через подзорные окуляры на маленький рыбацкий городок. Несколько сотен домов разбросаны по побережью, как изюм в крошащемся тесте. Обветренные здания сложены из местного камня и увенчаны металлическими крышами, покрытые зимним илом. Из щелей в ставнях льется теплый свет. Я сканирую небо в поисках патрулей «Вокса», которые искали нас в течение последних недель. Море клокочет, раскачивая несколько маленьких лодок, оставшихся в гавани. На ветру не видно ничего, кроме ястребов и чаек. Я представляю, как они, подобно жителям деревни, спешат домой, прежде чем налетит шквал.

Как бы я хотела, чтобы мы оказались в одном из этих маленьких домиков, сидели у огня с большими одеялами и носками. Не те тонкие полимерные носки, которые выдавали в лагерях. А шерстяные, которые нам выдали в доме Телеманусов, такие толстые, что в них можно согнуть пальцы ног.

― Посмотрите-ка, Алая была права, – говорит Виктра. Она тычет пальцем в три длинных металлических столба, поднимающихся от серого здания, сгорбившегося на мысе к северу от города. Похоже, это какой-то старый военный объект. Перед ним припарковано несколько старых флаеров, и, судя по налипшему снегу, они выглядят так, будто их не двигали уже несколько дней. ― Здесь есть радиовышка.

Я чувствовала ее вибрации через паразита. Их интенсивность возрастала по мере того, как мы приближались к возвышенности. Если не считать этих вибраций, паразит молчал с тех пор, как я увидела Гармони. Но судя по тому, что Виктра даже выслушала меня, я знаю, что она знает, что у меня в черепе.

― От всего этого трепета у меня мурашки по коже, – говорит она. ― Как бы мне ни хотелось родить в ледяной долине, как свиноматка, это будет унылое неудобство, если волки съедят мою девочку еще до того, как она начнет ходить. Если мы используем антенную систему для усиления сигнала, то к завтрашнему утру будем в моих крепостях в Ипполите или Аттике.

Словно дразня ее, вдалеке завыли горные волки. Или это просто ветер? Она выглядит скорее раздраженной, чем испуганной. Если честно, я бы пожалела волков, которые попытались бы полакомиться этой женщиной. Она выносливее самой природы. На девятом месяце беременности она идет в таком темпе, что я едва поспеваю.

― Я тебя не спрашивала, – устало произносит Вольга.

― Конечно, зачем спрашивать нобиля со шрамом, возглавлявшую два Железных дождя, когда есть совершенно невежественная девчонка из шахт, к которой можно обратиться за стратегическим советом?

― Потому что ты безрассудна! – взводится Вольга. ― Ты ведешь себя так, будто повсюду таскаешь за собой армию. Ты бы и двух дней не продержалась в качестве фрилансера. А теперь помолчи! Лирия нашла это место, так что мнение Лирии сейчас важнее твоего.

Виктра с досадой откидывается на камни, потревожив снег в кустах ежевики над ней. Даже после двух недель, проведенных под дождем и снегом и ночуя под кронами деревьев, она умудряется выглядеть шикарно. Ее нефритовые серьги, которые она отказывается снимать, сверкают на фоне снега. А я тем временем думаю, что у меня каким-то образом завелись блохи.

По ее подсчетам, Виктра должна была родить несколько недель назад, хотя сколько именно, она не говорит. Я бы сама вытащила его из нее, если бы была уверена, что ее интимные места не откусят мне руку по локоть.

― Я почти жалею, что ты не позволила «Алой руке» найти меня. Это было бы предпочтительнее, чем наблюдать, как вы двое бездельничаете, как пьяные лицедеи, пока я умираю от голода.

― Ты съела все пайки, – огрызаюсь я, раздраженно почесывая голову.

― Я ем за двоих. А ты – едва ли за одного.

― И именно ты нужна «Алой руке», – отвечаю я. ― Сколько их шахт принадлежит тебе?

― Видимо, недостаточно.

― Мы все голодны и расстроены... – пытается Вольга. Черная сфера Фиг приютилась под одной из ее больших рук. Хотя она потеряла пачку денег при переправе через реку, она не выпускает сферу из виду с тех пор, как украла ее из-под обломков.

― Надо было дать мне попытаться убить того оленя, – усмехается Виктра, глядя на Вольгу. ― Даже таская в животе этот проклятый астероид, я могла бы выследить его лучше, чем ты. Не умеешь охотиться. Не умеешь разводить огонь. Не умеешь ориентироваться по звездам. Клянусь, ты самая худшая Черная, на которую я когда-либо имела несчастье смотреть. Ты что, никогда раньше не выходила наружу?

― Ты сказала, что нам нельзя разводить костер, – говорю я. ― Из–за следопытов.

― Неважно. Важно твое полное невежество.

Вольга подумывает сделать замечание, но каким-то образом ее терпение берет верх.

― Я спущусь и поговорю с ними, – заявляет она. Мы с Виктрой смеемся, а потом смотрим друг на друга. Вольга выглядит оскорбленной. ― Я свяжусь с Эфраимом. Он придет за мной.

― Ты можешь произвести не самое лучшее впечатление, – мягко говорю я.

Виктра фыркает:

― Она имела в виду, что ты похожа на убитого током каменного монстра.

Вольга касается своей огромной копны волос.

― Это из-за влажности...

― И я ни за что не позволю тебе позвать Эфраима мать его Хорна. Я пойду и призову свои легионы в Аттике и Ипполите, – говорит Виктра.

― Они узнают тебя! Ты же одна из самых известных людей в мире.

― А что, если там «Алая рука»? – спрашиваю я.

― Мы наблюдаем уже три часа.

― Ну, они же не размахивают флагами, верно?

― Мы оторвались от этих следопытов несколько дней назад. У них пропал аппетит после того, как я посетила их лагерь. – Она так и сделала, убив четверых с модифицированными носами, а затем с гоготом побежала обратно к нам. ― Насколько им известно, мы в сорока километрах к западу отсюда. Я не вижу ни материальных средств, ни транспортов. Если они здесь, мы их убьем. – Она ласкает рукоять лезвия под плащом, словно это чертов ребенок. ― Нам не нужно собирать городской совет. Нам просто нужен этот передатчик. Ты слишком осторожна.

Тот факт, что она позволяет нам высказаться, показывает, насколько далеко продвинулась ее беременность. Это произойдет в любой момент.

Я смотрю вниз на ее живот.

― Ты уверена, что готова к таким вещам...

― Я беременна, а не инвалид.

― Тебе просто не нравится, когда люди хорошо к тебе относятся, да?

― Волдырь. Вот кто ты. Алая, опухшая и раздражающая. Пойду отолью, а потом спущусь вниз и вызову своих людей с помощью передатчика. Судя по виду этой армии, я не могу связаться с главными силами в Ипполите. Но у меня целый легион в крепости в Аттике. Пятьдесят тысяч моих домашних войск. Если бы они выполняли свою работу, они бы уже прочесывали эту местность. Но я разгоню этих ленивых поросят, и завтра утром мы будем принимать ванны, леди. Потом будем ужинать, пока вы обе не станете жирными, как куры. А потом вернетесь к похитителю. А я заберу своих любимых. И подготовлюсь к войне.

Я смотрю ей вслед, когда она, спотыкаясь, бредет прочь по камням.

― Ванна звучит неплохо, – говорю я.

― Эфраим пришел бы за мной, – повторяет Вольга. Я помню лицо Эфраима, когда он узнал, что Вольга у правительницы. Но стал бы он добиваться ее дважды? Я теряюсь в догадках и свирепо смотрю на Виктру.

― Ты делаешь доброе дело, – говорит Вольга. ― Только подумай о том, что у тебя будет ванна и настоящая еда.

― О, отстань. Как ты умудрилась не задушить ее до смерти?

Она задумчиво сдвигает брови.

― Две ночи назад я думала об этом после того, как она назвала меня престарелым моржом. Но не думаю, что это сработает. Она сама лично сражалась бок о бок с Сефи. И с Дэрроу. Нет, она мне не по зубам, даже сейчас. Если только я не смогу подстрелить ее издалека.

― Это была шутка.

― О. – Ее взгляд метнулся влево. ― Как и моя.

― Верно. – Я оглядываюсь на деревню. Там мало движения. Вероятно, все сидят внутри и ужинают, раз такая погода. ― Мне это не нравится.

Позади нас раздается звук сдвигаемых камней. Мы оборачиваемся и видим, как Виктра, спотыкаясь, возвращается назад, на ее лице написано раздражение.

― Из всех этих ужасных неудобств... – Она смотрит на погоду. Со снегом, собирающимся на ее щеках, и волосами, убранными назад, она заставляет меня вспомнить статую, которую я видела в Гиперионе. Леди Победа, жена Силениуса Светоносного. ― Простите, дамы, – говорит она с язвительной усмешкой. Она поднимает блестящие от влаги пальцы. ― Маленькое чудовище приближается. Похоже, она в ударе.

― Это решает дело, – говорю я, понимая, что мы не можем рисковать, заходя в старую инсталляцию. Но нам нужно укрытие. Мне, возможно, даже больше, чем новорожденному Виктры. Он, вероятно, появится на свет с клыками и в шелковом плаще.

Я спешу вниз по осыпи. На краю деревни сгорбленный старик Алый счищает лед с крыши своего каменного дома. Больше никого нет, а его дом выглядит достаточно большим и удаленным от остальных, чтобы не привлекать лишних глаз.

― Привет, – зову я. Он не слышит меня из-за воя ветра. ― Привет! – Он поворачивается и смотрит на меня сквозь снежную маску. Затем он видит пистолет в моей руке. ― Мне нужна твоя помощь, брат.

― Ты спрашиваешь или утверждаешь, девочка?

― Наверное, утверждаю.

Он неловко слезает с крыши.

― Ты выходила с этим?

― Кто в доме? – спрашиваю я.

― Не твое дело. – Он смотрит на холмы.

― Скорчер говорит, что мое.

― Мои дети, – говорит он. Он кивает на небо. ― Видел перестрелку. Кто еще у вас там есть?

Я машу Вольге и Виктре, спускающимся с холма. Они сползают вперед во мраке, держась за кустами, чтобы не попадаться на глаза остальным жителям города. Вольга не слишком вежлива. Она поднимает мужчину за воротник и врывается в дом, держа в одной руке винтовку, как пистолет, а в другой – болтающегося мужчину. Мы с Виктрой следуем за ней.

Девочка лет двенадцати и мальчик лет шестнадцати смотрят на нас, когда мы входим в дом, мокрые и вооруженные. Мальчик резко встает из-за стола и хватает тяжелую кружку, едва не расплескав суп. Девочка смотрит на нас из кухни, дрожа. Ее руки теребят уголки испачканного жиром фартука.

― Альред, Брея, всё в порядке! – говорит мужчина. ― Всё хорошо. Это... новые друзья.

Мальчик крепко держит свою кружку, глядя между отцом и огромными женщинами, которые держат его отца на мушке. Я захлопываю дверь и начинаю задергивать шторы.

― Вольга, поставь его на место, – говорит Виктра.

― Мы его не знаем.

― Ты в его доме. Будь вежлива. Они просто Алые, без обид.

Вольга с опаской опускает Алого на землю. Он нервно улыбается.

― Сильная девушка.

― Как мило, – великодушно говорит Виктра о маленьком доме. Ей приходится наклоняться, чтобы не удариться головой о деревянные поперечные балки. ― Прошу прощения за вторжение. Мне нужна горячая вода, чистая ткань, мыло, перо, бумага и самое крепкое спиртное, которое вы можете предоставить. Не бойтесь, это не будет враждебным взаимодействием, если только ваши манеры не станут такими же ужасными, как те, до которых мы дошли. К завтрашнему утру вы станете богаче на миллион кредитов, а мы уедем. – Вольга уже обыскивает дом в поисках оружия и средств связи. ― Сними это нелепое домино. Свою маску, мужик. И как твое имя?

Вольга находит в шкафу две старые винтовки и пистолет. Она разбирает их тремя легкими движениями и раскладывает по карманам мелкие детали.

― Кормак О’Вадрос. – Мужчина снимает маску, покрытую снежной коркой. Несмотря на седые волосы, он не так уж стар, как мне показалось. Но он сутулится, а его правая нога выглядит неуклюжей. Возможно, искусственная. Его бородатое лицо избороздили глубокие морщины. Он смотрит на Виктру, на ее выпуклую талию и кивает. ― Конечно. Альред, кипяти воду. Брея, будь хорошей девочкой и принеси постельное белье из своей комнаты. – Вольга следует за девушкой в другую комнату, как будто собирается достать ракетницы. Кормак с блеском в глазах указывает на мой пистолет. ― Большой пистолет для маленькой девчонки. Думаешь, он тебе нужен?

― Зависит от тебя.

― Я не это имел в виду. – Он кивает на Вольгу и Виктру. ― У тебя есть они. Зачем тебе это?

Я всё равно оставляю себе пистолет.

― Спальня?

― Думал, ты никогда не спросишь. – Он ведет меня через маленькую общую комнату в одну из двух спален дома, пока Вольга, закончив поиски, пытается помочь Виктре выпутаться из мокрой одежды. Виктра отбивает ее руки.

― Просто следи за нашими хозяевами. – Она следует за нами в спальню и начинает раздеваться. Кормак наблюдает за этим без всякого выражения. Входит Вольга, берет его одной рукой и выталкивает за дверь, обратно в общую комнату.

― Ты ждешь гостей? – спрашивает она.

― В такой шквал? – отвечает он, смеясь, но его глаза с тревогой бросаются на детей. ― Нет. Никаких гостей.

― Хорошо, тогда нам будет уютно.

Звуки их голосов затихают, когда я закрываю дверь на щеколду. Спальня маленькая и простая. Узкая кровать с тяжелыми одеялами стоит в углу рядом со змеевиковым обогревателем. На стене висит пара старых шахтерских ботинок, как у моего отца, и ржавый тесак. На одном из прикроватных табуретов стоит маленькая вязальная машинка и маленький стаканчик, наполненный остролистом и красными зимними ягодами. Должно быть, его жена оставила его здесь.

― Где твоя жена? – спрашиваю я Кормака, открывая дверь наполовину.

― Она ушла в море до конца недели вместе с остальными моими родственниками. Сам я на лодках не очень. Я занимаюсь хозяйством.

Вольга начинает расспросы, когда я снова закрываю дверь.

Виктра бросает свою одежду в угол. Я поражена видом ее тела. Спина у нее мускулистая и широкая. Она вся в шрамах, включая два пулевых отверстия вдоль позвоночника. Еще больше шрамов покрывают ее руки, ягодицы, мощные бедра. Старых ран больше, чем у целого бурового взвода. Уважение.

― Схватки начались? – спрашиваю я, протягивая ей перо и бумагу, которые нашла на стойке.

― Ты шутишь? – Она ухмыляется. ― У меня несколько дней назад отошла слизистая пробка. Схватки были последние тридцать километров.

― Ты ничего не сказала.

― Вы двое волнуетесь, как куры. Я думала, что смогу продержаться, пока мы не доберемся до передатчика, но вы обе правы. Большое здание. Там может быть что угодно. – Она начинает писать на бумаге, насвистывая при этом. ― Ты когда-нибудь была беременна? – спрашивает она.

― Мне всего девятнадцать.

― Ну, ты же Алая, в любом случае...

― Это как получить пощечину от Телемануса. У меня здесь настоящий разрушитель миров. – Голая, она прислоняется к стене, ничуть не заботясь о скромности. Я снимаю верхнее одеяло и застилаю кровать. Она смотрит на меня с забавным презрением. ― Что, во имя всего святого, ты делаешь?

― Застилаю тебе постель.

Она возвращается к письму.

― Зачем?

― Подумала, что ты захочешь прилечь?

― Я дочь Юлиев, – говорит она, не поднимая глаз от бумаги. ― Не какая-нибудь шахтерская девка, которая рожает лежа на спине. Я рожаю стоя. Всё, что мне нужно от тебя, – это тишина и отсутствие посторонних, а также вода и спирт, чтобы вымыть руки. Будь вежлива с нашими хозяевами, пожалуйста.

Раздраженная, я захлопываю за собой дверь.

В общей комнате на термальной плите начинает закипать вода. Альред, мальчик, смотрит на меня, когда я прошу его отнести воду в спальню. Он долговяз и вспыльчив. Напоминает мне моего родного брата Дагана. Его сестра приносит белье из своей комнаты. Маленькая, с эльфийским лицом, она одета в женскую юбку и толстую шаль. Она нервно шаркает, когда я улыбаюсь ей.

― Как тебя зовут? – спрашиваю я. ― Брея?

Она кивает.

― Простите, если мы вас напугали. Обещаю, мы хорошие люди. Просто немного заблудились, вот и всё. Где твоя мама?

Она смотрит на землю.

― Она немая, – говорит отец, откинувшись на спинку стула и потягивая эль из своей кружки. ― Брея, иди сюда, милая. – Девушка подходит и встает рядом с ним. Он целует ее в затылок и гримасничает. ― Уже много лет. С тех пор как ее мама... – Он обнимает ее. Не похоже, чтобы ей был от этого комфортно.

Альред доставляет воду и выпивку, раздаются крики. Он возвращается после тирады Юлии, раскрасневшийся, с запиской от Виктры. В ней всего пятьдесят строк цифр.

― Что это? – спрашиваю я.

― Криптограмма, – кричит она. ― Лучшее, что я смогла придумать за короткое время. Передай ее Вольге. Она может использовать главный канал связи массива, чтобы отправить ее. Но не во время родов. Мне нужен телохранитель.

― Я могу взять его, – говорю я, заглядывая за дверь.

― Ты знаешь, как принудительно подключиться к голосети и отправить личное закодированное сообщение? – Я молчу. ― Нет, так что перестань самоутверждаться и позволь фрилансеру зарабатывать себе на жизнь.

Бормоча проклятия, я пересекаю комнату, чтобы передать Вольге инструкции и криптограмму.

― А, криптограмма, – говорит она, не сводя глаз с Алых. Вид Кормака мне тоже не очень нравится. ― О, пятьдесят строк. Она сделала это в уме?

― Очевидно.

― Ого.

― Да, она знает.

Вольга убирает его, а я подхожу к столу, чтобы покрутить пальцами.

― Говорите, вас зовут Кормак? – спрашивает Вольга мужчину у двери. Она прислонилась к ней, как часовой на посту.

― Верно, милая. Ты хорошо говоришь на общем.

― А почему бы и нет? – спрашивает она.

― Я ничего такого не имел в виду. Извини. – Он морщится и отпивает из своей кружки.

Он гораздо моложе, чем мне показалось при ближайшем рассмотрении. Совсем не старик. Может, лет тридцать. Почему у него такие белые волосы? У него тяжелые руки, покрытые шрамами. Глаза кроваво-алые, на пассивном, добром лице с естественным хмурым выражением. Я в волнении постукиваю ногой. Он мне ни капельки не нравится.

― Я – Вольга, это Лирия, – нейтрально произносит Вольга. ― Мы не причиним вам вреда. Обещаю. Нам нужно только место для ночлега. Она рожает.

― Я думал, что Золотые вылупляются из больших металлических яиц.

― Это не так.

Он улыбается.

― Шутка. Могли бы попросить по-хорошему. Я бы вас приютил. Было бы преступлением выставлять женщину в таком виде. – Он бросает взгляд на шторы на окнах.

― Ну, видите ли... – начинает Вольга.

Я прерываю ее:

― Откуда ты, Кормак?

Он вздыхает:

― Можно моим детям отправиться в свои комнаты? Им не нужно находиться рядом с такими женщинами, как вы. – Он кивает на наше оружие. Вольга выглядит пристыженной.

― Только маленькой, – говорит она. ― Мальчик останется там, где мы сможем его видеть.

Сын Кормака подтаскивает стул к огню и сидит, скрестив руки, глядя на него. Брея смотрит на нас, на отца.

― Иди, – говорит он ей с легкой улыбкой. ― Брея. Иди. – Она смотрит на землю и ускользает в комнату, едва слышно закрыв за собой дверь.

Кормак вздыхает:

― Девочка со странностями, но милая. Ценю твою доброту. – Его стул скрипит, когда он откидывается на спинку. ― Вас искали какие-то люди. Но, полагаю, вы это знаете. Плохой сорт.

― «Алая рука»? – спрашиваю я.

― Точно, – произносит он с торжественным лицом. ― Говорят, искали Золотую. Виктру ау Юлию. Про вас двоих ничего не сказали. – Вольга встречает мой взгляд. ― Это она, да? Юлия? Они показали нам голограмму. Если они узнают, что вы были здесь...

― Не узнают, – говорит Вольга. ― Мы не будем подвергать опасности твою семью.

― Мы уже подвергли, – говорю я. Мы с Кормаком знаем правила.

― Что сделано, то сделано, – говорит Кормак. ― «Алая рука» не слишком беспокоит нас, поскольку мы – клан Жнеца, но с тех пор, как Всеплемя дали им по зубам, они всё чаще приходят на побережье. За это они высекут всю деревню. Кто-нибудь еще видел, как вы вошли?

Я качаю головой, внимательно наблюдая за ним.

― Нам просто нужно использовать твой передатчик. Связаться с людьми Юлии, и нас как будто никогда здесь не было. Ты можешь нам в этом помочь?

― Да, – говорит он. ― У меня есть код от здания. Хочешь пойти сейчас?

Увидев то, чего не вижу я, Вольга позволяет своему пальцу снять винтовку с предохранителя. Ее голос становится глубоким и хриплым.

― Твой легион?

Он усмехается.

― Четвертый. Бывший.

― Почему бывший? Война всё еще идет.

Он поднимает правую ногу и кладет ее на стол, задирая штанину, чтобы показать неуклюжий протез.

― Я получил ее во время Крысиной войны. Теперь я просто рыбак. Кстати, у нас есть немного тушенки и хлеба, если вы голодны.

Мой желудок урчит, но брать еду у незнакомого человека кажется неразумным. Тем более, когда поблизости рыщет «Алая рука».

― Думаешь, я отравил свое рагу, прежде чем вы пришли сюда? – спрашивает он. ― Вот это я понимаю предвидение. Ну же. Я буду сидеть здесь, руки на виду. Даже если бы я был самой Фурией, то вряд ли стал что-нибудь предпринимать, когда под моей крышей с детьми Черная и нобиль.

* * *

Согревшись и наевшись супа и свежего хлеба, я смотрю, как Кормак флиртует с Вольгой. Он поманил ее за палец историями о Крысиной войне. Он кажется милым, но таким же был и Эфраим. Вольга периодически заглядывает к Виктре, как тревожная служанка, и вышагивает так, словно это ее ребенок, которого вот-вот должны родить. Она садится за стол со мной и Кормаком только тогда, когда Виктра кричит ей что-то, состоящее из большого количества слогов.

Вторая стадия родов у Виктры длится недолго. Когда я приношу ей стакан воды, на улице начинается буря. Она выпивает его одним глотком. Ливень стучит когтями в окно.

― Как поживают наши хозяева?

― Думаю, девочка спит. Мальчик просто волнуется, а Кормак сейчас рассказывает истории Вольге.

― Ты ему доверяешь? – спрашивает Виктра.

― Нет. Я его не знаю. Я предлагаю связать его.

― Это моя планета, – говорит она. ― Я не боюсь мужика и двух детей.

― Но на тебе висит кровная война. Ты не хуже меня знаешь, что это значит. – На этот раз она не отмахивается от меня.

― Если бы только в мире еще сохранились хорошие манеры. – Она с тоской вздыхает. ― На этом всё, спасибо.

Я не ухожу.

― Знаешь, я не идиотка, – говорю я. ― Я видела, как рожают детей больше, чем ты. И сама приняла полдюжины родов.

Она скрещивает руки и прислоняется к стене. Всё еще голая. Ее кожа отливает рубиновым от раскаленных спиралей обогревателя.

― Дай угадаю, это племенная традиция.

― Точно. – Я скрещиваю руки. ― Моя мама научила меня, а ее мама научила ее.

― Моя мама научила меня, как блокировать планету, не имея ничего, кроме астероидов и гравитационных тягачей, – отвечает она.

― И насколько это полезно сейчас?

― Я рожаю. Пожалуйста, избавь меня от пересказа устаревших, но ценных приемов вашей культуры. Закрой за собой дверь. Вольга – как раненый щенок.

Я расправляю плечи рядом с ней.

― Всё, что я хочу сказать, это то, что роды запаздывают как минимум на несколько... или больше недель... так? Ты сама это сказала. Возможно, тебе нужна помощь.

― Все мои дети как обычно опаздывают, – отвечает она. Она вздыхает, когда видит, что я не собираюсь уходить. ― Ты принимала роды того слепого? Того, что в Цитадели?

― Его зовут Лиам.

― Он был слепым при рождении или ты его так запеленала?

― Пытаешься довести меня до слез и заставить убежать? – спрашиваю я. Так и есть. Слова не пронзают так глубоко, как раньше. ― Он был недоношенным. И да. Я была там. Я своими руками перерезала пуповину.

― Пуповину? Странно. Твоя сестра не сама ее перерезала? – удивленно спрашивает она.

― Вы все так делаете?

Она хмурится.

― А почему нет?

― Я просто думала, что у вас есть врачи. Морфин. Хрустальные бокалы, из которых можно пить.

― Умоляю. Только эльфики используют морфин, и единственный человек, который был в моей комнате, когда я рожала трех моих девочек, – это мужчина, поместивший их в меня. – Она смягчается и смеется. Может, она понимает, что у нас всё-таки есть что-то общее? ― Действительно, забавно. Я видела, как этот человек вытащил нож из своего глаза и продолжал бежать. Я видела, как он лежал с окровавленным лицом и улыбался. Но он затрясся как осиновый лист, как только увидел, как я натуживаюсь. Как будто он никогда не был там раньше. Мужчины. Если бы я попросила его перерезать пуповину, он бы, наверное, упал в обморок. Это работа матери. Ты должна это знать.

― Моя сестра сама выбирала, кому перерезать пуповину, – говорю я. ― Это честь.

― Да ладно. Это может показаться незначительным, но это удручает. Это говорит о том, что она слишком слаба, чтобы сделать это самой. Важно доводить начатое до конца, Волдырь. Помни об этом, когда у тебя будет своя маленькая кроха. Что скажет твой ребенок, если ты позволишь кому-то другому сделать это? Лежать там, когда женщины протирают тебе лоб мокрыми салфетками и ухаживают за тобой, как за жертвой чумы? – Она морщит нос и выпячивает челюсть. ― Тигрицам не нужны няньки. И нам тоже не нужны.

― Моя сестра не была слабой.

― Может, и нет. Но она позволила другим убедить себя в этом.

― Ты же понимаешь, что мы все не такие, как ты.

― Я ужасно это понимаю.

― Ведешь себя так высокомерно. Но факт в том, что ты можешь позволить себе быть храброй. Если ты так это называешь. Готова поспорить, что врачи у тебя наготове. Целая команда, верно? Было чертовски страшно видеть, как моя сестра так кричит, не зная, умрет ли она. Ни пакетов с кровью, ни плазмы.

― У нее было кровотечение? – спрашивает Виктра.

Я киваю.

― Я не знала, что у кого-то может быть так много крови. – Виктра ничего не говорит. ― Я так сильно ее любила. Знаешь? Я боялась. У меня так тряслись руки, когда я бралась за ножницы, что я думала, что выколю себе глаз. Сестра так истекала кровью, и я думала, что они меня вышвырнут. Но все эти женщины смотрели на меня, ожидая, когда я сделаю свою часть работы. А она улыбалась, бледная как молоко. Из всех этих женщин она выбрала меня. Меня. – Я качаю головой. ― Это не значит, что ты слабая, раз просишь о помощи. Но мы сделаем по-твоему.

Я направляюсь к двери.

― У Гармони есть причины ненавидеть меня и тебя, – произносит она. Я останавливаюсь и слегка поворачиваюсь. ― Моя мать знала об утечке радиации в шахте ее клана. Посчитав, что это выгодно с налоговой точки зрения, она решила не проводить немедленный ремонт. Лекарства от радиации были розданы Гаммам в их ящиках с лаврами. Как я поняла, они должны были продать их другим кланам. Вместо этого Гаммы хранили их, в то время как другие умирали из-за племенной вражды. Я думала, что планы моей матери рухнули. Потом она сказала мне, что их жадность была в точности по плану. Я помню ее слова по сей день. «Они будут слишком заняты, ненавидя друг друга, чтобы когда-нибудь возненавидеть нас». Месяц спустя она сама приехала раздавать лекарства. Такая благодетельная.

― И ты просто позволила этому случиться? – спрашиваю я, не удивляясь жестокости этой логики.

― Я не была той, кем являюсь сейчас. Почему ты не позволила Вольге пристрелить Гармони? Она убила твою семью. Может, потому что ты думала, что я убью Вольгу раньше, чем она успеет нажать на курок?

― А ты бы убила?

― Да. Я защищаю своих превыше всего, потому что никто другой этого не сделает. И?

Я поняла истинность ее слов в своей камере.

Я обдумывала вопрос, который она задала, несколько дней, пока мы карабкались по высокогорью. Тогда я не знала, почему сказала Вольге не стрелять. Было слишком много злости и растерянности, чтобы разобраться в этом. Но это был не страх.

― Гармони выплатит свой долг передо мной, – говорю я. ― Не твой ребенок.

Она долго смотрит на меня, прежде чем заговорить.

― Месть лучше всего осуществлять терпеливой рукой. С тем, что Фиг дала тебе после своей смерти, тебе не придется долго ждать.

― Что это? – спрашиваю я.

― Я не знаю, не совсем. Но именно это сделало Фиг... другой. Я другая. Я знаю это. У меня было то, чего не было у тебя. Но я тоже видела зло. Разница лишь в том, что ты видела дно, а я видела вершину. Я не была рождена такой, какая я есть. Я себя создала. В этом проблема вашего народа. Вы высокомерны. Вы так заняты проповедями, что вам нужен клан, чтобы всё делать. Но стоит отнять клан, и вы разваливаетесь на части. Как ты в той камере. Так легко обвинять других в том, что они подвели тебя, бросили, плохо с тобой обращались. – Она кладет руки на живот, морщась от боли, когда по нему пробегает спазм. ― Кое-что зависит от силы человека. Учитывая то, что у тебя в голове, ты должна это знать. А теперь, если ты можешь существовать, не изводя меня сочувствием, я покажу тебе, что женщина может сделать сама. Но сначала, будь добра, скажи Вольге, чтобы она связала наших хозяев. – Она ехидно улыбается. ― Как сказала одна нескромная девушка: мы их не знаем.

* * *

Пока шторм сотрясает окна, Виктра сгорбилась, поглощенная своим трудом так, что в мире не существует ничего, кроме жизни внутри нее. Ее трицепсы напряжены, а руки сжимают мускулистые бедра. Ее ноги стоят на каменном полу поверх тонкого слоя белья, словно она собирается взлететь. Лезвие ждет у ее ног.

Она не неуязвима, как я думала. Она чувствует боль. На ее верхней губе выступили капельки пота, которые скапливаются на губе и исчезают только тогда, когда из нее вырывается тихий стон. Он сливается с шумом бури, завывающей через дымоход в общей комнате. Она запрокидывает голову, как жертва лихорадки, тяжело дышит, скребет ногами по земле. Мышцы спазмируются в пояснице и на подтянутом животе. Сильные сокращения заставляют ее присесть на корточки. Она напрягается, выдыхая низкий, первобытный стон, который длится и длится, пока жидкость не вырывается из ее ног и не превращается в медленную струйку. Из нее выглядывает клок слипшихся волос. Она заводит правую руку за спину и между ног, а левую – спереди, чтобы раздвинуть себя, продолжая тужиться. Макушка ребенка высовывается наружу, и жидкость струйкой стекает на пол.

Затем она возвращает обе руки на бедра и приседает чуть ниже для последней потуги. Голова ребенка полностью высовывается наружу. Еще один сильный толчок – и плечи проскальзывают, а из них выплескивается пурпурная масса плоти.

Она опускает руки и подхватывает младенца у основания черепа, поддерживая его, и поднимает в вертикальное положение, падая на колени сложным и инстинктивным движением. Она снимает с шеи младенца пуповину, когда тот начинает булькать, и берет его на руки. Виктра подносит рот к лицу ребенка, посасывая, чтобы очистить рот и нос, а затем сплевывает на пол. Ребенок весь в пятнах, вязкий и живой. Его глаза закрыты от тусклого света комнаты. Он плачет, пока не находит ее сосок, затем берет его в рот и, свернувшись калачиком в объятиях мокрой, испуганной матери, замирает.

Виктра покачивается там, в мире для двоих, укачивая ребенка так нежно, так интимно, с такой всеохватывающей любовью, что я не могу отвести взгляд. Они начинают пульсировать, переливаться цветом, тепло внутри них или, может быть, эмоции во мне запускают паразита так, что их тепло светится в прохладе комнаты.

― Это мальчик, Севро, – шепчет Виктра пылающими губами. ― Ты верно угадал.

И на мгновение, когда я наблюдаю за ними, когда вижу жар их тел, вибрации, из которых складываются ее слова, я верю, что герой моих братьев слышит свою жену, где бы он ни находился. Точно так же я верю, что в глубине души могу почувствовать смерть Энгуса, Дагана и Лиама, последних из моей семьи. Ни время, ни пространство не могут разорвать нити жизни между теми, кого мы любим. Это не паразит говорит мне об этом. Это говорит мне мое сердце. В комнате я чувствую отца и мать, сестру и братьев. Радость, которую мы испытывали, не стала меньше от того, что закончилась ужасом. Она не исчезла, как я думала. Она здесь. В эти мгновения, которые больше, чем сам мир. Они были живы. Они жили. Их любили.

― Подойди поздороваться, – говорит Виктра.

Я в испуге возвращаюсь в комнату.

― Я?

― Я думала, ты не идиотка.

Она прислоняет ребенка ко мне, пока он сопит у ее груди. Я беру его маленькую ручку и улыбаюсь, глядя, как его пальчики переплетаются с моими. Он немного крупнее моих братьев, но глаза, которые отличают его от них, закрыты. Крылатые знаки на его руках – костяные, еще не покрытые золотом. Он еще ребенок.

― Здравствуй, маленький гемантус, – говорю я, как когда-то говорила детям своей сестры, когда они делали первые вдохи. ― Добро пожаловать в миры.

Я оставляю Виктру одну. Дверь наталкивается на Вольгу, которая ждет снаружи с пустым выражением лица. Я закрываю за собой дверь и киваю. Она улыбается, такая же смущенная, как и я, тем, что празднует рождение ребенка Юлии.

Через щель в двери я слышу, как Виктра шепчет благословение своему ребенку:

― Сын мой... – Ее голос надрывается. ― Сын мой, ты из рода Юлиев. Твои предки смотрели в ночное небо, когда во тьме не было ничего, кроме капель света. Дороги, которые они построили, соединили этот свет воедино. Ты также принадлежишь к роду Барка, хранителям человеческой расы. Тебя будут ненавидеть, и ты будешь ненавидеть. Ты будешь любить и будешь любим. Ты будешь падать и подниматься. Ты никогда не познаешь покоя, но ты познаешь радость. Ты даже сможешь плавать по темным морям на кораблях и лежать рядом с нимфами в чужих лесах. Ты – сын своего отца. Навеки мой мальчик. Навеки наш Улисс.

Счет Юлии

66. Лирия. Счет Юлии

Виктра ест то, что осталось от супа и хлеба, за кухонным столом. Улисс лежит у нее на руках. Снаружи всё еще завывает буря, продолжавшаяся всю ночь. Через несколько часов рассветет. Мы с Вольгой не спим из-за кофе. Мы все знаем, что не можем оставаться здесь долго. Если мы не выпустим Кормака и его семью после того, как буря утихнет, это вызовет подозрения у горожан, и неизвестно, кто из них позовет «Алую руку». Мы должны уехать как можно скорее.

Мы с Вольгой хотим подождать, опасаясь, что Виктре не хватит сил. Она выглядит бледнее, чем я когда-либо видела ее, и даже если Золотые – это Золотые, они всё равно люди. Ей нужен отдых. Нам удается убедить ее отпустить Вольгу к передатчику. Кормак предлагает отвезти ее, но Виктра не хочет, чтобы мужчина появлялся в деревне. Его сын вызывается добровольцем. Но это то же самое. Вольга может найти его сама. Лучше им оставаться связанными за столом.

Я стою с ней в открытом дверном проеме. Вольга вглядывается в клубящийся снег, потом переводит взгляд на Улисса, которого Виктра держит на сгибе локтя и доедает краюху хлеба. Вольга оставляет черную сферу Фиг у огня.

― Жаль, что я не могла посмотреть, – говорит она с легкой завистью. ― Почему она тебе позволила?

― Думаю, она хотела преподать мне урок.

― Я никогда не видела, как рождается ребенок.

― Никогда?

Она качает головой.

Я похлопываю ее по руке.

― Однажды у тебя будет шанс, если захочешь. Это нечто.

― Нет, – говорит Вольга. ― Они создали меня без матки. – Она кладет руку на винтовку.

― Знаешь, сейчас при наличии достаточного количества денег они могут это изменить.

― Двадцать миллионов, – говорит Вольга. ― Двадцать миллионов – вот что для этого нужно. – Я наклоняю голову. Так вот почему она всё это делает? Вот что для нее значит награда за Фиг? Я чувствую внезапную тяжесть на сердце за эту большую женщину. Не только из-за признания, но и потому, что она решила доверить это мне. Она улыбается и похлопывает меня по плечу, став еще ближе, чем мы были накануне вечером. ― Я скоро вернусь. Хорошо охраняй их.

Я смотрю, как Вольга исчезает в снегу, и закрываю дверь.

Она хороший человек. Ну, может, и не хороший. Но что такое хорошо? Ее вырастил ублюдок, но мой отец тоже был ублюдком. Не всегда, и не по отношению ко мне, но я знаю, как он копил наши ящики с лаврами. Как погибали другие семьи, а наша крепла. Все радости моей семьи росли в тени этой правды, хочу я это признавать или нет.

Возможно, его сломила не смерть моей матери. Возможно, его сломила совесть.

Виктра изо всех сил старается не заснуть после отъезда Вольги, но после того темпа, который она задала на высокогорье, и родов, кажется, даже у Золотой есть пределы. Она то и дело засыпает за столом. Я уговариваю ее пойти отдохнуть с Улиссом, сказав, что подежурю. К тому времени, как она проснется, ее люди уже будут на пути сюда. Она улыбается, несомненно, думая о своих дочерях и муже.

Я сижу за столом, положив оружие на колени, и искоса поглядываю в сторону сферы. Пламя от очага изгибается по его блестящей поверхности. Я беру сферу в руки и провожу ладонями по гладкому металлу. Ее шепот щекочет заднюю часть моего сознания. Что у тебя внутри?

За столом Кормак зевает, привязанный к стулу узлами Вольги. Его сын, Альред, спит на одеяле у камина, его руки связаны перед ним.

Может быть, я была слишком строга к ним. Может, не стоило их связывать. Но теперь, когда Вольги ушла, у меня точно не будет мук совести. Может, у меня и есть оружие, но я не Черная. А Виктра выглядит насквозь измотанной.

― Извините, если мы напугали вашу дочь, – говорю я, опуская сферу на место. ― Учитывая, в каком она состоянии. И насчет веревок.

Кормак удивленно поднимает глаза.

― О, ничего не поделаешь, девочка. Если и есть повод приставить пистолет к чьей-то голове, так это ребенок. Не могу сказать, что, когда-либо слышал более тихие роды, чем эти. Она крепкая Золотая.

Я смотрю на приоткрытую дверь.

― Я никогда не встречала никого, похожего на нее.

― Их такими делают, – говорит он. ― Крепкими. Нервов меньше, чем у нас.

― Это неправда, – отвечаю я. ― Ей было нелегко.

― Похоже, ты хорошо в них разбираешься, – говорит он. ― Я всё гадал, как девчонка из марсианских шахт оказалась с одной из них. Твой говор. Я никогда не слышал, чтобы у высших Алых[1] был такой. И глаза у тебя слишком мутные для горожанки.

― Верно. Я из Киммерии.

― Из какой шахты?

― Касседа, – вру я.

― Касседа, – хмурится он. ― Не похоже, что ты из Касседы.

― Много касседцев знаете? – спрашиваю я.

― Не могу сказать, что знаю.

― Это решает вопрос. Как вы здесь оказались? Вы ведь тоже южанин.

― Наш клан поселился здесь, чтобы ловить рыбу, еще в начале войны, – объясняет Кормак. ― Мы были одной из первых освобожденных шахт. Это нелегко, но труд – прекрасная вещь, если он для себя. Большую часть добычи мы продаем поставщикам в Аттике. Отправляем в Олимпию, Эгею. Даже на Луну. Представь себе. Я вернулся сюда после того, как потерял ногу. Подумал, что лучше проводить больше времени с родней, чем терять остатки себя.

Я слышу, как Виктра зовет меня по имени из другой комнаты. Я бросаю взгляд на Кормака.

― Я никуда не уйду, девочка, – говорит он.

Я встаю из-за стола. Заглянув в дверной проем, я вижу полусонную Виктру с Улиссом на руках.

― Ты не могла бы принести мне немного снега? У меня там всё болит, как сломанный зуб.

Я закрываю дверь и оглядываю наших хозяев. Альред всё еще спит у огня, а Кормак зевает и откидывает голову на спинку кресла.

― Не шевелись, – говорю я ему. ― Я просто принесу ей льда. – Я открываю дверь, чтобы не спускать с них глаз, пока наполняю тряпку льдом снаружи. Следы Вольги уже засыпаны снегом. Они ведут справа от дома в сторону старой базы. За углом что-то тикает. Заглянув внутрь, я вижу Кормака с закрытыми глазами. Я выхожу из дверного проема, чтобы проверить звук.

Он доносится из замерзшего окна, вделанного в камень. Я счищаю снег пистолетом. Из темной спальни выглядывает немая дочь Кормака. Большая часть ее тела находится в тени, но ее бледное лицо похоже на лицо призрака. Она постукивает пальцами по окну. Когда она видит меня, ее глаза умоляют меня. Она указывает назад в дом, затем поднимает руку и прижимает ее к окну. Она покрыта кровью из раны, которую она нанесла себе по центру ладони.

Меня пробирает холод, не имеющий ничего общего с ветром.

Позади нее движется тень. Ее лицо наклоняется, и она врезается головой в тяжелое стекло, разбивая его на крупные зазубренные осколки. Я бросаю лед и бегу к двери с пистолетом. Кормака за столом уже нет. Место Альреда у огня пусто. Его разорванные путы валяются на полу. Я зову Виктру и поскальзываюсь на льду, пытаясь пробежать через дверной проем.

Я падаю вперед, что-то проносится у меня над головой и со звоном ударяется о деревянную дверную коробку. Я сильно ударяюсь о половицу и поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Альред пытается вытащить из дверной коробки тесак. Он выдергивает его и поворачивается, чтобы ударить меня в живот, но натыкается на дуло моего пистолета. Он протягивает руку.

― Пожалуйста... – Я стреляю, и его рука становится красной. Он недоуменно смотрит на нее. Осколки костей проглядывают сквозь кожу, а рука свисает с плечевой впадины, как мокрая тряпка.

Он кричит.

Второй выстрел сносит ему голову от подбородка вверх. Его отбрасывает на полпути к двери. Я вскакиваю на ноги. Мир становится плотным и ярким. Что-то яркое проносится мимо и прожигает дыру в стене позади меня. Я падаю на живот, когда из спальни Бреи вылетают новые лучевики, наполняя воздух запахом озона. Я пробиваю стену насквозь. Огонь охватил угол комнаты, перекинувшись с одеяла на стол и кухню. Дым застилает комнату и щиплет глаза. Дверь Виктры распахивается, она выбегает с лезвием в руках, видит меня на полу, мертвого Альреда в дверном проеме и дыры от перестрелки.

― «Алая рука», – хриплю я.

― Ты его достала?

― Не знаю.

― Не высовывайся. – Она пробирается сквозь дым и прикладывает ухо к одной из дыр. Затем она врывается в дверь. Я следую за ней и обнаруживаю Кормака на полу, держащегося за свои кишки. Его пистолет лежит в другом конце комнаты. Виктра опускается на коленях на грудь Кормака и вонзает свое лезвие ему в руку. Он хрипит от боли.

― Сколько их в деревне? – спрашивает она. Она тычет большим пальцем ему в глаз. ― Сколько!

― Сотни. – Он смеется. ― На старой базе. Ты покойница, Золотая. Они слышали выстрелы. У них твоя Черная. Ты станешь кормом для червей, работорговка. Ты и твое отродье.

― У тебя есть машина?

Он только смеется. Она тычет пальцем ему в глаз, но он больше ничего не говорит. Она убивает его ударом, который сминает правую сторону его черепа. За комодом раздается бульканье, и я обнаруживаю там Брею. Вязаные вещи в его спальне принадлежали ей. Она не его дочь. Его жена не уплывала на лодке. Этот ребенок – его жена. В ее шею впивается осколок стекла. Кровь хлещет из раны и вытекает изо рта, пока она смотрит на меня.

Виктры больше нет в комнате. Я слышу, как она возвращается. Она появляется в дверях спальни с Улиссом, завернутым в одеяло. Она босая и у нее кружится голова от дыма.

― Лирия, ко мне.

Я смотрю на истекающую кровью девушку.

― Мы не можем ее бросить!

Виктра смотрит на девушку, на меня и бросает извиняющийся взгляд, после чего крепко прижимает к себе Улисса, отворачивается и исчезает за дверью. Я задыхаюсь, вытаскивая Брею из горящего дома и укладывая ее на снег.

― Всё в порядке, девочка, – говорю я между приступами кашля. ― Теперь ты со мной. Это всего лишь царапина. Я держу тебя. – Ее кровь пачкает мои руки и пачкает снег. Ее так много. Она не может умереть здесь. Только не эта бедная девушка. Не после того, как пережила этого человека, если это то, о чем я думаю. Не так. Она не может умереть.

Я прижимаю руки к ране, пытаясь остановить кровотечение, но стекло рассекло кожу так глубоко, что я могу только смотреть на нее, пока она не становится бледной, как снег, и ее глаза смотрят на меня, в них отражается пламя горящего дома. Я не знала ее, но чувствовала, что она может быть мной или моей сестрой.

Из деревни доносятся крики. Услышав выстрелы из собственных домов, Алые бросаются к горящему дому. Их двадцать, пятьдесят человек. Может быть, все они из «Алой руки»? Женщина в дверях соседнего дома машет мне рукой, чтобы я бежала от них. Виктра уже ушла, ее следы ведут обратно в нагорье. Я бегу за ней, подальше от кричащих мужчин.

Дважды я теряю след во время бури. Как я ни стараюсь, мне не удается вызвать паразита по своему желанию. Ветер кусает меня за лицо, а пальцы уже онемели. Вряд ли мне удастся догнать Виктру. Ее шаг в два раза длиннее моего. Но я продолжаю бежать. У меня заныл бок. Легкие болят от холода. В небе что-то ревет, глубже, чем шум ветра. Несколько кораблей светятся сквозь клубящийся снег, когда они пролетают над головой. Я пробираюсь по замерзшим руслам ручьев, через лес с одинокими осинами и вечнозеленый лес, прежде чем окончательно заблудиться. Я бегаю кругами, пытаясь обнаружить следы Виктры, но они исчезли, как будто у нее вдруг выросли крылья. Должно быть, она забралась на деревья. Я обыскиваю их, пока не понимаю, что могу привести их к ней. Чем я могу ей помочь? Я бы замедлила ее движение. Отчасти я понимаю, что это моя вина, но ей нужен был лед. Вольге нужно было отправиться на старую базу. Никто из них не думал, что Кормак из «Алой руки». Никто из них не видел его насквозь. Я подозревала. Я внимательно следила за ним, пока не поняла, что произошло.

Как они перерезали веревки?

Ветер стихает вскоре после наступления утра. Снег падает крупными хлопьями. Мир приобретает цвет оружейной стали. Я ношу с собой пистолет, но в нем осталось всего три патрона. Я остаюсь в лесу, не зная, что делать, прислушиваясь к звукам охотников, собак или кораблей. Но ничего не слышу. Лишь тишина вращающегося мира.

Понимая, что мне никуда не деться, если я не узнаю, что случилось с Вольгой, я пробираюсь обратно к городу, по возможности придерживаясь оврагов и бегая по открытым полям. Перелезая через забор, я вижу вспышку среди очередной рощицы деревьев.

На границе деревьев кровь окрашивает взрыхленный сапогами снег. Она забрызгивает белую кору деревьев, многие из которых повалены или разбиты в результате перестрелки. Несколько деревьев порезаны чисто, вероятно, лезвием Виктры. Что-то лежит на снегу. Когда я наклоняюсь, чтобы поднять это, то вздрагиваю. Это рука с Алыми сигилами на ней. Более дюжины кровавых следов ведут к участку земли, где растаял снег. Должно быть, здесь приземлился их шаттл. Я не вижу никаких следов.

Она у них. Они схватили ее и Улисса.

Камень застревает у меня в горле.

Потом я вижу ворон, порхающих вокруг дерева странной формы.

С этим деревом что-то не так.

Я бросаюсь к нему, сердце подсказывает раньше, чем голова, и меня тянет за собой ужас, пронизывающий меня насквозь. Вороны разлетаются в разные стороны. Моя тень падает на дерево. Мои ноги дрожат. Колени подгибаются. Я падаю на землю, не в силах принять это, не в силах отвести взгляд от маленьких струек крови, стекающих по коре, не в силах понять, зачем они прибили ребенка вверх ногами к стволу дерева.

[1] Ориг. highRed

Оцепеневшая

67. Лирия. Оцепеневшая

Улисс мертв.

Я сижу, глядя на падающий снег и ничего не чувствую.

Я вижу, но не чувствую, как двигаюсь, когда снимаю Улисса и заворачиваю его в куртку. Это нелегко и не очень чисто.

Я пытаюсь вырыть могилу руками, но земля промерзлая. Я не понимаю, что ее слишком трудно раскопать, пока не замечаю, что мои пальцы кровоточат.

Когда я оглядываюсь на безжизненного младенца в своей куртке, я падаю духом.

Я не знаю, что с ним делать. Я не могу похоронить его здесь, в грязи, как будто он часть этого мира. Он не провел в нем и дня. Я не оставлю его здесь на съедение падальщикам. Падальщики и так достаточно с ним сделали.

Всё, что я могу сделать, это взять его с собой.

Меня трясет, когда я иду. Я умру, если не надену куртку. Но я не могу позволить ему замерзнуть. Его новорожденная плоть такая тонкая. Очень тонкая. Я иду. Не знаю, куда и зачем, но я снова оказываюсь на краю деревни и смотрю на нее снизу вверх. За пределами базы царит суматоха. Там стоят полдюжины новых кораблей, включая тот, на котором реклама «Амброзии». Более пятидесяти человек с оружием мечутся вокруг. Сколько из них помогли убить мою семью? Сколько из них изнасиловали мою сестру, прежде чем перерезать ей горло до кости? Сколько пригвоздили к дереву этого ребенка, проломив ему череп?

Они окружают что-то, пинают это ногами.

Я чувствую, как ноги несут меня вниз по склону. Моя рука лежит на холодной рукоятке пистолета. Осталось три выстрела. Осталось три выстрела для Гармони. На окраине города, когда я упираюсь в заросли мертвого кустарника, я вижу, как толпа расступается и Гармони отдает приказы своим людям. Она выглядит так же, как и две недели назад. Так же, как и тогда, когда она убила моего брата, только теперь на ней зимнее пальто, а в руках окровавленное лезвие Виктры. Ее люди выполняют ее приказ и перетаскивают то, что пинали, на свои корабли. Это Виктра и Вольга.

Я перехожу на бег. Я добегаю до сгоревшего дома, где мы думали найти убежище. Прохожу мимо него по узким переулкам, ведущим между несколькими другими домами. Когда корабль взлетает, я всё еще нахожусь в сотне метров от него, а на земле несколько человек из «Алой руки» аплодируют им. Корабли направляются на север, а я стою там, укутав Улисса в куртку. Мой пистолет бесполезно лежит в руке.

― Девочка, – шепчет кто-то. ― Девочка. – Женщина смотрит на меня из приоткрытой двери. Она открывает ее еще шире. И я вижу, что это та самая женщина, которая смотрела, как я бегу из горящего дома. Она подзывает меня к себе. Не знаю, почему и как, но я оказываюсь в ее доме. Я достаю пистолет и направляю его на нее. Она отшатывается. Мужчина в дальнем конце комнаты отводит взгляд от своего телевизора, чтобы посмотреть на меня. Затем оглядывается назад, когда на экране появляются тела, падающие на город. Брея лежит на их кухонном столе. Кровь с нее смыта, она одета в платье, а ее лицо окружено зимними ягодами. Кажется, что она спит.

Она – их дочь.

* * *

― «Алая рука» пришла год назад, – говорит мать Бреи, когда я греюсь у их камина. Ее зовут Мэйв. Из задней комнаты за нами наблюдает мальчик. ― Перебрались в шахту к северу от города. Стали использовать старую базу для передачи данных, а шахту на побережье – как редут[1]. Поначалу всё было хорошо. Наши Гаммы уже сбежали. Но потом пришли Черные, и всё стало плохо. Стало появляться всё больше «Рук», пока Черные гнали их на север. Многие держались на волоске от гибели.

― У них есть поле за шахтой, где они похоронили тысячи людей. Их мужчины начали драться. Начали убивать друг друга. Видимо, решили, что им не для чего жить. И тогда нам сказали, что они будут брать жен из нашего клана. – Она подавляет всхлип. ― Они забрали мою малышку. Ей не было и тринадцати. Слишком мала для брачного возраста, но они всё равно забрали ее. Сказали, что Мора еще слишком молода. Но... – Ее губы дрожат. ― Но они всё равно отвезли ее на базу. Они заберут ее.

Я сижу в кресле, чувствуя себя обессиленной, пока Мэйв рассказывает мне о своей трагедии. Тряпка, которой я оттирала кровь с рук, томится в миске с теплой водой. Старый суп, который она мне дала, больше не дымится. Я даже не брала в руки ложку. Снаружи время от времени раздаются выстрелы и крики. Я держу Улисса на руках.

― Мора? – спрашиваю я. ― Кто она?

― Моя младшая дочь. Ей еще нет двенадцати. – Она всхлипывает.

― И ты просто позволила им забрать ее, – говорю я, глядя на мертвое лицо Улисса. ― После того как вы узнали, что они сделали с Бреей?

― А что нам оставалось делать? – говорит женщина. ― Они бы нас убили. Там, в шахте, их сотни. Этот человек, Кормак... он зверь. Убил мальчика, который пытался... – Она качает головой.

― Теперь он мертв. Мой друг позаботился об этом.

― Он не самый худший из них. Есть еще Пикер[2] – человек, который выбирает жен. Он выбрал Брею, а теперь... – Она даже не может произнести имя своей младшей дочери. ― И еще есть женщина.

― Гармони.

Женщина кивает и смотрит на Брею.

― Они собирают новых девушек на базе. Собираются отправить их в шахты, чтобы взять их в жены после проверки. Сказали, что мы помогали Золотым.

― И никто не пытался их остановить, – говорю я. ― Вы просто смотрели.

Она судорожно всхлипывает. Она пытается говорить. Придумать другое оправдание. Но потом она смотрит на свою девочку и просто убегает обратно в спальню к другим детям. В этой деревне царит страх.

Муж Мэйв смотрит на меня. Свет от телевизора окрашивает его в тошнотворно зеленый цвет. Этот цвет – единственная жизнь в его глазах.

― Ты Гамма?

― А что? Гамма изнасиловал твою дочь? – огрызаюсь я.

Его челюсть сжимается.

― Еще раз заговоришь о моей девочке, я сам потащу тебя к «Руке».

― Как ты собираешься сделать это, стоя на коленях? – спрашиваю я. Он поворачивается к телевизору, сглатывая. ― Твоей последней дочери там нет, старик. – Я показываю в окно на приземистую базу на мысе. ― Она вон там.

― Ты можешь остаться до темноты, – тихо говорит он. ― А потом уходи.

В тусклом свете огня я смотрю на холодное лицо Улисса, как смотрела на сестру и ее детей. Я натягиваю куртку ему на лицо. Мне надоело смотреть.

Сквозь стены я слышу шепот сферы.

* * *

Этой ночью я копаюсь в обломках дома Кормака, пока идет снег. Северная стена провалилась внутрь от жары, а металлическая крыша покоробилась. Кашляя от сажи, я оттаскиваю почерневшие бревна от остатков кухонного стола. На каменном каркасе очага лежит черная сфера Фиг. Засучив рукава, я вытаскиваю ее и приседаю в развалинах дома.

Несмотря на жар от огня, сфера не повреждена, как я и предполагала. Замка нет. Нет петель или щелей в металле, чтобы показать, где она открывается. Я касаюсь ее голым пальцем. Она прохладная на ощупь. Как речной камень. Я беру сферу в обе руки, переворачиваю ее, чтобы понять, как ее открыть. Может, она не открывается? Я стучу по ней костяшками пальцев. Что бы ни находилось внутри, это стоило того, чтобы Фиг рисковала своей жизнью. В ней должно быть что-то, что поможет мне.

Полая ли она, я сказать не могу. Но если нет, то она должна быть тяжелее. Я видела, как Вольга разбивала о нее камни, а лезвие Виктры соскользнуло, не оставив даже царапины. Фиг, похоже, могла вызывать ее с помощью имплантатов в пальцах. Может, они мне нужны, чтобы открыть ее? Но если они мне нужны, зачем ей звать меня? Я опускаю голову к ней, надеясь, что близость к паразиту в моей голове откроет ее. Ничего не происходит, только кровь в мозгу стучит громче.

В разочаровании я опускаю сферу и откидываюсь назад. С неба падают хлопья снега и собираются на моем лице. Я посасываю открывшиеся струпья на руках и думаю. Что мне делать? Что я могу сделать? В этой сфере нет спасения. А если бы и было, то Вольга и Виктра уже мертвы.

Я опускаю руки на сферу и осознаю свое поражение.

Давление в моей голове ослабевает, как лопающийся пузырь. С моих коленей доносится низкий гул, и я опускаю взгляд, чтобы увидеть изумрудно-зеленый свет, появляющийся под слабым пятном крови, которое оставил на сфере мой большой палец. Я сажусь и вытираю сажу с глаз. Зеленый свет пульсирует в черном металле, превращаясь в вихрь крошечных арканных математических символов, которые складываются в фигуру женщины на быке. Изображение не больше моего большого пальца.

Отбор образцов ДНК завершен, введены новые протоколы для Энатос Фигмент, – произносит мягкий женский голос у меня в голове, или это было из сферы? Доступ к Сфайре разрешен. Мое сердце колотится, когда сфера урчит, а ее поверхность начинает отвинчиваться, пока вокруг ее меридиана не появляются тысячемиллиметровые полоски, вращающиеся попеременно по часовой и против часовой стрелки. Они складываются друг с другом, пока сфера не разделяется на две части и не переворачивается, открывая внутреннее пространство цвета молочных зубов, пульсирующее мягким светом. В сферу встроено несколько сотен маленьких отсеков, помеченных непонятными символами.

В дно сферы вмонтировано центральное устройство, сделанное из того же материала, что и внутренняя часть сферы. Оно размером с мой большой палец. Внутри него горит зеленый свет, и я чувствую, как между ним и паразитом в моей голове передаются частоты точно так же, как я нашла Виктру в лесу.

Диагностика кортикального импланта завершена.

В воздухе передо мной появляется длинный список зеленых символов. Я протягиваю руку, чтобы коснуться их. Но их там нет. Я провожу по ним рукой, и они прокручиваются вниз. Список продолжается, и ни один из них не имеет для меня никакого смысла.

Функциональность Фигмент нарушена. Обратитесь за ремонтом в Утробу при первой же возможности.

Обратиться за ремонтом? Для паразитического имплантата в моем мозгу? Где, черт возьми, я могу это сделать?

Функция геолокации недоступна. Мобильная восходящая линия связи недоступна.

Паразит читает мои мысли. Что это за имплант?

Подарок от Астарты.

Кто такая, черт возьми, Астарта?

Она была тобой.

Что это значит? Никакого ответа. Что такое Фигмент? Как мне получить ремонт? Никакого ответа, кроме напоминания о необходимости обратиться в ремонт. Черт возьми. Была ли Бурая женщина Фигмент, или Фигмент – это паразит? Она им управляла? А я? Могу ли я это сделать, если получу ремонт? Если я смогу его починить, кто-то должен знать об этом. Этот кто-то контролирует паразита? Могут ли они контролировать меня?

Вольга, похоже считала Фиг просто женщиной, но Виктра знала лучше. В этом нет никакого смысла, и сейчас мне на это наплевать. Видимо, я ожидала, что в сфере окажется ракетная установка или что-то в этом роде.

Я роюсь в приборах снабжения. Ни на одном из них нет надписей на понятном мне языке. И каждое устройство такой же инертное и причудливое, как и следующее. Здесь есть маленькие голубые диски, покрытые гелем. Черный назальный ингалятор с разными картриджами. Серебряное устройство, которое выглядит так, как будто оно надевается на глаз, с крошечной иглой-инъектором. Кредитное кольцо с маркировкой Республики. Кредитное кольцо с маркировкой Сообщества. Кредитный имплант со своеобразными крылатыми символами. Футляр с сотней шариков размером с гальку разных цветов. Имплантаты радужной оболочки всех четырнадцати цветов. Титановая сфера. Флаконы с прозрачной жидкостью. Целый арсенал разноцветных игл. Миниатюрная аптека – забирающая или дающая жизнь, решайте сами. Паспортные имплантаты, которые при прикосновении к ним выдают жуткие голограммы моего лица. И еще сотня предметов, назначение которых я не могу определить. Но ни чертового пистолета. Ни волшебной метлы. Ни устройства телепортации, если только оно не находится в одной из таблеток. Ни бронежилета. Ни универсальной связи. Ни гранат. Ни чертовой инструкции. Ни одной вещи, которую я могла бы использовать, чтобы хоть как-то стать героем.

― Что делает это дерьмо! – умоляю я. ― Помоги мне. Пожалуйста. – Паразит не отвечает. Я бью себя по голове, пытаясь растормошить его расшатанные схемы. ― Давай!

Функциональность имплантата нарушена. Обратитесь за ремонтом при первой же возможности.

Ублюдок.

Обзываться – пустая трата нейронов.

Тупой паразит. Бесполезное сокровище. Вот что имела в виду Фиг, когда сказала, что Вольга сможет им воспользоваться. Что я его не заслужила. Вот дерьмо. Я – всё, что здесь есть.

Я просматриваю остальное содержимое, полная решимости найти что-нибудь, что поможет мне. Я хмурюсь, когда открываю длинный отсек вокруг нижнего кольца хранения. Я вытаскиваю небольшой гибкий контейнер, который выглядит так, будто в нем можно хранить пули или таблетки. Но ни пули, ни таблетки не заполняют этот контейнер.

Он полон зубов.

Я начинаю смеяться.

Я врываюсь обратно в дом Мэйв. Она лежит в постели своей дочери и плачет. Она даже не поворачивается, пока я не захлопываю за собой дверь. Мои глаза налились кровью от дыма. Волосы похожи на крысиное гнездо. Мои штаны порваны. Я вся в саже и крови, несу сферу Фигмент в полусгоревшем одеяле, и у меня нет настроения ни на пьяного ублюдка перед его маленьким телевизором, ни на мать, которая стояла у окна, грызя ногти, как испуганная тупая коза, когда ее дочь насиловали через дорогу день за днем.

― Сколько времени пройдет, прежде чем эти ублюдки заберут девочек в шахту? – спрашиваю я.

― Я же сказал, убирайся, – говорит муж.

Я направляю пистолет ему в голову.

― Заткни свою медную пасть. У меня есть дело к твоей жене.

Он разевает рот, как тупой мул, и отворачивается к своему телевизору, делая вид, что программа новостей, показывающая корабли Республики, собирающиеся по той или иной причине сражаться с Черными, его интересует больше, чем дуло моего пистолета. Его жена смотрит на стену, словно пытаясь стать ею.

― Мэйв. – Она не отвечает. От нее пахнет так, будто она не мылась годами, когда я приседаю рядом с ней. ― Мэйв. – Она не поворачивается, пока я не дергаю ее за ухо. ― Хочешь снова увидеть свою Мору? – спрашиваю я. ― Ты хочешь увидеть свою малышку?

Она поднимает глаза и кивает.

― Когда эти ублюдки заберут девушек обратно в шахту?

― Утром, – говорит она. ― Проверка не занимает много времени. И они не летают, когда над головой спутники. Они будут держать... – Ее губы дрожат, как соленые слизняки. ― Они держат жен на базе, пока те не пройдут проверку. Обычно в десять.

― Тогда у тебя есть время до рассвета, чтобы сделать меня достаточно красивой, чтобы у бурильщика отпала челюсть, – говорю я. ― Ты можешь это сделать? Нанесешь мне немного румян, свернешь это гнездышко?

Она улыбается. Наконец-то это то, что она знает.

― Немного масла и утюг. У меня есть один за шкафом.

― Хорошо, Мэйв. Хорошо. И мне понадобятся плоскогубцы. Самые маленькие, что у тебя есть.

[1] Редут – сомкнутое квадратное или многоугольное полевое укрепление с наружным рвом и бруствером. Это сооружение предназначалось для круговой обороны от неприятеля.

[2] Ориг. Picker (сборщик, собиратель, тряпичник)

Тсс

68. Лирия. Тсс

Утром я шагаю по покрытому инеем снегу к базе, стараясь не хромать из-за плоскогубцев в ботинке. На улице ярко-голубая погода, и она достаточно красива, чтобы я разозлилась на мир за то, что он надел такое прекрасное лицо на этот пропитанный дерьмом день.

Море прижимается к берегу, как танцующий серый любовник. Оно выплевывает маленькие всплески соли, которые поднимаются в воздух, а затем стекают по моим блестящим завитым волосам. Может, Мэйв и замкнулась в себе, отгородившись от мира, который выбил из нее ту прекрасную мечту, которую она лелеяла, освободившись из шахт. Но она знает, как сделать так, чтобы беглянка от геноцида выглядела глупой девчонкой с румяными щеками и развевающимися юбками, не знающей ничего, кроме того, как уговорить толстозадых пауков блевать шелком и как заставить ржавых бурильщиков плеваться семенем, которого хватит на целый городок.

Я иду по дороге, которая считается главной в этом захудалом городишке, наклонив голову, словно мне есть что скрывать. У меня под мышкой сверток. Это не сфера. Я оставила ее погребенной под пеплом, а Улисса – с Мэйв. Всё, что у меня есть, – это ведро соленой рыбы из жалкой кладовки Майв и выставленные на показ лодыжки, чтобы мясники из «Алой руки», курящие сигареты перед старой базой, забыли о своей утренней порции грейлайна. Они для меня как пчелы. Никаких манер. Они завоеватели. Всё, что они видят, принадлежит им. И они удивляются, как Пикер еще не взял с меня налог на свою жену.

Они пристают, задают вопросы. Я веду себя по-домашнему и нервничаю, верчусь как пьяный воробей, пытающийся найти просветы в деревьях. Они тянут меня за руки, чтобы проверить, нет ли у меня кольца. Они прижимают меня к себе и уговаривают закурить. Я кладу сигарету между губами, когда один кладет руку мне на задницу, обхватывая щеку, почти там, где контейнер с зубами прикреплен эпоксидной смолой к моим глубоким частям. Я веду себя робко, как будто не могу противостоять абсолютному магнетизму его руки, наполовину погруженной в мою задницу. Остальные мальчики ревнуют, и самый большой отталкивает остальных в сторону.

― У меня никогда не было сигареты, – дремотно говорю я Большому.

― У нас в крепости их целые коробки, – хвастается он. Я стараюсь не цокать языком по ноющим деснам. Большая часть моего серого вещества хочет расплавить его лицо прямо здесь, или, может быть, прицелиться чуть ниже. Другая часть жалеет этого тупого ублюдка. Он прыщавый, ему нет и двадцати. Он считает себя кем-то, потому что у него есть пистолет, большие руки и широкие плечи. Но этот тупой ублюдок никогда не видел Телемануса в боевом снаряжении или правительницу, сидящую с чашкой чая и давящим на нее грузом в десять миллиардов. Он никогда не видел Виктру, стоящую там, как богиня, дающая жизнь ребенку, который изменил бы мир, если бы у него когда-нибудь появился шанс вырасти. Если бы этот тупой ублюдок имел представление о своих истинных размерах, он бы сморщился и умер, поняв, как ужасающе мал он на самом деле.

Я знаю, насколько я мала. Но я также знаю, насколько малы они.

Последняя часть моего серого вещества, самая важная часть, занята мыслью о том, чтобы выпотрошить Гармони, отпилить ей голову, а остальное скормить огню. Я бы сделала это только ради Тирана и, возможно, чувствовала бы себя виноватой. Но потом ее обкуренные насильники должны были погубить и мою сестру. Должны были зарезать ее детей. Резать их лезвиями-хлыстами, как лук. Потом они должны были убить моего отца, когда он уже не мог ходить. Потом они должны были прибить ребенка к дереву. Мне плевать, люди они или нет. Есть ли у них свои проблемы. Есть ли в них наркотики. Насколько у них тяжелая жизнь. Есть ли у них причины. Всё, что я знаю, это то, что один из них впивается рукой мне в заднюю часть, а я улыбаюсь, терплю, потому что знаю, что умру. Но я заберу с собой столько, сколько смогу, и, может быть, узнаю, живы ли еще мои друзья.

Большой ведет меня к старой базе. Обнимает меня за плечи, шепчет так близко, что я чувствую запах утренней яичницы и табака в его дыхании. Его пальцы касаются моей правой сиськи. Его парни идут позади, наполовину завидуя, наполовину гордясь его завоеванием. Он проводит меня мимо вшей у двери и пытается затащить в какую-то комнату, где сначала изнасилует, а потом отдаст другим, как полуфабрикат на конфорке.

― Никогда здесь не была! – громко воркую я в своей лучшей попытке воспроизвести акцент Мэйв. ― Вот на что это похоже! Уверена, когда-то здесь были Серые. А может, и Золотые! Беллона, не так ли? Я всегда хотела побывать в Олимпии.

― Не обращай внимания на Олимпию, – говорит он. ― Это теперь воронья дыра. Вот где самое веселье.

Но шум привлек внимание более крупных собак, и прежде, чем он успевает втащить меня в комнату, из-за угла появляется один из парней Пикера. У него металлическая рука, добрые глаза и красивая копка ржавых волос.

― Что у тебя там, Торроу?

― О, просто подруга, – говорит большой Торроу, весь похожий на крота. ― Не из твоих, Дункан.

― Ты же знаешь, что вся рыба под рукой Гармони, – говорит красавчик. Он потягивает кофе и смотрит на меня своими яркими глазами. На вид ему около двадцати лет. Нагловатый, но в нем чувствуется доброта.

― Пикер уже получил налог, – говорит мой идиот, отстраняя меня, словно защищая. ― Эта – старая дева. Наверное, уже получила отставку от трех, четырех?

― У вас были дети, мисс? – вежливо спрашивает Дункан.

― Ни одного, – отвечаю я.

― Муж?

― Ушел и умер, – говорю я.

― Из какого клана?

― Бета.

― Здесь Омикрон. – Он щурится на меня и неловко улыбается. ― Сколько лет?

― Не больше двадцати, – говорю я.

Он фыркает:

― Скорее двадцать четыре. – Он выплескивает остатки кофе на пол и делает один шаг к Торроу, щелкает роботизированными пальцами, и рука, обнимающая меня за плечи, исчезает. Торроу подталкивает меня. ― Забирай эту шлюху, – бормочет он. ― Скорее всего, у нее уже мертвая пещера.

Дункан вежливо сообщает мне, что собирается обыскать меня. Но не слишком тщательно. Когда он заканчивает, то смахивает снег с моего лица, и ведет меня в убежище. Он ведет меня в комнату побольше, где стоят включенные компьютеры и несколько парней, сгорбившихся над ними. Пикер завтракает яйцами, рыбой и пудингом.

― Что это? – спрашивает он, когда Дункан вводит меня в комнату. Пикер худой и похожий на лису. Хитрый на вид и зловещий как черт.

― Свежий улов, – говорит Дункан.

― Свежий? Она же реликвия.

― Может, и так, но, похоже, без косточек. И это лучше, чем дети.

― Налог уже есть. Отведи ее обратно.

― Это их дети, – говорит Дункан. ― Ты знаешь, что это неправильно.

Пикер доедает яичницу и смотрит на него.

― Ты сказал, что тебе не нужна жена.

― Она не для меня. У некоторых девушек еще даже кровь не пошла.

― И что?

― Значит, это неправильно, – говорит Дункан, кладя руки на пояс. Кто бы он ни был, у него есть какое-то влияние. Пикер не воспринимает это как вызов, но остальные мальчики наблюдают за ним.

Пикер отодвигает яичницу и зажигает сигарету. Сквозь дым он оценивает меня.

― Покрути ее. – Я кручусь. Я стараюсь изо всех сил, чтобы показать лодыжки, как это делала моя сестра, когда танцевала. Я слегка смеюсь, как будто у меня от этого кружится голова.

― Хочешь мужа? – спрашивает меня Пикер. У него глаза как у пещерной рыбы. Ему приходится щуриться, чтобы разглядеть меня как следует. Я опускаю взгляд, вся такая застенчивая.

― Главное, чтобы бы он был хорошим, – говорю я. ― Я могу выбирать?

Мужчины смеются.

― Нет, девочка, – говорит Пикер. ― Ты не можешь выбирать, черт возьми. Этим занимается Голова. Лучшая кровь получает лучшую кобылу. А ты не лучшая кобыла. Так что получишь то, что получишь. Всё еще хочешь мужа?

Я киваю.

― Лучше, чем изо дня в день вонять рыбой.

* * *

Они с большим удовольствием дают мне маленькую тарелку сухих яиц, обсуждая, что со мной делать. Яйца безвкусны, как и всё остальное, что я ела с тех пор, как слюна сошла с моего языка. Когда я соскребла последний кусочек с тарелки, Дункан отвел меня в комнату, охраняемую парой парней. Когда дверь распахивается, до меня доносится запах сгрудившихся тел. Почти двадцать девушек лежат на старых матрасах с грязными простынями, прижавшись друг к другу от страха.

― Кто из вас самая младшая? – спрашивает Дункан.

Девочка, которой не больше одиннадцати, указывает на девочку еще меньше ее.

― Леа.

На лице Дункана появляется выражение боли, когда он опускается на колени и подзывает ее к себе.

― Ты хочешь вернуться домой к своей семье, малышка? – Она в ужасе кивает. Он протягивает ей руку. Она не берет ее, пока другие девушки не подталкивают ее вперед. Дункан вводит меня в комнату и выводит Леа.

Дверь захлопывается за мной.

* * *

Половина девушек хранит мертвое молчание, уставившись на испачканные простыни, словно читая по ладони. Другие держатся вместе. Когда мальчики уходят, я оглядываюсь по сторонам на случай, если там есть растения, но если они и есть, то они достаточно хорошие актеры, чтобы играть в опере Гипериона. В комнате воняет страхом. Ни одна из них не старше меня, а для испуганных девочек это что-то значит.

Я скрещиваю руки и говорю низким шепотом:

― Они собираются насиловать нас всех, пока у нас не появится потомство. – Они смотрят на меня. ― Потом они будут делать это снова, и снова, и снова, пока ваш живот не станет похож на пустой сосуд для воды. Некоторые из вас сдадутся и примут это. Остальных они подсадят на грейлайн, и вы будете выпрашивать у них наркоту, лишь бы получить кайф. И они, скорее всего, поделятся. – Я оглядываюсь по сторонам с расширенными глазами. Некоторые девушки начали плакать. ― У скольких из вас есть мужья? – спрашиваю я. Веснушчатая девушка лет двадцати пяти поднимает руку. Она подталкивает другую девочку, чуть моложе, с длинными косичками, пока та тоже не поднимает руку. ― Сколько из вас старше шестнадцати лет? – Примерно половина поднимает руки. ― У скольких из вас были убиты братья или папы? – Все поднимают руки. ― У скольких из вас братья или папы плакали как дети, когда вас уводили, но не пошевелили ни единым гребаным пальцем? – Они смотрят на меня, им слишком стыдно поднимать руки. Мертвых чтят. Трусы прячутся. Это всё, что мне было нужно. Это правда. ― Кто-нибудь из вас крыса? – Я обвожу их взглядом. ― Хорошо. Потому что там, откуда я родом, крысам выкалывают глаза.

Некоторые из девушек вздрагивают. Веснушка скрещивает руки, словно хочет посмотреть, как я буду стараться. Самая маленькая из девочек, с кожей почти такой же смуглой, как у меня, и лохматой гривой волос, оглядывает других девочек, как бы провоцируя их быть крысами. Хвостатая, та, что с мужем, смотрит вниз.

Я опускаю руку под юбку и нащупываю край полоски с зубами. Я дергаюсь и морщусь, когда эпоксидная смола сдирает с меня половину кожи. Держа полоску в руках, я вытаскиваю плоскогубцы из ботинка.

Под пристальным взглядом всех присутствующих я засовываю щипцы в рот, закрепляю железные насадки на втором заднем коренном зубе и резко дергаю. Зуб выходит не сразу, но я видела, как Виктра вытащила ребенка, стоя на ногах, без единого вскрика. Я дважды раскачиваюсь и снова дергаю, используя обе руки. Кровь стекает мне в горло, когда зуб и корень вырываются наружу. Я держу щипцы, открываю рот, чтобы они все видели, и глотаю кровь. Я беру зуб Фиг из своей полоски и прикладываю его к ранке. Раздается шипение, боль пронзает корень, проникает через ноздрю, в глаза и мозг. Это уже второй зуб, который я вставила. Я вытираю кровь с губ и улыбаюсь.

Хвостатая слегка задыхается. Остальные девочки выглядят испуганными, за исключением Веснушки, которая склоняет голову набок, и малышки с гривой. Назовем ее Львенком. Она хлопает в ладоши, пока Веснушка не шикает на нее.

― Я не здешняя. Там, откуда я родом, эти ублюдки перебили весь мой клан, – говорю я. ― Я здесь не для того, чтобы стать племенной свиноматкой. Я здесь не для того, чтобы быть шлюхой на грейлайне. Я здесь не для того, чтобы меня спасали. Я здесь, чтобы убить этих ублюдков. Если у кого-то из вас, сёстры, есть подобные намерения, лучше говорите, иначе будете игрушкой для разврата, пока не увидите Долину. – Я протягиваю щипцы. ― Итак, кто хочет спастись?

Львенок бросается вперед.

Мы проглатываем вырванные зубы, чтобы они не нашли их спрятанными под матрасами. После того как я объяснила, что делают зубы Фиг, Веснушка заставила всех девочек, кроме двух, встать в очередь. Она держала их, когда я выдергивала зубы, и следила, чтобы они вели себя тихо. Одна из них так выла, что охранники снаружи били в дверь своими винтовками. После того как зубы были вырваны, я сама закрепила каждое из устройств Фиг, а Веснушка помогла Львенку вымыть их кровь. От остальных я узнала, что Львенок – это сестра Бреи – Мора. Только Хвостатая и еще одна девочка поменьше отказались от моего предложения.

Я присаживаюсь рядом с Хвостатой, пока Веснушка моет последнюю девочку. Она бормочет себе под нос, что мы не должны этого делать. Что они нам навредят. Я обнимаю ее.

― Послушай, тебе не обязательно присоединяться. Всё, что мне нужно, – это чтобы ты вела себя тихо, ладно? Мы отведем тебя домой.

― Из-за тебя нас всех убьют, – говорит она. ― Ты сумасшедшая.

― Да, – говорю я, понимая, что вежливость не сработает. ― Да, но ты помнишь, что я делаю с крысами?

― Она выкалывает им глаза, – произносит Львенок из-за моей спины. Ее руки сжаты в маленькие кулачки, и она смотрит на Хвостатую.

― Она выкалывает им глаза, – добавляет Веснушка. Несколько девочек вокруг повторяют это Хвостатой, пока она не закрывает уши. Я наклоняюсь к ней.

― Запомни. – Я подношу палец к губам. ― Тсс. – Я ухожу так резко, как только могу, но тут меня настигает мысль. ― Ты умеешь читать? – спрашиваю я ее.

Она качает головой.

И теперь у меня есть запасной план.

Они собирают нас в середине утра, когда из-за стены доносится грохот. Транспорт ждет снаружи. Некоторые из родственников девочек приходят проводить их, остальные прячутся от собственного стыда в своих домашних делах: мастерят лодки и счищают снег с крыш. Некоторые девочки плачут, когда нас заталкивают в транспорт, но не так громко, как бедная Хвостатая. Другие облизывают десна, пока я не оказываюсь рядом с ними. Львенок и Веснушка смотрят на ополченцев «Алой руки», когда мы садимся в транспорт. Я проваливаюсь вперед и сажусь на промерзшее металлическое сиденье, не поднимая глаз, пока дверь захлопывается. Охранники с нами не разговаривают. Они просто курят свои сигареты. С ними несколько женщин. Они считают себя мужчинами или, по крайней мере, думают, что они лучше нас, тупых свиноматок, потому что у них есть пистолеты, ножи и штаны, а мы в юбках.

К моменту посадки шаттла нескольких девушек тошнит. Веснушку немного тошнит в углу. Окон нет, поэтому мы впервые дышим свежим воздухом в каком-то ангаре-пещере, вырубленном много веков назад сверлами-щупальцами.

Это и есть их крепость? Повидав Цитадель Света, я чуть не рассмеялась.

Окружающий свет угасает, когда нас уводят вглубь шахты. Может быть, я думала, что «Алая рука» – это что-то большое, когда была в 121-м, но рядом с Львиной гвардией Цитадели или Солнечной гвардией Барка, а особенно с аскоманами, эти люди – просто шутка. Когда нас спускают по древнему гравилифту в город, мы замечаем, что их всего пара сотен. Несколько мальчишек свистят нам вслед. Несколько подбегают и щиплют нас за щеки, прежде чем получить затрещину от Пикера и Дункана, который улыбается нам так, будто вежливость спасет его от дурных снов.

Нас бросают в какой-то старой казарме для Серых. Всё проржавело, кроме мелких грустных безделушек, которые они добавили ради нас, женщин. Пивные бутылки с полевыми цветами. На экранах телевизоров играют старые комедии. И пара старых кур, которые представляются и осматривают наши подмышки. Они проверяют наши зубы на наличие кариеса, а когда видят наши раздраженные десны, то бормочут про себя о болезни десен. Затем они приводят хромого Желтого старика, чтобы он проверил наши ноги на наличие вшей и других болезней, как будто это у нас они могут появиться.

Я только и могу, что не разбить череп Желтого пивной бутылкой, когда холодные щипцы раздвигают меня, чтобы он мог заглянуть внутрь. Он нежно похлопывает меня по колену и скорбно смотрит на меня. Когда мы заканчиваем, и они подтверждают, что я не больна, нас оставляют наедине с остальными приезжими из других городов побережья. Никто не смешивается. Веснушка смотрит на других девочек как на незваных гостей. Я вижу, как Хвостатая делает шаг в их сторону, и щелкаю языком. Она останавливается и смотрит на землю.

Они дают нам драгоценную пачку сигарет за то, что мы «благородные девушки» и относимся к ним так, будто это венерианский шоколад. Девушки выглядят как идиотки, выкуривая их. Большинство из них даже никогда не пробовали табак. Нескольких тошнит. Я забираю сигарету из рук Львенка и разрываю ее на части.

― Сколько тебе лет? – спрашиваю я.

― Одиннадцать.

― Скоро будет сорок, – говорит Веснушка. ― Она сумасшедшая.

― Я не сумасшедшая, – протестует Львенок. ― Это ты влюблена в Серого. – Из всех остальных девушек она, кажется, уважает только мнение Веснушки. Я поднимаю бровь на Веснушку.

― Серые – рискованное дело.

― Не твое дело. Когда мы собираемся это сделать? – спрашивает она.

― Как я уже сказала, когда нас разделят на пары. Тогда мы будем одни и сможем забрать их оружие. Убедись, что остальные девушки помнят.

― Нам придется ждать так долго? – Она оглядывается на Хвостатую. ― Я знаю ее с пяти лет. Она расскажет им, как только мы разделимся. Как только мы перестанем видеть ее крысу.

― Ты в этом уверена? – спрашиваю я.

― Настолько, насколько могу быть.

Я бросаю взгляд на Хвостатую, которая сидит в углу в одиночестве. Веснушка права. Она наблюдает за двумя курами, болтающими друг с другом в дальнем конце комнаты.

― Прикрой меня, – говорю я Веснушке.

― Что ты собираешься делать?

― Исправлять.

Она уже собирается потребовать подробностей, когда Львенок, которая подслушивала, кричит во всю мощь своих легких и убегает в коридор. Куры ругаются и преследуют ее. Я вскакиваю, в комнате теперь только девочки. Я проскальзываю к Хвостатой. Она смотрит вверх, когда я приближаюсь. Я изо всех сил бью ее в челюсть. Что-то хрустит. Она с криком шарахается в сторону. Я не могу рисковать, поэтому оттягиваю руки, закрывающие ее лицо, и пытаюсь ударить ее по челюсти. Наконец мой каблук пробивается, и ее руки немного ослабевают. Я топаю снова, пока не слышу, как трещит кость, словно мокрое дерево. Я поворачиваюсь назад и встречаюсь взглядом с уставившимися на меня девочками.

― Я не люблю крыс, – говорю я. Новенькие отворачиваются. Мои девочки в ужасе. Я возвращаюсь к Веснушке и сажусь обратно, пульсируя всем телом. Хвостатая рыдает сквозь сломанную челюсть, словно умирает.

― Черт, – бормочет Веснушка. ― Что ты имеешь против крыс? – Ее улыбка мрачнеет, делая ее лицо зеркальным отражением моего, пока мы слушаем стоны Хвостатой, пока не возвращаются куры. Они тащат плачущего Львенка за уши. Никто не подходит к Хвостатой ближе, чем на десять метров. Куры требуют рассказать, что случилось. Увидев, что я сделала с Хвостатой, девочки встречают вопрос зловещим молчанием. Объяснения Хвостатой выливаются в жалкое мычание. Она выживет, но какое-то время будет молчать.

Глупость – не преступление без жертв.

Я не позволю этим девочкам расплачиваться за ее длинный язык.

Куры кормят нас после горелок и заставляют выпить по чашке горького вина, следя за тем, чтобы всё было выпито. В нем что-то есть. Я сразу чувствую дурман, медленное тепло и возбуждение. Всё это время они говорят о том, какая честь нам выпала. Веснушка хмурится, когда они кормят Львенка из чашки такого же размера, как та, что дали нам.

Они выстраивают нас в ряд в большой комнате, как кукол. Думаю, сейчас около ночи. Трудно сказать, потому что шахта закрыта от света. В детстве я этого не чувствовала. В Лагалосе у дней был ритм. По звукам и запахам, которые издавала моя мать, можно было отмерять часы на бумаге. Скрип двери. Пять утра. Запах кофе, пять двадцать. Стуки жестяных тарелок для завтрака. Пять тридцать.

Здесь нет ритма, потому что нет жизни.

Как и в камере.

Уже сейчас могу сказать, что здесь слишком много молодых людей и недостаточно тех, кто мог отвлечь их или удержать на нашей стороне. Если Черные так сильно разрывают их на части, как все говорят, то они, должно быть, задаются вопросом, почему они сражаются, почему они не пытаются выжить в городе, как нормальные люди.

Это не та «Алая рука», которой мы боялись. Мне не нужен паразит, чтобы почувствовать запах разложения. Правильно ли рисковать этими девушками? Может, лучше, если они просто возьмут и выживут? Если я не смогу найти Вольгу и Виктру, если они не смогут как-то помочь нам, то, кажется, я только что подписала смертные приговоры почти двадцати девушкам.

Но уже слишком поздно отступать.

Мы стоим в очередях в большой холодной комнате, где раньше шахтеры тренировались в стрельбе. Горящие свечи и ковры, которые они постелили на пол, не могут заслонить ни старого назначения комнаты, ни дыр, прогрызенных пулями в дальней стене. Мы ждем, пока у меня не начинает болеть поясница, а Львенок не начнет свистеть, к досаде кур. Одна из них шлепает ее в ухо. Львенок только ухмыляется ей.

Потом входит Пикер, а за ним – Дункан, и говорит, чтобы мы следили за своими манерами. Быть вежливыми. Делать реверансы, потому что мы собираемся встретиться с самой Алой Матерью. Создательницей «Алой руки». Сестрой Ареса, Нэрола из Ликоса. Но дядя Жнеца не был Аресом, и все девушки это знают. Еще десять минут. Потом приходят злобные ублюдки и стоят перед нами, как расстрельная команда, но у них не так много оружия. Большинство – мужчины, несколько женщин. Не мальчишки, как остальные, а крепкие, грузные и злые, с глазами, как у Пикера, и таким нечеловеческим спокойствием, что, кажется, все девчонки обделаются и разболтают наши планы. Хорошо, что я убрала крысу.

Затем входит она.

Эта женщина наполняла мои ночные кошмары, начиная с коек в поместье Телеманусов и заканчивая ледяными норами, в которых я спала рядом с Вольгой и Виктрой. Женщина, которая сделала красное масло из головы Тирана. Которую, я вспоминала каждый раз, как она разрушила мою семью, когда Вольга учила меня разбирать ее винтовку. Мои пальцы дрожали от холода, от страха перед преследующими охотниками, но мне достаточно было представить ее лицо, чтобы вспомнить, почему я хотела научиться владеть оружием Вольги.

Лицо Гармони – это наполовину ад, наполовину увядшая красота. А она была красавицей. Сейчас там морщины, напоминающие кислые гусиные лапки. Но в свое время она обогнала бы мою сестру на километр. Она бы заставила мальчишек умолять покрутить юбкой.

Сейчас Гармони шагает вперед со странной, ленивой небрежностью, которую я видела только у солдат. Никакого позерства. Никакого хвастовства. Просто солдат, шагающий вперед.

Она смотрит на нас.

Потом улыбается глазами. Блестящая, сияющая миловидность, которая заставляет меня склонить голову и задуматься, не ошиблась ли я. Или я настолько пьяна?

― Сестры, – произносит Гармони, прежде чем броситься вперед, чтобы поприветствовать нас, пройти по линии, обхватить наши лица, поцеловать нас в лоб, в губы, в глаза. ― Сестры, – говорит она. ― Сестры. Сегодня вы удостоитесь чести, о которой большинство Алых женщин только мечтают. Сегодня вы будете выбраны в жены героями Алого Народа.

― Как вам, должно быть, страшно стоять здесь, на краю пропасти жизни, более славной, чем вы можете себе представить. До этого была жизнь. Жизнь, которую вы считали своей, к которой вас приучили. Жизнь, которую вы считали своей судьбой. Эта жизнь оказалась ложью. Жизнь раба – это не жизнь.

― И есть эта. Истинная жизнь. Вторая жизнь, полная свободы. Жизнь не клана, а народа. Единого народа, объединившегося против угнетения. Единый против жестокости рабовладельцев, которые когда-то называли нас по номерам, и тех, кто всё еще стремится заковать нас в кандалы. – Она видит плачущую девочку, не одну из моих. ― Я знаю, что ты боишься. Когда-то и я боялась. Я боялась, когда мои дети умирали от рака легких. Я молилась за них Жнецу. Настоящему Жнецу, который охраняет Долину, а не тому, который отвернулся от своего народа. Я молилась, чтобы Жнец рассудил, что они невинны и прекрасны, и сохранил их в этом мире. Но Жнец забирает в следующую жизнь только справедливых и чистых. Я молилась и молилась, но кто мог ответить на мои молитвы в этой жизни? Кто мог спасти моих детей? Никто. Они умерли.

Она зачерпывает горсть грязи и струйкой выпускает ее из сжатого кулака.

― Я видела, как они увядали. Я видела, как мой муж увял вслед за ними. Я видела, как увядали Сыны Ареса, но не от смерти, а от соблазнов этого мира. – Она отбрасывает грязь. ― Когда мне было страшно, я всё время молилась, как молитесь вы. Но рядом нет никого, кто мог бы ответить. Наше спасение придет в следующем мире. В этом мире мы должны сделать свой собственный. Вот почему «Алая рука» сражается.

Она смотрит на каждого из нас, задерживая взгляд на Львенке. Она улыбается ей.

Львенок не улыбается в ответ.

― Вы – самые храбрые из наших людей. Вы не держите в руках оружия. Вы не сражаетесь. Но вы несете знамя свободы. – Она смотрит на Веснушку. Девочка не может встретиться с ней взглядом. ― Вы несете кровную линию нашего народа. Без женщин, без жен, что такое народ, как не обреченная спичка? Пылать и светить, а потом умереть. – Она смотрит на меня. Это самое трудное, что я когда-либо делала, – выдержать ее взгляд и кивнуть, но я это сделала. ― Но вы – лесной пожар. Огонь, который распространяется. Без оружия, без кораблей, вы – солдаты, которые принесут нам будущее. Вы – жены Алых! Я завидую вам. – Она так убедительно кивает. ― Я завидую вам. Если бы я всё еще могла вдохнуть жизнь в этот мир, мне бы это не понадобилось. – Она кладет руку на пистолет. ― Но у каждого из нас есть свой долг. Мой – защищать вас. Если ваш муж бьет вас. Если он жесток с вами... приходите ко мне или к любой из женщин, которых вы видите здесь сегодня. И мы разберемся с этим.

Дункан отпивает глоток из своей фляги и смотрит на землю в строю ополченцев «Алой руки». Но женщины «Алой руки», кивающие Гармони, с промытыми мозгами, жалкие или злые. Я ненавижу их гораздо больше, чем мужчин.

Многие девушки, особенно новенькие, тоже кивают. Либо они купились на эту чушь, либо пьяны, либо боятся, либо хотят одобрения старших женщин. Большинство из моих знакомых застывают на месте или трясутся от страха, но не потому, что они умнее других девушек, а потому, что у нас есть план. И как только они ухватились за штурвал, пусть и крошечный, они чувствуют, что контролируют ситуацию. У них есть шанс.

Я знаю это, потому что не Виктра спасла меня от аскоманов или от того, чтобы меня высосало из ее корабля. Это сделали мы с Вольгой. Это помогло мне почувствовать себя живой так, как я никогда не чувствовала.

― Когда-нибудь вы сможете взять в руки оружие, – обещает Гармони. ― Но сегодня ваш долг перед своим народом – выносить семя своего мужа. Приумножить наш союз новой кровью и воспитать мальчиков, которые станут воинами, девочек, которые станут женами и однажды тоже станут воинами. Я приветствую вас. Вы – лучшие из нашего рода. Пусть Долина ждет вас, и пусть кровь нашего народа будет сильна!

Жены-дети

69. Лирия. Жены-дети

Звуки цитр разносятся по бетонным залам, когда нас ведут в шеренге вниз, к общей городской площади, где несколько сотен бородатых мужчин и мальчиков смеются и пьют за длинными столами.

К ним присоединяются несколько боевых женщин с короткими волосами, как у мужчин. В металлических бочках горят масляные костры. Мальчишки соревнуются с мужчинами, пытаясь разглядеть дно их кружек. Украденные богатства других рас украшают их плащи. Золотые сигилы звенят, когда они смеются. Наручи Черных опоясывают шеи их жен. Чем они богаче, тем меньше могут двигаться. Они похожи на птиц, сидящих за своими столиками в стороне от бойцов, сплетничают или смотрят на кубки, желая, чтобы то, что внутри, быстрее привело их в оцепенение.

Мужчины ликуют, когда нас вводят в зал, но это недолго. Всё становится торжественным, когда нас выстраивают в очередной ряд кукол. Девочки смотрят себе под ноги. Некоторые смелые, как Веснушка, смотрят вперед, словно на виселицу. Гармони занимает свое почетное место за главным столом. Кружки хлопают в унисон, насмехаясь над «Угасающей панихидой», пока она не поднимает руки и не утихомиривает всех.

Я осматриваю уровни городов, пытаясь сложить всё воедино и понять, где они держат Виктру и Вольгу.

― Да здравствуют дети! – говорит она. ― Да здравствуют жены. Но прежде всего, да здравствуют бойцы! – взывает Гармони. ― Коран О’Боэтия! – Мужчины ревут и хлопают кружками. ― За убийство пяти Черных варваров и захват сорока браслетов в высокогорье ты больше не мальчик. Пришло время жене сделать из тебя мужчину! Главный выбор за тобой.

Подвыпивший юноша, необычайно высокий и красивый, если не считать перенесенной в детстве оспы, умудряется стоять прямо под шквалом ударов в спину и насмешек. С застенчивой ухмылкой он продвигается вдоль шеренги, заглядывая в лицо каждой из нас, минуя меня, не останавливаясь, пока не подходит к Веснушке. У нее чуть не хрустят зубы. Он неуверенно кланяется и протягивает скомканный гемантус. Я вздрагиваю, когда она оглядывается на меня.

Одна из кур подходит к ней сзади и, ущипнув ее за спину, чтобы мужчины не видели, шепчет ей на ухо. Веснушка берет гемантус, руки дрожат так сильно, что она чуть не роняет его. Бойцы одобрительно ревут, когда Коран берет ее за руку, и они идут к пустому столу и садятся. Он наливает ей эль и сам выпивает полкружки.

Ритуал выбора повторяется шестнадцать раз, пока Дункан не убирает флягу и не шепчет Пикеру. Пикер гогочет и толкает его вперед.

― Дункан О’Сайрос наконец-то опустил свои яйца! Ему нужна девушка! Что скажешь, Мать?

Гармони фыркает:

― Он ждал достаточно долго. Давай, парень.

Нас осталось только трое: я – старая карга, Львенок и пухлый новичок. Дункан берет из бочки гемантус, подходит прямо ко мне и предлагает его. Я почти забываю взять его.

Львенка выбирают последней мужчина лет пятидесяти. Даже некоторые из «Алой руки» с презрением наблюдают за тем, как он уводит свою жену.

Фарс церемонии проходит как в тумане. То, что они подлили нам в вино, подействовало не сразу. Поначалу я оцепенела, но теперь оно подкрадывается к нам маленькими кошачьими шажочками, когда мы стоим вместе между мангалами, а какой-то мужчина бормочет что-то о долге или о чем-то подобном. Многие из этих слов я слышала, когда моя сестра выходила замуж. Сейчас мне немного противно их слышать. Моя рука и рука Дункана сжимают грязь, обе обмотанные окровавленной тканью, сотканной женой-рабыней. Он нервно переминается с ноги на ногу, его ранняя уверенность в себе почему-то рушится. Я смотрю, как едкий черный дым от мангала поднимается к крыше шахты. Всё это ложь. Всё это притворство, что мир не меняется. Я завидовала сестре, но я никогда не хотела мужа, не я. Может быть, я думала, что хочу его. Но это было лишь потому, что это говорило о том, что у меня его нет. Что меня обошли в брачном возрасте.

Меня тошнит от того, что всё так происходит.

Я повторяю слова, которые не могу вспомнить, даже когда их произносит мой рот. Это вино – нечто ядреное. Другие девушки похожи на теплых кукол. Они колеблются, словно прибрежные заросли рогоза. Я думаю, хорошая ли это была идея – дать им зубы. Сколько из них пожелтеет? Сколько из них сдадут меня, как только образумятся? Хвостатая не может быть единственной трусишкой. Может, вино хорошее. Оно делает их медлительными и спокойными, а не дергаными и пугливыми.

Мне еще нужно найти больших девочек.

К счастью, мужчины почти так же пьяны, как и мы, особенно Дункан. Для храбрости? От страха? От слабости? Черт его знает. Может, они просто устали от Черных. После битвы с чудовищами Сефи, немного пойла, должно быть, кажется им Долиной. Те, немногие из «Алой руки», кто не пьян, – это старики. Развратники, которые украдкой смотрят на своих жен. Меня тошнит от мысли, о чем думает старик Львенка. Кто-нибудь из них изнасиловал мою сестру? А Дункан? Я оглядываюсь на него. Он такой молодой. Такой красивый. Такой мерзкий.

Я понимаю, что брак заключен, когда раздаются одобрительные возгласы. Несмотря на все свои улыбки и прежнюю вежливость, Дункан дает мне около двух секунд, прежде чем я чувствую, как его холодный язык проникает между моих сжатых губ. Я впускаю его, и он присасывается ко мне почти вплотную, обхватывая руками мою задницу. От него пахнет дерьмовым табаком, горьким пойлом, запахом тела и мятой. Он жадно вздыхает в меня.

Это было быстро.

Потом наступает праздник. Женщины обнимают меня. Мужчины обнимают меня. Меня обходят, как одну из клана. Как будто я не шлюха, которую украли у ее народа. Потом танцы. Дункан пользуется популярностью у мужчин. Он кружит меня и прощупывает мое тело, словно оно принадлежит ему. Тошнота накатывает волнами. Боясь, что меня стошнит, я похлопываю Дункана по груди и, спотыкаясь, иду к столу, сажусь, сгорбившись и чувствуя, как мир проносится вокруг меня. Мимо мелькает множество лиц. Все смеются и веселятся. Мне хочется заползти под стол. Я хочу спрятаться, пока мир не перестанет казаться каким-то крутящимся калейдоскопом ужаса. Но тут меня настигает каменное осознание того, что если я сделаю это, если свернусь калачиком, если останусь сидеть, то проснусь в клубке простыней в каменном доме, похожем на тот, в котором я выросла, только утром я не услышу свою мать. Я услышу пьяный храп Дункана и почувствую во рту привкус несвежего спиртного, как у старых слив, и острую боль от того, что моя девственность раскололась.

Это не паразит говорит мне, что я должна двигаться. Я должна быть умнее. Я должна найти Вольгу и Виктру. Паразит молчит, хотя больше не ограничивается только моей головой. Я чувствую его усики внутри себя, как корни вдоль моих костей. Чего он хочет? Если бы он не был поврежден, что бы он мог сделать?

Эти размышления не спасут меня здесь.

Что бы сделал Эфраим? Как бы он нашел больших девочек?

Я заставляю себя встать. Стою ли я? Я оцепенела, но мои ноги твердо стоят на земле. Дункан, стоя на коленях, пьет пойло из большой тыквы, а мужчины поют. Я, спотыкаясь, иду к нему. Он кашляет от спиртного, когда я тянусь к нему, и кладет руки мне на задницу.

― Потанцуй со мной, – думаю, я не произнесла это про себя. Вскоре мы уже танцуем, так что, наверное, я произнесла это вслух. Мимо мелькают цвета, волосы и кисточки. Среди смеющихся лиц я вижу девушку – может, это Веснушка? Она смотрит в землю, пока ее муж кружит ее и смеется.

Дункан горячо прижимается ко мне. Я чувствую его жаркое дыхание на своей шее. Пот с его лба на моем. Он прижимается ко мне, и я чувствую, как его мужское достоинство упирается мне в бедро.

― Это не такая уж большая свадьба, – говорю я.

― Что ты имеешь в виду? – спрашивает он. ― Моя дорогая разочарована?

― Я думала, что «Алая рука» – это целая армия.

― Это и есть армия! – вскрикивает он. ― Целые легионы. Мы по всей Киммерии, понимаешь? Никаких военных разговоров из уст моей жены. Танцуй со мной. – Я позволяю ему кружить меня и сдерживаю рвотные позывы, которые подкатывают к горлу. Он прижимает меня к себе, когда музыка затихает.

― Это не армия, – говорю я, вся такая избалованная. ― Просто кучка.

― Кучка! – ворчит он. ― Конечно, нам сильно досталось, но здесь есть еще много братьев, и еще две шахты.

― И что они делают? Пьют?

― Нет, кто-то добывает. Кто-то тренируется. Кто-то охраняет пленных. Ты знала, что в твоей деревне прячется Золотая?

― Я думала, там и Черная была.

― Огромная! Не поверишь своим глазам. Большая, как сам Жнец. – Неправда. ― Взял ее с остальными. – Я слегка подталкиваю его. ― Поймали несколько хладнокровных на равнине. Гармони отправила их работать в глубокие туннели, очищать от гадюк и таскать руду.

― Прирученные Черные. Я всё это слышала. Я тебе не верю.

― Это правда.

― Тогда докажи это. – Он достаточно пьян, чтобы задуматься об этом. Я упираюсь бедрами в его мужское достоинство. ― Я позволю тебе показать мне кое-что еще, если ты покажешь мне хладнокровных. Никогда раньше их не видела. – Я играю с усиками его бороды. ― Я думала, ты покажешь мне совершенно новую жизнь...

Вот и всё.

Дункан ведет меня сквозь толпу и прихватывает с собой бурдюк с пойлом. Я ухватываюсь за него, и мне в голову приходит новая мысль.

― А не принести ли нам парням?

― Каким парням?

― Парням, охраняющим хладнокровных.

Он ухмыляется.

― Отличное соображение.

Прихватив пару бурдюков пойла, мы, спотыкаясь, уходим с вечеринки.

Я рада, что согласилась на экскурсию, несмотря на плату за проезд. Поездка не короткая, но и не невинная. Дункан пьяно лапает меня и дважды прижимает к стене туннеля, когда мы спускаемся вниз. Каждый раз я провожу тыльной стороной костяшек пальцев по его мужскому достоинству и говорю:

― Скоро, любовь моя. – Я стараюсь запомнить каждый поворот. Двадцать шагов по третьему тоннелю, первый поворот направо. Сто шагов, вниз по лестнице.

Боги, наркотик, который они подмешали в вино, очень сильный.

К тому времени, как мы спускаемся на гравилифте в шахты, я чувствую себя так, словно пробираюсь сквозь тающее масло. Дункана тошнит в углу, он вытирает губы и смеется, прополаскивая рот пойлом из гроулера[1]. Пока его снова тошнит, я быстро снимаю гемантус, который он приколол к моему платью, и засовываю его в горлышки открытых банок, которые мы несем для парней. К тому времени как он вытирает рот, я вставляю пробки обратно. Не думаю, что он видел.

Гравилифт выбрасывает нас в темную пещеру, освещенную лампами накаливания. Скрежет буров бьет по ушам, пока мы, спотыкаясь, идем к шахтерским бригадам.

Когда я посещала буровую бригаду своего отца, я помню, как удивлялась, видя, насколько важным человеком он был. Кормилец. Настоящий мужчина, которому я приносила обед. Тогда это казалось таким захватывающим. Но эта яма просто адская. Влажный жар душит всё вокруг. Шум невыносим. Рабочие копошатся на вершине туннеля, где в глубине сверло-щупальце вгрызается в Марс. Из ямы льется зловещий алый свет. Рабочие сверху сбрасывают на край шахты шипящие баллоны с гелием-3 и спускаются вниз. Цепные бригады рабов взваливают грузы на металлические рюкзаки и уносят их в другой туннель. Их, должно быть, сотни. Вдоль цепных бригад бродят люди из «Алой руки» со скорчерами и пиками, на кончиках которых поблескивает электричество.

― Дарран! – обращается мой муж к потному Алому с брюхом размером с Киммерию. Тот отпихивает с дороги мальчишку с безволосым лицом и подходит обнять Дункана.

― Я слышал, теперь ты мужчина! – хмыкает Дарран. ― Это та самая девчонка, которая позаботилась об этом?

― Я хорошо постарался! – бормочет Дункан. ― Все остальные пьяны в стельку, а моя милая, хотела принести вам, бедным ночникам, вечернее пойло! – Он наклоняется. ― И взглянуть на хладнокровных.

― Вот это девушка! – говорит Дарран. ― Ты молодец. – Он хлопает его по плечу, и мы передаем наши гроулеры. Надеюсь, они не почувствуют вкус гемантуса. Учитывая здешнюю жару, сомневаюсь, что они откажутся от чего-нибудь холодного. Дарран задает мне вопрос. Я бормочу сладкий ответ и делаю реверанс. Я опрокидываюсь, и мужчины, смеясь, помогают мне подняться.

Вытирая пыль с юбок, я надуваю губы и оглядываю ряды рабов. Здесь есть Оранжевые, Алые, Бурые, полумертвые Синие, Серые, но нет Черных.

― Дункан обещал мне хладнокровных.

― Нельзя допустить, чтобы Дункан облажался, – говорит Дарран. Он приказывает своим людям привести одну из групп ледяных сучек. Проходит несколько минут. Затем я слышу грохот. Группа из двенадцати Черных, сцепленных между собой тяжелыми железными цепями, движется вперед, ведомая несколькими людьми с электрошокерами.

― Раса воинов, чтоб ее, – говорит Дарран. ― У них даже королева теперь есть. Но кто твой король, сука? – Он тычет пикой в одну из Черных. Высокая женщина хмыкает и сердито смотрит на него. Ее тело покрыто крылатыми символами. ― Дункан, а вот та, что досталась тебе. – Дарран указывает на сгорбленную женщину, покрытую грязью и ожогами от электрошокера.

Вольга. Прошло едва ли два дня с тех пор, как я ее видела. Но выглядит она так, будто прошло пять лет. Ее босые ноги окровавлены и дрожат на полу пещеры. Ее лицо скрыто волосами, но глаза отрешенно смотрят на ноги Даррана.

― О, они такие страшные, как идиотские медведи, – говорю я. При звуке моего голоса Вольга поднимает глаза. Она допускает лишь едва заметный проблеск узнавания. Я касаюсь головы, словно в обмороке. ― О, в этих бутылках таится зло, Дункан. – Вольга бросает взгляд на бутылки, которые Дарран передал своим людям. ― Я чувствую, что теряю сознание, вынеси меня из этой жары.

― Ладно, хладнокровные, за работу. Зоопарк окончен. – Дарран кричит на нее и тычет в бок своей пикой. Она ворчит и идет дальше. Одна нога за другой. Прежде чем исчезнуть в устье туннеля, она оглядывается на меня и едва заметно кивает.

* * *

Когда мы с Дунканом, спотыкаясь, возвращаемся, вечеринка всё еще в самом разгаре. Несколько Алых с суровым взглядом слоняются по задворкам. У них на бедрах пистолеты. Это нехорошо. Я улыбаюсь одному из них, но он не улыбается в ответ. Скоро они начнут забирать девушек. Я хочу быть первой, иначе мне не удастся так свободно побродить по этому месту. Мне еще нужно найти Виктру.

― Я больше не хочу танцевать, – говорю я Дункану.

― Но парни будут гадать, куда я пропал! – отвечает он. ― Неужели я женился на мертвом камне?

Я протягиваю руку к его мужскому достоинству и чувствую небольшую припухлость.

― Я больше не хочу танцевать.

Дом Дункана нельзя назвать величественным. Я могла бы так думать, если бы не видела Гиперион, а он так думает, потому что не видел. Он с гордостью показывает его, как будто он не был заброшен людьми, которые здесь жили. Он достаточно большой для семьи из шести человек. Маленькая кухня с трофеями на стене, которыми он хвастается, пока я не тяну его в сторону спальни. Он садится на край кровати и нервно смотрит на меня. Музыка с вечеринки доносится сквозь камень.

― Здесь слишком темно, – говорю я. Он начинает искать лампу. Когда он наконец находит ее, то, нервничая, отворачивается и похлопывает по кровати рядом с собой. Я сажусь.

Быть может, я смогу поговорить с ним. Может, он сможет нам помочь. Он знает, что это неправильно.

― Это не твой дом, – говорю я, имея в виду его поиски лампы. Он качает головой. ― А где твой дом?

― У меня его больше нет. Крысиная война позаботилась об этом. – Он играет с краем моей юбки. ― А ты? Ты не из тех, кто ловит рыб.

― Лагалос. – Я жду ощущение узнавания. Но его нет. ― Как давно ты с «Рукой»?

Он потирает шею, вспоминая то, о чем предпочел бы забыть.

― Три года, я полагаю. Сними платье. – Звучит так, будто у меня есть выбор. ― Пожалуйста.

Я встаю и начинаю снимать платье с плеч.

― Три года, да?

Я провожу языком по коренному зубу Фиг, когда он хмурится.

― Снимай, – говорит он более агрессивно.

― Зачем?

― Потому что ты моя жена.

― Почему?

― Потому что я... – Он пьяно подыскивает ответ. ― Я выбрал тебя. Послушай, я хочу сделать это по-хорошему. Но...

― Это делает нас похожими. – Я вздыхаю. ― Иногда на доброту просто нет времени.

Он поднимается с кровати, быстрее, чем кажется, и хватает меня за затылок, чтобы засунуть язык мне в рот. Я позволяю ему возиться там, пока он не отвлекается на лапанье моего тела. Он опускает взгляд на мою юбку, чтобы приподнять ее, и его пальцы пытаются найти мои внутренности между ног, когда я давлю на коренной зуб. Мне в рот льется жидкость. Сначала она горячая, но потом становится холодной как лед.

Калибровка ДНК завершена. Противопехотная система V-7 готова к развертыванию, – сообщает паразит изнутри. Я удивилась, как Фиг удержала его от расплавления собственной плоти.

Я думаю только об одном, поглаживая лицо Дункана, а он смотрит на меня, рот открыт, глаза закрыты, язык влажный и прощупывающий. Это будет громко.

Я толкаю его в грудь. Он спотыкается о край кровати и наполовину падает. Я хватаю подушку и выплевываю кислоту изо рта, стараясь попасть только на его живот и ноги. Она брызжет на него. Ничего не происходит. Он хмурится в замешательстве, делает выпад вверх, понимая, что что-то не так, и хватает меня за горло своей металлической рукой.

Затем кислота активируется.

Сначала она разъедает его одежду. Он чувствует запах дыма, смотрит вниз и издает душераздирающий вопль, когда кислота разъедает уже его кожу. Его пальцы царапают мышцы моей шеи, но я не пытаюсь дышать. Он довольно скоро отпустит меня. Я прижимаю подушку к его лицу, пока он продолжает кричать. Звук заглушается, и я толкаю его, чтобы кислота не распространилась от его кишок и ног ко мне.

Конечно, он отпускает мое горло и отползает от меня, дергаясь, пока кислота разъедает его кишки и бедра. Лужицы красных мышц пузырятся, и вскоре я вижу кости. Я продолжаю преследовать его, торопливо накрывая подушкой его лицо, пока он путается в простынях.

― Есть нейтрализующее вещество, – шиплю я ему в ухо. ― Скажи мне, где Золотая, и я его использую. – Я убираю подушку от его лица. Он пытается позвать на помощь, но я запихиваю ее обратно, прежде чем он успевает это сделать. ― Как они будут обращаться с тобой, если у тебя не будет ног? Держу пари, у них нет запасных частей. Ты будешь уродом. Ползающим, истекающим кровью уродом. Говори быстрее, а то останешься без ног, старина.

Я откидываю подушку.

― Кан. Ч-ч-ч-четвертый у-у-уровень. М-мы заперли ее в старой тюрьме. С-с-с... сделай так, чтобы это прекратилось. ОСТАНОВИ это!

Я похлопываю себя по платью.

― Извини. Должно быть, оставила его в штанах. – Я накрываю подушкой рот Дункана, пока кислота разъедает его. Не знаю почему, но я оставляю его глаза открытыми, чтобы он мог видеть, как я наблюдаю за его смертью. Просто это кажется правильным.

Кислота – это что-то ужасное. Меньше чем за минуту она проедает его кишечник, затем позвоночник и ноги.

Вскоре он умирает.

У меня остался один зуб.

Я стою над его трупом, похлопывая себя, пытаясь стряхнуть оцепенение от этого проклятого вина. Но, похоже, стряхнуть его невозможно. Они здорово нас накачали. Надеюсь, Алым в шахтах досталось также, если не хуже. Сколько времени пройдет, прежде чем они начнут шарахаться? Сколько времени пройдет, прежде чем Вольга завладеет одной из их пик? Сколько девушек наберутся смелости, чтобы использовать зубы? Вот в чем вопрос. Веснушка и Львенок, без сомнений. Но остальные? Я не подумала о времени. С таким количеством Алых, какое я видела здесь, они будут зарезаны, если я не освобожу Виктру.

Надо действовать.

Я обыскиваю тело Дункана и снимаю с него пистолет, проверяя, правильно ли установлен магазин рельсотрона. Обшарив дом, я нахожу поношенную импульсную винтовку и топор Черного. Я оставляю топор и пытаюсь вспомнить, как Вольга учила меня готовить винтовку, когда мы пробирались через высокогорье. Дважды ошибаюсь, но потом расслабляюсь и позволяю рукам вспомнить всё самостоятельно. Винтовка издает гулкий звук, сигнализируя о готовности. Прекрасно.

С винтовкой на плечах и с пистолетом, заправленным в юбку, я выхожу через парадную дверь.

Шестеро из «Алой руки» ждут меня на дорожке снаружи. Среди них дрожит Хвостатая. Она указывает на меня пальцем, бормоча что-то невнятное.

Черт.

[1] Гроулер – специальный стеклянный кувшин с крышкой для разливного пива.

Бутылка с громом

70. Лирия. Бутылка с громом

Я борюсь с веревкой, привязывающей меня к столу в столовой, когда молоток, покрытый кровью, ударяет меня по мизинцу. Боль взрывается в моей голове. Мое оцепенение рассыпается на тысячи пикселей. Я отшатываюсь назад, задыхаясь. Кость сломана. Кожа набухает, а из вмятины, оставленной молотком, вытекают струйки крови. Гармони крутит молоток и откидывается назад. Еще несколько ее парней рыщут по старой столовой Серого. Кажется, их не волнует, что Дункан мертв.

Я могла бы выплюнуть ей в лицо последний зуб прямо сейчас, но тогда я бы поставила на кон на только свою жизнь.

― Я жду твоего ответа, девочка, – говорит она. ― У тебя есть еще девять пальцев. Десять пальцев на ногах. Две сиськи. Одна киска. А потом мы подойдем к делу творчески. Как ты убила Дункана?

Я ничего не делаю, потому что достаточно раз побывала в плену, чтобы понять: если что-то делаешь, то тебя снова бьют.

― Я спрятала колбу с кислотой в ботинке. Твои парни не стали проверять мою обувь.

― Почему?

― Ты мне скажи. Они твои идиоты.

― И у тебя случайно оказалась с собой кислота?

― Это война, разве нет? Вокруг происходят забавные вещи.

― Зачем ты его убила?

Женщина, похоже, ждет, что я начну проповедовать какую-нибудь идеологию или хныкать о том, как всё несправедливо. Когда я встречаюсь с ней взглядом и пожимаю плечами, у меня по позвоночнику ползут злые мурашки от Гармони. Похоже, ей нравится только один тип людей.

― Мне не нужен муж.

Она удивляет своих парней смехом. Скрипит дверь, и она поднимает глаза.

― Пикер, – говорит она. ― Как раз тот человек, которого я хотела увидеть.

Он замирает, поглядывая на других мужчин, на молоток.

― В чем дело, босс?

― А то, что наверху у бедняги Дункана кишки насквозь проплавлены. – Она смотрит на меня с легкой ухмылкой. ― Брак не для всех. Но когда я прошу производителей, это не для того, чтобы терять бойцов, верно, Пикер?

― Нет.

― Нет, что?

― Нет, Мама. Я убью ее прямо...

― Пикер. Ты должен мне одного дышащего бойца, а не дохлого производителя. – Она крутит молот. ― Не так ли? – Он смотрит на молот и кивает. ― У меня проблемы с желудком, верно? Язва, которая жжет всю ночь. Трудно заснуть, когда она меня грызет. А теперь я должна попытаться уснуть, боясь, что мои люди не смогут даже вынюхать Гамму. – Ее глаза переходят на меня. Так вот оно что. Мой язык нащупывает коренной зуб. ― Я могу учуять домашнюю крысу сквозь воду. Вонь... – Она глубоко вздыхает. ― Столько старых воспоминаний. Но посмотрите, как она лжет сквозь эти крысиные зубы, мальчики. Смотрите, как она пытается проскользнуть к нам. – Она стучит молотком по столу. ― Из какого ты клана, девочка?

Я смотрю ей в эти глаза, планируя выплавить их из ее черепа.

― Меня зовут Лирия. Я последняя Гамма из Лагалоса.

― Лагалос, – отвечает Гармони, пытаясь вспомнить. ― Лагерь 121. Это было легкая зачистка. Я чуть не получила Телемануса за старания.

― Ты убила мою семью. Их звали...

Прежде чем я успеваю закончить, она обрушивает молоток на мой указательный палец левой руки. Я вижу вспышку белого цвета от внезапной боли и слышу крик. Но он не мой.

Гармони смотрит на меня через плечо. Я поворачиваю голову. Один из ее людей вваливается в открытую дверь, из полурасплавленной шеи и торса течет кровь. Он падает вперед на другого мужчину, стоящего у двери. Тот ловит его, а затем начинает кричать, поднимая руку, когда кислота начинает разъедать и ее.

― Сколько вас здесь? – кричит на меня Гармони. Она дает мне такую сильную пощечину, что я забываю о попытках открыть коренной зуб. Пока я прихожу в себя, она уже встает со стула. Я упустила свой шанс. Гармони отстегивает пистолет, когда слышит крики со стороны поселка. Она бросает молоток Пикеру. ― Узнай, сколько еще людей. Остальные – со мной.

Пикер смотрит на дверь, которая захлопывается за ними, заглушая далекие крики. Затем он поворачивается, и его лицо искажается от ненависти.

― Ты, тупая дрянь. Бросила меня на растерзание боссу... – Он придвигается к моему уху и проводит молотком по губам. ― Плохая девочка.

Он садится на край стола.

― Не скажу, что мне нравился Дункан. Дело в том, что эта работа меня немного подкосила, а он, знаешь ли, делал кое-какие шаги. Но... – Он стучит молотком по столу. ― Мужик выполнял приказы. – Он смотрит мне в лицо. Лопнувшие вены на его носу вблизи выглядят как транспортные артерии Гипериона. ― Ты и раньше не отличалась привлекательностью, но если ты не расскажешь мне, сколько девушек у тебя облились кислотой, то даже мертвые не станут тебя целовать.

Я не хочу тратить на него свой зуб.

Да и не придется.

Позади Пикера Алая девушка открывает дверь и проскальзывает внутрь. Это Веснушка. Одной рукой она трет пятно на правой стороне платья. Значит, она сделала это. Другая рука спрятана в правом кармане. Ее волосы спутаны, а лицо сохраняет ошеломленное выражение, когда она видит, что происходит. Она вынимает правую руку из кармана и достает потускневший пистолет.

― Пристрели его, – говорю я.

Краска исчезает с лица Пикера, когда он поворачивается, чтобы увидеть молодую женщину, которую он подобрал меньше дня назад, теперь держащую пистолет на прицеле с пяти шагов. Он протягивает руку.

― Осторожнее с этой большой железякой, девочка. Ты можешь кого-нибудь поранить. – Он делает шаг вперед. ― Просто опусти его, ладно?

Пистолет дрожит в ее руке.

― Стреляй в него! – кричу я.

Пикер делает еще один шаг вперед и колеблется, когда видит, как ее палец застывает на спусковом крючке.

― Подумай обо всех случаях, когда Гамма портила тебе кровь, – говорит он. ― Сколько раз твои братья и сестры болели. Как они толстели, получая эти коробки. А ты сидела с миской осадка. Вот эта Гамма. – Веснушка моргает, когда он указывает на меня. ― Конечно, она хочет, чтобы ты запачкала руки ради нее. Но у тебя не дурная кровь. Просто поставь...

Из пистолета раздается вспышка. Он небольшого калибра, поэтому его голова, кажется, только теряет свои обычные размеры, когда в нее попадает пуля. Пикер не падает. Он задыхается, как бурильщик с ржавым легким. Она стреляет в него снова, на этот раз в грудь. Он падает и лежит, дергаясь, с открытыми глазами.

― Он мертв? – спрашивает она.

― Ну, он больше не разговаривает, – говорю я. Она вздрагивает от ужаса. ― Веснушка. Эй, девочка. Я никогда не спрашивала. Как тебя зовут?

― Ванна.

― Ванна, я Лирия. Сделай милость, развяжи меня?

― Ты действительно Гамма? – спрашивает Ванна, и дуло пистолета направляется ко мне. Я замираю.

― Да. Это проблема?

― Ты недостаточно толстая, чтобы быть Гаммой.

Я смеюсь. Насколько возможно.

Пистолет выстреливает, пуля вонзается в веревку на столе и рикошетом пролетает мимо моего уха. Я отдергиваю голову, захлебываясь адреналином.

― Прости! – плачет Веснушка. ― Я думала, это сработает! – Она попыталась перерезать веревку пополам.

― Ты с ума сошла? Просто используй проклятый нож. У него наверняка есть такой в кармане!

Пикер всё еще дергается, когда Веснушка обыскивает его карманы и встает на ноги с виброножом. Она бормочет извинения, освобождая меня.

Морщась от боли в двух искалеченных пальцах, я выдергиваю руку из веревок и вскакиваю на ноги. Кровь приливает к голове. Когда я моргаю, пытаясь избавиться от пятен перед глазами, Веснушка стоит над Пикером, дрожа от холода. Я выхватываю пистолет из ее ослабевших пальцев. Она смотрит на меня, пока я проверяю магазин. Осталось двенадцать патронов.

― Где остальные девушки? – спрашиваю я.

Она моргает, словно приходя в себя.

― Не знаю. Я видела, как они забрали тебя, через окно. – Ее рука снова теребит кровь на платье. ― Пришла, как только смогла. Что нам делать?

Правильного ответа нет. Кто знает, достаточно ли стражников выпили пойла в шахтах? Достаточно ли хорошо спрятались девушки? Достаточно ли я положила туда гемантуса? Или сможет ли Вольга убедить остальных помочь ей одолеть оставшихся стражников? Что мне делать?

Даже с пистолетом я не фрилансер. Черт, я даже не солдат «Алой руки». Я не могу помочь девушкам. Мне нужен человек, созданный для войны.

Когда мы с Веснушкой выскальзываем на аллею, в городке царит суматоха. На каменных ярусах города шатающиеся мужчины спотыкаются о дорожки и мостики возле своих домов. Их друзья, многие из которых пьяны, бегут к ним на помощь, но потом отталкивают их, боясь, что кислота перекинется на них. Кислота разъедает трос моста, и шестеро мужчин, пролетев по спирали в воздухе, приземляются пятью уровнями ниже на дно шахты. Один из них разбил себе голову о стол. Еще несколько человек лежат, зовя на помощь, не в силах пошевелиться. Пьяные мужчины спешат им на помощь.

Несколько знакомых малолетних жен бегут вверх по уровням ко входу в шахту. Люди «Алой руки» бегут им наперерез. Я вижу, как Львенок ведет пару девочек в туннель несколькими уровнями выше. У нее с собой пистолет?

Гармони двумя уровнями выше, отпихивает от себя мужчину без лица и вбегает в дом. Изнутри доносятся выстрелы. Осознание того, что из-за меня только что погибла девушка, когда-то заставило бы меня сесть на пятки, но сейчас я сосредоточилась на Кане – крепости, которую Серые использовали в качестве казармы, когда шахта работала.

Ее металлические стены возвышаются над шахтой, а с поселком ее соединяют канатные лестницы, вбитые в камень на четыре уровня выше. Мы с Веснушкой бросаемся к лестнице и начинаем карабкаться. Мы бросаем ее на следующем уровне, когда видим спускающихся людей. Я шиплю Веснушке, чтобы она следовала за мной в дом, из которого выходит мужчина. Его жена, спотыкаясь, отступает от двери, прижимая к себе новорожденного, когда мы входим внутрь. Я делаю тихое движение, и она не кричит, когда видит мой пистолет. Более того, всё ее лицо меняется.

― Нам нужно подняться на следующий уровень, – говорю я.

Она ведет нас на второй этаж дома и показывает в окно на кабель.

― Соединяется с тем, что выше. – Она смотрит на мои два искалеченных пальца. ― Ты сможешь по нему забраться?

― Сейчас узнаем.

― Что ты делаешь? – спрашивает она.

― Тебе, наверное, лучше остаться внутри, – отвечаю я, прежде чем выскочить наружу.

Это нелегко, но, спрятав пистолет в карман, я преодолеваю трос рука за рукой. Энгус бы улыбнулся, увидев, что все эти поиски были не напрасны. Веснушке удается следовать за мной, немного медленнее, пока она не начинает использовать ноги, чтобы отталкиваться от стены.

― Тсс, – шепчет голос, когда Веснушка подползает к шестому уровню. Я поворачиваюсь и вижу темное лицо Львенка, выглядывающее из туннеля между двумя домами. ― Это безопасно? – Дюжина других девочек выглядывает из-за ее спины.

― Пока нет, – говорю я. ― Подождите здесь, и мы скажем вам, когда прийти.

Мы с Веснушкой поднимаемся по каменной лестнице на седьмой уровень. Оттуда мы переходим по вантовому мосту в Кан. Я затаскиваю Веснушку за ящики, когда дверь распахивается, и дюжина мужчин выбегает из-за ящиков по подвесному мосту, чтобы помочь своим товарищам внизу.

Похоже, большинство мальчишек привлекли крики внизу. Откуда я знаю? Они спускаются по другим лестницам, чем я. По разные стороны от Кана. Я наклоняюсь, чтобы посмотреть вид с края, и вижу, как они проходят по разным подвесным мостам.

Как я узнала, что они там?

Или что мужчины входят в дверь?

Или что Веснушка находится прямо у моего правого бедра?

Это не зрение и не звук, это просто чувство. Низкочастотное гудение в моей голове. Некая текстура движения. Паразит. Всё-таки не совсем сломался. Не знаю, что он делает, но мне это нравится.

Дверь в Кан – не более чем лист пластика. Она закрывает отверстие, которое они, должно быть, прорезали в Кане, чтобы обеспечить доступ к нему с подвесных мостов. Она ведет в темный зал, заваленный республиканскими пайками. Мы проходим мимо кладовых, заполненных упакованной электроникой, продуктами питания, украденными меховыми куртками и баллонами с гелием-3.

Наконец у лестницы я вижу указатель уровня. Седьмой уровень. Мы находимся на три этажа ниже того места, где, по словам Дункана, держат Виктру. Собираясь броситься вверх по лестнице, я заталкиваю Веснушку в комнату и закрываю дверь, чувствуя приближение солдат.

Мы ждем, прижавшись спиной к стене, пока их сапоги стучат по металлическому коридору снаружи. Стоя у двери, я направляю пистолет туда, где должен появится первый человек. Никто не заходит. Веснушка смотрит на меня вслед.

― Как ты узнала?

― Я их услышалая. – вру я.

Она уже собирается ответить, когда я киваю в сторону комнаты.

Это чьи-то покои. Напротив смятой постели лежит куча золотых сигилов высотой почти в полметра. Я подхожу и вижу несколько резных фигурок, стоящих на полке, как будто сигилы – это подношение для них. Жертвоприношение. На стуле, стоящем перед столом, на котором рядами разложены детали оружия и комплекты для чистки, висит военная куртка. Стеклянный пол устлан коврами. Я поднимаю один из них и вижу город через стекло.

Должно быть, это была комната начальника шахты.

Нетрудно догадаться, кто живет здесь сейчас.

Я расстегиваю штаны и присаживаюсь на корточки.

― Что ты делаешь? – говорит Веснушка, широко раскрыв глаза.

― Захотелось отлить. Кажется, это лучшее место. Поищи карту.

Я обыскиваю комнату вместе с Веснушкой, когда заканчиваю, и мы находим бумажную карту, приклеенную скотчем к стене над пультом связи. Я прокладываю наш маршрут к тюремным камерам, а затем смотрю вниз на оборудование связи.

Всё это чуждо мне.

Я вожусь с кнопками, но получаю только всплески помех и интеркомы «Алой руки». Я останавливаюсь на одном из них, когда слышу мужской крик:

― У нее Дарран, они идут... они...

Что-то прерывает сигнал. Я нажимаю еще на несколько кнопок.

― Ты знаешь, что делаешь? – спрашивает Веснушка.

― А на что это похоже?

― Ну, и что ты пытаешься сделать?

― Я пытаюсь подать сигнал.

― Мой папа был радистом в моем лагере. Давай я попробую. – Она поднимает меня со стула. Я дышу ей через плечо, наблюдая за ее работой. ― Это может занять секунду.

― У нас нет секунды.

Она пожимает плечами и возвращается к работе. Не в силах просто ждать, я обыскиваю комнату Гармони в поисках того, что нам может пригодиться. Нахожу два лезвия в коробке и тяжелый нагрудник импульсного доспеха Золотого, лежащий на полке у изножья кровати. Я не могу сказать, работает ли батарея или нет.

Я пытаюсь сконцентрироваться, чтобы получить хоть какую-то помощь от паразита, но он бездействует. Веснушка слегка подбадривает меня и подзывает к себе.

― Это всего лишь широкая передача. Я не знаю, как кого-нибудь вызвать. Да и может ли эта штука вообще.

― И как далеко она зайдет? – спрашиваю я, усаживаясь в кресло. Она качает головой. Я снова смотрю на микрофон. Если я назову имя Виктры, то сюда прибудут ее враги, а их у нее, похоже, немало. Сможет ли этот сигнал достичь территории Республики? Они не смогут победить аскоманов, если те находятся поблизости, и, возможно, не смогут связаться с Виктрой, если это территория Черных. Так кто же остается?

Улыбаясь, я наклоняюсь к микрофону.

Последний зуб

72. Лирия. Последний зуб

Веснушка пошатывается под огромным весом золотого нагрудника, пока мы идем по коридору к тюрьме. Я иду впереди, держа пистолет наготове, пытаясь заставить паразита снова работать. Я не могу определить, где кто находится.

В металлических коридорах всё отдается эхом. Вдалеке кричат мужчины. Сапоги стучат по лестницам. Двери хлопают. Мы с Веснушкой крадемся за тремя мужчинами, которые стоят внутри какой-то прозрачной комнаты связи, омываемой бледным светом голограмм. Может, они не заметили мой сигнал. А может его и не было. Большинство камер наблюдения выключены, но некоторые работают, и на них видно, как рабы отпираются в шахтах вокруг тел своих хозяев. Группа рабов собирается вокруг Вольги. Кровь капает с ее головы, она держит в руках винтовку и кричит на них.

Вот так, большая девочка.

Затем один из мужчин наклоняется над экраном и замирает. Мой голос заполняет комнату. Мы застряли на полпути по коридору. Они знают. Веснушка испуганно смотрит на меня, и я запихиваю ее в кладовку.

― Подожди меня здесь.

― Куда ты идешь?

― Просто жди здесь с оружием. Я скоро вернусь. Не выходи, если услышишь мой крик. – Я закрываю дверь, когда она кивает. Я сжимаю пистолет. Мужчины наступают с двух сторон. Я бросаю пистолет и встаю на колени.

― Вот она, сучка.

Они выходят из-за угла с винтовками наизготовку, и я говорю единственное, что могу придумать, когда ко мне бегут разъяренные психи:

― Я с Золотой. У меня есть информация, которую я могу продать Гармони.

Я едва успеваю увернуться от ботинка, нацеленного мне в лицо. Вместо этого я получаю удар по голове и опрокидываюсь набок. Кто-то хватает меня за волосы.

― Какая информация?

― Я знаю, где находятся остальные дочери Юлии.

* * *

В тот день, когда мой клан впервые увидел небо, мы отправились на экскурсию в Кан. Папа видел, что тюрьма не произвела на меня впечатления. Он сказал мне, что это маленькая тюрьма для мелких преступлений, а за большое преступление полагается плеть или виселица. Тюрьма предназначена для пьяниц, непослушных шахтеров, чтобы остудить голову, а иногда и для крыс, которые выдавали секреты своего клана за немного сыра.

Не знаю почему, но я спросила его, становился ли он когда-нибудь крысой, и он просто замолчал.

Тюрьма в этой шахте такая же маленькая, как и наша. Но вместо пьяниц и шахтеров в ее камерах сидят по дюжине голодных Черных и Алых. Когда меня бросают в камеру, запах стоит неимоверный.

Как я и надеялась, они запрут меня до тех пор, пока Гармони не поднимется из хаоса внизу. Похоже, всё налаживается. Надеюсь, Львенок всё еще прячется.

В моей камере есть еще только одна заключенная, но ее длинные ноги занимают большую часть камеры. Виктра сидит, сгорбившись, на полу. Она не шевелится, когда я сажусь там, куда меня бросили охранники. На ней рваные штаны, которые едва достают до икр. Ее рубашка разорвана и окровавлена на мускулистых плечах. Из раны на голове сочится кровь.

Она даже не смотрит на меня. Я не могу представить, какая боль у нее внутри.

― Виктра... – зову я. Она не отвечает. ― Виктра, я здесь, чтобы...

Дверь тюрьмы распахивается. В нашу сторону направляется дюжина пар ботинок. Гармони возглавляет стаю своих самых мерзких людей.

― Я думала, что оставила тебя внизу. У кого-нибудь есть моя пила?

Мужчина бледнеет.

― Я думал, ты хотела воспользоваться молотком.

― Да, но я также оставила свой молоток внизу.

Другой мужчина ныряет за угол и возвращается с пилой, покрытой коркой запекшейся крови. Гармони улыбается ему, бросает свирепый взгляд на первого мужчину и пинает дверь камеры.

― Что это за чушь насчет других ее девочек? – Она сплевывает. ― Как будто Юлия рискнула бы рассказать об этом кому-то вроде тебя. Как ты пронесла кислоту? – Она снова пинает дверь. ― Где она спрятана?

― У тебя в заднице, – говорю я.

Она направляет на меня пилу. Затем раздается крик.

― Взяли одну из них.

Они втаскивают мертвую девушку. Гармони проталкивается сквозь своих людей, пока они укладывают ее на стол в дальнем конце комнаты. Они повернуты спиной к нам. Я щелкаю пальцами Виктре, пока она не смотрит на меня.

Я выдергиваю зуб.

Не меняя своего сокрушенного выражения лица, Виктра поджимает под себя ноги. Кислота попадает мне в рот. Она тычет в меня своими наручниками. Когда кислота остывает, выравниваясь, чтобы распознать мою ДНК, я капаю ей на перемычку между наручниками. Затем выплевываю остатки на замок камеры. Он начинает дымиться, проедая корпус.

― Она у них в зубах, – бормочет Гармони, осмотрев мертвую девушку. Она крутится на месте. ― Кислота у них в зубах! – Прежде чем мужчины успевают повернуться к камере, замок удовлетворенно щелкает.

Я никогда не была на Меркурии и на его Ипподроме. Но я видела видеозаписи старых гонок на колесницах. Когда раздается звук горна, по телу пробегает дрожь, пыль вздымается, и всё становится... обостренным.

Виктра вырывается из камеры.

Раненая, уставшая, измученная родами, она не такая, какой должна быть. Но, убив ее ребенка, эти люди получат ту Виктру, которую они создали.

Она убивает первого мужчину, сломав ему спину ударом ноги в нижнюю часть позвоночника. Второго она убивает, чтобы использовать его и его толстый бронежилет в качестве щита. Его тело взрывается, когда его парни открывают по ним огонь. И тут Виктра оказывается среди них, не блокируя атаки одного за другим, а набрасываясь на них, ломая их, пока она поворачивается, чтобы сломать следующего. Тех, кого она не убивает, добивают их друзья. Пули и импульсные разряды рикошетируют по тюрьме. Я лежу плашмя, и два импульсных заряда почти отрывают мне ноги.

Гармони хватает одного взгляда на это, она наводит винтовку и стреляет одному из своих солдат в шею, когда Виктра швыряет его в воздух между ними. Он сбивает Гармони с ног, а когда она встает, тряся головой от столкновения, то видит, что Виктра вся в крови, давит людей, несущихся вперед.

Как хороший таракан, Гармони убегает.

Виктра пытается броситься в погоню, но члены «Алой руки», как безумные, бросаются ей наперерез, желая дать Гармони сбежать, даже если это будет стоить им жизни. Виктра принимает их предложение.

Когда она отрывает ногу от раздробленной спины своей последней жертвы, в комнате всё еще слышны стоны пленников. Виктра наклоняется, тяжело дыша, пуля пробила ей плечо, ноги в порезах, из правой ягодицы пульсирует что-то красное.

Затем она выходит из комнаты. Я смотрю на заключенных, которые только начинают поднимать глаза из своих изрешеченных пулями камер. От них не будет никакого толку. Они такие худые. Я бегу догонять Виктру, зовя ее по имени в коридоре. Она уже ушла. Кровавые следы ведут налево. Я иду по ним на звук влажных шлепков и нахожу Виктру в коммуникационном терминале, мимо которого я прокралась ранее. Кровь собирается вокруг ее босых ног, пока она поглощает голограммы. На одной из них Вольга и несколько десятков рабов ведут огонь по «Алой руке» в туннеле. Еще несколько сотен толпятся позади них, готовые подхватить оружие, если кто-то из них падет. Их превосходят по численности люди «Алой руки», которые стекаются из города вниз, чтобы встретить их у главного туннеля.

― Это ты сделала? – спрашивает она, не оборачиваясь.

― Да. Но, думаю, теперь мне нужна помощь.

Она оглядывается, затем снова смотрит на экраны. Гармони бежит вверх по лестнице.

― Она убегает, – говорю я.

― Я в курсе. – Она щурится на голограммы, затем садится за пульт, чтобы взять управление в свои руки. ― Чего ты не знаешь, так это того, что подписала всем смертный приговор. По периметру входа в шахту расположилась целая армия. Мы никогда не выберемся.

― Я вызвала подкрепление, – говорю я.

― Метафорически или физически?

― Э-э, физически.

Она оборачивается.

― Упыри?

― Как будто у меня есть их номер. Я сделала то, что называется широким спектром.

Ее тело напрягается.

― Ты использовала мое имя?

― Я не идиотка.

― Ты так сказала, – говорит она и возвращается к своему занятию.

Гармони сбегает с лестницы в большое помещение с открытой крышей, уходящей в небо. Пятьдесят человек спускаются по лестницам, свисающим с края крыши. Гармони кричит пилоту и загружается в шаттл. Через мгновение они уже в воздухе и медленно поднимаются над шахтой. Пальцы Виктры скользят по клавишам, и камера дрожит. Мужчины, только что спустившиеся по лестницам, указывают вверх. Потом я понимаю, почему. Небо становится меньше по мере того, как закрывается крыша. Она захлопывается прежде, чем шаттл Гармони успевает улететь. Верхние крылья ее шаттла разламываются пополам, корабль сталкивается с закрытым потолком и, вращаясь на шипящих двигателях, падает обратно вниз.

Виктра встает.

― Куда ты идешь? – спрашиваю я, указывая рукой на голограмму Вольги.

― Забрать долг.

― Вольге нужна твоя помощь. Нам всем нужна! – кричу я, когда она уходит. ― У нее там десятки людей. Если ты там погибнешь, то никому не сможешь помочь.

― А почему я должна тебе помогать? – спрашивает она у двери, повернувшись. На голограмме Гармони выбирается из разбитого шаттла. Ее люди волокут ее к гравилифту.

― Потому что я помогла тебе. Как и Вольга. И кто-то однажды сказал мне, что месть лучше осуществлять терпеливой рукой.

Она смотрит на меня и наклоняет голову.

― Мы можем заняться ею после. Там внизу девушки. Девушки, которые рисковали своими жизнями, потому что не могли больше этого выносить. Ты просто позволишь им умереть, как Улиссу?

Она напрягается. Ее глаза пристально смотрят на меня, затем на свои кровоточащие раны.

― Мне понадобятся подходящие доспехи.

Я кричу в коридор:

― Ванна, это Лирия. Можешь выходить.

Позади Виктры открывается дверь кладовки, заставляя ее подпрыгнуть. Швабры сыплются на пол, и оттуда, спотыкаясь, выходит Веснушка. Собравшись, она застенчиво оглядывается на Золотую и протягивает нагрудник вперед.

― Мэм. Я принесла вам доспехи. – Она достает лезвия. ― И вот это.

Виктра почти улыбается.

* * *

Виктра, Веснушка и я смотрим через мост вниз, на Общину[1]. Виктра заставила нас спрятаться на десять минут, хотя и не сказала, зачем. Внизу «Алой руке» удалось навести порядок. Хотя они и нашли не всех девушек, но некоторых – точно. Десятки из них собраны в центре городка и находятся под охраной, в то время как большинство мужчин направляются к главному туннелю, чтобы сразиться с рабами Вольги. И тут я понимаю, почему Виктра задержалась. Не в силах сбежать с вершины, Гармони спускается вниз. Она идет по этажу Общины, направляя своих людей к девушкам, и уводит группу из более чем сорока человек вниз, в туннели, чтобы соединиться со своим большим отрядом.

― Теперь она собирается охотиться на меня, – произносит Виктра. ― Справедливо. – Виктра протягивает мне и Веснушке гранаты, которые она забрала у убитых ею людей. ― Подайте мне это внизу.

А потом она спрыгивает.

Я думала, что Фигмент и Вольга находятся на вершине пищевой цепочки, пока не увидела, как Виктра спускается в город. Пока мы с Веснушкой спускаемся по лестницам, Виктра перепрыгивает с уровня на уровень, иногда на два вниз, иногда на один вверх, убивая людей на ходу. Она приземляется среди трех Алых на мосту и сбрасывает их. Она прыгает на уровень выше и уничтожает переносную орудийную башню, прежде чем ее успевают запустить. Пули вгрызаются в камень вокруг нее, когда она прыгает вниз на два уровня, протаскивая свое лезвие через дюжину мужчин, спускающихся по единственной лестнице на второй уровень. Она убивает остальных, собравшихся на базе, а затем, почти ради забавы, берет винтовки убитых и начинает выскакивать из укрытия: два быстрых выстрела, пригнуться, отойти, два быстрых выстрела, пригнуться, отойти. Вскоре все мужчины, охраняющие девушек в центре городка, лежат на спине или уползают с дырами в теле.

Мы соскальзываем с последней лестницы и подбегаем к Виктре, которая прячется за укрытием, высматривая угрозу. Пять пуль расплющились о плохо подогнанную броню. Я вижу дыру в ее правом бицепсе.

― Долго же вы возились, – говорит она, забирая гранаты.

Ее левое ухо держится на полоске плоти. Я указываю на него.

― Хватит отвлекаться. – Она отрывает его и засовывает под нагрудник, а затем поворачивается, когда раздается выстрел. Львенок, которую поймали люди «Руки», теперь владеет одним из их пистолетов и стреляет из него в хромающего человека, пока тот не падает. Это становится уже не таким смешным, когда она подбегает к нему и стреляет по его корчащемуся телу, пока магазин не опустошается. Она поднимает голову, забрызганная кровью, на ее лице нет ни единой эмоции. Виктра смотрит на меня.

― Одна из твоих?

― Более или менее.

Она хмыкает:

― Сейчас вернусь.

― Я пойду...

― Нет. – Она пинает меня по бедру с такой силой, что оно немеет, а затем молча бежит к туннелям, убивая двух мужчин, пришедших с основными силами, сражавшимися с рабами. Затем она исчезает. Судорога охватывает мою ногу. Я поднимаюсь и ковыляю за ней, пока Веснушка отводит девушек в сторону, чтобы найти место, где можно спрятаться. Я иду по следам мертвецов Виктры, пока туннель не расширяется и я не выхожу к двум сотням Алых, стреляющих по туннелю в Вольгу и ее людей. Звук оглушительный. Виктра притаилась там, где они собрали своих раненых. Она заканчивает что-то бросать и поворачивается, чтобы бежать по туннелю. Она замечает меня и жестом велит вернуться.

Тум. Тум. Тумтум.

Гранаты начинают взрываться позади солдат «Алой руки», пробивая бреши в их рядах, пока весь туннель не заполняется пылью. Взрывы отдаются эхом, сменяясь нарастающим ревом в горле туннеля. Рабы бросаются в пыль.

Я падаю за валун вместе с Виктрой и со смехом наблюдаю, как «Алая рука» распадается у меня на глазах.

― Не сиди на месте, идиотка, – говорит Виктра, стоя на коленях и сбивая с ног Алого, когда тот полуслепой выбегает из пыли. ― Стреляй во что-нибудь.

Я опускаюсь перед ней на колено, опираюсь руками о валун и прицеливаюсь. Я стреляю до тех пор, пока не вижу женщину, прокладывающую себе путь сквозь пыль, отпихивая тела своих людей на пути освобожденных рабов.

Гармони пытается сбежать. Я указываю на нее, но Виктра уже вышла на охоту.

[1] Ориг. Common

Наконец, она кричит

73. Лирия. Наконец, она кричит

Я потеряла Виктру из виду в туннеле. Когда удача наконец отвернулась от ее людей, Гармони оставила их умирать и сбежала через боковой туннель. Мы с Виктрой пустились в погоню, но длинные ноги Виктры обогнали мои и оставили меня позади. Мрак туннеля почти полностью скрывает меня, но я вижу, как дыхание расцветает перед моим лицом, пока я иду по крутой тропинке, проложенной сверлами-щупальцами.

Внезапно я останавливаюсь, услышав шепот, и замираю. На потолке туннеля, всего в двадцати шагах над головой, колышутся длинные тени. Так вот почему она выбрала этот туннель. Я делаю шаг, и тени замирают. Наблюдают за мной.

Впереди, за тем местом, где туннель изгибается вниз, раздаются выстрелы.

Я убегаю, не успев посмотреть, преследуют ли меня тени.

Я спускаюсь по крутому туннелю, проскальзывая половину пути в спешке, и нахожу Виктру, скорчившуюся за камнем. Она бросается к следующему. Импульсный разряд превращает пол позади нее в расплавленный камень.

― Ты оставила своих людей умирать, – произносит Виктра. Она перемещается к следующему валуну. Два выстрела проносятся мимо нее, прежде чем она успевает укрыться.

― Я найду еще, – говорит Гармони из глубины туннеля, где он расширяется, образуя камеру со скользкими темными стенами и без единого источника света, кроме кислотно-зеленых спазмов ее огнестрельного оружия. Должно быть, на ней оптика, чтобы видеть здесь. Постойте, как я могу видеть? Фигуры мутные, как тени на чернилах, но я могу различить Гармони, когда она смотрит в прицел своей винтовки.

― Ты убила свой собственный народ. – Виктра притворно уклоняется к следующему камню. Гармони посылает поток выстрелов по тропинке. Виктра уходит в другую сторону, исчезая в обвале туннеля. ― Ты убила Ареса.

― Потому что он был одним из вас! – Гармони стреляет в тень. ― Выходи и сразись со мной, сука.

Я лежу в тени и тщательно прицеливаюсь из пистолета.

― Ты убила семью Лирии.

― Кого это волнует? – усмехается Гармони. Она проверяет заряд винтовки, как раз когда Виктра опускается сверху.

Гармони нажимает на курок.

Щелк.

Она выдыхает, бросает пистолет в Виктру и тянется за сапожным ножом. Виктра ловит пистолет в одну руку и бьет Гармони по руке. Гармони отшатывается назад, пальцы сломаны. Нож падает на землю. Она замахивается на Виктру другой рукой. Виктра бьет сжатым кулаком, разбивая его. Я убираю пистолет и иду за ними.

― Ты убила ее ребенка, – говорю я Гармони. Виктра зажигает сигнальную ракету и бросает ее к ногам Гармони. Она срывает с Гармони ночную оптику.

― Она убила моих, – рычит она, следя за моим появлением с почти такой же ненавистью, как и Виктра. ― Они сгнили от болезни, которую мы излечили шестьсот лет назад. Почему? За что? – Она сплевывает. ― За это. – Я смотрю, как она пылает ненавистью, и понимаю, что это не тот монстр, которого я помню. Могущественная сила, сожравшая моего брата и семью. Она просто разъяренная женщина. Это делает ее такой незначительной для меня, что я сама едва могу это понять. Я жалею о ее ничтожестве, но не настолько, чтобы вытравить из меня ненависть.

Я слышу что-то позади нее. Глубокий шепот. Я подаюсь вперед, пока она смотрит на мир.

― Вы все сгорите, – обещает Гармони. ― У меня есть факельный корабль. Я отдала приказы, и, если не изменю их, он всадит в эту шахту всё, что у него есть. То, что не сгорит дотла, застрянет здесь, под двухсотметровой толщей камня. Вы заперты здесь вместе со мной. Но если я дам сигнал... мы сможем поиграть в другой день.

Виктра поднимает лезвие.

― Я позволю тебе то, что позволила поэту. Выбери свои последние слова.

Я подкрадываюсь ближе к шепоту.

― Я ценна для Республики.

― Не-а. – Виктра собирается вонзить нож в сердце Гармони, когда я хватаю Виктру за толстое запястье. Она хмурится, глядя на меня.

― Доверься мне. Только не так.

Я подхожу к Гармони и срываю с ее пояса сигнальную ракету. Разбив ее, я бросаю ее в сторону шепчущих. В ее свете я вижу, что недалеко от того места, где она стояла напротив Виктры, пол проваливается. Узкая расщелина в скале ведет через пропасть, куда, несомненно, Гармони пыталась заманить Виктру на верную смерть.

Я бросаю сигнальную ракету в пропасть, пока Виктра тащит Гармони вперед. Сигнальная ракета падает среди скопления гадюк, собравшихся у горячего источника. Теплый, липкий воздух сочится вверх.

Я поворачиваюсь к Гармони и вижу, что она смотрит вниз, по-детски испуганная.

Она думала, что они – ее спасение.

― Это взрослые особи, – говорю я ей. ― Они не убьют тебя. Они дадут тебе достаточно яда, чтобы парализовать тебя, а затем отложат свои яйца внутри. Через несколько дней тебя сожрут изнутри.

― Поэзия в движении. Прощай, сучка, – говорит Виктра и, схватив Гармони за пояс и воротник, бросает ее в яму.

Гармони мотает руками, падая среди гадюк. Мерзкая тварь толщиной с мои бедра набрасывается на нее первой, нанося удар еще до того, как она приземляется. Входя в ее плоть, клыки издают мясистый чмокающий звук. Гармони хватает с пояса еще один нож, но гадюка уже обвивается вокруг ее рук и ног, обездвиживая ее мягкими шуршащими звуками, и зарывается головой в нижнюю часть ее живота, чтобы внедрить свои яйца через маточный мешок на шее.

Рот Гармони открывается в беззвучной боли.

И тут, наконец, она кричит.

Я никогда не слышала ничего подобного. Только не тогда, когда я смотрю на нее. Только не тогда, когда мы с Виктрой добираемся до конца туннеля и слышим эхо ее боли, преследующее нас. Это крик женщины, которая слишком давно потеряла всё. Мы с Виктрой слышим его, но не оборачиваемся.

Гармони жила болью. С ней она и уйдет. Я не забуду этот урок.

* * *

Рабы оставили солдат «Алой руки» умирать на земле в их стремлении к поверхности. Мы находим их вместе с сотней пленных Алых в центре Общины. Вольга отдает приказы группе окровавленных мужчин и женщин, приказывая им искать выход. Шестеро из них – Черные, остальные – Алые, с кривыми сигилами Гаммы на лбу.

Я думала, что оцепенела, пока не увидела, что мои девочки вышли из укрытия. Львенок сидит с Веснушкой у дальней стены. Старшая девочка плачет и прижимается к Львенку. Львенок корчится, пытаясь вырваться, и машет мне рукой, сжимая в руке пистолет.

Несколько других девочек пинают поверженных мужчин. Из города прибывают еще больше женщин, многие из которых уже жили здесь. Жены. Некоторые из рабов настороженно наблюдают, как жены берут в руки винтовки, чтобы направить их на других жен и толкнуть их к мужчинам. Некоторые бросают камни в своих мучителей, дергают их за волосы или пытаются размозжить им мозги камнями, вопя от ярости, не поддающейся описанию.

Не в моей власти остановить их.

― Дверь наружу закрыта, – говорит Виктра.

Вольга отрывается от своих планов и видит, что мы направляемся к ней. Она выглядит как черт, но опускает свою импульсную винтовку, чтобы обнять меня. Она кивает Виктре.

― Как ты... – начинает Вольга.

― Позже, – огрызается Виктра. Она выковыривает кусок металла из босой ноги. ― С Гармони... разобрались, но она сказала, что у них есть факельный корабль. Если это правда, у нас проблема.

У нас действительно проблема. Несмотря на то, что Виктра, возможно, запечатала двери, лагерь у входа в шахту эвакуируется в неуклюжей манере. Вскоре мы понимаем, почему. С помощью камер, установленных снаружи шахты, мы видим, как деревья в горах вздрагивают, когда что-то исчезает из виду. Вскоре их накрывает тень металлического корабля длиной около шестисот метров, который поднимается из моря.

Кресло скрипит, когда Виктра откидывается назад.

― Что ж, девочки, это была приятная пробежка.

― Лирия говорит, что отправила сигнал, – говорит Вольга.

― Простор чист, – говорит Виктра. ― Никто не слушал. – Она постукивает по приборам. ― Кого ты звала? – На сканере появляется точка. Виктра хмурится и наклоняется вперед.

Я сглатываю, когда появляются новые точки.

― Марс, – шепчу я.

Сын Восстания

74. Эфраим. Сын Восстания

Две ракеты Снежка устремляются к горизонту. К ним присоединяются еще тридцать ракет, сброшенных теми немногими кораблями нашего разношерстного флота, которые обладают такой возможностью. Они тонкой линией устремляются к чудовищному шестисотметровому факельному кораблю и его радужному щиту, который преграждает нам путь к нашим девочкам и последним остаткам «Алой руки».

После двух недель поисков, когда мы получили сигнал Лирии, мы усилили его, чтобы его услышала половина континента Киммерии. Я не надеялся на ответ. А вот Пакс ожидал его. К тому времени, когда мы достигли Северного Термика, наши приборы были похожи как брызги краски от поступающих сигналов. Пока два марсианских джаггернаута, Черные и Республика собирали Армагеддон, жители Марса проснулись.

Прибыло более трехсот кораблей – устаревшие рипвинги, на которых летали Алые ополченцы с Акарона, изящные канонерки[1] Серебряных патриотов из Никеи и Аттики, испытанные в боях истребители пилотов-ренегатов Республики, гражданские грузовые суда, рыболовные флаеры, пассажирские шаттлы, большинство без оружия, с открытыми палубами, заполненными до отказа Гаммами, спешно собранными на шахтах, в деревнях и ассимиляционных лагерях по всему северу Киммерии. Все они пролетают достаточно низко над морем, чтобы их брюшины блестели от воды и соли. Все пришли, чтобы дать «Алой руке» по заднице, о чем они так долго просили. Марс был первой планетой, порабощенной Золотыми. Она стала колыбелью свободы, и ее дети наблюдали, как Алые, которые начали всё это, были раздавлены тем, что пришло потом. Теперь они кричат: «Кроваво-красный! Кроваво-красный!», – когда рвутся через море.

Только для того, чтобы найти гребаный факельный корабль, преграждающий нам путь.

Пакс предполагал, что на нем будет мало персонала и плохая дисциплина. Он был прав.

Никакой зенитный щит не уничтожит наши ракеты. Без Синих союзников, способных установить нейронную связь с кораблем, или сложного ИИ, способного управлять им, «Алой руке» придется действовать вручную. Люди будут бежать по коридорам, спускаться по гравитационным горкам, чтобы добраться до пушек правого борта. Это займет у них достаточно времени, чтобы мы успели пустить первую кровь.

Наши ракеты с треском разрываются. Их щиты вспыхивают и прогибаются под кинетическим ударом.

― Эскадрилья «Альфа»: вторая стадия, – нараспев произношу я в интерком. ― Эскадрилья «Бета»: первая стадия.

Поскольку Снежок отвечает за усиление сигнала, Пакс призывает меня взять власть в свои руки, приказав другим кораблям встретиться с нами в море к югу от сигнала бедствия. Разрозненные капитаны кораблей так сильно препирались друг с другом, что я принял командование скорее из разочарования, чем из амбиций. Мой обширный словарь ругательств и мой крутой корабль, безусловно, помогли установить господство над стаей.

Согласно моему плану, вооруженные корабли рвутся вверх, пока факельный корабль открывает стену огня. Тем временем небронированные гражданские корабли проносятся на запад и восток, укрываясь за горами, обходя факелоносца и высаживаясь у шахты, чтобы спасти осажденных.

Держись, Вольга, детка. Если ты там.

Рельсовые снаряды со свистом проносятся мимо Снежка. Полдюжины наших кораблей превращаются в обломки. Даже если факельный корабль «Алой руки» не доукомплектован и ему сто лет, у нас мало оружия.

― «Альфа»: третья стадия.

В километре от факельного корабля мы пикируем под углом шестьдесят градусов. Из турелей[2] на нас вырываются шквалы огня. Пакс вводит нас в умопомрачительный штопор, а затем по прихоти выстреливает.

Черт возьми, он умеет летать.

Наши рельсовые пушки выпускают четверть своих магазинов в правый борт фюзеляжа факельного корабля, уничтожая три рельсовые батареи. Две загадочные черные канонерки с Найка, вдвое превосходящие нас по огневой мощи, разряжают свои главные лучевые пушки. Трещины белого света разделяют мир. Когда они исчезают, на месте десяти рядов турелей факельного корабля остается прореха из расплавленного металла.

Воспользовавшись этой брешью, три шатких рипвинга с сигилами ополчения Гамма влетают и сбрасывают свой груз, после чего пикируют носом между кораблем и морем. Бомбы пробивают в палубах зияющие дыры глубиной в десять уровней. Морская вода давит вниз от ударной волны. Охваченные пламенем люди подпрыгивают и падают в море, как угольки.

Снежок содрогается. Наши щиты разрушаются, когда лучевик факельного корабля бьет в наш левый борт и перегружает вторичный реактор. Сигнальные огни пульсируют.

― Пожалуйста, заглуши их, – бормочет Пакс. Пот стекает по его лбу. Я глушу сигналы тревоги. Я сомневался, стоит ли позволять ему летать, но, по правде говоря, он лучше, чем я когда-либо был или мог быть. У меня нет тех рефлексов, которые дает ему его ДНК, и я не могу даже подумать о синхронизации. Электра ждет позади нас, компактная винтовка лежит у нее на коленях, а украденное у Браги лезвие обернуто вокруг ее талии.

― Жирная сука крутится, – говорит она.

― Да, но медленно, – бубнит Пакс. ― Я же говорил, что у них не хватает персонала.

За иллюминатором факельный корабль начинает медленное вращение, чтобы его пылающий правый борт был обращен к морю, минимизируя его открытый профиль, пока он кромсает нас неповрежденной верхней частью. По интеркому разносятся сигналы тревоги, когда открываются свежие орудия факельного корабля. Вспыхивают огненные шары. Воздух содрогается.

― Умные ублюдки, – бормочу я. Они снижают высоту при повороте, оставляя не более десяти метров между горящим корпусом и волнами. ― Это узкий проход.

Пакс пытается бежать, но пушечный огонь препятствует ему. Он разворачивается.

― Канонерка-1, Канонерка-2, мне нужен путь.

― Это ребенок? – спрашивает один из капитанов.

Пакс нетерпеливо жестикулирует мне. Я прочищаю горло.

― Канонерка-1, Канонерка-2, вы дадите мне дорогу, или мне, черт возьми, придется прокладывать ее самому?

― Они слишком низко к палубе.

― Не для моего пилота. – Я кладу руку Паксу на плечо. Электра смахивает ее.

― Принято. Формируйтесь в нашей тени.

― Эфраим, приготовь больничный пакет, – говорит Пакс.

― Я справлюсь с несколькими «G».

― Не с этими. – Пакс направляет Снежок под страшным углом, чтобы он опустился ниже и оказался позади двух канонерок, которые по параболической дуге движутся обратно к факельному кораблю. Кровь стучит у меня в голове. Желудок сводит от воздушной акробатики.

Нашу разношерстную флотилию медленно сметают с неба. Снежок грохочет, когда мы пикируем на черные канонерки и, выровнявшись, несемся по воде, стремясь к факельному кораблю. Вода попадает в нашу гравитационную подушку. Сферы из нее плавают вокруг нас, пока мы летим к факельному кораблю.

Я держусь за мягкую обивку своего сиденья. Ударная волна ударяет нас в живот, подбрасывая нас вверх. Канонерки выгружают последние высокотехнологичные копья и открывают огонь из своих лучевых пушек. Огонь охватывает факельный корабль. Что-то пробивает дыру в фюзеляже левой канонерки, отправляя ее в воду. Лучевик продолжает стрелять, пока она кувыркается, раскаляя полосы воды. Вверх вырываются клубы пара. Вторая канонерка подбита и осыпается.

Факельный корабль вырисовывается перед нами. Зазор между водой и корпусом едва ли толще лезвия. Ускорение прижимает меня к сиденью. Море находится менее чем в двух метрах под нами. Если мы хотя бы зацепим его, оно рикошетом ударит нас в корпус факельного корабля со скоростью чуть меньше скорости звука.

Пушка на боковом борту поливает нас огнем. Вода испаряется со всех сторон. Зазор увеличивается, но всё равно остается ужасно маленьким. Мы проскальзываем между огневыми растворами пушек, и я закрываю глаза. Когда я открываю их, мы уже в щели. Что-то отламывается от верхушки Снежка. Солнце исчезает, заменяясь тлеющим днищем факельного корабля. Пакс сбрасывает наше гравитационное поле, заставляя нас вращаться, а мои органы ударяться о ребра. Он разряжает последний магазин нашего рельсотрона в открытое днище. На нас сыплются обломки. Я прикрываю голову, ожидая, что весь корабль упадет, и мир расплывается перед глазами.

Потом – солнечный свет.

Мы разворачиваемся с другой стороны и, резко ускорившись, переворачиваемся вверх ногами и устремляемся в сторону суши.

― Ты забыл про ракеты! – кричу я.

Пакс улыбается.

Позади нас раздаются раскаты грома. Я наблюдаю через задний дисплей, как факельный корабль вздымается вверх по средней линии, как скачущая лошадь, а затем поддается гравитации, разламываясь на две части по центру. Словно заклинание, гравитационные двигатели отказывают, и корабль падает в море.

Я успеваю схватить больничный пакет, как раз вовремя, чтобы выблевать в него свой завтрак.

Электра гогочет и гладит меня по голове, словно я щенок.

* * *

Невооруженные гражданские корабли приземлились на окраине шахты, чтобы выгрузить свой груз. Тысячи вооруженных шахтеров, рыбаков, старых солдат, мужчин, женщин и подростков проносятся через «Алую руку», разоружая их и сотнями захватывая пленных в лагере вокруг входа в шахту. Поскольку все они видели, как мой зеленый корабль нанес смертельный удар по факельному кораблю, они поднимают кулаки, когда мы пролетаем над ними, заходя на посадку.

― Что они поют? – спрашиваю я, всё еще немного приходя в себя от гравитации, которую дети, похоже, почти не заметили. Пакс усиливает внешние шумы корабля.

― Песнь Персефоны, – говорит он и уводит нас вниз.

Мы наблюдаем за победой с трапа, но в ней нет истерии. Нет безудержной мести или обезглавливания коленопреклоненных врагов. Только всеобъемлющее чувство братства и усталой справедливости, которое может ощутить даже посторонний. После жестокости Черных это прекрасно.

Я замечаю флаги и нарукавные повязки с гербом Гаммы. А затем гербы других племен: Лямбда, Бета, Альфа, Омикрон, Серебряные торговые символы, Серые повязки наемников и многое другое. На пустой взлетно-посадочной полосе уже собрались сотни солдат «Алой руки».

Это демоны Марса. Мясники и убийцы семьи Лирии.

Более чем половине из них было не больше десяти лет, когда началось Восстание. Лишенные оружия и плащей, они выглядят больными и дрожат от страха, когда их окружают люди, которых они мучили столько лет. Знают ли они вообще, зачем они это делали? Потерпев поражение, они отказались от любых убеждений. Они держатся не вместе, не группой, а каждый в отдельности и наедине со своими страданиями.

Я бы пожалел их, если бы не испытывал к ним такого отвращения.

Толпа Гамм и их новых союзников устремляется к Снежку, чтобы отпраздновать победу пилота и его пророческий маневр против факельного корабля. Издалека они думают, что это был я, а не маленький человек рядом со мной. Увидев наши лица, они замедляют шаг, а затем останавливаются, насторожено обступая нас по периметру. Их лица – молодые и старые, все обожжены солнцем. В руках у них старинные винтовки, домашние пистолеты, даже тесаки. По их лицам пробегает волна узнавания, когда они замечают Пакса и Электру. Затем понимание, когда они видят пилотный нимб, который носит Пакс. Когда он снимает его, на их лицах нет недоверия. Это удовлетворение. Как будто они когда-то во что-то верили, смеялись над наивностью своих убеждений, а потом поняли, что были правы с самого начала.

Я чувствую важность момента, и меня бросает в дрожь.

Так начинается легенда. Первый Мальчик. Сын Восстания, исполняющий обещание своих родителей. Он выглядит так, будто боится ступить в свой новый мир, будто опасался этого момента, но знает, что он наступил. Я жду, когда он посмотрит на меня, чтобы я мог ободряюще кивнуть ему. На этот раз он не нуждается в этом. Вместе с Электрой он проходит мимо меня в толпу, которая расступается и поднимает сжатые кулаки в знак приветствия, скандируя имя его отца.

Я следую за ними на расстоянии.

* * *

Тяжелые двери шахты со стоном распахиваются. Первой по служебной лестнице поднимается молодая девушка, выкрикивающая женское имя. Мужчина пробивается сквозь толпу и подхватывает девушку на руки. Сбоку на них налетает женщина, которая заключает их в дикие объятия, пока они не сжимаются в объятиях, плача, в беспорядке конечностей и рыжих волос. Эта сцена повторяется до тех пор, пока я не замираю на месте, предвкушая свое воссоединение с Вольгой.

Я жду вместе с Паксом и Электрой в тени этого общения. Каждый из нас с ужасом думает о том, что не сможет разделить радость других. Каждое перепачканное сажей лицо, каждый усталый разворот плеч, поднимающийся по лестнице шахты, приносит новую надежду, а затем разочарование. Где Вольга?

По лестнице поднимается тощая Алая в рваном нелепом платье и с большой винтовкой. Она служит опорой для огромной Золотой женщины, которая выглядит только что вышедшей из десятилетнего пребывания в аду, живот всё еще раздутый от беременности, но ребенка на руках нет. Виктра ау Юлия. Во плоти. Я делаю непроизвольный шаг назад, когда Пакс и Электра бросаются к женщине. Она подхватывает их одновременно и держит в метре от земли в абсолютной тишине. Алая наблюдает с легкой улыбкой.

― Кролик, – зову я. Алая поворачивается. Она едва различима в грязи и крови, да еще и в этом дурацком платье. Увидев меня, она разражается громким смехом. Она роняет винтовку и садится на землю, смеясь так сильно, что я не могу понять, когда она начинает плакать.

― Ты привел армию. – Она смеется. ― Ты.

― Где Вольга?

― Ты была права, – говорит она, заглядывая мне через плечо. ― Он действительно пришел.

― Эфраим. – Я не поворачиваюсь, боясь, что мои глаза сделают мои уши лжецами. Боясь сейчас, в этот момент. Боясь, что, пока я буду вспоминать хорошее в нашем прошлом, она будет помнить, как мы расстались. Что я заставил ее сделать. Что я сказал. ― Эфраим. – Я поворачиваюсь и вижу ее. Она похудела по меньшей мере на двадцать килограммов. Ее лицо осунувшееся и усталое. Штаны изорваны и окровавлены. Ее рука в импровизированной перевязи. Но она жива.

― Привет, Снежок.

― Ты ранен? – спрашивает Вольга. ― Ты дрожишь.

Я наклоняю голову.

― Нет. Я... Да, но нет.

Она прищуривается.

― Ты пришел за мной.

― Ты глупая? Конечно, я...

Прежде чем я успеваю закончить фразу, ее руки обхватывают меня. В этот раз я не сдерживаюсь. Я погружаюсь в объятия. Она – мой дом. С тех пор как я нашел ее в Эхо-Сити. Как жаль, что я только сейчас это понял.

― Виктра, не надо! – кричит Пакс.

Мы с Вольгой расступаемся и видим, как Виктра ау Юлия несется ко мне с тяжелой импульсной винтовкой, которую держит как пистолет. Вольга отталкивает меня в сторону.

― Виктра. Хватит. – Я не могу поверить своим глазам, когда она замирает на месте, а Вольга кладет руку ей на плечо. ― Хватит.

Юлия смотрит на Вольгу, ее лицо перепачкано кровью и грязью, глаза блестят в темных глазницах, и вся ее ненависть словно превращается в страдание. Она разражается жутким рыданием и отворачивается, чтобы, спотыкаясь, направиться к линии деревьев, словно там есть что-то принадлежащее ей.

* * *

Я прислоняюсь к стене душевой кабины, погружаясь в тепло. Шрам на моей груди уже почти зажил благодаря медикам Юлии. Я провел с ними в ее поместье больше времени, чем с Вольгой. Она сказала, что ей есть чем заняться. Я выхожу из душа и одеваюсь в одежду, которую предоставила Юлия. Я всё жду, когда ловушка захлопнется, но, похоже, даже Золотые могут научиться прощать. Или слишком устать для мести.

В гостиной играет голоканал. Я нахожу там Вольгу, вернувшуюся со своего таинственного поручения. Она сидит в окружении полуразрушенных Олимпийских башен и моря скандирующих Алых и Низших Цветов, каждый из которых сжимает кулак в воздухе, воспевая Жнеца. За призмой голокамеры сияет город с горными вершинами. Аттика.

Должно быть, это судьба – оказаться здесь после стольких лет.

Алые умолкают, когда Вольга отключает звук.

― Ты проснулся, – говорит она.

― Ты выполнила свою таинственную миссию?

Ее лицо опускается.

― Я хотела увидеть Улисса. Что они с ним сделали.

― О, – говорю я неловко. Она смотрит в одну точку на полу, а затем бесшумно переключает каналы быстрее, чем я успеваю за ней уследить.

― Как ты вообще можешь следить за этим? – Не обращая внимания на шквал информации, она пожимает плечами. ― Прекрати. Ты меня... – Я не закончил. Мой ход мыслей перехватывает молчаливый поток лиц, который течет через гостиную. Вольга никогда не задерживается надолго. Пять секунд на протесте в Найке. Две секунды на забастовку в новом городе шахт Алых. Пятнадцать на двух мертвых Черных, которых толпа проносит по Олимпии. Десять секунд на то, как Черные Всеплемени высаживаются на берег, чтобы забрать своих собратьев, пока танки боли разгоняют толпу микроволнами[3]. Пять храбрецов, выбивающих двери в поисках террористов.

Это не то, чего хотела Сефи. Это не тот мир, который она пыталась создать. Несправедливо, что другие приходят и всё портят.

― Сефи откусила больше, чем смогла прожевать. Типичная марсианка, – бормочет Вольга.

― Гиперионцы ненамного лучше, милая. Мы даже не жуем.

― Должно быть, они объелись Божьего хлеба, – говорит она с презрением к собственному народу. ― Как будто Марс захочет, чтобы им правили дикари, а не Жнец. – Она шепчет его имя. Новое благоговение.

― Сефи не дикарь.

Вольга прищуривается на меня.

― Сотрясение мозга?

― Просто старею. Не знаю. – Я забираю у Вольги пульт и выключаю голопроектор. ― Думаю, пора наконец рассказать мне, где ты была. У меня почти не было времени побыть с тобой.

― Я расскажу, – говорит она, направляясь на кухню. ― Но сначала нам понадобится кофе.

― Сделай мне с виски.

Она приносит мне кофе, сделанный из кофе. Пассивно-агрессивная маленькая засранка.

За чашкой кофе мы делимся своими историями, пока солнце садится над Аттикой. Я начинаю первым. Она ухмыляется, когда я рассказываю ей о том, как забрал Пакса и Электру из Синдиката. И затаив дыхание, слушает про охоту на дракона и мои рассказы о Валдире и Сефи. Я не говорю о Фа. Мое сердце разрывается, когда я слышу ее рассказ, а в конце я могу лишь сгорбиться и смотреть на небольшую трещину в столе.

― Мне очень жаль. – Я встречаю ее взгляд. ― Мне так жаль...

Она скрещивает руки.

― За что?

― За всё.

― Будь конкретен.

― Юлия сильно на тебя повлияла? – Она выжидающе смотрит на меня с новой уверенностью. ― За то, что, знаешь, я пытался сделать тебя похожей на меня. – Я вздыхаю, чувствуя себя беззащитным. ― Без меня... – Слова просто не идут.

― Без тебя я была бы никем. Всё еще работала бы в доках Эхо-Сити. Или погибла бы на глупом поле боя. Или была бы мертва дюжину раз до этого. – Она кладет руку на мою. ― Ты научил меня выживать. Мне повезло. Не у всех девочек есть отец.

Это наносит мне сокрушительный удар.

― Что бы ты ни делал, куда бы ни пошел... – Она тычет мне в грудь, потом в свою. ― Между нами нет расстояния. Ты понимаешь? – Я фыркаю. Она отшатывается назад, оскорбленная. ― Я очень серьезно...

― Прости, – говорю я в перерывах между приступами смеха. ― Это просто так... пропитано сиропом. Это, должно быть, от Лирии. – Она замолкает, и я похлопываю ее по колену. ― Эй, эй. Я знаю, что ты имела в виду. Я тоже. Дословно. – Она смягчается и искоса улыбается мне.

Раздается стук в дверь. Вольга бросается открывать. Входит Пакс с небольшой коробкой. Я почти не видел его с тех пор, как мы приземлились в Аттике. На правом плече у него герб льва, на левом – пегаса. Он выглядит так, словно постарел на два года.

― Твои родители? – спрашиваю я.

― Они говорят, моя мать жива. В плену, но жива.

― О, малыш. – Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и сжимаю его плечо. ― Твой отец?

Он кивает.

― Жив. Но Золотые готовят последний штурм Гелиополиса, а на Луне царит неразбериха. Никакой флот не прибудет. Это лишь вопрос времени.

― Мне жаль.

Он кивает и сует мне в руки коробку.

― Виктра просила передать это тебе.

― Что это?

― Почему бы тебе просто не открыть ее? – Я сажусь. Он поворачивается к Вольге и произносит:

― Вольга, у нас не было возможности познакомиться. Я...

― Я знаю, – говорит она, широко раскрыв глаза.

Он не краснеет от узнавания. По тому, как он смотрит на нее, я понимаю, что он видит старого друга своего отца. Юлия сказала ему.

― Ты должна знать, что Эфраим очень хорошо о тебе отзывался.

Она краснеет и делает вид, что идет варить кофе.

Я открываю коробку. Внутри – тонкий металлический диск и голодроп.

― Виктра гордая, – говорит Пакс. ― Непомерно. И не разговаривает с тех пор, как... – Он бросает взгляд на Вольгу и оставляет это невысказанным. ― Но она в долгу перед Триггом. Без него она умерла бы в тюрьме Шакала десять лет назад. Она простит твой грех. – Он жестом показывает на диск. ― Пропуск в один конец, который позволит вам миновать патрули Республики и покинуть Марс.

Я включаю голоканал. Появляется запись передачи данных с корабля на корабль. В кадре лицо Ксенофонта, который запрашивает разрешение на сближение с Пандорой для шаттла с Паксом и Электрой. Запись датирована днем нападения на Пандору.

Я поднимаю глаза на Пакса.

― С самого начала это был Ксенофонт, а не Озгард, – говорит он. ― Он был посредником. Виктра думала, что мы совершаем обмен. Первый шаттл уничтожил их главные сенсоры и позволил остальным аскоманам приблизиться и подняться на борт. Он – внутренний человек Фа. Озгард, Амель, их обоих подставили.

Я откладываю голодроп.

― Что ты хочешь, чтобы я с этим сделал?

― Скажи Сефи.

― Скажи ей сам. У тебя есть связь.

Он качает головой.

― Мы не можем связаться с Олимпией. У Всеплемени началась паранойя. Они думают, что каждое сообщение несет в себе вирус. Если честно, Республика запустила такой, который вывел из строя четверть их кораблей. Но даже в этом случае всё идет через Ксенофонта. У нас не осталось союзников. Он изолировал ее.

― Ты хочешь, чтобы я вернулся.

― Кто еще может туда попасть? Они на боевом дежурстве.

― Это становится нелепым.

― Я знаю. – Он бросает взгляд на Вольгу на кухне, когда кофеварка почему-то переполняется. Некоторые вещи никогда не меняются. ― Чем старше я становлюсь, тем больше сочувствую своим родителям. Особенно отцу. Ненавижу я его или нет. Никогда не бывает правильных решений, есть просто люди, которые принимают трудные решения. – Он встает. ― Мне пора идти. Если у вас нет планов на завтрак, я буду рад, если вы присоединитесь ко мне. Я пригласил и Лирию.

― Зависит от девушки, – говорю я. Вольга с энтузиазмом кивает, оторвавшись от кофейной каши.

Я провожаю Пакса в зал.

― Ты собираешься ей сказать? – спрашивает он. Когда я не отвечаю, он снимает цепочку со своей шеи и сует мне в руки кольцо Тригга. Я почти забыл о нем. ― Ты хороший человек, – говорит он. Я смеюсь. ― Прекрати. Что бы ты ни решил, ты заслужил право называться так.

Я взъерошиваю ему волосы, и он принимает это за ответ.

― Он мне нравится, – говорит Вольга, когда дверь закрывается. Она прячет кофе, который приготовила для него, за барной стойкой. ― Он действительно управлял этим кораблем?

― Словно Синий.

Я надеваю цепочку на шею и смотрю вниз на голодроп, играющий в коробке. Я должен сказать ей об этом сейчас. Как сказать что-то подобное?

Я знаю, что ты всегда с опаской относилась к своей расе. Одна часть тебя жаждет быть одной из них, поэтому она боготворит их добродетели и тайны. Другая часть боится, что ее отвергнут и поэтому демонизирует их дикость. С учетом сказанного, старушка, до меня недавно дошло сведение, что твой донор семени – самый известный представитель твоей расы, который когда-либо жил. Поздравляю, ты – дочь бога. Если его народ примет тебя – а это сомнительное предложение – и, если он не сочтет тебя мерзостью, которую нужно очистить, ты будешь иметь дело с Вольсунгом Фа. Человеком, который ест сердца на ужин. Наслаждайся своей новой жизнью.

Поэтому я ничего не говорю. Потому что миру снаружи не нужна еще одна жертва. Не этот ангел. Не моя Вольга. Я кладу свою руку на ее руку.

― Есть кое-кто, с кем я хочу тебя познакомить.

* * *

Мост, соединяющий посадочную площадку с горной башней, обсажен деревьями. Вольга, нервничая, ждет позади, когда я делаю шаг на мосту. Я жестом приглашаю ее присоединиться ко мне.

Памятник Триггу, как и многие другие, выполнен из мрамора. Они изобразили его довольно точно, но каким-то образом придали ему более благородный вид, а значит и более Золотой. Видимо, таков путь статуй. Продать миф, забыть о человеке.

Челюсть Тригга решительно сжата. Его глаза свирепы. Анахроничный щит, который он держит над упавшим Дэрроу, треснутый и изжеванный пулями. Свечи, принесенные посетителями, мерцают на ветру. У его ног сложены свежие цветы и безделушки. Большинство из них, судя по виду цветов и подношений, от Алых, но остальные – ракушки и тотемы из его дома в Южной Пасифике. Некоторые совершили паломничество, чтобы увидеть место упокоения самого известного мученика Пасифики. Интересно, не Холидей ли ответственна за некоторые из этих ракушек? Но сейчас здесь никого нет.

― Говорят, сюда приходит много людей, – пробормотала Вольга.

― Ну, они идиоты. У него не было щита. И он погиб там, внизу.

Я забываю о памятнике и смотрю вниз, в тень. В свете проплывающих мимо кораблей я могу различить выступ, на котором раскололась его голова. Это холодное, пустое место, не похожее на памятник, где оранжевый свет свечей омывает Тригга теплом. Но его нет ни там, ни там. Его тело так и не было найдено. Он – превратился в прах.

― Лучше бы он жил здесь, – говорит Вольга, и я вижу в ее глазах уважение к мифу о моем муже. Это значит для меня гораздо больше, чем любые слова. Я не очень понимаю, почему я хотел, чтобы она приехала. Может быть, потому что я так глубоко в себе похоронил его, и мне казалось, что, если я смогу не дать ей узнать о нем слишком много, она никогда не будет иметь такого значения, как он. Но она имеет. О, она имеет.

И, возможно, Тригг заслуживает того, чтобы стать этим мифом. Если не для себя, то для других, таких как Вольга или молодых сыновей Южной Пасифики, которые жаждут быть храбрыми, как он. Может быть, это то, что нужно миру? Не грязная истина, не романтические идеалы, а упрямые ублюдки, которые отказываются двигаться с места?

Как Холидей? Как великий Алый придурок? Как Сефи?

Маленькие трещинки уже покрывают ступни статуи. Мой взгляд не задерживается на них. Я устал искать трещины во всем. Устал бегать. Здесь, с Вольгой, я должен чувствовать себя полноценным. Но, глядя на Тригга и вспоминая чувство цели, охватившее Олимпию всего две недели назад, я понимаю, что нахожусь не в том городе.

Возможно, миру нужен еще один упрямый ублюдок.

― Я должен вернуться, – говорю я ей. ― Я должен сказать Сефи, что это Ксенофонт. Я не могу допустить, чтобы этот маленький ублюдок погубил ее. Это неправильно.

Она смотрит на статую.

― Ты обокрал их. Хладнокровные не прощают. Они убьют тебя.

― Нет. Сефи... другая.

― Тогда я пойду с тобой. – Нужно быть очень смелой, чтобы предложить такое.

― Прости, старушка. Этого не будет. Они знают меня. Тебя они не знают. Я ненадолго. Черт, может, я даже вернусь к завтраку.

― Эфраим, ты им ничего не должен. Мы ничего не должны никому из этих людей.

― Я не уверен, что это правда.

― Я только что снова нашла тебя, – протестует она, но борьба покинула ее. Слезы наворачиваются на глаза. Я мог бы уйти ночью, но она бы последовала за мной, а она этого не заслуживает. ― Я нужна тебе.

― В этом ты права, – говорю я. ― Чертовски права. – Я глажу ее по волосам. ― Знаешь, что у твоего народа есть слово, которое значит больше, чем семья: aeta.

― Племя, – говорит она, как будто это слово для нее священно, и смущенно отводит взгляд. Я наклоняю ее подбородок назад, чтобы она посмотрела на меня.

― Ты – мое племя, Снежок. Я вернусь к завтраку. Это обещание.

Она с надеждой улыбается, а потом разражается слезами. Я заключаю ее в объятия и понимаю, что готов на всё, лишь бы она была в безопасности, и на всё, лишь бы быть с ней. Но, как сказала Фрейхильд у костра, некоторые вещи важнее.

Слуги приводят меня к Паксу, который изучает карты сражений в библиотеке Виктры. Я стою за книжным шкафом и снимаю ожерелье, чтобы надеть на палец кольцо Тригга. Когда я сворачиваю за угол, он, ни слова не говоря, ведет меня к гравилифту, а затем в оружейную, где я достаю старый сердечный шип и спрашиваю, не может ли он в последний раз сотворить для меня волшебство.

[1] Канонерка, канонерская лодка – класс небольших боевых кораблей с артиллерийским вооружением, предназначенных для боевых действий на реках, озерах и в прибрежных морских районах, охраны гаваней.

[2] Турель – установка для крепления пулемётов или малокалиберных автоматических пушек.

[3] Ориг. pain tanks disperse the crowd with microwaves

Грарнир

75. Эфраим. Грарнир

Я ползу вдоль западной стены Грифонхолда, придерживаясь теней, которые отбрасывают божественные деревья в свете мангала. Ночных стражников на ледяных булыжниках внизу легко избежать благодаря моим паучьим перчаткам и термозащитному костюму. Сложнее было с дронами с улучшенным радаром и датчиками движения, которые Сефи установила по моему совету. Почему я должен был быть таким чертовски внимательным? Они чуть не испортили мне высадку с флаера Всеплемени, на котором я прилетел из прибрежного города Найк. К счастью, я последовал за воронами[1].

Я добираюсь до импульсного щита, закрывающего окно моей цели в одной из шести западных башен Грифонхолда, и разрушаю поле алмазными рефракторами, создавая достаточно узкий проход, чтобы я мог проскользнуть через него. Комната темная, высокая и пропахшая благовониями больше, чем пятидесятикредитный лунный бордель. Чудесно. А еще она выглядит так, словно по ней прошелся ураган. По ковру разбросаны бесценные урны и куски раздробленного дерева. Старина закатил истерику после того, как его отвергли. Хорошо. Большие парни снаружи привыкли к шуму.

Я проскальзываю к большой кровати на четырех столбиках, где храпит огромная тень. Я едва не задыхаюсь от алкоголя в его дыхании. Чувствуя себя немного зловеще, я беру бутылку вина с его кровати и забираюсь на потолок, чтобы сделать глоток и опрокинуть бутылку. Страшно дорогое вино выливается на лицо шамана. Он просыпается и видит черную тень на потолке над собой.

Он вскрикивает и падает с кровати.

Отсмеявшись, я отпускаю перчатки и приземляюсь на его место на кровати. С пола на меня смотрит Озгард.

― Грарнир?

― Перестань орать, идиот. – Я приподнимаюсь на локте. ― Эти большие ублюдки за дверью услышат, если ты начнешь распускать язык. – Я провожу рукой по ноге. ― Не хотелось бы думать, что я первая шлюха, попавшая в твою постель.

― Грарнир, – шепчет он и поднимается на ноги. ― Я думал, ты аскоман. – Его раненый глаз закрыт повязкой, искалеченная рука в шинах. Он похож на огромного ребенка, и этот эффект усиливают влажные слезы, выступившие на его оставшемся глазу. ― Я знал, что ты вернешься. Я знал...

― Заткнись. – Я обнюхиваю его. ― Ты пьяный увалень. Я знал, что ты будешь пьян.

Его глаза сужаются в подозрении.

― Почему ты вернулся?

― Ну, старина. Я здесь, чтобы разобраться с крайне зловещим случаем заражения молочным червем. Именно так. – Я беру датадроп в руку и верчу его. ― У нас тут паразит.

Его глаза расширяются от ужаса, когда датадроп воспроизводит свой маленький кусочек уличающих доказательств.

― Эта маленькая коварная личинка. Двуличный злоумышленник...

― Он переиграл тебя, шаман. Не нужно бахвальства.

― Мы должны рассказать королеве.

― Не-а. Я подумал, что мы подождем. Пусть Вольсунг съест ее сердце или что там еще припас этот голем-альбинос, а потом сбежим с грузом гелия и станем императорами астероидов. – Он в ужасе смотрит на меня. ― Черт возьми. Это шутка. Мы устроим грандиозную блевотину с «Кровавым орлом». Но мы должны сделать это правильно и хорошо, слышишь? – Я наклоняюсь вперед и касаюсь его носа. ― Проблема в том, что королева послушала старика Эфа и заперла свое святилище так же крепко, как сфинктер[2] Публия ку Караваля. Меня дважды чуть не прижали, когда я пытался туда проскользнуть. Но ты, дорогой шарлатан, сможешь достучаться до нее.

Он качает головой.

― В королеву вселился злой дух. Она пришла в ярость, когда ты забрал детей. Она не доверяет никому, кроме Ксенофонта, и подозревает переворот с целью захвата ее трона. Она даже считает, что Вольсунга Фа не существует.

― Проклятье.

― Мне по-прежнему запрещено показываться ей на глаза, как и остальным, кроме тех, кого допускает Ксенофонт. Ее валькирии закрыли свои уши для меня.

― Я-то думал, что ты проберешься обратно. Дерьмо.

― Действительно. Дерьмо. – Большой шаман выглядит мрачным. Коварная пиявка или нет, но он уязвлен увольнением от Сефи. Он, конечно, пьян; но действующие алкоголики – дар богов. Они никогда не выходят из игры.

― Итак, у нас проблема. – Я помахиваю датадропом. ― Это гвоздь в крышку гроба для этой маленькой блевотины. Как мы ей это передадим? Кто может сыграть роль посыльного?

― Ярл, – говорит он. ― Она должна выступить перед ними завтра утром. Они спят в Орлином Приюте.

― Охрана показалась мне немного странной. Я не узнал храбрецов. Для чего она выступает?

― Посол из Республики уже в пути. Ксенофонт организовал мирный саммит.

― Ага. – Я приподнимаю бровь. ― Я только что был в Республике, и я очень сомневаюсь в этом. Они не верят в эту историю с Фа. Думают, что Сефи сошла с ума. Никаких ярлов. Ксенофонт всё подстроил.

― Скугги, – говорит он, внезапно прозрев. Я знал, что он дойдет до этого. ― Они переживают смерть Фрейхильд так же, как и Валдир. Им можно доверять. – Он вздыхает. ― Но они не могут получить аудиенцию. Ее валькирии верны и никогда не пойдут против ее слова. Я не могу выставить скугги против валькирий. Из этого вырастает только зло.

― Согласен. Я подумал, что они могли бы помочь нам освободить старого запятнанного кровью друга.

― Нестриженный... – бормочет он в явном страхе.

― Теперь ты понял, старина.

* * *

Озгард ждет меня в том же ангаре, где я тренировал скугги и позже выстрелил в троих из них. На нем плащ из вороньего пера, посох из драконьей кости, сапоги из красной чешуи и большой головной убор из четырнадцатиконечного лосиного рога, наконечники которого обагрены кровью врагов его народа. Было очень приятно наблюдать, как он пытается проскочить через пробоину в импульсном щите за окном со всем этим багажом. Но то, чего Озгарду, возможно, не хватает в изяществе, он с лихвой компенсирует преданностью. Он ждет не один.

Вызванные Озгардом из казарм, восемьдесят моих воинов духа скугги окружают круглоголового шамана. Гудкинд стоит у них во главе. Они смотрят на меня с недоверием и настороженностью, особенно те, кого я подстрелил, но Озгард призвал их сюда, и они слушают.

― Привет, вы, уродливые болваны, меня зовут Эфраим ти Хорн, – произношу я, вальсируя перед ними в своей коже скарабея. ― Когда-то я был величайшим фрилансером во всем Гиперионе, а значит, и величайшим фрилансером, который когда-либо жил. Но потом я встретил вас, ублюдки. Вы, упрямые, жуткие убийцы с ледяных полюсов, согрели мое змеиное сердце. Я не ваш народ. Вы не мой. Давайте покончим с этим. На самом деле я считаю вас чертовски странными, а вы считаете меня денежной шлюхой. Ну и ладно. Мне до лампочки, что вы обо мне думаете. Но ваша королева... – Я делаю паузу. ― Нашей королеве нужна наша помощь.

* * *

Тюрьма Всеплемени досталась в наследство от Беллона. Она одиноко стоит на дальневосточной окраине Орлиного Приюта, соединенная с великой цитаделью узким мостом, на котором могут уместиться не более двух Черных. Тысячи Черных кровавых храбрецов спят в своих казармах, пока Озгард вальсирует сквозь туман, окутывающий мост, навстречу шести бронированным стражницам-валькириям. Одна из них – Брага, телохранительница Пакса.

― Шаман! – кричит Брага. ― Ты не можешь свободно разгуливать. Где Ульфред и Ульра? – Или что-то в этом роде на нагальском. Он протискивается вперед. ― Шаман! Стоять!

― Брага! – зовет он голосом, не хрупким, как у Озгарда, но одержимым голосом шамана, мифа, который он возвел почти на вершину матриархата. ― Я знал тебя еще ребенком. Разве ты не слушала, сидя у меня на коленях? Гибель постигает тех, кто проливает кровь слуг богов.

― Мы служим королеве, – раздраженно бурчит Брага.

― И даже она служит богам, – отвечает он, продолжая идти вперед. ― В обязанности слуги не входит закрывать глаза на истину. Долг слуги – понимать волю хозяина, особенно когда хозяин ее не понимает. Нашу королеву обманули...

― Пустые слова. Возможно, так было всегда, – восклицает Брага, опуская импульсную винтовку. Ее сестры делают то же самое. ― Наша королева считает, что Валдир жаждет ее трона.

― Ба! Он жаждет лишь военных трофеев и теплой киски. Вы это знаете! – Валькирии вздрагивают, когда Озгард поднимает свой посох из драконьей кости. ― Ударь меня, и ты призовешь тени тумана. – Валькирии оглядываются на Брагу, охваченные страхом.

― Идиоты. Он всего лишь сказочник. Пьяный сказочник. – Брага убирает винтовку в кобуру и достает топор, направляясь вперед, чтобы взять Озгарда под стражу. Стоя перед бронированным воином, облаченным в хрупкие перья, Озгард драматично размахивает своим посохом. Я начинаю смеяться. Туман рассеивается, и Брага отшатывается назад, ее нагрудник дымится. На мгновение ей кажется, что произошло волшебство. Потом опыт берет верх. Слишком поздно. Она смотрит на мост, не ожидая увидеть врага в самом сердце их власти. ― В тумане... – кричит она, когда шлем сползает с ее головы. Туман переливается разными цветами. Половина валькирий падает, не успев активировать свои импульсные щиты.

Когда скугги выходят из тумана, чтобы одолеть стражников и войти в тюрьму, чтобы освободить Валдира, их глушилки активируются, и я теряю сигнал. Мой ход.

Я активирую глушилку и падаю с потолка, приземляясь перед двумя мускулистыми охранниками у комнаты Ксенофонта. К их чести, сонные Черные не вздрагивают и бегут прямо в гравитационную мину, которую я бросаю перед собой. Они переворачиваются и устремляются вверх, врезаясь в потолок. Я снижаю интенсивность и позволяю им парить, теряя сознание. Стоп, один не без сознания. Врежься во второй раз в потолок.

― Держитесь крепче, дамы.

Я тянусь к дверной защелке, чтобы войти в комнату Ксенофонта, но инстинкт спасает меня. Защелка заряжена энергией, достаточной, чтобы расплавить мой мозг. Вот маленькая дрянь. Я снимаю паучьи перчатки, достаю из-за пояса баллончик, с помощью которого покрываю резиной перчатки из кожи скарабея. Как только спрей застывает, я устанавливаю растяжку в дальнем конце коридора, еще две гравитационные мины вдоль стен и газовую ловушку над дверью – на всякий случай. Потом с помощью набора смол, я отключаю лазерную сигнализацию внутри замка, а затем вторичный спусковой механизм – кто-то параноик – и, наконец, сам механизм.

Дверь с щелчком открывается, звук доносится изнутри моего поля-глушилки.

Комната Ксенофонта – спартанская. Если не считать размеров, она вполне подходит для слуги. Белый сидит перед камином и смотрит голограмму. За периметром моего поля-глушилки звук не слышен. Опасаясь ловушек на пороге, я снова надеваю свои паучьи перчатки, проникаю внутрь дверной коробки и ползу по стене, затем по потолку, пока не оказываюсь над ним в тени сводчатого потолка. Я выключаю свое поле-глушилку.

Белый смотрит записанную голограмму сурового мужчины ростом почти с Сефи, но гораздо более худого и исполненного того самого пронзительного Золотого ужаса. Лицо худое, глаза – идеальные кристаллы за раскосыми веками. Это человек, который знает боль. Атлас ау Раа. Мое сердце сбивается с ритма.

― Сальве, Ксенофонт, плод твоих трудов среди блохастых уже близок. Актив спрятан в скалах по указанным тобой координатам. Он будет действовать только по твоему сигналу, который должен быть дан только в том случае, если большая часть отрядов Черных находится на Марсе. Если нет, отложи подстрекательство. Наше окно возможностей сужается, но он прислушается. Он знает, что ты – моя рука. Следуй моему плану, и вскоре ты окажешься дома, на Палатине. В мире изменчивых сердец твоя стойкость не останется незамеченной. Когда ты вернешься в строй, диктатор наградит тебя Железной пирамидой. Это будет вполне заслуженно. Уничтожь это сообщение после получения. Per aspera ad astra[3].

― Per aspera ad astra, – повторяет Ксенофонт и снова проигрывает послание. Я дважды просматриваю его сверху. Я понял всё с первого раза, но в это трудно поверить. Я опускаюсь перед Ксенофонтом и встаю посреди голограммы. Эти бледные глаза расширяются, и я бью Белого пистолетом по лицу.

Ксенофонт откидывается назад. Я бью его между ног, забыв, что там нет ничего, кроме крошечного отверстия для мочи. Стройное существо отшатывается назад, не вскрикивая от боли и не выказывая ни тени гнева на лице.

― Мистер Хорн. Я не ожидал, что вы вернетесь. Я знал, что упускаю из виду важный фактор. – Бросив взгляд на дверь, Ксенофонт понимает, что охранники уже убраны.

Я бросаю отключенный маячок ему в грудь.

― Ты маленькая крыса. Ты чертова Горгона.

― Правильный термин – Pavor Nocturnus, ночной ужас. Но днем действительно правят просторечия. – Белый складывает руки на животе и встает прямо и умиротворенно, как священник. ― Ксенофонт, первый фрументарий, Нулевой легион «Ночной ужас», к вашим услугам.

― Фрументарий? Я должен был догадаться, что это один из вас, психов. – Шпион спецназа. Из тех, что могут одним нажатием клавиши закончить карьеру даже центуриона. Я бы запустил ему в морду каньон, если бы не хотел посмотреть, как это сделает сама Сефи. ― Сефи понравится разрывать тебя на ленточки.

― Думаю, ей понравится. Она всегда боялась Золотых хозяев. И правильно делала, что боялась их. Они знают всё. Конечно, я понимал, что рискую, сохраняя послание. За шестьдесят лет это единственный приказ, от которого я когда-либо отказывался. Но даже я устаю в холодной изоляции своего долга. – Ксенофонт жестом указывает на мой пистолет. ― Вам обязательно угрожать? Немного излишне, учитывая ваши навыки. У меня мало шансов против вас. Хотя, если я позову стражу, они разделают вас как пирог. – Мой взгляд бросается на дверь. ― Вы размышляете, что делать. Улики уличают, согласен, но два смертных приговора едва ли хуже одного. И я слышал, что у вас уже лежит мой в поясной сумке. Голограмма компрометирующего характера.

Я приставляю пистолет ко лбу Белого.

― Откуда ты это знаешь?

― Это моя цель – знать.

Это блеф. Скугги ненавидят этого гада, они никогда не сдадут меня. Им нужно время, а мне нужны ответы. Я дергаю головой в сторону голограммы.

― Ты был кротом этого ублюдка в течение многих лет? С тех пор как Сефи привела тебя сюда?

― Да.

― Значит, не тот бедняга Розовый должен был ее убить.

― О, нет, Амель, безусловно, был наемным убийцей. Боюсь, я недооценил опасность нынешних дел. Многие Золотые дергают друг друга за ниточки, в результате чего всё рушится. Я обнаружил это довольно рано, но, когда Аталантия активировала его, пришлось его разоблачить.

― Какого черта ты здесь делаешь, если не для того, чтобы убить Сефи?

― Смерть – это небрежность. А мой господин не терпит небрежности. С мертвой королевой Черные будут искать сильнейшего, чтобы возглавить их. А кто для них сильнее Утренней Звезды? Валдир? Он любит Дэрроу. Для Сообщества было бы мало пользы, если бы Короля рабов наделили таким даром. Сефи должна умереть надлежащим образом, в надлежащее время, на надлежащей планете, со своим народом по надлежащей траектории. Для этого достаточно лишь фрументария.

― И Вольсунга Фа...

― Но это еще один кусочек головоломки. – Ксенофонт размышляет, наслаждаясь этой небольшой порцией откровенности. ― Возможно, даже больше. Господин Раа многому научился во время своего изгнания в Поясе Койпера после... неосторожных действий. Не последнюю роль в этом сыграла невыполнимость его задачи по усмирению аскоманов. Октавия послала его на смерть, как он вскоре понял. В этом я убедился воочию. Я остался в качестве его доверенного лица и видел, как в его отсутствие она назначила другого Рыцаря Страха, с которым Дэрроу легко расправился. Второе, что узнал мой господин, – это то, что аскоманов нельзя покорить извне, только изнутри. Иронично. Поэтому он оставил среди них свою самую драгоценную Горгону, но не для того, чтобы уничтожить их, а для того, чтобы возвыситься среди них.

Пусть Озгард заберет Валдира, пока он продолжает говорить. Возможно, они уже направляются к Сефи. Держать рот маленького ублюдка здесь, где он не сможет говорить на ухо Сефи.

― Тот, Кто Ходит по Пустоте, был Горгоной? – спрашиваю я.

― Есть Горгона. Господин назвал его самым талантливым из этой воинственной породы. Гриммусы были добры, одолжив его нам. – Губы Белого складываются в тонкую линию, когда он пытается улыбнуться. ― Вы умный Homo bellicus[4], мистер Хорн, как и я эффективный Homo logicus[5]. Но не сравнивайте себя с лучшими представителями Homo aureate[6]. Замыслы моего господина начертаны на горизонте, который мы увидим лишь со временем. Моя наука – логика, его нелогичность – гуманность.

― Раа в движении, видите ли. Они пришли за Республикой, чтобы вернуть старые долги. Но в их крови есть гордыня. Возомнив себя готовыми к усталой схватке, они обнаружат, что потерпели поражение. Одним ударом мой господин уничтожает троих.

Я проверяю свою шестерку. Позади меня никого нет. А Ксенофонт хвастается так, будто пистолет приставлен к моей голове. Может, так оно и есть. Может, всё, что я чувствовал, всё, что видел, – часть этой маленькой игры, которую затеяли Белый и его господин. Сефи, скугги, Валдир, Фрейхильд, Озгард – все они лишь извиваются, пока змея выкачивает из нас жизнь. Мне хочется кричать от досады. Я думал, что я герой. А я всего лишь дурак в их игре. Но, может быть, я смогу остановить это. Рассказать Сефи. Найти способ покончить со всем этим и позволить ее мечте идти своим чередом.

― Почему вы вернулись? – спрашивает Ксенофонт.

― Не мог спокойно смотреть, как маленькая дрянь разрушает что-то хорошее, – говорю я. ― Я был там. Творил это. Миру лучше без таких, как ты и я.

― Я понимаю, что вы чувствуете.

― Нет, на самом деле не понимаешь.

Ксенофонт на мгновение задумывается.

― Вы не сможете остановить это. Я говорю вам всё это, чтобы избавить вас от иллюзии величия. Вы малы, как и я. Но вы можете стать частью чего-то, мистер Хорн. Частью решения этой темной эпохи. – Голос Белого ускоряется. ― Когда вы только прибыли, я думал, что вы помеха. Так и было, благодаря этому назойливому шаману. Завоевание Киммерии должно было стать резней под предводительством Валдира. Миллионы Алых должны были погибнуть. Они должны были стекаться в «Алую руку», которая должна была вырезать Всеплемя изнутри и натравить Черных на людей и друг на друга. Чтобы, когда придет Фа, он пришел как спаситель. Вместо этого он должен прийти как ужас.

― Дай угадаю, тебе нужны были дети на Луне, а не здесь. Бедный Рыцарь Страха. Его истуканы из Синдиката не смогли поиграть со своими игрушками.

― Они были расстроены. Жаждали вашей крови – как и подобает этим кретинам. Я мог убить вас нервнопаралитическим веществом в вашем вине, в вашей еде, когда вы спали, в любое время. Но я спас вас. Я убедил своего господина в вашей полезности. Вы, как никто другой, поставили под угрозу его планы. Случайно, конечно. Тем не менее, он это знает. Он уважает это. Он желает видеть вас в Нулевом легионе.

― Я? Горгона? Не смеши меня. На этой собаке нет ошейника.

― Он не хочет надевать на вас ошейник. Он предлагает вам возможность. Черные никогда не знали, как использовать ваши навыки. Никогда не уважали то, кем вы являетесь: величайшим лазутчиком эпохи. И всё же вы пришли сюда, чтобы спасти их. Вы жаждите чего-то, что будет предано вам, чтобы вы могли быть преданы чему-то. Присоединяйтесь к нам и помогите нам вернуть порядок человечеству. Стало ли человечеству лучше, чем десять лет назад? Бесповоротный ответ – нет. Станьте пастухом. Станьте спасителем.

― Человечество – это не оно.

Ксенофонт вздыхает.

― Вы тянете время, потому что записываете меня и думаете, что я не знаю о вашем побеге из тюрьмы. – Я замираю. Мой палец касается спускового крючка. ― Вы насмехаетесь надо мной, потому что я не такой, как все. Но я всегда уважал вас – я вижу, как суровы ваши тренировки, как вы потеряли мужа, как вы плывете по течению и ищете смысл жизни. Эти дикари уважают вас только за то, что вы им дали – за навыки, шахты, развлечения. Неужели вы так легко забыли о насилии, которое они причинили вашей расе? Как они сговорились использовать Вольгу? Они чудовища.

― Сефи не чудовище, – говорю я. ― Она хочет чего-то другого для своего народа. Это не чистый мир, но она пытается поступить правильно по отношению к ним, к Марсу. А ты, маленькая скользкая личинка, пытаешься отнять это у них.

― Нет. Они сами себя ограбят. Вы увидите. Это в их природе. Как и долг в нашей. – Ксенофонт проскальзывает глазами поверх моей головы. ― Наката. Подожди.

Я поворачиваюсь и вижу трех долговязых чудовищ с коронами, состоящими из металла, астероидов и алмазов, сросшихся с их черепами, сидящими на подоконнике. Еще двое, ростом едва ли выше детей, с огромными черепами, толстыми, длинными, похожими на обезьяньи, руками и чахлыми ногами, заглядывают во второе окно.

Аскоманы. Это не бешеные отпрыски ледяных. А пришельцы, пятьсот лет назад отделенные от человеческого генома и мутировавшие под воздействием радиации. Глаза у них огромные и черные, как волосы, лбы выражены, как у проточеловеков. Их носы – не более чем ноздри. В руках они держат странное, витое оружие. Их кожа, толстая, как шкура, изрезанная ритуальными шрамами и металлическими имплантами, имеет насыщенный красный цвет сангрии, обогащенной бордо.

― Что. За. Черт.

― Мистер Хорн, они не нападут на вас, пока я не прикажу им... – Ксенофонт отступает от меня, нащупывая что-то, спрятанное в рукаве. Моя реакция – сплошной инстинкт. Я вскидываю пистолет и стреляю ближайшему щуплому в лицо, затем стреляю в самого крупного из троих у окна. Я промахиваюсь – они подпрыгивают к потолку, как гимнасты. Я направляю пистолет на Ксенофонта. Я не могу выиграть этот бой. Как бы мне ни хотелось выстрелить Ксенофонту в голову. Долгая игра – единственный выход.

Ксенофонт достает из рукава контроллер и крутит диск.

Это, должно быть, для сердечного шипа. Я подыгрываю ему, изображая спазмы и падая на колени, как при сердечном приступе. Ксенофонт крутит диск сильнее, чтобы лишить меня сознания. Я играю в мертвеца. Но, к несчастью, один из аскоманов решает дать мне по голове за своего погибшего друга, и всё меркнет.

* * *

Я просыпаюсь на камне среди отдаленного гула голосов. С потолка в сотне метров над головой на меня смотрит недавно высеченный из камня грифон. Я нахожусь в личных покоях, примыкающих к тронному залу Сефи, мои руки скованы за спиной магнитными наручниками. Я всё еще в своей коже скарабея, хотя и лишен всего снаряжения. Озгард моргает рядом со мной.

Сефи возвышается надо мной.

― Ксенофонт... – только и успеваю сказать я, всё еще ошеломленный ударом по голове.

― Почему? – спрашивает она, холодно глядя на меня. ― Я приняла тебя, когда весь мир хотел твоей смерти. Я дала тебе aeta. Зачем втягивать Валдира в переворот?

― Я… не делал этого. – Говорить – всё равно что пытаться строить замки из сухого песка. Я хочу сказать ей, что уважаю ее. Что я вернулся, чтобы помочь. Что даже если у меня нет aeta, я верю в нее. В то, что она отстаивает. Но всё, что получается, это: ― Вольсунг Фа... Рыцарь Страха...

Давай, мозг, работай!

― Его хозяин, – произносит Ксенофонт с ее стороны, скрытые руки крутят диск на моем контроллере. Я пытаюсь симулировать спазм, но чувствую, что меня всё равно вырвет от сотрясения. ― После того как он передал детей Рыцарю Страха, ему было приказано устроить хаос. Я предупреждал вас о нем.

― Да. Ты предупреждал, Ксенофонт. Предупреждал. – Она смотрит на меня с печалью, а потом плюет мне в лицо. ― Мы не чудовища, мистер Хорн. Но наше милосердие не бесконечно. Снимите кожу с него и с мошенника и повесьте их на башне.

― Аскоманы... – бормочу я.

― Могу ли я предложить ему стать свидетелем вашей речи, чтобы, пока его вешают, он мог осознать единство Черных перед лицом его планов?

― Хорошо, – говорит она и уходит.

* * *

Меня тащат за волосы вместе с окровавленным Озгардом в Грифонхолд.

Утренний солнечный свет проникает сквозь высокие окна. Около шестисот вар-ярлов[7], все вожди племен Сефи, объединенных в одно, столпились перед гигантским Ледяным троном. Я никогда не видел их в полном составе и до сих пор не понимал, что даже Валдир демонстрирует признаки вторжения современности. Больше половины вождей – суровые дикари. Они носят кости в волосах и уморительные знаки богатства, награбленного на планетах – золотые цепи, топоры с рубиновыми рукоятями, нагрудные пластины, усыпанные бриллиантами. У них татуированные лица, меховые плащи, военные трофеи, которые они достают из нетронутых сундуков, чтобы похвастаться хвостовыми перьями перед другими вар-ярлами. Большинство из них – женщины, хотя есть и несколько высоких мужчин. В одиночку шестьсот человек заполняют лишь малую часть пещерного зала.

Две толстые колонны почетной стражи Черных, в основном высокопоставленных мужчин из племен, тянутся до самых дверей Беллона. Должно быть, их тысячи. На ярлов опускается тишина, когда Сефи подходит к своему трону, по обе стороны от которого выстроились две дюжины валькирий Сефи. Меня вместе с Озгардом бросают на пол у дальнего крыла трона.

― Озгард... – бормочу я, умудряясь ползти на коленях. Он лежит на полу, его сломанные руки связаны за спиной. Его единственный глаз моргает на меня. ― Старина, скугги...

― Мертвы... большинство. Они ждали нас, когда мы уходили. Валдир прорвался...

― Сбежал?

― Не знаю... – Его рот кривится в отчаянии. ― Я ничего не знаю. – Его взгляд обращается к Сефи, стоящей перед своим троном. Я нащупываю рукой правую пятку и обнаруживаю там нетронутый герметик. У меня всё еще есть последний шанс.

― Они здесь, – бормочу я. ― Аскоманы.

Валькирия бьет меня по уху, заставляя замолчать.

― Ваши сердца бьются для войны, – по-нагальски кричит Сефи своим вождям. Акустика зала работает в ее пользу. Ярлы стучат своими топорами по земле. ― Война – это то, чего вы хотите. Но против кого? Республики? Золотых? Этого Вольсунга Фа? Против нас самих?

― Разве мы дикари, которые набрасываются на войну, как собаки? – Она смотрит на них. ― Рагнар умер не ради войны. Он умер за будущее Народа! Многие из вас не видят дальше своих топоров. Война – наша кровь, да. Но ни один народ не может воевать против всех. Вы знаете о предательстве, которое прошлой ночью залило кровью эти залы. Моя собственная пара, чье имя мы забыли, решил, что я слишком слаба, чтобы противостоять нашим врагам. Взгляните на его заговорщиков... – По ее приказу валькирии тащат ободранные тела скугги и сбрасывают их со ступеней помоста, чтобы они разлетелись, как гигантские зародыши. Я захлебываюсь рвотой. Я даже не могу узнать никого из них. Сначала Фрейхильд, теперь все остальные. И вот я снова здесь. Учитель трупов. Я не должен был оставлять тебя, Вольга. Я не должен был уходить.

― Я слаба? – шепчет Сефи. Я вижу в ее глазах ненависть к себе, к тому, что она в конце концов уступила жестоким устоям своего народа. Так много для прогресса. Так много для будущего. Ярлы поглощены жестокостью. Они стучат топорами и смеются. Я провожу рукой по пятке, пытаясь сломать герметик.

― Этот Вольсунг Фа, этот король варваров, вселил страх в сердце Валдира. Но не в мое! Я знаю, кто он такой. Стервятник. Он пришел на нашу землю, думая, что она принадлежит ему. Но он такой же один из нас, чем мы Золотые[8]. Эта земля принадлежит Народу! Мы купили ее своей кровью! Пока он прятался на астероидах за Окраиной, мы сломили мощь Золотых и машины Серебряных! А теперь он пришел как вор в ночи, чтобы убить Фрейхильд, да пирует она в Вальхалле, чтобы еретическим языком заявить, что нет никакой Всематери, а есть только Всеотец! – Она выплевывает это слово, и ярлы в ярости стучат топорами. ― Он наш враг. Еретик! Я выпью из его черепа, пока луны не станут полными.

Они ревут.

― Все знают мудрость Бальдра. Неразумно сражаться с врагом, имея за спиной другого. Этот король-еретик отравил кровь наших братьев и сестер Республики. Сегодня мы очистим эту кровь, а завтра обратим наши топоры против него.

Она поднимает лезвие Айи и направляет ее на двери Беллона, не забыв кивнуть Ксенофонту, который, должно быть, всё это устроил. Я уже знаю, что будет дальше. Ксенофонт смотрит на двери с напряженным удовлетворением.

Говорят, что Орлиный зал был построен не для того, чтобы достичь небес, а для того, чтобы соответствовать своим дверям. Знаменитые Двери Беллона, последнее великое сокровище Дома Беллона, не распроданное мародерами и не изваянное Черными по собственному образу и подобию, начинают открываться. Созданные из стволов двух самых высоких из когда-либо произраставших божественных деревьев, переплетающиеся деревянные створки, закрывающие восточный фасад зала, распахиваются под действием адских машин. Сырое ржавое железо лязгает и гремит, как и раньше для проклятой семьи Беллона, чтобы они могли сидеть в своих красивых доспехах и вспоминать ужасы войны. Как будто это не определение их собственного имени.

Раздается пение толпы, собравшейся в городе в знак протеста против надвигающейся войны Всеплемени с Республикой. Они поют в честь своего Жнеца. Каким далеким он, должно быть, кажется.

На полу длинная игла дневного света раскалывает Черных ярлов и устремляется к трону Сефи, разделяя тени в комнате, а затем расширяется, чтобы растопить все тени. Все, кроме одной. Когда дипломатический шаттл Республики заходит на посадку, он оставляет на полу пятно в форме птицы.

― Тень ворона, – бормочет Озгард.

Я видел, как люди срываются во время бомбардировок. Как будто срабатывает физический переключатель, и они становятся маниакальными, как наркоманы. У Озгарда переключатель сработал. Он вскакивает на ноги. Бросается к Сефи, прося ее сбить корабль. Не дать ему выплеснуть свое зло. Не успевает он сделать и четырех шагов, как оказывается бездыханным на земле. Герметик на каблуке не отклеивается. Проклятье.

Кровь вытекает изо рта Озгарда и стекает на пол, как вишневый сироп, пока его тащат обратно ко мне. Он смотрит на свое отражение. Я шепчу его имя. Он ушел в себя. Мысленно оборвав себя на полуслове. Он даже не поднимает глаза, когда в дальнем конце комнаты опускается трап республиканского шаттла.

Я жду, что в челноке взорвется бомба. Какое-нибудь ужасное оружие испарит собравшихся Черных. Но Рыцарь Страха приготовил нечто более замысловатое.

Его раб, Ксенофонт, занимавший почетное место рядом с Сефи спускается по ступеням ее тронного помоста, почти до конца шеренги Черных военачальников.

― Сефи Воларус, ты бог? – спрашивает Ксенофонт. Ее брови сходятся в замешательстве. ― Ты бог? – Сефи ошеломлена дерзостью своего единственного «верного» слуги.

Ее голос срывается на раздраженное рычание.

― Ксенофонт, вернись на свое место.

― Нет.

Ярлы недовольно ропщут. Сефи встает.

― Слуга, повинуйся.

― Я подчиняюсь только одному, и ты не он, – отвечает Ксенофонт. Валькирии-телохранители хищно шагают вперед. Даже конкуренты Сефи среди вар-ярлов, кажется, готовы свернуть шею вздорному Белому. Столкнувшись с чем-то непонятным, Сефи возвращается к тому, что знает.

― В этих жилах течет кровь Рагнара Воларуса, – отвечает она на вопрос. ― Становитесь на колени или на обрубки. Мне всё равно.

― Кровь Рагнара Воларуса, – выкрикивает Ксенофонт. ― Кровь бога. Алия не была богом. Она позволила Детям Шпилей томиться в цепях. Она продала своих сыновей звездам ради собственной выгоды. Из какого же источника Рагнар черпает свою божественность? Если не от матери, то, должно быть, от отца.

Зал замирает в недоумении. Ксенофонт возвышает свой кристально чистый голос и вдруг, словно одержимый злым духом, как шаман, начинает петь на безупречном нагальском:

Был один могущественнее до правления Всематери.

Его звали Всеотец, Король Меченых.

Ради него Старый Кутхул восстал против Солнцерожденных.

Пока в Ладоне он не был убит, чтобы оплакивать родню.

На костры были отправлены его люди и Народ.

Но не все мы должны оплакивать пепел и народ.

От солнца до пыли гнались луны и драконы.

За выводком Кутхула, что скрывался в темном космосе,

Пять веков прошло в тени и льду.

Погребенные в плавучих пещерах, за которыми охотились, как за бешеными мышами.

Цветы из крови и троны из плоти росли.

Брат ел брата, сестра ела сестру.

Всеотец стонал, ища спасителя.

И тогда в ответ на его мольбу явился Чужеземец.

Могущественны были Повелители Чернил, могущественнее был Он.

Шлюхи их детей, осколки их тронов

Он создал его, увенчав себя их костями.

И создал Темный Ветер из тех, кто не был уничтожен.

Чтобы служить, помазывать, провозглашать:

Тот, Кто Ходит по Пустоте.

― Позвольте представить Народу знойных земель: Разрушитель Черных Тронов Ультима Туле, Мастер Цепи и Плоти, Костяной мастер Харона, Владыка Пояса Койпера и Облака Оорта, Ужас Кодованов и Раа, Берущий Макемаке, Хаумеа, Зену, Эрис. Вольсунг Великий Фа из аскоманов, Император Черных и Праотец Рагнара Воларуса!

Тишина.

А потом является Он.

[1] Ориг. Luckily, I followed a murder of crows in.

[2] Сфинктер – мышца, которая контролирует отток мочи из мочевого пузыря.

[3] Через тернии к звездам (лат.)

[4] Homo bellicus – человек воинственный

[5] Homo logicus – человек логический

[6] Homo aureate – человек-аурей

[7] Ориг. warjarls (военные ярлы, боевые ярлы)

[8] Ориг. But he is no more one of us than we are Gold.

Тот, Кто Ходит по Пустоте

76. Эфраим. Тот, Кто Ходит по Пустоте

Первый звук – три тысячи почетных стражей Черных поднимают свои церемониальные топоры и принимают боевую стойку под боевой клич. Вар-ярлы поворачиваются, чтобы взглянуть на угрозу. За их повернутыми головами Сефи выглядит не выше, не сильнее и не увереннее, чем пятилетний ребенок. Ужас, надежда, страх и замешательство смешались в гротескном выражении, а затем исчезли, оставив лишь ледяную, умную маску Сефи Молчаливой.

Я просто не думаю, что Сефи Молчаливой будет достаточно.

Второй звук – удар металла по камню. Два бронированных ботинка топают по коридору. Даже со стороны помоста я вижу его огромный шлем над самыми высокими стражниками. Он сделан из черепа какого-то экзотического зверя, трехрогий, сплавленный с металлом астероидов и сверкающий бриллиантами, рубинами и изумрудами.

Третий звук – скрежет длинной металлической цепи, которую он тащит в одной руке. С нее свисают десятки ненормально больших черепов – королей аскоманов. В другой он перекидывает через плечо причудливое копье-пилу. За ним из челнока выходят два десятка мужчин-ярлов Всеплемени, а не истинное лицо звериной орды, которую он возглавляет.

Четвертый звук – это завывание из его металлического горла, похожее на вой жестянки, когда она деформируется от ветра. Песня доносит его до конца коридора охраны, где у основания помоста стоит стена валькирий-телохранительниц.

Кем бы ни был этот человек, он не может быть отцом Рагнара. Это ложь. Уловка Рыцаря Страха. Убейте его. В шлак традиции. В шлак, что думают вар-ярлы.

― Озгард. Озгард, мне нужна твоя помощь, – шепчу я. Он в ужасе смотрит на Вольсунга. ― Озгард, моя пятка. Мне нужна твоя рука. – Даже похожие на корни пальцы его правой руки обладают большей силой, чем мои. Он не слушает. ― Озгард!

Свита Вольсунга останавливается, не доходя до трона, но Вольсунг идет дальше, пока валькирия не преграждает ему путь. Он направляет копье на трон Сефи.

― Мой. – Он указывает на ее корону. ― Моя. – Он указывает на Черных ярлов. ― Мои. – Он взмахивает копьем, чтобы охватить Марс. ― Мое.

Шипованный наконечник копья вонзается в камень, выводя Сефи из транса. Она дает сигнал своей валькирии взять его. Он гремит длинной цепью за спиной, как змея.

― Мой отец, Вагнар, мертв, – говорит она. ― Отрубите этому самозванцу руки и ноги, оставьте его печень стервятникам, а его член собакам. – Я внутренне ликую, когда три женщины выходят вперед в форме буквы «V», чтобы выполнить грязную работу своими топорами.

Вольсунг движется как хлыст.

Его копье отделяется. Его наконечник вылетает вперед и пронзает лицо крайней левой женщины, выходя через заднюю часть ее черепа. Копье всё еще соединено с рукоятью каким-то металлическим тросом. Вольсунг оставляет его и разворачивает задние три четверти копья, чтобы ударить по гарде топора крайней правой женщины. Что-то в ее плече ломается, и она едва не падает с ног, натыкаясь на женщину в центре. Взревев, как маньяк, Вольсунг обрушивает на них свою жестокость. Мелкие зубцы на длине копья начинают пилить, и он обрушивает огромное копье, как молот, нанося колоссальные удары руками, ставя их на колени, пропиливая доспехи, а затем пробивая им черепа в травмирующей демонстрации грубой силы. За десять секунд три женщины превращаются в мясной салат на полу.

О, черт.

Все валькирии-телохранительницы поднимают винтовки, чтобы открыть огонь по мужчине.

Более шестидесяти вар-ярлов Сефи, все мужчины, выходят вперед и образуют вокруг Вольсунга живую стену. В зале воцаряется зловещая тишина: все понимают, что это было спланировано. Вольсунг не чужой для этих мужчин-вождей.

Должно быть, он пришел к ним тайно. Когда? До Марса? Когда они высадились? Когда Валдир, их кумир, был арестован? И всё же они притворяются и требуют, чтобы он подтвердил свою личность.

― Я прожил три жизни, – грохочет Вольсунг в титаническом шлеме. ― Последняя – жизнь Вольсунга Фа. Вторая – жизнь Бледного Коня, рыцаря-раба военачальника Повелителя Праха. Первая – жизнь Вагнара Хефга, первой племенной пары[1] Алии Воларус, Снежной Воробьихи, Королевы валькирий, и прародителя бога Рагнара Воларуса и маленькой жадной Сефи.

Он снимает шлем. Длинный хвост волос падает с его бритого черепа до самых пят. Мужчины вар-ярлы вскидывают подбородки и покорно обнажают горло, провозглашая его отцом Рагнара. Остальные смотрят на длину его доблестного хвоста. Даже Нестриженный – мальчишка для этого человека.

Вольсунг смотрит на Сефи, черные глаза сверкают из глазниц татуированного черепа Меченного.

― Неужели я так изменился за пределами солнца, дитя? Или ты теперь такая же лгунья, как и твоя мать? – Он швыряет шлем на пол. Раздается оглушительный грохот. ― Посмотри на это лицо и скажи, что ты не узнаешь его.

Сефи потрясена до потери речи.

Отцу Рагнара было бы за восемьдесят. А этому человеку, покрытому брызгами крови ее валькирии, на вид едва за пятьдесят, и двигается он также плавно, как любой гладиатор из Дуэльного круга Гипериона. При свете он больше, чем тот бледный кошмар, который я видел во тьме льда. Его горло, должно быть, было вырвано много лет назад. Передняя треть – металлическая, ребристая, серая трахея. Руки голые и до неприличия мускулистые. Левое предплечье металлическое, с металлической кистью и кинжально-острыми ногтями, которые выглядят так, будто выдвигаются на ползунках. Ужасный шрам покрывает половину носа. По бокам его черепа проступают синие червеобразные вены возрастной омолаживающей терапии – впервые я вижу их на Черном. Даже Юлия вздрогнула бы от такой цены.

― Мой отец мертв, – повторяет Сефи как мантру.

Вольсунг лезет под жилет и достает сломанный амулет с изображением грифона.

― Ты вспомнишь это, если не того, кто научил тебя охотиться. – Он бросает его ей. ― Твоя мать сломала его пополам в тот день, когда меня забрали к звездам. Чтобы, когда я вернусь, он снова стал целым. Прошло пятьдесят лет. Пятьдесят лет, чтобы узнать, что мать моей гордости, Алия, не была похоронена в небесах. Нет высокогорной гробницы для ее костей среди древних родственников. Лишь одинокая каменная гробница, под которой затерялась половина меня.

― Ты осквернил наш Небесный Храм. Ты убил Фрейхильд. Ты плюнул на Всематерь? Ты напал на Республику? – говорит Сефи, ее ярость борется с ее замешательством. ― Зачем?

― Чтобы освободить вас от ваших оков, – говорит он. ― Алия была осквернена. Почему? Потому что в ваших сердцах хранится истина. Что хорошего в матери, которая продает своих детей? Что хорошего в той матери, которая убивает своих детей? Что хорошего в матери, которая лжет? Не лучше, чем гниль мертвого тюленя.

Его голос чист и выразителен, а тон он меняет, как забавный шарманщик. Он не варвар, запугивающий их силой. Он обучен красноречию. Гораздо лучше, чем мне удалось обучить скугги. Я узнаю тройной ударный стержень политической школы Палатина. Это преимущество Рыцаря Страха, его супероружие.

― При Всематери мы были рабами, братья... – Он улыбается. ― ...сестры. При правлении женщин наши мужчины отправлялись на смерть к звездам, а королевы восседали на тронах и познавали радость охоты в Стране льдов. – Он оборачивается, обращаясь как к почетной страже, так и к ярлам, среди которых преобладают женщины. ― Мы погибали в войнах Солнцерожденных, в их фехтовальных поединках, нас сбивали верхом на лошадях или гравиботах ради спорта. В их игорных ямах нас заставляли убивать наших братьев, но никогда – наших сестер. – Он вскидывает в воздух огромные руки. ― Эти руки убивали моря. – Он смотрит вниз. ― Моря братьев. Моря родни.

Сефи утратила контроль. Вольсунг ведет себя как хозяин.

Он медленно растягивает жилет, обнажая тело, состоящее из мышц, шрамов и металлических пластин. Густой узор одинаковых шрамов на его спине и груди выделяется среди остальных. Их форма безошибочно указывает на рабское клеймо Дома Гриммусов.

― Эта плоть знала рабство. – Он указывает пальцем на Сефи. ― Что знаешь ты, девочка? – Он улыбается. ― Похоже, только то, как вести себя молча.

Смеются не только мужчины-ярлы. В то время как валькирии в ужасе смотрят на него, более многочисленная почетная стража заинтригована. А почему бы и нет? То, что он говорит, – правда. Большинство мужчин служили в Золотых легионах. Большинство из них были рабами. Сефи – нет. Что она может знать об их ужасах?

Даже я замечаю, какой маленькой она выглядит. Как робки ее свирепые ветераны-валькирии перед этим одиноким ужасом. Но она черпает уверенность в движениях женщин-ярлов. Отчужденные этим человеком, они дрейфуют, чтобы создать плотную стену защиты для королевы, каждая из них представляет тысячи храбрецов в лагерях вокруг Киммерии. Однако Сефи слепа. Она не видит, как слова достигают ушей трех тысяч почетных стражников. Как мужчины в зале смотрят на освежеванных скугги – все они, как на подбор, были мужчинами и были кастрированы – или на Валдира, чемпиона среди храбрецов-мужчин, теперь заклейменного как предатель.

Речь никогда не шла о старых и новых порядках. Дело всегда было в половой принадлежности.

Как она могла быть такой чертовски слепой? Как я мог не заметить того, что это загнивает?

Вольсунг обнажает свои изуродованные зубы.

― Пока ты молчала, девочка, я был рабом. Пока ты сражала свою безоружную мать, я завоевывал племена Дальних Чернил. – Он машет рукой в сторону черепов на цепи. ― Это были их короли. Пока ты позволяла теплоземцам заражать себя слабостью, я убивал своей боевой пилой тех, кто не хотел склоняться. Из их черепов я сделал чаши, из их детей – рабов, а из их жен – шлюх.

Он взмахивает копьем. То, как оно сверкает... должно быть, оно сделано из металла, которого я никогда не видел.

― Всё, что у меня есть, я вырвал из мертвой хватки своих врагов. Всё, что есть у тебя, ты украла. Из головы убитой матери, из карманов твоего благородного союзника, Тир Морга, – он почтительно постукивает себя по лбу, – из наследия твоего брата-бога, из силы твоей пары.

― Ты даже не можешь убить дракона без своих слуг. Без других, ты – ничто. Просто корова, которая мычит, что она королева. – Он обращается к Черным. ― Черные следует за силой. Я вижу здесь силу. И слабость, которая держится на ее короне. Я бросил вызов вашей королеве. Но она спряталась от меня за вами. Братья, сестры! Посмотрите на нее! Ваша королева – ослица, ибо она ведет сзади! – Образ Сефи за стеной Черных ярлов теперь становится обвинением, насмешкой. Фа смеется и обращается прямо к стоящим за ним почетным стражам. ― Она хочет, чтобы вы отказались от войны. Она хочет, чтобы вы оставили Ветер ради крыш. Ваше каменное и костяное наследие – ради мягкого шелка теплоземцев. Она позволила бы их городам высосать вас досуха. Она бы заставила вас жить в их мире. Я бы заставил их жить в нашем.

― От алмазных рудников Куора, до Бониарда Чарона, до Черных тронов Ультима Туле – Темный Ветер Всеотца собирается, чтобы обрушиться на жаркие земли и забрать всё для Земли Народа. У Золотых было свое время. Алые пошатнулись, но теперь мы восстанем. – Он поворачивается к Сефи. ― Но править может только один. Мууууу. – Он ходит взад-вперед, мыча на нее, как корова в насмешку.

― Bardahgi! Bardahgi! Bardahgi! – начинают скандировать мужчины-ярлы. Бой. Бой. Бой. Многие из почетной стражи присоединяются к ним. Озгард рыдает на полу. Я изнемогаю от усталости. Сефи следовало бы пристрелить его. Я бы застрелил его, если бы у меня было оружие. Но она – женщина, попавшая в ловушку устоев своего народа. Если она застрелит отца Рагнара, Всеплемя распадется. Если она отвергнет претендента с претензиями, значит, в ней нет силы, и они ополчатся на нее. Если бы только Валдир был здесь, должно быть думает она. Валдир поставил бы этих глупцов на место.

Королева Черных предательски смотрит на Ксенофонта. Затем на меня и Озгарда и постукивает себя по лбу в знак уважения и извинения. Она снимает с руки лезвие Айи, достает свой боевой топор и сходит со своего трона.

* * *

Черные наблюдают, как отец и дочь снимают с себя доспехи и босиком обходят друг друга в центре зала. Вольсунг обнажен, хотя его мышцы сами по себе похожи на доспехи. Он орудует своей боевой пилой обеими руками. Сефи одета в жилет без рукавов цвета валькирийской синевы. В левой руке она вертит лезвие Айи, а в правой – огромный топор.

Больше они не произносят ни слова. Они встречаются во внезапной вспышке насилия, от которой у меня трещат кости. Сефи отскакивает назад, она проворнее огромного мужчины, но ненамного. Она прыгает с ноги на ногу, прощупывая, скользя и нанося удары. Она – дух Льда, почти ровня Валдиру, если верить десяткам Золотых, которых она отправила в Пустоту.

Но Вольсунг не обращает внимания на клинки и безрассудно вонзает в ее сердце свою боевую пилу, вынуждая ее превратить атаку в защиту. Он стар и, возможно, сбился с шага, но он хитер, и Сефи это знает. Безрассудство было ловушкой, чтобы заманить ее в нее, и Сефи едва успевает вывернуться, как его клинок проходится по ее грудной клетке.

Она отшатывается назад, но Вольсунг, почуяв кровь, налетает на нее, как кровавый шторм. Крича во всю мощь своих легких, он становится берсерком, нанося удары по лезвию и топору, словно намереваясь разнести их в щепки. Он наносит апперкот крючковатым колющим концом своей пилы. Сефи отражает удар лезвием, поднимает левую ногу и уклоняется вправо. Он поворачивает копье и обрушивает на нее половинку пилы. Она ловит ее своим топором. На его шее вздуваются вены. Мышцы скручиваются, и он толкает вниз, вниз, вниз. Сефи подносит лезвие слева снизу, чтобы разрубить его пополам. Он поворачивает нижний конец копья по диагонали и направляет лезвие наружу. Металл обоих инструментов деформируется при рикошете: ее – наружу, его – внутрь. Используя импульс, он наносит удар колющим концом по противоположной ноге, пробивая дыру от середины голени, через внутренние сухожилия колена, по внутренней поверхности бедра до таза.

Сефи отшатывается назад, и шестью сильными толчками он пробивает обе ее лодыжки, коленные чашечки и обе вращательные манжеты. Она падает, как безвольная марионетка. Ее топор и лезвие с грохотом падают на землю.

Прошло меньше минуты.

Мертвая тишина. Меня начинает тошнит от этого. Я должен был застрелить Ксенофонта и умереть в той комнате. Этого не может быть. Некоторые из женщин-ярлов бросаются к выходу. Валькирии приходят в ярость. Но они в меньшинстве и их убивают. В то время как импульсные винтовки скулят, а топоры поднимаются и опускаются на периферии, Вольсунг наблюдает, как его дочь уползает от него к своему топору, оставляя на камне пятна крови. Он преследует ее и бьет по затылку, пока она не замирает. Он вкладывает топор в ее руку и, упершись коленом ей в спину, говорит:

― В Вальхаллу попадают только храбрые. Останешься ли ты молчаливой до конца, дитя мое?

Вольсунг оседлает дочь, положив свой вес на ее копчик, и принимается за мрачную работу. Ножом с пояса он разрезает ее жилетку, открывая татуированную спину Сефи. Нежным пилящим движением он срезает два длинных лоскута плоти от лопаток до копчика, обнажая грудную клетку. Она извивается, как проколотая рыба. Затем, достав из-за пояса небольшой топор, Вольсунг перерубает ребра по обе стороны от позвоночника. Она дергается в агонии, но из нее не вырывается ни звука. Отбросив топор, он вскрывает ее грудную клетку сзади и обнажает легкие. Из ее глаз текут слезы. Она задыхается.

Спокойно, как человек, чистящий рыбу, Вольсунг достает из мешочка горсть соли и сыплет ее на раны. Сефи бьется в конвульсиях, мышцы ее конечностей сводит судорогой. Ни один из ярлов не приходит ей на помощь. Они смотрят, как убивают валькирий, не вынимая своих топоров. Меня тошнит от ненависти к ним, к предательству и ужасу в глазах Сефи. Когда Вольсунг понимает, что она не закричит, он гордо кивает и опускается на колени, чтобы вытереть слезы с ее лица.

― Вальхалла приветствует тебя, дитя. Иди к нашим Падшим, которые пируют, иди к своему брату в Небесный зал, ты освобождена на крыльях Всеотца.

― Тир Морга сожрет твое сердце, – хрипит она.

― Может быть, – шепчет Вольсунг. ― Мой бог непостоянен в своей благосклонности.

Он обеими руками впивается в ее открытую спину, и Сефи, понимая, что конец близок, кричит на последнем издыхании:

― Hyrg la Рагн... – Ее слова превращаются в бульканье, когда Вольсунг вырывает ее легкие и бросает их на землю. Она моргает, глядя на них. Ее глаза закрываются, и только вытатуированные глаза духа на веках продолжают смотреть.

Я закрываю глаза и слышу хруст и скрежет стали по плоти, когда Вольсунг продолжает свою работу. Когда я снова открываю их, он уже забрал ее сердце. Он держит его над собой, чтобы показать вар-ярлам. Кровь стекает по его бицепсам в белые волосы на подмышках.

― Всеотец! – кричит он. ― Всеотец! Я предлагаю тебе эти пятна! – На то, чтобы съесть ее сердце, у него уходит две минуты. Когда он заканчивает, то вздрагивает от насыщения. ― Достойная. – Затем он хватает Сефи за лодыжку, оставляя за ней красный след, тащит ее вверх по лестнице к Трону Грифона и занимает свое место.

Я пользуюсь моментом, чтобы подползти к упавшей валькирии. Под таким углом я не могу освободиться от наручников, но с помощью ее клинка мне удается оттопырить каблук сапога и взять в ладонь сердечный шип, который приготовил для меня Пакс.

Все преклоняют колени перед своим королем, кроме Озгарда, которому разрешают, спотыкаясь, подойти к останкам Сефи. Он смотрит на нее, и наконец, кричит. Это больше, чем крик. Это душа умирающего. В ужасе он падает на колени при виде ребер своей королевы, распластанных, как окровавленные крылья. Вольсунг бросает ему нож, который он использовал против Сефи. Он скользит по полу и замирает перед Озгардом. Но он уже не Озгард. С его губ стекает слюна. Его оставшийся глаз остекленел.

― Красный грифон, не так ли, шаман? Я исполнил твое пророчество. Исполни мое.

Словно под действием заклинания, шаман поднимает клинок, разворачивает его и втыкает в оставшийся глаз. Пока то, что было Озгардом, рыдает на земле, Вольсунг берет в руку лезвие Айи.

― Семьсот лет рабства. Семьсот лет войны. Семьсот лет мучений для них. – Усевшись на трон Сефи, он закрывает глаза, и по оскверненному зданию разносится отдаленный рев толпы, не знающей, какой ужас их ожидает.

― Жнец. Жнец. Жнец, – скандируют они.

Фа открывает глаза.

― Разграбьте город. Заберите их сокровища. Насилуйте их мужчин, женщин и детей. Напомните им истину Всеотца: мир принадлежит вам, если вы сможете его взять.

[1] Ориг. broodmate

Достойный

77. Эфраим. Достойный

Щебечут птицы. Ранние лучи солнца согревают матовый камень площади на вершине лестницы Беллона. В воздухе витает аромат костров и дымящегося мяса кабана. Две тысячи аскоманов пируют рядом со своим королем, а город содрогается от криков. Я должен сидеть напротив Вольги и смотреть, как она пытается произвести впечатление на Пакса. Я должен быть со своими друзьями. С моим aeta. А вместо этого я терплю пиршество зверя.

Никогда еще я не испытывал такого отвращения к нашему двуногому виду.

Неужели Сефи – это всё, что сдерживало чудовище внутри?

В тени Грифонхолда воздушные Черные бродят стаями, поджигают костры фосфорными бомбами, уничтожают горожан, решивших укрыться на крышах от мародерствующих орд внизу. Не аскоманы, а те самые Черные, которые пили и пели на улицах во время Зимнего Солнцестояния, которые делали покупки на рынках и махали Алым, отстраивающим их город.

Я видел геноцид. Я видел, как взрывались бомбы Шакала. Призрак вспышки стоял у меня перед глазами два года. Но это не вспышка. Она... более человеческая, и от этого еще хуже.

Теперь я понимаю нас. Как легко следовать за указующим перстом.

― Вы обдумали мое предложение, мистер Хорн? – спрашивает Ксенофонт. Белый наблюдает за горящим городом с нулевым сочувствием. Вереница рабов в цепях длиной в пять километров тянется к бывшему флагману Юлии, припаркованному к югу от города. Неужели Республика будет просто наблюдать за изнасилованием Олимпии?

― Я обдумал твое предложение. При разумной цене это может быть интересно.

Белый не верит мне, в то время как я наблюдаю, как рабы грузятся на корабль.

― Вы знаете, что на Меркурии есть вид летучих мышей, которые начинают жизнь как личинки млекопитающих?

Я игнорирую этого дурака и отворачиваюсь, чтобы посмотреть на Фа. Одиозное дерьмо откинулось на своем троне, пока храбрецы из города приводят ему одну за другой женщин, чтобы пополнить его гарем. У Сефи было больше достоинства в ее маленьком ногте.

Ксенофонт продолжает:

― Чтобы личинка созрела до своей формы, она должна найти носителя, в котором будет расти, а затем съесть его, когда будет готова к полету. Фа был катализатором. Но богатый, надменный город, павший от изящества, стал необходимой куколкой для этого превращения Черных в их прежнюю сущность. Где еще можно взрастить в племени такое недовольство? У Олимпии были все возможности избавить себя от этой участи. Но без пастуха человечество не может не поддаться собственной жадности.

Белый изучает мое лицо.

― Вы страдаете. Как вы можете смотреть на людей свысока и удивляться, они могут так поступать с городом, который они возвысили? Страх сделал Олимпию вежливой, мистер Хорн. Но когда они поняли, что бояться нечего, благодаря манерам Сефи, они стали потихоньку хищничать над Черными. Гиперионец должен знать: город – это вор. Во всех отношениях он создан для того, чтобы отделять монету от кошелька. Единственное отличие в том, что он улыбается, когда делает это. Благодарили ли олимпийцы Черных за десять лет ужаса на передовой? За щедрость, с которой они вложили капитал в восстановление своего города? Нет. Нет, они обдирали их в магазинах, обманывали в казино, издевались над их расой, а потом, после всего этого, в один миг отвернулись от них и выбрали Республику, которая не могла даже положить им еду в рот, и героя, который бросил их ради Центра. Что может быть сильнее оскорбления? Вопрос не в том, как они могли это сделать? А в том, почему они не сделали этого раньше?

― Потому что Сефи была достойной женщиной.

― Нет, она была замечательной, как и вы. Но она была раздавлена чувством вины за то, что ее считают голосом человека, которым она восхищалась, хотя на самом деле она его почти не знала. Она позволила своему прошлому взять верх над своей природой. Как и вы. Почему? – Я не обращаю внимания на Белого, пока эти бледные руки не хватают мою кожу скарабея. ― Почему?

― Потому что мы – то, чем ты никогда не станешь, говнюк: люди. – Ответ ломает что-то внутри Белого. Ксенофонт отворачивается, раненый. Я активирую выключатель, который Пакс вставил в сердечный шип. ― Я хочу поговорить с Фа.

― Зачем?

― Это, дорогой засранец, касается только меня и людоеда.

― Очень хорошо. – Взяв в руки контроллер сердца, Ксенофонт проносится мимо меня. В последнюю секунду я поворачиваюсь и кладу сердечный шип в его карман. Он ведет меня мимо охранников Фа. Мы ждем, пока тот закончит выбирать Розовых для своего гарема. Он весело машет нам рукой, наблюдая, как уводят перепуганную девушку.

― Сальве, Ксенофонт, – говорит он с улыбкой. ― Я вижу, что опекун моей наследницы вернулся. – Он замечает наручники. ― Похоже, не в качестве друга. Но всё же. Он защитил ее от дикости жарких земель. Не стоит держать его на поводке. – Он приказывает своим людям снять наручники.

― Он очень опасный человек, – предупреждает Ксенофонт. ― Несмотря на его размеры.

Вольсунг рассматривает меня.

― Так я слышал. – Его люди снимают с меня наручники.

― Твое здоровье, старина, – говорю я Фа с широкой улыбкой. Я потираю запястья и рассматриваю оружие на аскоманах. Я бы не смог сделать и половины выпада. Другого пути нет. Это не лучшее решение, не итог моей жизни, как я думал о смерти Тригга. Это маленький выбор – просто сказать: «Пошел ты».

― Жива ли моя наследница?

Я хмурюсь.

― Разве не ты убил ее?

― У меня не было возможности воспитать Сефи. Она не моя дочь. Когда у тебя их так много, они мало что значат. Рагнар был моим первенцем. Я научил его охотиться, прежде чем меня забрали к звездам. Вольга будет моей второй. Она будет как глина. Я создам ее по своему образу и подобию, чтобы, когда придет время, она унаследовала миры.

― Жаль, что она тогда утонула на дне морском, – отвечаю я. ― Небрежная работа. Надо было нанять меня. Я же синица, разве ты не слышал?

― На дне морском, говоришь? – Он спускается со своего трона и обнюхивает меня, как собака. ― Тогда ты, должно быть, nøkken[1]. Ибо я чую на тебя ее запах. – Он проводит ногтем по коже скарабея, оставляя хлопья крови Сефи. ― Она облачила тебя в эти самые доспехи. – Его усы царапают мой подбородок. ― Она поцеловала тебя в щеку. – Он отступает назад и смотрит на Ксенофонта, понижая голос. ― Наш хозяин всё еще хочет приручить эту собаку?

― Он был бы полезен. Но его характер делает это маловероятным, независимо от ошейника. Хозяин доверяет моему благоразумию.

Его характер. Я усмехаюсь. Проверка, в конце концов.

― Он недостоин меня. Ксенофонт, убей его без следа. Мы сделаем так, будто его сердце поддалось его злодеяниям. Когда Вольга придет за ним, она будет плакать, но не ненавидеть. – Он сжимает руку в кулак. ― И она будет как глина. – Он одаривает меня насмешливой улыбкой. ― Спасибо за службу, Серый.

Он забирается на свой трон, чтобы продолжить наполнять свой гарем, пока Ксенофонт готовит контроллер к моему сердцу. Звери Фа хватают меня за плечи, чтобы утащить прочь.

― Ну, разве ты не маленький йети без члена, – говорю я Фа. Его большая голова поворачивается ко мне. ― По крайней мере, имей мужества посмотреть мне в глаза, когда я буду умирать.

Вольсунг оказывает мне эту честь. Его люди отступают, когда Ксенофонт нажимает на кнопку управления и активирует выключатель. Я бросаю взгляд на Белого. Ксенофонт хмурится, когда я не падаю на землю от остановки сердца.

― Эй, молочный. Ты любишь загадки. Как называется кусок дерьма с бомбой в кармане? – Я расстегиваю переднюю молнию на своей коже скарабея, чтобы показать шрам, оставленный Электрой. ― Упс.

Ксенофонт хмурится и заглядывает в рукав.

― Ох... – Ксенофонт распадается на части, когда сигнал, поданный на сердечный шип в его кармане, активирует взрывчатку, которую Пакс намотал на него. Меня обдает жаром, прежде чем раздается грохот.

Мир переворачивается, и меня швыряет, как тряпичную куклу.

Я ничего не слышу. Всё мое тело холодное. Мой правый глаз видит размытые изображения. Левый глаз – ничего. Полурасплавленные люди спотыкаются вокруг меня, беззвучно кричат. Дым поднимается в голубое небо. Мой позвоночник сломан. Мои ноги не работают. Правой руки нет. Мне холодно, но страшно. Но не так страшно, как в первый день в лудусе.

Больше всего в жизни мне было страшно видеть эти холодные залы и еще более холодных мальчиков и ложиться на койку. Мне больше никогда не придется туда возвращаться. Я чувствую металл кольца Тригга на своем пальце. Тепло теплой воды. Шум, с которым она плещется о плот. Скоро будет звездное небо. И мы будем лежать рядом друг с другом вечно. Фа мертв. Вольга в безопасности. Удачи тебе, Снежок.

Я смотрю на солнце и жду, когда оно потемнеет.

Затем тень затмевает его.

Нет.

Половина лица монстра расплавилась до костей, обнажив нижние зубы. Носа нет. Железная корона расплавилась и дымится, сросшись с безволосым черепом. Он смотрит мне в глаза, и я вижу в них бездну, когда он смеется над болью. Я стону от страха. И тут происходит толчок. Внезапное давление в груди. Он отстраняется, в его руке что-то красное, и он произносит слово, мертвое для моих ушей.

― Достойный.

Затем он откусывает кусочек от моего сердца.

[1] Ключ к разгадке (норвеж.)

Дурная кровь

79. Дэрроу. Дурная кровь

Страх смотрит на меня через стекло. Не похоже, что он сдвинулся с места с тех пор, как я удержался от желания отрубить ему руки.

― Не проронил ни слова, несмотря на коктейли, – произносит Брюзга, сидя рядом со мной.

― Неврологическая закалка? – спрашиваю я.

― Если это так, то я никогда не видел ничего подобного.

Со стороны Атласа ничего не видно, но я чувствую на себе его взгляд. Я двигаюсь влево, и он следует за мной.

― Он чувствует нас.

Брюзга верит в это.

― Я тоже это заметил. Может, увеличить дозу?

― Нет.

― Дэрроу, нам нужно знать, когда Аталантия нападет.

― Она не торопится, – говорю я. ― Но если мы убьем его до того, как доставим к моей жене... – Я замолкаю, осознав, что делаю. Всегда легче планировать с надеждой. ― Если она жива, она сможет его расколоть. Когда мы узнаем, что там внутри, у нас появится шанс. А пока давай не будем испытывать судьбу, расплавляя его мозжечок.

Мы уже собираемся покинуть камеру, когда Атлас произносит:

Pedicabere, fur, semel; sed idem

si deprensus eris bis, irrumabo.

quod si tertia furta molieris,

ut poenam patiare et hanc et illam,

pedicaberis irrumaberisque.

― Что это значит? – спрашивает Брюзга.

― Страх в работе.

― Да ладно. В моей семье было полно эльфиков. Латынью никогда не заморачивались.

Я вздыхаю и перевожу:

Вор, за первую кражу ты будешь повешен,

Но если тебя снова поймают, ты будешь четвертован;

А если попытаешься украсть в третий раз,

То и это наказание ты понесешь,

Будучи и повешенным, и четвертованным.

― Я собираюсь убить этого человека, – спокойно говорит Брюзга.

― Встань в очередь.

В Кургане идут последние приготовления к отъезду. Несмотря на эффективные усилия Брюзги по борьбе с шпионскими сетями Аталантии, можно предположить, что у нее всё еще есть агенты в городе. Завтрашняя эвакуация на корабли станет неожиданностью для всех, кроме тех, кто входит в мое ближайшее окружение. А пока моя армия играет роль оккупационной силы. Патрули продолжаются. В гаражах грохочет промышленность. Казармы наполнены музыкой, храпом и азартными играми.

И всё же что-то не так. Стихотворение Рыцаря Страха преследует меня.

Неужели я что-то упустил?

Чтобы развеять свои опасения, после посещения Атласа я отправился осмотреть горные укрепления в поисках признаков передовых элементов Аталантии. Всё было спокойно. Слишком спокойно. Тракса и Харнасс считают мое беспокойство общей паранойей. Работа Глирастеса завершена. Утренняя Звезда и остальные корабли отремонтированы и готовы к бою. Моральный дух на высоте. Мои доверенные лица размышляют о предстоящей схватке и обсуждают наши шансы вырваться из петли. Но в моей каюте в Кургане мой разум беспокойно блуждает, когда я просматриваю пакеты данных с допроса Атласа, наблюдения за известными лоялистами и подопечным Глирастеса, Катоном.

Пятиминутный перерыв, возникший после его похода в винный погреб, объясним и в то же время утомителен. Втайне мои люди поставили жучок в погребе после сбоя системы наблюдения, и списали это на помехи от реактора Леди Беатрис. Сам Харнасс поручился за целостность ЭМИ Глирастеса. Так почему же я задерживаюсь на праздных днях этого эфемерного существа?

Может, это просто семена Страха?

Он не сделал ничего подозрительного, даже не покинул Леди Беатрис, но что-то не так в характере Катона ау Витрувия, если не в его поступках. Возможно, это скрытые социопатические наклонности, от которых волосы на моем затылке встают дыбом. Я наблюдаю за тем, как он сидит в библиотеке и читает свою книгу, и перебираю в памяти моменты, когда мои Зеленые отмечали необычную активность. Во многом это классовое недопонимание. По его выбору книг и двойственному отношению к именам слуг можно догадаться о злом умысле. Ложные срабатывания вполне соответствуют его характеру.

Мне следовало бы оставить его в покое и не тратить свое время, но ловлю себя на том, что машинально просматриваю его расписание, не желая вставать с кресла. Я наблюдаю, как он гуляет по саду, смеется над старыми видеозаписями, беседует со стражниками, завтракает, зевает за вечерней выпивкой с Глирастесом, ложится спать в час пьяницы.

Раздается стук в дверь. Я оставляю видео включенным и отвечаю.

Тракса стоит, заложив руки за спину.

― Ты ужинал? Пайки не в счет. – Она протягивает два рыбных пирога.

― Заходи.

Она бросает их на стол и оглядывается в поисках тарелок.

― Всё равно мы оба их съедим, – говорю я. Она пожимает плечами и опускается на стул, копаясь в своей тарелке кухонным ножом. Она машет ножом в сторону голограммы.

― Это немного жутковато. Смотреть, как эльфик спит. Если он тебе так нравится, надо было идти с детьми.

― С детьми?

― Александр и Ронна не так давно поднялись на Беатрис.

― Зачем?

― Что-то насчет подарка. – Это меня беспокоит. Я бы не стал этому препятствовать. У меня нет веской причины. И всё же Тракса чувствует мое беспокойство. ― Что случилось? – спрашивает она.

― Что-то не так, – говорю я. ― Есть в нем что-то...

― Тогда давай приведем его сюда.

― Харнасс говорит, что ЭМИ работает безупречно, и мы глушим любой сигнал, покидающий полуостров, так же, как и Аталантия. Если он шпион, я не понимаю, какого черта он делает.

Она подносит ко рту кусок рыбы.

― Хочешь поговорить об этом?

― Об этом?

― Твоя жена. Мой брат. Может быть, остальные члены моей семьи.

― Нет. – Я наблюдаю за ней. ― А ты хочешь поговорить об этом?

― Нет. Не мое дело. Но это не весело. Правда?

― Нет. Это не весело. – Из голопроектора доносится невнятное бормотание. Подождите. Я фиксирую внимание на голограмме, пока Тракса хмурится.

― В чем дело?

― Тихо.

Я усиливаю звук и воспроизвожу бормотание, которое Катон издавал во сне.

― Ты это слышала? – спрашиваю я.

― Звучит, как «что-то превыше всего».

― «Истина превыше всего», – говорю я. Я уже слышал это раньше. Но когда. Когда? Я не могу понять, что это, пока скользкое ощущение не пробирается по моей руке. Я резко вскакиваю и бегу к двери.

― Твой пирог! – кричит Тракса мне вслед.

* * *

Я стою над научной группой, а они качают головами в ответ на мою просьбу проверить ДНК.

― Нас постоянно атакуют с момента прибытия на Меркурий, сэр. Перепись ДНК невозможна без перезагрузки со Скайхолла. И мы сравнили его со всеми Золотыми военнопленными.

― Сравните его с этим. – Я бросаю им трофей Севро. Техник в замешательстве смотрит на окровавленную мантию. ― Сейчас же. – Я расхаживаю за спинами техников, пока они работают. Это не занимает много времени. Компьютер подает сигнал, и, не успев поднять глаза, я понимаю.

ДНК совпадают.

― Вот черт, – слышу я слова техников, когда выбегаю из комнаты так быстро, что отправляю Траксу кувыркаться на стуле. Я вызываю Брюзгу на полной скорости. Он отвечает, прикрывая зевок своим гелиополитанским шарфом, только что вернувшись с патрулирования в горах.

― Готовься. Полная экипировка.

Его лицо мрачнеет, когда он понимает, что потерпел неудачу.

― Они идут.

― Они идут. – Затем я вызываю Харнасса. Он раздраженно отвечает с Утренней Звезды. ― Ты с Глирастесом?

Его усталость исчезает.

― Нет. У его шаттла проблемы с техническим обслуживанием.

― Передай ему, что я хочу поговорить с ним в ангаре. Как только он отойдет от машины, оглушите его, разденьте догола, просканируйте на наличие имплантов и посадите в камеру, где будет стоять целый взвод. Никто не должен разговаривать с ним до моего прихода. Если он попытается прикоснуться к чему-то необычному до моего приезда, стреляйте ему в голову. Затем отдай приказ об эвакуации всего вспомогательного персонала на корабли. Я хочу, чтобы все, кроме боевых подразделений, были готовы к отлету. – Я делаю вдох. ― Затем направьте лучевик на Дух Фарана и разнесите этот ЭМИ к чертям собачьим.

Пауза.

― Принято. Что происходит?

― Латаю лужу. – На бегу я управляю сетью Упырей, отсекая Александра и Ронну. Коллоуэй присоединяется из своей изоляционной комнаты. Тракса несется по коридору, чтобы связаться со мной. Харнасс присоединяется, провожая жалующегося Глирастеса в ангар. Когда к нам присоединяются остальные со всего Гелиополиса, я сообщаю им, и мой личный ужас становится реальностью:

― В городе обнаружен вражеский объект уровня «омега». Глирастес переметнулся. Этот ЭМИ – оружие против нас. Я отдал приказал о его уничтожении. Но оно будет скоординировано с нападением извне. Приготовьтесь к тяжелому столкновению с противником. Нападение неизбежно.

Стоит ли вызвать Ронну и Александра? Насторожит ли это моего врага? Если я этого не сделаю, он может взять любого из них в заложники или убить, если услышит о нашем приближении. Придется рискнуть и довериться их благоразумию. Но даже в этом случае, если кто и сможет справиться с одним человеком, так это Александр. Я использую свою главную команду, чтобы включить их кохлеарные импланты. Ронна смеется и любуется Водяным Колоссом.

― Не реагировать. К вам направляется ударная группа Упырей. Человека, сидящего напротив вас, зовут не Катон ау Витрувий. Он – Лисандр ау Луна. Дождитесь нас. Не вступайте с ним в бой самостоятельно.

Это призывает легионы

82. Лисандр. Это призывает легионы

Гелиополис, город солнца, погрузился во тьму. Дэрроу и его Упыри исчезают с неба, когда у них отказывают гравиботы и они падают в тень. Корабли разбиваются о горизонт, не оставляя после себя ни огненных шаров, ни белых вспышек от перегруженных реакторов.

Я подплываю к краю бассейна и прыгаю вниз, на следующий уровень фонтана, едва не потеряв при падении Рог Гелиоса. Сверху раздается страшный грохот: транспортное средство сталкивается с головой Посейдона, отламывая ему правое ухо и разрывая транспортное средство на две части. Один кусок врезается в самую верхнюю плиту бассейна. Второй вращается в воздухе, пролетая менее чем в десяти метрах над моей головой. Полсотни человек всё еще пристегнуты к своим креслам. Их лица проходят достаточно близко, чтобы я мог разглядеть прыщи на лбу Бурого, прежде чем они врежутся в здание внизу.

На меня льется вода.

Я смотрю вверх. Над моей головой верхняя плита Садов трещит под весом большей половины носителя. Я перепрыгиваю из бассейна в тот, который находится под ним, как раз в тот момент, когда верхняя плита дает трещину и сто тонн мрамора и корабля обрушиваются на бассейн внизу. Лавина из камня, воды и корабля обрушивается на каждую плиту, настигая меня, пока я бешено скачу по монументу.

Я падаю на первый уровень площади и качусь, едва обгоняя обломки, которые сыплются за мной. Куски камня размером с лошадь катятся по площади, сминая тела прохожих и раскалывая деревья. Что-то сильно ударяет меня по затылку, и я падаю навзничь.

Кровь течет по спине, когда я поднимаюсь на ноги. Вокруг клубится пыль. Я ищу, пока не нахожу рог. Затем я бегу.

Каким-то образом, пробежав в темноте через весь этот бедлам, я нахожу Виа Триумфия. Поднимающиеся легионеры кричат друг другу на черных улицах. Я прыгаю, хватаюсь за край низкой стены и карабкаюсь вверх, пока не оказываюсь на крыше. Там я открываю рюкзак и переобуваюсь в легкие ботинки. Я наматываю лезвие-хлыст лоялистов на левую руку и пробую более качественное лезвие Александра. Оно прекрасно реагирует на мои прикосновения. Хлыст трещит, наматываясь на металлическую опору подвесной солнечной батареи. Я проскакиваю через щели между крышами и переключаю хлыст на клинок. Лезвие разжимается, прорезая массив, и я приземляюсь на другой стороне. Еще больше солнечных батарей падает за моей спиной, пока я несусь на север над темными улицами с Рогом Гелиоса.

Беспорядок, царящий во время побега из тюрьмы, освещается беспорядочными вспышками выстрелов. Если бы не электричество, пленники, захваченные в битве при Ладоне, оказались бы на милости Восстания. Теперь Золотые и Черные атлеты взбираются на стены и голыми руками разрывают в клочья своих охранников Низших Цветов.

Я держусь в стороне. Я не могу мобилизовать их в пешем хаосе. Слуги Эксетера и Глирастеса уже заложили заряды в загоне, где живут мои преторианцы. Возможно, они уже в пути. А я здесь отстаю.

Я перепрыгиваю через еще одну крышу, едва не напоровшись на бельевую веревку, и бегом направляюсь к Ипподрому. Я должен был приземлиться в центре арены, где меня ожидали бы сторонники. Но Александр испортил мне расчет времени и поставил под угрозу мою инициативу.

Дэрроу был в импульсной броне. Отсутствие электрической поддержки парализует более слабых Упырей под тяжестью доспехов, но не таких солдат, как Дэрроу или Тракса. Он очнется в каком-нибудь игровом зале или на крыше, окруженный хаосом, из которого ни один человек не сможет вырваться победителем. Но Дэрроу построил свою легенду именно на таких моментах. Волна ЭМИ распространилась дальше, чем ожидалось. Я не вижу огней кораблей Аталантии на орбите. Как далеко она продвинулась на земле? Сколько времени пройдет, прежде чем она перебросит сюда еще несколько подкреплений? Если дать ему время, Дэрроу призовет какую-нибудь боевую некромантию. Так что, когда я приду на юг за его армией, это должно быть шоком и трепетом.

Я использую навес над рыночным киоском, чтобы замедлить свой спуск, пока качусь с крыш вниз, на землю, и пробираюсь через мертвые автомобили у Ипподрома.

― Луна! – кричу я, на бегу приближаясь к арке главного пешеходного входа.

― Непокоренный! – отвечает кто-то. Дюжина лоялистов Средних Цветов с газовыми винтовками выходит из тени. Они машут мне налево, в зал игровых автоматов под трибунами стадиона, где в день скачек предоставляются концессии[1] и делаются ставки. Вдалеке раздается треск порохового оружия. Я нахожу дверь в подземные конюшни незапертой. За дверью лежат два дозорных Восстания с дырками в голове. Когда я спускаюсь по лестнице в конюшню, мне в нос ударяет стена лошадиного смрада.

Освещенный жутким пламенем факелов, один из слуг Глирастеса поджидает меня с дюжиной Черных конюхов в гордых ливреях Дома Вотумов.

― Да здравствует Луна! – произносят они, падая на колени на устланный соломой пол.

Они снова поднимаются, глядя на меня в слабом свете, чтобы присмотреть за беспокойным стадом оседланных солнечных кровей. Никто, кроме Черных, не смог бы справиться с такими неустрашимыми зверями. Я ищу их взгляд. Они едва ли родственники тех, кто следует за Сефи. Они не знают другой жизни, кроме Меркурия. Никакой жизни, кроме этих лошадей. Никакой жизни, кроме служения. Я приветствую их, когда они выполняют свою благородную задачу, и протягиваю руки лоялистам, чтобы они застегнули на мне броню. Это старая экипировка. Электрические цепи давно вышли из строя. Костяная белая броня с грубым полумесяцем, приваренным спереди и сзади.

Глирастес неисправим.

― Значит, ты – Кровь Империи Цицерона, – говорю я коню, стоящему впереди остальных. В кои-то веки Цицерон не преувеличивал. Как будто все лошади, которых я видел до этого дня, даже самые ценные создания Аталантии, были не более чем ранними набросками этого конечного творения. Он возвышается надо мной, достигая двадцати пяти рук в холке и еще более мускулистых плеч. Его копыта размером с обеденную тарелку, грива такого же оранжевого цвета, как и радужки глаз. Его белая шерсть окрашена в стальной серый цвет. Надменные глаза наблюдают за мной. Он мотает головой, когда я приближаюсь, сбивая с ног двух Черных конюхов.

Когда они усаживают его обратно, я режу руку и подношу кровь к его носу, чтобы он почувствовал ее запах. Он наклоняет голову, его глаза ищут мои. Я подношу свой нос к его, как этого требует опасный обычай солнечных кровей. Он мог бы с легкостью оторвать мне лицо, но я говорю спокойным голосом, и он позволяет мне погладить его морду. Фыркнув, он сгибает передние лапы в знак покорности.

Черные ликуют. Они гадали, сочтет ли конь меня достойным.

― Кровь узнает кровь, мой господин, – рокочет их старый конюх. ― Он пронесет вас над морем рабов.

* * *

Трап, по которому возницы въезжают на Ипподром, обрушивается в облаке пыли. Кровь Империи уже бывал здесь, даже если я не был. Его копыта бороздили песок, нетерпеливо ожидая славы, на которую он получил право. Я уже много лет не садился на лошадь, и за всю историю человечества сколько раз я садился на спину такого ужасного приза, как этот? Я боюсь опозорить этого короля лошадей больше, чем предстоящего насилия. Затаив дыхание, я хватаюсь за Рог Гелиоса и впиваюсь пятками в его бока.

Это всё равно что оседлать молнию.

Трап проносится мимо. Внезапно мы оказываемся на поверхности Ипподрома. Нас не ждет море лиц. Никаких поклонников. Только черное небо, пустой стадион и бегущая по песку группа людей в рваной униформе, во главе с Роном и Калиндорой. Лоялисты, возглавившие атаку на Республиканскую тюрьму, привели их сюда ради меня.

Преторианцы и Калиндора потрясены тем, что я жив.

Я не жалею времени на любезности, обходя их по кругу верхом на Крови Империи.

― На Луне, на Земле, на Марсе, они говорят, что Преторианская гвардия мертва! – кричу я. ― Что они растворились в пучине истории, как утренний туман над морем! Что не осталось ничего, кроме памяти о гигантах, которые когда-то ходили по мирам! Рон ти Флавиний! – восклицаю я. ― Прежде всего, что такое Преторианская гвардия?

― Всадники! – рычит он.

― И каков ваш долг?

― Защищать кровь Луны!

― Поедешь ли ты сегодня со мной, Рон ти Флавиний?

― С честью, мой господин!

― Вы – воспоминание? – спрашиваю я преторианцев, пока Кровь продолжает скакать вокруг них.

― Нет!

― Вы гиганты!

― Да!

― Поедете ли вы сегодня со мной? Во славу ваших предков. Во имя возрождения Сообщества. Во имя Гвардии! Вы поедете со мной?

― Да! – ревут они. Только Калиндора хранит молчание.

Я беру с седла Рог Гелиоса и дую в него звучную ноту. И из чрева Ипподрома под черным небом вырывается стадо Вотумов, гордость Гелиополиса. Конюхи подносят ящики с оружием, предоставленными лоялистами, и когда мои преторианцы садятся на коней, Калиндора с неодобрительным видом проходит рядом со мной. Левый рукав ее комбинезона для заключенных болтается, рука, отрубленная Дэрроу, гниет в пустыне. Но ее рука с мечом выглядит беспокойной.

― Какую жажду крови ты приобрел в пустыне, – говорит она. ― Неужели ты пережил ту песчаную бурю только для того, чтобы умереть на этих улицах? Если мы подождем Аталантию...

― Мы окажемся в ее власти. Для этого ли ты привела ко мне преторианцев? – Она не отвечает. ― Победит тот, чья армия во всех своих рядах воодушевлена одним и тем же духом. Сообществу нужна победа. А не резня. Слишком долго сброд имел монополию на славу. Сегодня мы вернем ее себе. Я бы хотел, чтобы Рыцарь Любви была рядом со мной. – Я протягиваю ей лезвие лоялистов. С растущей улыбкой она протягивает руку вперед.

[1] Концессия – форма государственно-частного партнерства, при которой частный бизнес получает право на эксплуатацию и управление государственным объектом (в данном случае ипподромом) в течение определенного периода времени (как правило, от 10 до 50 лет).

Опасный бедлам

83. Дэрроу. Опасный бедлам

Удар. Удар. Отдаленные крики и ярость. Скрежет металла о металл. В темноте мелькают машущие конечности, скрежещущие зубы, кричащие рты. Я наблюдаю за насилием, нарисованным фрагментарными мазками импрессиониста.

Моя броня сдохла. Внутренний экран моего шлема почернел, обзор теперь ограничен узкими аварийными прорезями для глаз из дюростекла. За пределами шлема царит безумие. Они бьют по моей броне кулаками, молотками, каменными глыбами, столбами для забора и всеми видами импровизированного городского оружия.

Они навалились на меня после того, как я врезался в витрину магазина и с трудом поднялся из-под обломков, а мои ноги зацепились за электрические провода. Сначала их было двое, потом двое превратились в толпу. Теперь я не могу пошевелиться из-за кучи людей, навалившихся на меня. Они осаждают броню, выполненную Сциантусом, всем, что попадается под руку. Бурый дворник сидит у меня на груди, забивая длинный кусок арматуры в стыки куском каменной кладки, отчаянно желая моей крови. Серебряный пинает меня в пах, пока не ломается его нога и он ковыляет прочь. Серый сидит на моей руке, пытаясь разжать мои сжатые в кулак перчатки, чтобы сломать мне пальцы один за другим. Две Алые старухи зажимают мою голову между собой и начинают бить импровизированными зубилами по глазным отверстиям в поисках аварийного выключателя. Они находят его, но он уже заблокирован.

К счастью, броня – крепкий орешек.

Представляю, что они делают то же самое с моими ранеными солдатами по всему Гелиополису. Лисандр разбудил спящего гиганта, которого мы поддерживали нашими лекарствами. Но за пределами кричащей толпы небо черно и пусто от кораблей Аталантии. Неужели ЭМИ достигло самой орбиты? Я не вижу огней дредноутов над головой.

Мои корабли погибнут в космопорту. Наш щит отключен.

Это конец, но я не позволю толпе поглотить меня, как она поглотила мою жену.

Толпа расступается, кроме тех, кто держит меня, в то время как несколько Низших Цветов, пошатываясь, приближаются с глыбой каменной кладки размером с человека. Они держат его над моей головой и бросают. В ушах звенит от внутреннего сотрясения. Усиленный боевой шлем помят, но не сломан. Они проявляют смекалку и, устроив жуткий парад, тащат меня в местный парк, где удерживают перед высокой безголовой статуей предка Вотумов. Они обвязывают электрические кабели вокруг моих рук и ног, и четыре группы натягивают мое тело, в то время как остальные обматывают кабель вокруг шеи статуи и начинают раскачивать. Она раскачивается на своем пьедестале, каждый толчок всё ближе и ближе приближает ее к точке опрокидывания, после которой несколько тонн мрамора упадут и испытают на прочность марсианские кузницы. Я жду, пока четыре команды на моих конечностях напрягаются и потеют, сопротивляясь тому, что они считают моей силой, но на самом деле является усиленным каркасом брони. Они тратят свои силы впустую. Я приберегаю свои для одного отчаянного гамбита.

Когда статуя, наконец, наклоняется вперед под одобрительные возгласы толпы, я реву и изо всех сил дергаю правой ногой и правой рукой. Внезапная сила посылает команды людей вперед, заставляя их спотыкаться и падать, теряя равновесие. И тут я понимаю, почему. Несколько молодых гелиополитанских Алых врезаются в них сзади, сбивая с ног. Но они всё равно не отпускают трос. Во внезапном взрыве чистой силы мышцы моей правой ноги и правой руки напрягаются изо всех сил, чтобы противостоять их командам. Их швыряет вперед, в то время как люди слева продолжают тянуть, помогая мне оттащить их на путь к шатающейся статуе.

Момент почти комичен.

Несколько тонн камня превращают людей в мокрые бесформенные мешки с костями. Группы слева прекращают тянуть, внезапно потрясенные видом раздавленных людей и кровавой баней, которую это влечет за собой. Для меня это ничто. Я разворачиваюсь и встаю в мертвой тяжелой броне.

То, что это не та же самая толпа, что зарезала Даксо и изуродовала мою жену, не имеет значения. Я убью их всех.

Бурый дворник бросается на меня со своим куском арматуры. Мой удар замедляется из-за веса брони, но ненамного, и я всё еще бог войны, которого создал Микки с помощью всех своих адских приспособлений. Мне не требуется лезвие для этой безмозглого придурка. Этот человек крошечный. Мой металлический кулак проламывает ему череп и раздробляет позвонки. Я поднимаю Серебряного, ударившего меня в пах, за горло и сжимаю, пока не чувствую позвоночник. Я раздробляю бедро мужчины ударом ноги и вдавливаю грудину ему в сердце, когда перешагиваю через него, чтобы сломать челюсть женщине. Грудные клетки хрустят под бронированными ботинками, как ветки, когда я прохожусь по ним в планомерной резне.

Как толпа, они были единым организмом. В страхе они разделяются. В смерти они становятся одинокими, когда я вплетаю их в свой дергающийся мясной ковер.

Когда все разбегаются или погибают, убивать остается некого, кроме бьющегося в конвульсиях Серебряного мальчика, который прижимается к останкам своего отца под статуей. Один вид его широко раскрытых глаз, отвисшей челюсти и отчаянной мольбы останавливает меня, как стена. Увидев себя его глазами, я испытываю отвращение. И я ухожу в свой мир.

Алые, пришедшие мне на помощь, стоят и наблюдают за мной. Это шестеро обгоревших на солнце рабочих. Ни один не старше двадцати. Они стоят, подняв кулаки в приветствии. Я вручную открываю внешний карман и нахожу ключ управления от шлема. Вставляю его в ошейник, пока не щелкает застежка. Я откидываю шлем в виде волчьей головы и вдыхаю свежий воздух. Молодые Алые смотрят на меня снизу вверх. Возможно, ранее им казалось, что они узнали мою броню, но теперь, увидев мое лицо, они в страхе делают шаг назад.

― Я потерял свое лезвие на крышах. Найдите его.

К тому времени, когда самый худой из них возвращается с моим изогнутым лезвием в дрожащих руках, на улице уже образовалась другая толпа. Они пытаются решить, стоит ли нападать на меня. Я забираю у мальчика клинок. Они видят его форму и убегают.

Я киваю Алому и, отягощенный сорока килограммами мертвой брони, бросаюсь на поиски своих людей.

Мое чудо превратилось в бедлам.

Гелиополис охвачен хаосом. Над городом разносятся крики. Улицы погружены в кромешную тьму. Выстрелы раздаются из обычного оружия. Подбитые корабли тлеют и поднимают во тьму черные клубы дыма. Группы горожан, вооруженных самодельным оружием, откликаются на призыв Луны и начинают рыскать по улицам, выманивая сочувствующих из дверей их домов, чтобы проткнуть им кишки металлом или размозжить головы камнями. Группа вооруженных булыжниками гелиополитанцев Высших Цветов провожает меня взглядом на бульваре, прежде чем двинуться дальше в поисках более легких убийств. Каждая улица – это новый ужас. С каменного балкона, выходящего в зал игровых автоматов, я наблюдаю, как одного из моих гражданских патрульных толпа загоняет в угол. Их импульсные винтовки мертвы, и для защиты у них есть только длинные хозяйственные ножи. Толпа держится на расстоянии и забивает их камнями до смерти, прежде чем я успеваю найти путь вниз.

На улицах я встречаю группы своих людей и обезумевших от страха отставших. У шестерых обычное оружие. Судя по пустым магазинам, они ими пользовались. Большинство отставших приходят с подбитых кораблей или с местных опорных пунктов. Армию охватывает паника. Когда армии удерживают свои позиции, они страдают, но, когда они истерически отступают, они погибают. Мы не можем отступать все одновременно. Догадываясь, что силы Лисандра, когда они придут, отрежут от поддержки мои два миллиона солдат, расквартированных в городе, я приказываю Алому центуриону послать гонцов на другие опорные пункты и велеть им собраться на Водной площади.

Я следую указаниям медика, который говорит, что видел, как Упыри строились на площади неподалеку. Не успеваю я дойти до места, как меня привлекает отблеск пожара в глубине переулка.

Завернув за угол, я обнаруживаю банду юнцов Высшего Цвета, стоящих над кем-то в броне и поливающих машинным маслом разгоревшееся пламя. Увидев меня, они бросаются бежать. Я оглядываю переулок в поисках чего-нибудь, чем можно потушить пламя. С улицы доносятся крики. Три пилота Белого флота, истекающие кровью от аварийной посадки, выбегают из-за угла, их преследуют дюжина мужчин с дубинками и молодой Золотой с реликвией – фамильным лезвием.

Они резко останавливаются, увидев меня стоящего там, всего в крови. Я достаю лезвие, и они убегают.

Они найдут еще кого-нибудь из моих людей, поэтому я преследую их. В броне я слишком медлителен, чтобы догнать Золотого и Алого, но остальных я убиваю сзади.

К моему возвращению пилоты уже потушили пожар. Я сметаю песок, который они насыпали на броню Траксы, и поворачиваю скрытый аварийный замок. Она не дышит. Пламя не позволило кислороду попасть в ее шлем. Я делаю искусственное дыхание, пока она не начинает хватать ртом воздух, прижимаясь ко мне.

― Я в порядке, – говорит она, глаза всё еще дикие. ― Я в порядке. Отвали. – Она садится в оцепенении и недовольно оглядывает темноту. ― Этот маленький отвратительный говнюк. Корабли?

― Сдохли. Похоже, ЭМИ задело и орбиту. Дальность действия неизвестна.

― Я сверну шею этому породистому ублюдку!

― Сначала мы должны найти его.

Я помогаю ей подняться на ноги, и она, пошатываясь, вместе со мной и пилотами идет к площади. Мы находим Брюзгу и большинство других Упырей, отдающих приказы нескольким тысячам пехотинцев из дюжины разных легионов.

― Босс! – кричит Брюзга над хаосом. Он бросается ко мне.

― Как обстоят дела? – спрашиваю я, пока Тракса помогает мне снять шлем.

― Полнейший бедлам, – говорит он. ― Похоже, во всем городе. И корабли тоже. Опорные пункты надежны, но шаттлы курсируют по всему городу. Тебя ищет половина стаи. Отправили за ними команды и привезли раненых сюда. – Он кивает в сторону раненых на дальнем конце рынка, в то время как остальные Упыри образуют вокруг меня полукруг. На мгновение мне кажется, что я снова в Училище, хотя из них только от Брюзги всё еще несет дохлой лошадью. Не в первый раз я благодарен своему своеобразному образованию. Я знаю, что делать, когда гаснет свет.

― Город потерян. Но, похоже, ЭМИ также затронуло орбиту, – говорю я им. ― Пройдет несколько часов, прежде чем эти дредноуты снова заработают. Тот факт, что небо пустое, означает, что ее наземные силы пострадали – учитывая дальность полета. Ей придется перебросить остальные корабли с пикетов или с дальних подступов, чтобы отправить вооружение, но как только она появится, у нее будет две тысячи лет технологий против нас. Тогда игра окончена. Мы должны вывести из города в горы как можно больше людей, пока Аталантия не подогнала корабли. У нас осталось меньше часа.

Я быстро набрасываю карту города на грязи своим лезвием-хлыстом, изображая треугольники, обозначающие склады с обычным оружием. Они приседают, чтобы получше разглядеть ее во мраке. Я рисую круг, обозначающий Ипподром на северо-востоке.

― Лисандр знал радиус действия ЭМИ. Если бы он был практичен, он бы дождался подкрепления. Но он идет за славой. Он попытается взять город, пока Аталантия в нокауте. Он высадился здесь. – Я рисую прямоугольник на юге, обозначая Водную площадь. ― Здесь держали военнопленных. – Я рисую крестик к западу от Ипподрома, к северу от нас. ― Скоро на юг хлынет несколько сотен тысяч войск-ветеранов с неизвестным вооружением. – Я отмечаю несколько кругов в пяти километрах к югу от Ипподрома, два – к югу от нас. ― Это наши вспомогательные казармы и административные помещения. Их еще не эвакуировали. Я послал гонцов сказать им, чтобы они массово двигались на юг. Флот погиб, поэтому они направятся к горным туннелям. Это хакеры, медики, клерки, инженеры, санитары. А среди этих заключенных – Железные леопарды и XX Молниеносный, одни из самых суровых сукиных детей Центра. Без техники эти Черные и Золотые станут машинами для убийств. Мы не позволим им поймать наших друзей. Они поддержали нас, теперь мы поддержим их.

― Шесть главных бульваров ведут на юг. Мы забаррикадируем их и будем удерживать линию здесь. – Я провожу линию по песку к югу от Водной площади. X. На этой линии погибнет вся моя оставшаяся в городе пехота, чтобы выиграть время для остальных. ― На опорных пунктах есть пороховое оружие и гранаты, но их хватит только на одного человека из десяти. Раздайте их Серым и Алым снайперам. Всё оружие должно быть на крышах – ожидайте, что на крышах будут орудовать Золотые, поэтому укрепите своих людей как можно лучше между площадями и обеспечьте им поддержку в ближнем бою. Помните, что они могут перепрыгивать через улицы. Используйте свои навыки, полученные в темный век. Это не первый случай, когда снаряжение выходит из строя. Если вы сражаетесь с Золотым в одиночку, вы умрете. Сражайтесь вместе.

Я назначаю по одному бульвару четырем разным Упырям, ставя Брюзгу на правый фланг, ближайший к туннелям и самый дальний от Кургана.

― А что насчет тебя, босс? – спрашивает он.

Я указываю пальцем в центр карты, на Водные сады.

― Мы с Траксой будем держать Виа Триумфию. Лисандр слишком молод, чтобы идти куда-то еще. Если он хочет прославиться, убивая моих людей, ему придется пройти через меня. Если ваша линия прорвется, не направляйтесь в туннели. Это слишком далеко. Их Золотые задавят вас. Отступайте к Кургану. Мы будем держаться там. – Я вглядываюсь в их лица. Ни один мужчина или женщина среди них не ожидает пережить этот час. Но вместе с ожиданием исчезает и страх. Ни один не дрогнул и не уклонился от выполнения долга. Я горжусь ими как никогда. ― Если мы не увидимся на Кургане, я встречу вас в Долине. Счастливого пути. – Я хватаю Брюзгу, пока остальные расходятся. ― Будь осторожен.

Он только смеется.

― Легион! – рычит Тракса.

По всему рынку пехотинцы стучат каблуками и поднимают кулаки, когда мы пробегаем мимо.

― Да здравствует свобода! Да здравствует Жнец!

Мясная солома

84. Дэрроу. Мясная солома

К моей процессии, спешащей на защиту Виа Триумфия, присоединяются отряды разрозненных легионов, численность которых, если прикинуть, достигает двадцати тысяч человек. Пять тысяч присоединяются к нам с опорного пункта округа, неся ящики с пороховым оружием, которое распределяется между нашими снайперами и стрелками. Всего у нас шестьсот рабочих пистолетов, пятнадцать газовых гранатометов. Хотя сейчас это не более чем дубинки, многие держатся за энергетическое оружие, которое никогда не сравнится с Золотыми на поле боя, но хотя бы даст им шанс. Обычные снаряды просто не так эффективны.

Чтобы дать нашим людям оружие, мы рубим заборы и указатели своими лезвиями, когда проходим мимо. Еще одна группа людей прибывает из теперь уже бесполезных артиллерийских батарей. Тракса машет рукой маленькой Розовой девочке, которая смотрит на нас из запотевшего окна своей квартиры. Мы подвели ее, как подвели тех Алых мальчиков, которые пришли мне на помощь. Скоро они узнают о шахтах, а ее вернут в Сады, где она будет знать только удовольствие от того, что доставляет удовольствие другим, и вспоминать о своем детстве, когда Восстание казалось не более чем фантазией.

Мы добираемся до места скопления людей как раз в тот момент, когда разведчики из отряда Лисандра достигают крыш на другой стороне Водной площади. Сквозь ноги могучей статуи Посейдона я вижу, как они перебираются с крыши на крышу. Самые быстрые уже взобрались на каменные обломки упавших плит Посейдона. Они возвращаются назад, чтобы сообщить о наших передвижениях, когда наши снайперы начинают их отстреливать.

― Значит, он наступает, – говорит Тракса. ― Этот бесцеремонный идиот. Почему бы ему просто не дождаться вооружения?

― Он хочет прославиться в резне, – говорю я. ― Я был лучшего мнения об этом мальчике.

― Конечно, был. Севро оказался прав. Надо было прервать этот род еще «Утробе».

Мы вместе смотрим на север. Городской пейзаж погружен во тьму. Ипподром похож на склоненную голову теневого гиганта. Сквозь корни этих зданий армия Лисандра движется на юг. Золотые рвутся вперед, к славе и мести. Несомненно, считая наше гуманное отношение к их лучевой болезни какой-то генетической моральной слабостью с нашей стороны. Черные не отстают. А за ними море Серых ветеранов-убийц с берегов Венеры, из недр Меркурия, из старых земель Земли, из мегаполисов Луны и даже с высокогорий моего дома.

Все они идут убивать моих людей.

Стоило ли кормить их? Стоило ли исцелять их?

Водная площадь – это квадрат из белого мрамора размером в километр на километр, в центре которого Посейдон возвышается над белоснежным песчаником и цветущими деревьями солнечных цветов. На севере от него лежат обломки упавших плит, но между ногами Посейдона площадь ровная и открытая. Виа Триумфия огибает Водные сады по кругу, усеянному мертвыми машинами. Я посылаю снайперов в здания на южном краю площади и на крыши, размещая своих снайперов-упырей на двух каменных колокольнях и на вершине триумфальной арки. Они продолжают отстреливать разведчиков Луны. Я вижу, как бойцы нашего соседнего отряда поднимаются на крыши на востоке.

По всему Гелиополису выстраивается тонкая линия сопротивления.

Далеко на западе раздается эхо выстрелов.

― Брюзгу уже атакуют, – говорит Тракса. ― Если Луна будет там, нас обойдут с фланга.

― Не будет. Я хочу, чтобы ты была на крыше.

Она смотрит на нескольких наших Золотых и Черных.

― Я нужна вам как оплот. Чтобы держать оборону.

― Мы не сможем ее удержать, – говорю я. ― Но этот мальчишка может сплотить вокруг себя всю чертову систему, если мы позволим ему стать героем. Мы здесь, чтобы убить его. – Я кричу на группу из трех снайперов Крысиного легиона. Алые подбегают ко мне, как кролики. ― Вы в этом профи? – спрашиваю я их. Самый смелый из них отвечает первым.

― Это наше призвание, сэр.

Я беру газовые винтовки, которые приберег на случай, если мы столкнемся с другими снайперами-упырями. Трое мужчин бросают свое импровизированное оружие и берут в руки пистолеты, как бриллианты. Я бросаю им бронебойные магазины.

― В этих магазинах шестьдесят шесть патронов. Все шестьдесят шесть предназначены для Луны. – Я указываю на три окна. ― Я хочу, чтобы вы были там, там и там. Ожидайте снайперов. Не раскрывайте свою позицию, ни в коем случае, пока он не окажется у вас на прицеле. Вы поняли?

― Вы знаете, как он выглядит? – спрашивает Тракса.

Они кивают.

― Его лицо показывали в эфире перед ЭМИ, – говорит красавчик с тем же акцентом. Двое из них даже похожи друг на друга.

― Вы все братья? – спрашиваю я.

― Так точно.

― Если всё пойдет не так, используйте крыши, чтобы добраться до Кургана. Принесите мне Луну.

Они взлетают. Тракса смотрит на площадь. Я кладу руку ей на плечо.

― Если они его не сбросят, размозжи ему череп по пути вниз.

― Поняла.

Она убегает. Сверху брызжет кровь. Я поднимаю голову и вижу человека, падающего с крыши. Центурион выкрикивает предупреждение о вражеских снайперах.

― Где, черт возьми, они взяли порох? – кричит кто-то. Где же еще, как не у гелиополитанцев. На крышах северных домов мелькают дула.

Пока идет снайперская дуэль, Золотые и Черные помогают мне оттащить брошенные наземные транспорты и гражданские суда на воздушной подушке чуть в сторону от южного устья Триумфии, где она выходит на площадь. Мы перекрыли только половину пятидесятиметровой артерии, когда наблюдатель обращается к Траксе на крыше, а она – ко мне:

― Замечена вражеская кавалерия!

Я инстинктивно смотрю в небо. Там пусто. И тут я слышу раскаты грома на земле. У меня всё внутри переворачивается. Он опустошил конюшни. Последний раз я слышал стук копыт и чувствовал тревогу почти шестнадцать лет назад.

Из северного города доносится оглушительный рев армии, кричащей в один голос. Я едва могу разобрать слова.

― ...Непокоренный! Согласно порядку...

― Построиться! – кричу я. ― Построиться! Ко мне! Ко мне! Алые по крышам! Алые по крышам! Тракса! – Когда Алые устремляются вверх по лестницам вдоль Триумфии, Тракса смотрит на меня сверху вниз. ― Пусть они ударят, а потом обрушится «Алый дождь»!

Она понимает, что я имею в виду, и пригибается, когда залп вражеского огня вгрызается в фасады зданий. Упыри на колокольне исчезают, их уже убили. Длинные тени проносятся по крышам к западу и востоку от площади, перепрыгивая шестиметровые улицы так же легко, как дети перепрыгивают ручейки. Некоторых подстреливают в середине прыжка, и они падают и катятся между зданиями, но в мире без электричества нобили со шрамами – короли. Они врезаются в составы на моей крыше вдоль наших флангов.

Море голосов – это нарастающий прилив.

― Луна! Непокоренный! Луна! Непокоренный! Согласно порядку. Согласно порядку...

Я натягиваю шлем.

На земле все легионеры, у которых нет пороха, устремляются к скудной защите нашей баррикады. Они смотрят друг на друга, произнося страшное слово: «Луна». Я стою в пустом центре вокруг одинокого семейного корабля на воздушной подушке. Мои тринадцать Золотых и сорок Черных сгрудились вокруг меня в своих мертвых доспехах, образуя ежа из ощетинившихся лезвий. Как бы я хотел, чтобы со мной был Александр. Хотел бы, чтобы Севро прикрывал мне спину. Хотел бы, чтобы Рагнар был здесь, а Орион – в небе. Но это тоже мои братья и сестры.

Мы переключаем лезвия-хлысты, и они принимают свою самую худую и длинную форму – почти полтора метра. Но недостаточно длинные. Низшие Цвета собираются на наших флангах, по шестьдесят человек за машинами, некоторые из них держат в руках алебарды из металлических столбов или знаков, и они дрожат от ужаса, видя, что их ждет. Даже гулкие предсмертные песнопения Черных затихают, когда они слышат звучное пение инициального[1] рога.

Однажды, выполняя задание Нерона, мне посчастливилось стать свидетелем того, чего еще не видел ни один житель Низших Цветов Марса: скачек на Ипподроме Гелиополиса. Солнце светило ярко, улицы были наполнены музыкой, медовым вином и запахом имбирных сладостей с пряностями. Из уважения к моему покровителю Вотум разрешил мне пройти за кулисы перед инициальным рогом, чтобы посмотреть, как готовятся всадники. В тенистых нишах подземных конюшен я впервые увидел жеребцов солнечной крови. До этого я знал только лошадей Училища, животных ростом в шестнадцать рук. Для моих глаз они были достаточно страшными. Но по сравнению с солнечной кровью они не более чем ослы. Весом почти в одну тонну и ростом в двадцать три руки, с бледной шерстью и огненными гривами, способные развивать скорость до восьмидесяти километров в час на полном скаку, те звери, которых я видел на скачках, были совсем не лошадьми. Монстры, подумал я, чувствуя родство с этой неестественной кровью. Прекрасные чудовища, созданные для одной цели.

Скачка, за которой я наблюдал, закончилась катастрофой: призовой жеребец победителя откусил голову сопернику, когда тот налетел на него, размахивая хлыстом. Золотые владельцы были в ужасе, но как же ликовала толпа.

Как я вообще мог подумать, что эти люди примут свободу?

Теперь две, три, четыре сотни, а может, и больше, самых мощных лошадей-колесничих, которые когда-либо существовали, вышли на войну. Они с грохотом въезжают в северное устье Виа Триумфия в лавине белых мышц, огненных грив и разноцветных фестивальных седел, на которых с ужасающей грацией скачут всадники из числа военнопленных – Серых и Золотых. Они пройдут сквозь нас, как наковальня сквозь стекло.

Но стекло может резать. И если мы побежим, это будет резня.

― Стоим твердо! – реву я своим ветеранам, прибегая к единственному оставшемуся у меня трюку. Пули впиваются в наши доспехи, заставляя некоторых спотыкаться. Гранаты детонируют среди лошадей, заставляя некоторых кричать. ― Когда я дам команду «Стройся», встаем в линию по три ряда! Когда я дам команду «Плашмя», ложимся ровно и держим лезвие вот так! Доверьтесь своему оружию. Доверьтесь своей броне! Стоим твердо!

Выстрелы эхом разносятся по площади. Наши и их. Людей отбрасывает от окон, и они пригибаются на крышах от метких выстрелов сопровождающих Лисандра, гибнут, отчаянно стреляя по лошадям. Всадники вылетают из седел. Лошади падают с раздробленными ногами и нечеловеческими криками. Одна из них получает более дюжины выстрелов в шею, прежде чем на полной скорости врезается в транспорт, сминая корпус и подбрасывая всадника на десятки метров в воздух, чтобы он приземлился в человеческое месиво. Но прилив не прекращается. Он ускоряется. Звук грома – и всё. Барабанные перепонки сотрясаются, наполняя мое нутро ужасом.

― СТРОЙСЯ!

Моя группа закованных в броню людей разворачивается, чтобы встать в тонкую линию в центре строя.

И тут я вижу среди них его, скачущего впереди строя в белых доспехах, поводья в одной руке, лезвие в другой. Мальчик, чью бабушку я убил на его глазах. Мальчик, которого я пощадил из соображений приличия. Мальчик, которого тренировала Айя и воспитал Кассий, который смотрел мне в глаза, лгал и насмехался надо мной, прежде чем вернулся сюда, как демон, чтобы преследовать тех, у кого хватило глупости проявить милосердие. Застывший во времени на чудовищном коне, лысый от радиации, с лицом, выражающим не тщеславие, а мрачную решимость, наклонившийся вперед в седле, развевающимся лентами ста цветов, он выглядит великолепно.

Его голова откидывается назад. На мгновение я ликующе думаю, что мои снайперы пробили ему мозг. Но затем его голова наклоняется вперед, багровея по бокам, его рот кривится, когда он опускается на лошадь и рвется вперед, быстрее, чем все остальные. Еще две пули с искрами отскакивают от его брони.

Я дрожу от страха, когда горизонт превращается в череду раздувающихся ноздрей, пенящихся морд и топчущих копыт. Дюжина лошадей заполняет поле моего зрения. Лисандр сворачивает вправо, огибает моего ежа и направляется к хрупким флангам.

В век космических кораблей забываешь, что животные могут сделать с людьми. Лисандр напоминает мне об этом, когда он обрушивает сорок тысяч килограммов лошадиной силы на фланги моей линии. Внезапное попадание лошадиной плоти в человеческие тела создает сдвигающие силы, когда импульс заряда сталкивается с инерцией внутренних органов. Людей буквально разрывает изнутри. Органы разрываются. Кровоизлияние в мозг. Разрыв кровеносных сосудов. Проваливающиеся назад позвоночники.

Несмотря на то, что трение о трупы замедляет лошадей, они не прекращают убивать. Копыта расплющивают черепа. Зубы скаковых лошадей, натренированных для скачек на Ипподроме, откусывают лица. Крики переходят в бульканье, когда людей закручивает в водовороте копыт, им удается отползти в сторону, но только для того, чтобы потом их спины проломал следующий конь.

Лошади обрушиваются на центр моей линии.

― Плашмя!

Я падаю назад перед надвигающейся волной, держа клинок обеими руками, его рукоять у пупка, лезвие, способное прорезать десять сантиметров звездного панциря, торчит в воздухе на полтора метра. Пятьдесят три других бронированных человека делают то же самое за секунду до того, как лошади топчут нас.

В моей голове проносятся яркие вспышки.

Нереальная тяжесть и звук. Копыта врезаются в мои доспехи, в мой шлем. Подбрюшье, хвосты, подошвы босых ног, ботинки, когда меня пинают и топчут в бесконечной давке. Но даже лошади, состоящие из тонны мышц, костей и крови, не могут пробить броню, способную выдержать импульсный огонь, или пробежать по полю бритвенно-острых лезвий, не теряя самообладания. Мы их кромсаем.

На нас льется запекшая кровь, какую я никогда не видел. Крики умирающих лошадей гораздо страшнее, чем крики людей. Но табун животных продолжает бежать прямо по лезвиям, таким тонким, что в темноте их не видно, когда они разрубают кости пополам, вскрывают животы и мускулистые груди так чисто, что инерция лошадей, словно пушечные ядра, проносят их мимо нас, с воплями и предсмертными криками они падают на спины своих собратьев, смявших наши фланги.

Любой Римский наземный командир, стоящий своего звания, скажет вам, что лишить кавалерию скорости – это первый шаг к ее уничтожению.

Когда Виа Триумфия превращается в склеп из умирающих лошадей и умирающих людей, я, спотыкаясь, поднимаюсь на ноги. Кровь застилает мне глазные щели. Лошадь, лежащая на боку с вываливающимися наружу кишками, так сильно бьет меня по шлему, что прорези из дюростекла в глазах окончательно трескаются, и я падаю. Пытаюсь встать. У меня вывихнута шея. Может быть, перелом. Что-то ударяет меня сзади, и я падаю. Сквозь затуманенное трещинами стекло моего визора я вижу лошадь, несущуюся на меня полным галопом. Я бросаюсь в сторону как раз в тот момент, когда Золотая всадница наклоняется боком к седлу, почти параллельно земле, и замахивается лезвием. Клинок сдирает кусок металла с задней части моего бедра, затем проскакивает в сторону, и она проносится мимо. Я вслепую бью по задним ногам лошади, но не вижу, попадаю ли я.

Это была Калиндора. Сама Рыцарь Любви. Из уважения к тому, как она обращалась с нашими пленниками, я оставил ее с ее людьми. Теперь я расплачиваюсь за это.

Кто-то тащит меня вверх. Сбоку в меня врезается лошадиная грудь, и я сбиваюсь с ног, меня подбрасывает, я проношусь под несколькими другими и кручусь, пока не выползаю на свободу и не натыкаюсь на стену, прикрывающую мою спину. Поднявшись на ноги, но не способный что-либо разглядеть, я нажимаю на аварийную кнопку и срываю шлем.

Звук нереальный. Неописуемый. Как будто животное попало в блендер. Вот только нас здесь тысячи. Лошади крушат людей, когда те бьются в предсмертных муках. Всадников раздавливает или отбрасывает в сторону, чтобы их проглотили мои люди. Лошади скулят на площади, напуганные этим зрелищем.

Среди всех, кого мы убили, более двухсот солнечных кровей кружат в клубящейся массе тел, их всадники рубят, лошади топчут неудачливых павших или прорываются сквозь строй, чтобы окружить другие мои отряды, даже когда их пехота продвигается по площади, чтобы втоптать еще больше мяса в солому.

Мир становится медленным и тягучим. Золотые и Черные составляют лишь малую часть моих сил. Без брони, без технологий огромная пропасть, разделяющая расы, измеряется тем, какую бойню может устроить отдельный Золотой против более мелких существ. Их кожа прочнее. Их кости и толстые черепа похожи на броню. Я вижу, как один из моих Серых ударяет из винтовки в затылок сброшенного с лошади Золотого, а тот разворачивается и одним ударом ломает шею человеку, пережившему десять лет войны. Двое Алых стреляют полными обоймами в Золотого в комбинезоне заключенного. Он приближается и убивает их, а затем, спотыкаясь, убивает еще четверых, после чего, наконец, умирает сам.

В моем спокойствии посреди битвы я ощущаю прохладу ключа Пакса на своей груди. Тяжесть подарка моей жены в моей руке. Воспоминание обо всем добром, что есть в моих людях. Как они смеются над открытками. Как они улыбаются, впервые входя в освобожденный город. Как они суетятся, когда находятся рядом с Золотым товарищем по оружию, чтобы показать, что они равны ему. Как они плачут, когда видят свои семьи в космопортах.

И я смотрю, как их убивают десятками, а их убежденность в том, что все люди созданы равными, превращается в насмешку из-за физической нелепости Золотых верхом на их монстрах. В их убийстве есть ликование. Ужасная радость учить это движимое имущество, эту болтливую массу высокомерных рабов, кто такие их хозяева.

Согнись. Поклонись. Сломайся.

Я вижу Лисандра посреди сражения, забрызганного кровью, верхом на чудовищном коне, молодого и убивающего с необычайной грацией. Его телохранители окружают его, рубя любого, кто нападает с флангов. Я вижу это так ясно. Вся его жизнь перед ним. Все миры преклоняют колени, радуясь ответной мольбе, и обнимают свои цепи, пока красивые наманикюренные руки держат поводья. Его вознесение вызовет чудовищную волну обновленной романтической энергии, которая не остановится, пока не поглотит целиком мой народ, мою жену, моего ребенка. И тогда он улыбнется со своего скромного трона, воздвигнутого войной, и скажет, что он их добрый пастух.

Давным-давно я дал ему выбор, шанс жить в мире, но он вернулся к войне. Видеть, как мальчик становится мужчиной, вызывает во мне сочувствие.

Опоздав на десять лет, он должен умереть.

Мои снайперы больше не стреляют. Тракса ждет моего сигнала на крыше. Я превращаю свое длинное лезвие в изогнутый серповидный клинок. Ужасное чудовище поднимается во мне. Сквозь зубы вырывается смех. Я бы умер за истину о том, что все люди созданы равными. Но в царстве смерти, среди груды тел и ветра, несущего крики, есть король, и зовут его не Луна. Это – Жнец.

― За Республику! – кричу я, вступая в сражение.

[1] Ориг. initium – начало, вступление (лат.)

Непокоренный Луна

85. Лисандр. Непокоренный Луна

Я никогда не сражался с Низшими Цветами врукопашную.

Я уничтожаю их.

Лица, руки и черепа, с которых содрали кожу солнечные крови, кружатся вокруг меня, как гротескное конфетти. Оружие сверкает на моих поножах. Люди падают, чтобы избежать зубов моего коня, но их топчут его копыта. Всё это – бешеное мельтешение, к которому я подхожу с методичной отстраненностью.

В строгом фокусе Мысленного взора я побоялся бы потерять нить сражения. Поэтому я плыву вдоль его берегов.

Вдох, удар, поворот. Вдох, удар, поворот.

Рон и преторианцы кружатся вокруг Калиндоры и меня. Наша сила непреодолима. Калиндора – оживляющий дух, восседающий на своем коне. Ряды врагов поредели, но их воля не угасла. Именно Калиндора познакомила меня с термином «кроваво-красный», обозначающим боевое неистовство Алых кланов. Кажется, теперь я вижу это.

Они отказываются уступить бульвар. Они упираются в него своими телами, образуя оплот из живых и мертвых. Они бьют по животам наших лошадей. Или стреляют с крыш, но стоит нам хоть на мгновение обратить на них внимание, и они превращаются в фарш.

Мои бойцы на крышах будут пробиваться вперед. Моя пехота бежит через площадь, чтобы поддержать нашу атаку. Вскоре враг будет разбит, и мы двинемся на юг, чтобы сбить их вспомогательные легионы и заставить сдаться тех, кто находится в космопорте и на Кургане.

Пытаясь освободить свою лошадь из путаницы тел, я замечаю Алого снайпера, который целится из окна сверху. Рон стреляет через мое плечо, вгоняя три пули в центральную часть тела снайпера. Еще больше снайперов прикрывают нас из-под обломков Водных садов.

― Где он? – кричу я Рону. Мои преторианцы сгрудились вокруг меня, рубя и стреляя в каждого, кто приблизится. ― Он знал, что я буду ждать его на Триумфии. – Без плененного Дэрроу моя победа будет неполной.

Острые глаза Рона обшаривают толпу. Верхом на лошадях мы не видим ничего, кроме гула битвы. Затем я замечаю признаки его наступления с дальней стороны Триумфии. Это похоже на приближение тигра сквозь высокую траву. Сначала рябь вдали, похожая на дуновение ветра. Затем – пробивающаяся сила. Всадники покачиваются в разные стороны. Лошади срываются с места. Люди исчезают из седел. Солнечные крови заваливаются набок с ужасными ранами. А затем, подобно хвосту тигра, изогнутый серповидный клинок поднимается над стеблями и кромсает всё на своем пути.

Он убивает с невозможной агрессией.

Я не повторю прошлых ошибок и не брошусь ему навстречу.

― Рон! Уложи его! – кричу я. Преторианцы следуют за моим клинком и вскидывают винтовки, привставая в стременах. Трассирующие снаряды впиваются в толпу, когда Дэрроу исчезает за лошадью. Затем люди Дэрроу издают истошный крик.

― Алый дождь! Алый дождь!

Я поднимаю взгляд, как раз в тот момент, когда звезды скрываются в тенях. С неба проливается Алый дождь. Они срываются с крыш, выстроившихся вдоль Виа Триумфия, и падают с высоты трех этажей, чтобы оказаться среди нас. В нашем отряде наступает хаос. Я бью вверх по тени, разделяя ее на две части. На расстоянии вытянутой руки преторианец булькает и дергает руками, когда Алый приземляется в седло позади него и перепиливает ему горло. Он бросает в меня нож. Я отбиваю его наотмашь и вонзаю свое лезвие через преторианца в Алого.

Человек врезается в меня, держась за край нагрудника. Его нож мелькает у моего лица. Я пригибаю голову. Нож несколько раз вонзается в макушку моего черепа, но не пробивает кость. Я всаживаю лезвие ему в брюхо и рассекаю правый бок. Он отлетает в сторону, как раз в тот момент, когда мне в лицо брызжет кровь: женщина обрушивает на голову преторианца глыбу каменной кладки.

Калиндора разрубает ее пополам, а затем смотрит поверх моей головы широкими глазами.

― Теле...

На меня обрушивается огромная сила.

Что бы это ни было, оно достаточно тяжелое, чтобы Кровь Империи пошатнулся в сторону. Меня выкидывает из седла. Когда я встаю, на мою голову сбоку надвигается размытое пятно. Я уворачиваюсь в сторону, и мощный удар поднимает меня с колен и швыряет через окно в атриум квартиры.

Я скольжу по полу, пока мраморная лестница не сбивает меня с ног.

У меня перехватывает дыхание. Я задыхаюсь, а когда сажусь, с удивлением обнаруживаю, что позвоночник не сломан. На боку моего нагрудника появилась вмятина размером с грейпфрут. Когда я, спотыкаясь, поднимаюсь на ноги, дверная ручка уже поворачивается. В атриум входит громадная тень с огромным боевым молотом.

Мне даже не нужно смотреть на ее лицо.

― Телеманус.

Я поднимаю лезвие обеими руками над головой в любимой форме Айи для Черных. «Рассекатель ветвей». Это легкий переход к «Неломающейся ветви» – маневру, который убил Рагнара Воларуса.

― Ты убил щенка, – рычит она. ― Давай посмотрим, как ты справишься со мной. – Она бросается вперед, выкрикивая имя своей семьи.

Если бы не тяжесть брони, я был бы быстрее этого молота и, возможно, принял бы ее приглашение. Но она сильнее, опытнее и лучше приспособлена к жестокости в ближнем бою. Я мог бы разбить ее на части, но один небрежно брошенный камень, одно неверное движение ногой – и она заколотит меня до смерти.

Я срываюсь на бег и бросаюсь вверх по лестнице.

― Мелкий сученыш, – кричит она, преследуя меня.

Сверху на лестничной клетке я вышибаю дверь квартиры и жду, когда раздадутся ее громоподобные шаги. Когда она добирается до площадки, я вонзаю лезвие в стену. Оно встречает сопротивление брони и пробивает ее насквозь. Она удивленно вскрикивает. Лезвие возвращается окровавленным. Ее боевой молот пробивает стену.

Но я уже в полете. Я бегу через квартиру, мимо визжащего Серебряного, а Тракса несется за мной. Я сталкиваю книжную полку, чтобы заслонить ее. Она пробивает ее насквозь, а я ныряю в окно и спускаюсь на улицу. Я приземляюсь на ноги.

― ТЕЛЕМАНУС!

Оконная рама разбивается вдребезги, когда ее широкие плечи выбивают ее из штукатурки. Из-под обломков выпрыгивает полубог со своим молотом.

Рон откидывается назад из седла и стреляет в Траксу, когда она проносится над головой. Три пули попадают в треугольник под ее подмышкой, пробивая броню до грудной клетки. Она приземляется как раз в тот момент, когда я ныряю между ног лошади. Ее огромный молот сминает всадника и ломает лошадь почти пополам. Она нависает над кричащим животным, как изможденный кузнец. Я заношу лезвие через умирающую лошадь в сердце Траксы.

Она ловит лезвие между своими огромными перчатками и умудряется направить его себе в живот. Она притягивает меня к себе, втягивая лезвие еще глубже. Ее рот открывается в безумном смехе, и она делает выпад, чтобы откусить мне нос.

Затем в нас врезается лошадь, и мы перекатываемся через трупы. Мне удается удержать лезвие. К тому времени, когда я нахожу Траксу, которая, прихрамывая, поднимается на ноги, двое Алых спрыгивают с карниза четвертого этажа и тащат ее к лошади.

Рон спрыгивает со своей, чтобы встать надо мной вместе с преторианцами. Они в панике тянут меня за собой, кричат, чтобы я встал за ними, пока они стреляют. И тут я понимаю, почему.

Дэрроу бульдозером приближается ко мне.

Его армия разбита вокруг него, он прорывается сквозь клин из трех бронированных Черных. Люди Рона стреляют в Черных. Но они натыкаются на линию обороны, и Дэрроу вырывается из-за их спин. Его лезвие проходит сквозь зубы и челюсть человека. Он смотрит влево, а затем исчезает в тумане.

Он отклоняется назад как раз в тот момент, когда Калиндора галопом проносится мимо на своей лошади. Но удар оказывается достаточно сильным, чтобы он закрутился волчком. Но когда он падает, его акробатика Алого сияет. Никто не падает так, как Жнец.

Его хлыст вырывается и вцепляется в заднюю уздечку лошади Калиндоры. Он проносится по бульвару прежде, чем Серые успевают выстрелить в него. Лошадь протаптывает стену людей и оказывается на другой стороне. Затем она падает. Калиндора исчезает. Сквозь толпу тел я вижу, как она встает на ноги, когда Дэрроу бросается на нее. Их клинки сверкают в невероятной демонстрации усталого мастерства фехтования. А потом она падает. Он наносит ей четыре удара, прежде чем повернуться ко мне.

Сзади меня раздается рев.

Оттуда, где Триумфия пересекается с площадью. Пехота вливается в город, и дух, который удерживал солдат Восстания на этом участке земли, окончательно рушится. В мгновенном порыве их упорное сопротивление превращается в бессмысленную истерию. Они бегут через задние переулки и вниз по Триумфии, проносясь мимо Дэрроу, который стоит и смотрит на меня. Многие бросают оружие или сбрасывают доспехи, чтобы бежать быстрее. Как бывает при любом отступлении, людей простреливают в спину, рубят сзади, и они теряют гораздо больше, повернувшись спиной, чем когда стояли на ногах.

Это разгром.

Тройка лошадей мчится сквозь разбитую армию. Тракса скорчилась в седле. Один из Алых, притащивших ее в безопасное место, держит поводья третьей лошади, а другой сидит, откинувшись назад, и стреляет из винтовки. Два выстрела проносятся мимо моей головы достаточно близко, чтобы рассечь кожу на моем скальпе. Дэрроу садится на одну из лошадей, когда они проскакивают мимо. Он оглядывается на меня, когда моя пехота проносится через площадь по бульвару, и ударяет лошадь, чтобы та скакала.

Я бросаюсь к Калиндоре, пока мои люди продвигаются вперед. Золотой говорит мне что-то хвастливое, и я проталкиваюсь мимо него, чтобы найти ее ползущей к фонарному столбу, чтобы не быть затоптанной. Из длинной раны на левом боку у нее сочится кровь. Ее оставшаяся рука разрублена на несколько частей. Она пытается что-то сказать мне. Я зову медиков. Несколько преторианцев спешат ко мне, чтобы помочь остановить кровотечение.

Я смотрю на темный бульвар, по которому уходит Дэрроу.

― Пусть он... бежит, – говорит Калиндора. ― Ты ему не... ровня.

Я хватаю преторианца. Все они прошли полевую медицинскую подготовку.

― Сохрани ей жизнь.

Я хватаю с земли лезвие лоялистов Калиндоры, бегу обратно к Крови Империи, запрыгиваю в седло и бросаюсь в погоню. Рон кричит мне вслед, но я знаю, что, если позволю Дэрроу ускользнуть, он, как дым, раствориться в городе.

Преторианцы пытаются не отставать, но Кровь опережает их усталых коней. Здания проносятся мимо. Отступающие люди разбегаются. Толпы с факелами ликуют. И тут я замечаю троицу, скачущую галопом на юг по тихому участку Виа Триумфии, сразу за банком Гелиополиса.

― Жнец! – Он не оборачивается. ― Раб! – Сквозь стук копыт он каким-то образом слышит меня и разворачивает свою лошадь. Тракса тянется к нему, но промахивается. Ее лошадь проносит ее мимо. Покрытый запекшей кровью, с изогнутым лезвием на правом боку, он похож на дьявола, сидящего верхом на размалеванном кровью коне. Дэрроу разворачивает свой клинок, чтобы направить в мою сторону. Привлеченные моим криком, лица в тенях заполняют окна, выходящие на улицу.

Со стонущим воем Дэрроу принимает мой вызов. Он бьет лошадь по бокам. Она рвется вперед. Кровь Империи не нуждается в ободрении. Он видит лошадь, которая меньше его, и бросается навстречу сопернику.

На мгновение в мире не остается ничего, кроме меня и моего врага, а также освещенной звездами улицы и какофонии конских копыт, цокающих по камням. Это образует туннель, в котором сосредоточена судьба.

Я поднимаю свое одолженное лезвие, как копье, в левой руке. В битве я ему не ровня. Как и на дуэльном ринге. Но аристократы всегда обладали монополией на искусство верховой езды.

Дэрроу натягивает поводья, отклоняясь влево, чтобы проехать справа от меня. Предсказуемо. Я предвижу, что в последний момент он свернет влево от меня, перекинет клинок в другую руку, чтобы перевернуть копье и обезглавить меня ударом с разворота. Или же он столкнет наших лошадей, чтобы покалечить нас обоих.

Но он не видит, что я захватил с собой лезвие-хлыст Калиндоры, а также лезвие-хлыст Александра. Я зажимаю лезвие Калиндоры за шеей Крови вместо поводьев. Я управляю лошадью коленями, как научила меня Аталантия, когда я еще был мальчишкой. Я видел, как ездил мой отец, когда мой рост не дотягивал до его колен.

На расстоянии десяти метров, как только Дэрроу сворачивает влево от меня, я поворачиваюсь вправо и наношу удар. Я подбрасываю лезвие Калиндоры снизу вверх. Оно летит вперед и исчезает в груди Дэрроу. Как только лошади выравниваются, я взмахиваю лезвием Александра левой рукой, упираясь ногами в стремена и двигаясь вперед, чтобы встретить его изогнутый клинок, когда мы проезжаем мимо.

Металл трещит.

Мир переворачивается.

Моя рука немеет. Лезвие разлетается вдребезги и вылетает у меня из рук. Я ударяюсь головой о землю, когда пересекаю улицу. Я спотыкаюсь и падаю, получив сотрясение. Мир качается из стороны в сторону, пока я поднимаю рукоять своего разбитого лезвия и ищу Дэрроу. Каким-то невероятным образом он не был сброшен с седла. Он сползает со своей лошади, лезвие Калиндоры торчит у него из груди и спины.

Преторианцы галопом несутся к нему по улице. Его левая рука неестественно свисает вдоль тела, когда он разворачивает лошадь и направляет ее в переулок, чтобы скрыться в городе.

Рон и преторианцы останавливают лошадей, когда подъезжают ко мне. Дюжина солдат устремляется за Дэрроу.

― Мой господин, вы ранены? – кричит Рон. Я смотрю вслед Дэрроу.

― Он ранил его в грудь, – говорит один из преторианцев. ― Лезвие прошло прямо через сердце.

― Он мертв. Он должен быть мертв.

― Это было его легкое, – говорю я.

― Мой господин, вы в порядке?

Я только сейчас осознаю, что у меня стучат зубы. Боль пронзает мою левую руку. Кости под броней, должно быть, раздроблены от силы столкновения. Но между копытами лошадей преторианцев лежит окровавленный предмет. Я поднимаю его здоровой рукой и прижимаю к себе, чтобы лучше разглядеть, пока улица заполняется моей наступающей армией.

Это рукоять фирменного клинка Дэрроу, а его смертоносное лезвие лежит разбитым на камне.

Конец легиона

86. Дэрроу. Конец легиона

Я в кошмарном сне.

Всадники Лисандра преследуют меня по лабиринту темных улиц. Жгучая боль пронзает мою грудь. Я не замечал спрятанного клинка, пока он не оказался внутри меня. Зубы стучат. Каждый вдох наполнен кровью. У меня нет оружия. Работает только правая рука. Левая разбита вдребезги вместе с клинком. Подарок, который жена подарила мне почти двенадцать лет назад, лежит на земле, чтобы стать трофеем на каминной полке Лисандра. Когда-нибудь он расскажет своему сыну, как получил его, как я рассказывал Паксу о том, как получил Октавию.

Сам город превращается в ад, а заключенные устремляются на юг. Солнечные крови Лисандра разбили другие опорные пункты. Они топчут людей на широких бульварах, а его Золотые стекают по крышам. Немногим удается спастись от ночных хищников. Его пехота состоит из всех тех пленных, которых мы взяли в битве при Ладоне. Более миллиона человек объединяются с гелиополитанскими толпами, чтобы убивать выживших в бессолнечных садах, под полосатыми тентами заброшенных рынков и на ступенях старых амфитеатров, заваленных мусором беженцев. Гелиополитанцы, похоже, убивают и тихейцев.

Только благодаря хаосу мне удается вернуться в Курган.

Копыта моей лошади цокают по булыжникам, залитым кровью. Потрепанные выжившие с других опорных пунктов стекаются через торговый центр к ступеням нашего последнего убежища. Их так мало. Невозможно сказать, стоила ли эта жертва того. Спасла ли эта четверть часа хоть одну жизнь. Город потерян. На орбите мерцают огни прибывающих кораблей Аталантии. Мои люди разбиты. Добралась ли Ронна до Утренней звезды? Она будет могилой. Те, кто на кораблях, никогда не доберутся до туннелей. А как далеко они смогут уйти пешком? Коллоуэю придется увести их. Но куда? Всё в руинах, а Аталантия очень скоро придет с настоящим оружием.

Тракса и Алый снайпер ждут меня у подножия ступеней Кургана. Сама Тракса выглядит почти мертвой.

― Ты его достал? – спрашивает она.

― Нет.

Силы, удерживающие ее на ногах, улетучиваются. Она обмякает в седле и едва успевает подняться за мной по ступеням Кургана. Я спешиваюсь в атриум, где Харнасс собирает выживших. Легионеры спешат помочь Траксе спуститься с лошади. Для этого требуется четверо из них. Харнасс бросается ко мне и замирает, увидев лезвие, торчащее из моей груди.

― Ты как...

― Брюзга, – требую я.

― Он не вернулся.

Я ничего не говорю.

― Они прорвались через его оборону. Вернулись только четверо. Они говорят, что видели, как он упал к Золотым.

― Они сходили с ума, пытаясь достать его, – добавляет один из мужчин. ― Это были Молниеносные.

Молниеносные. Легион, в который он внедрился по моему приказу.

Я опускаю голову, ошеломленный ранами и истощением. Не знаю, смогу ли пошевелить хоть одним мускулом. Мои подколенные сухожилия и поясницу сводит судорогой, и мне приходится просить людей помочь мне вылезти из брони. Я чуть не теряю сознание, когда они снимают наруч с моей раздробленной руки. Нагрудник они оставляют, боясь потревожить лезвие в моей груди.

В суматохе они снимают мои мертвые ботинки. Я стою босиком в крови и вижу, как к нам, спотыкаясь, входят люди, несущие Брюзгу. Когда мужчины видят, что он проходит мимо, раздается крик. У него нет правой ноги ниже колена и кожи над линией роста волос. С него сняли скальп Черные Молниеносных. Пока медики перевязывают рану, Брюзга смотрит на фрески на потолке прихожей и стонет. Его глаза дикие и отрешенные.

― Мне жаль. Прости меня, – бормочет он. ― Мы пытались выстоять. Правда пытались. У них были лошади. Это была чертова кавалерийская атака. Скосили нас, как пшеницу. Они заручатся поддержкой. Некоторые из них. Лошади! Лошади!

― Он в шоке, – говорит один из медиков, а затем видит лезвие у меня в груди. ― Сэр...

― Нет времени. Это просто легкое.

Брюзга хватает меня за руку.

― Клоун. Крошка. Они в безопасности?

― Да, – говорю я. ― Они в безопасности. Они с Севро.

― Если кто и смог выбраться, так это этот уродливый ублюдок.

Я шепчу медику:

― Он выживет?

― Надеюсь, что нет, – говорит Тракса. Она облокотилась на пьедестал статуи, пока Алые помогают ей освободиться от брони. Она истекает кровью из дыры, которую Лисандр и его люди проделали в ее животе. ― Всё кончено. Здесь. Вернемся домой. В этом нет ничего постыдного. Мы постарались на славу. – Ее молот пропал. Запасное лезвие лежит у нее на коленях. ― Но я не позволю этому существу пытать меня. Аталантия подвергнет нас вивисекции. У этого есть только один достойный конец.

Я подхожу и забираю у нее лезвие.

― Это еще не конец, – огрызаюсь я. Несколько сотен изможденных лиц смотрят на меня. ― Это еще не конец! – кричу я им. ― Если вы можете сражаться, соберитесь в центре.

Собираются несколько здоровых мужчин.

― Дэрроу. – Тракса протягивает руку к своему клинку. ― Я умру своей смертью. Ты умрешь своей.

За верность до конца – это самое малое, что я могу сделать. Я возвращаю лезвие.

Уставший до невозможности, я расставляю боеспособных людей с остатками нашего оружия, чтобы создать оборону для Кургана. Как будто это будет иметь значение, когда придет Аталантия. Рука ложится мне на плечо, когда я посылаю снайперов в галерею. Я поворачиваюсь, чтобы убить этого человека, но обнаруживаю Харнасса, стоящего там, исхудавшего и уставшего, с руками по локоть в крови раненых.

― Дэрроу. Достаточно. Здесь больше нечего делать.

Я ничего не говорю, потому что знаю, что он прав.

К нам присоединяется один из Алых снайперов, которых я послал за Луной, – у него серьезная рана на голове.

― Возможно, мы сможем вытащить вас под землей, сэр. – Одинокий среди моих людей, он, кажется, думает, что надежда еще есть. Я разубеждаю его в этом.

― Входы в туннели завалены. Корабли мертвы. Бежать некуда. – Услышав шум, я оборачиваюсь к Харнассу. ― Ты это слышал?

― Что?

― Корабельный двигатель.

― Куда ты идешь? Дэрроу!

Мне требуется целых две минуты, чтобы подняться по лестнице на башню Кургана. На полпути к вершине меня тошнит. Рвота окрашена в темный цвет от крови. Мои конечности замерзли и дрожат. Лезвие в моей груди причиняет такую сильную боль, что всё, что я могу сделать, – это сосредоточиться на дыхании, глядя на город. Во тьме ничего не видно. Ни один свет не разрушает чары, наложенные Лисандром. Только тихие, как океан, звуки криков. Ни огней, освещающих море. Ни кораблей над водой. Это было мое воображение. Призрачная надежда. Харнасс, тяжело дыша, бормочет проклятия в адрес своих ноющих суставов, присоединяясь ко мне.

― Мне жаль, – говорит он через мгновение.

Я молчу.

― Глирастес что-то сделал с ЭМИ. Встроил в черный ход. Мы должны были это увидеть. Мы должны были остановить его. Я говорил тебе, что мы сможем. Я думал, мы сможем за ним уследить...

Я смотрю на него в тот самый момент, когда непоколебимый командир ломается. Это всего лишь дрожь, которая исходит из потаенных глубин души мужчины и на мгновение обнажает неуверенного в себе ребенка, когда он осознает то, что он всегда подозревал, правда: он зашел слишком далеко.

Всё это время я избегал его неодобрения. В отсутствие Танцора он стал для меня в некотором роде отцом. До сих пор я даже не подозревал об этом, потому что нет ничего хуже, чем видеть, как отец содрогается. А потом он хоронит ребенка и снова становится Харнассом, героем «Вокса», хмурым вождем людей.

― Ты знаешь, в чем проклятие этого мира? – спрашиваю я, глядя на тело, которое сделал для меня ваятель. ― Величайшие дары достались худшим из нас.

― Незнание того, что это дары, делает их худшими, – отвечает он, когда первые легионы Лисандра начинают заполнять площадь внизу. Мои люди погибают, карабкаясь вверх по ступеням, как будто с нами внутри есть хоть какая-то безопасность. ― Ты знаешь, я завидовал тебе. – Я смотрю на него. ― Почему он? Спрашивал я. Почему Арес выбрал высокомерного шахтера, а не меня? Это была мелочность. Мелочность, из-за которой возник «Вокс». Мелочность, которая привела нас к этому. Но твоя жена верила в Республику, не так ли?

Я киваю.

― Ты не верил. Я видел, как ты терял веру шаг за шагом. Искал решение самостоятельно. Вот почему я встал у тебя на пути. Я думал, это то, чего ты хотел. Славного конца. А теперь, когда он наступил... – Он смотрит мне в глаза. ― Если не ради Республики, если не ради героического конца, зачем... зачем продолжать?

Иногда простой вопрос пробуждает спящий ответ.

― У меня в голове была картина, как я просыпаюсь рядом с Виргинией. Я даю ей поспать и поднимаюсь, чтобы приготовить кофе, завтрак. А когда они просыпаются, жена и сын обнаруживают меня читающим за кухонным столом или, может быть, что-то готовящим на заднем дворе.

― И всё? – говорит он.

― И всё.

Он разражается смехом.

В качестве оскорбления, небо начинает светиться. Отдельные языки пламени, от спускающихся звездных панцирей сливаются в пульсирующую печь света.

― Что ж... полагаю, один из этих следов трения[1] – Аталантия или Аякс. Они захотят заполучить нас живыми. – Он кивает. ― Я не хочу рисковать быть взятым в плен. Когда запустят селтекс, будет пахнуть гвоздикой и плавящейся резиной. Мы потеряем сознание. А потом очнемся в аду.

В глазах Харнасса отражается свет от следов трения.

― Будь я проклят, если позволю этому стать последним, что я увижу. Ты тоже не должен. – Он делает паузу. ― Не думаю, что кто-то из моих людей попадет в плен. Для них будет иметь значение, если ты окажешься с ними в конце. – Когда я ничего не отвечаю, он спускается обратно по лестнице.

― Харнасс. – Он останавливается и поворачивается. ― Спасибо.

― За что?

― За то, что являешься моей совестью. – Я улыбаюсь ему. ― Моя жена говорит, что иногда мне это нужно. Я знаю, что это нелегкая роль.

― Но зато какая роль. – Он смеется, прежде чем уйти. ― Какая роль.

Я стою в одиночестве на башне, наблюдая за тем, как над городом сияют следы трения, и думаю, не было ли это неизбежно. Что, если все наши надежды были не более чем слабой религией, которая не выдержала испытания временем? Со вздохом я опускаюсь на перила и провожу здоровой рукой по волосам. Изнутри моей брони доносится звон. Я достаю из нее ключ сына, смотрю на него и чувствую боль. Как может такая маленькая вещь значить так много? Даже сейчас, когда я знаю, что больше никогда не увижу своего мальчика, мне кажется, что он здесь, со мной. Как будто моя жена была рядом со мной в эти последние минуты. Мир был слишком жесток к ним. И я был слишком жесток, по-своему. Но там была красота. На мгновение появилась настоящая красота.

Я смотрю вниз, на затерянный город, и чувствую слабое утешение.

Я продолжал искать надежду в этом мире. Ожидая, что мир даст мне избавление, если я возьму нужные аккорды. Требуя, чтобы он подтвердил мой труд, если я приложу достаточно усилий. Но природа мира не такова. Его природа – поглощать. Со временем он поглотит всех нас, и сферы будут вращаться, пока тоже не будут поглощены, когда умрет наше солнце.

Может быть, в этом и есть смысл. Знать, что, хотя однажды тьма накроет всё вокруг, по крайней мере, твои глаза были открыты, чтобы увидеть моменты света.

Я открываю свой набедренный мешок и достаю канистру. Высыпаю почву Даго из Ликоса в свои руки. Я бы хотел еще раз увидеть свой дом перед концом.

Позади меня ощущается порыв воздуха.

― О боги. Снова задумался? Некоторые вещи никогда не меняются, – произносит голос.

Я оборачиваюсь и смотрю на видение из прошлого.

― Кассий?

― Привет, приятель. Кавакс сказал, что тебе может понадобиться помощь.

[1] Ориг. one of those friction trails

Меркурий пал

88. Лирия. Меркурий пал

Улисс похоронен на Марсе в розовом саду, между родовым поместьем Виктры и морем. По ту сторону моря город Юлии Ипполит раскинулся на изумрудных архипелагах. Виктра стоит у могилы прямо напротив меня, но выглядит такой же далекой, как и ее город. Она одета только в зеленое. Этот цвет нравится мне гораздо больше, чем траурный черный. Он напоминает мне об изумрудных холмах, которые, как говорят, ждут нас в Долине.

Я хотела бы избавить ее от боли, но всё, что я могу сделать, – это стоять здесь и смотреть, как она страдает за этим каменным лицом. Я знаю, что зубы этой боли ранят не острым укусом, а медленным скрежетом. Ее грозная дочь склоняется над могилой, шепчет что-то брату, а затем встает рядом с матерью, словно защищая ее. Она знает лучше. Нет слов, которые могли бы успокоить израненное сердце Юлии.

На похоронах присутствуют только пятеро. Две Юлии, сын Жнеца, Вольга и я. Наша свита кажется ничтожно малой на фоне той пустоты, образовавшейся после его потери. И всё равно я не могу отделаться от ощущения, что не принадлежу к этой группе.

После приезда Эфраима мы с Виктрой отправились в рыбацкую деревню, чтобы забрать тело ее сына из дома Мэйв. Виктра сама вымыла его в Аттике, но хоронить там отказалась. «Он будет спать дома», – вот и всё, что она сказала мне перед тем, как сесть на корабль.

― А теперь спи, – шепчет Виктра могиле, а затем отворачивается и идет к берегу. Пакс идет следом. Электра хватает его, и он замирает, глядя, как плечи Виктры вздрагивают, когда она заходит в воду и плывет в море навстречу заходящему солнцу.

Когда она уже почти скрылась из виду, Электра кивает нам, чтобы мы следовали за ней к берегу. Мы помогаем ей развести костер из кучи коряг. Мы с Вольгой сидим рядом с детьми на песке и чувствуем, как всё внутри замирает. Как только солнце заходит, Электра говорит:

― Я в равной степени дочь своих отца и матери. Но у нас, Юлиев, есть традиция. Если из-за твоего долга проливается кровь семьи, ты плывешь к солнцу. Ты можешь оглянуться назад, когда оно исчезнет. Если на берегу не появится свет, чтобы приветствовать тебя дома, ты плывешь дальше. – На мгновение она замолкает. ― Некоторые никогда не оборачиваются.

Хотя Вольга беззвучно плачет рядом со мной по Улиссу, в каком-то смысле она сегодня хоронит двоих. Она до сих пор не простила Пакса за то, что он попросил Эфраима вернуться к Сефи. Она прождала на посадочной площадке двенадцать часов, прежде чем каким-то образом обмануть стражников Юлии и угнать корабль. Я попыталась последовать за ней, но вмешалась сама Виктра.

* * *

Военные корабли Юлии и корабли поддержки первыми опустились на Олимпию три дня спустя, когда Фа и Черные оставили ее в груде развалин и трупов. Даже разрушение моего лагеря не смогло подготовить меня к встрече с Олимпией. За всю свою жизнь я не видела столько ворон или диких собак. Я думала, что не вынесу этого зловония, но тут мы обнаружили Вольгу, сидящую на ступенях высокого города и прижимающую к себе Эфраима. Она пыталась удержать его, но, когда она встала, его тело развалилось на части. Я никогда не забуду выражение ее лица. Это рассекло камень моего сердца, оставив рану сочувствия, которую я не в силах залечить.

Не было свидетелей, которые могли бы рассказать нам, что случилось с этим обреченным городом, кроме безумного Черного с выколотыми глазами. Мы нашли его у основания трона, отмахивающимся от ворон, которые подлетали слишком близко к телу, накрытому плащом. Пакс и Электра знали безумного Черного и тело, которое он защищал.

Каким-то образом он сбежал от Солнечной гвардии, которые должны были доставить его на медицинский шаттл, и исчез в мертвом городе, где его так и не нашли. Пакс не смог сказать, кто убил Эфраима, но мы знаем, кто убил Сефи и разграбил город. Тот же монстр, что напал на Пандору.

Вольсунг Фа.

Это имя для нас как проклятие. Проклятие, которое усиливается по мере того, как Пакс объясняет, что его контроль над Черными может означать для Марса. Какой город они разграбят следующим? Сможет ли Республика пережить человека, который всего за две недели расправился с Юлией, Сефи, Валдиром и валькириями?

Боюсь, к этому списку скоро добавится имя Вольги.

Она хочет отомстить за Эфраима. Это не принесет ей ничего, кроме еще большей душевной боли. Хотя моя месть Гармони свершилась, я не чувствую себя более цельной. Какой покой я обрету, если даже это не может меня исцелить?

Мне не нравился Эфраим, но для Вольги он был как отец. Я видела, как она смотрела на Виктру. Вялые улыбки, когда Виктра бросала в ее сторону какое-нибудь особенно остроумное оскорбление. Ее взгляд устремлен на темное море, когда она, затаив дыхание, молится Всематери о возвращении Виктры. Она слишком легко поддается любви.

Но ее молитвы услышаны.

Через шесть часов после того, как Виктра отправилась в путь, она возвращается. Ее платье потерялось в море. У нее подкашиваются ноги, и она, спотыкаясь, идет по пляжу, как покрытый шрамами призрак, и садится среди нас у костра. Она игнорирует предложение Пакса взять его плащ и сидит голая, пока, наконец, не берет накидку Электры. Когда ее зубы перестают стучать, она оглядывает нас.

― Один счет оплачен. Долги должны быть выплачены. – Она смотрит на Электру и Пакса. ― Я дала клятву на всю жизнь вам обоим, когда впервые увидела вас. Я подтверждаю эту клятву здесь и сейчас. – Ее взгляд скользит на меня и Вольгу. ― Вам двоим я клянусь в этом впервые. Пусть ваши враги будут моими врагами. Пусть ваши ошибки будут моими ошибками. Пусть ваша жизнь будет моей жизнью. Я не лгу. Если вы когда-нибудь позовете, Дом Барка ответит.

― Я тоже, для тебя, – говорит Вольга.

― Я согласна, – говорю я.

Пакс наклоняется вперед.

― Технически вы должны сказать: «Ты никогда не будешь у меня в долгу», а она скажет... – Электра бьет его по голове. Он закрывает рот.

― Что ты теперь будешь делать? – спрашиваю я Виктру. ― Поедешь к дочерям? – Она так и не сказала, где они.

― Нет, я отправляюсь на войну, – отвечает она. ― Пандору может и захватили, но остальной мой флот цел. У Луны мой муж. У Меркурия – мой друг. А затем я уничтожу женщину, которая добивалась гибели моей семьи.

― Аталантия, – бормочет Электра в знак солидарности.

― Мои братья на Меркурии, – говорю я.

― Тебя подвезти? – спрашивает Виктра.

― Нет. Я отправляюсь на Землю с Вольгой. – Вольга удивленно оглядывается. Это не обсуждалось, но я знаю, где она хочет его похоронить. ― Эфраим не хотел бы, чтобы ты погибла, преследуя тех, кто его убил.

― Назови его имя, – говорит она.

― Ты не знаешь, кто это сделал.

― Скажи его имя.

― Фа, – отвечает за меня Электра.

― Эфраим не хотел бы, чтобы ты умерла по его вине, – говорю я. ― Ты же знаешь. Я собираюсь найти своего племянника, а ты похоронишь Эфраима в Южной Пасифике, как, по твоим словам, он хотел. – Она не отвечает. ― Виктра, мне нужен корабль.

― Ты умеешь летать? – скептически спрашивает Виктра.

Я смотрю на Вольгу.

― Надеюсь, что да.

* * *

Утром мы с Вольгой грузим гроб с останками Эфраима на гоночный корабль Юлии, который Виктра предоставила нам для путешествия. Виктра наблюдает, как Вольга закрепляет гроб внутри.

― Это неправильно, – говорит Виктра. ― Удерживать ее от мести, когда сама уже отомстила.

― Разве ты недостаточно насмотрелась на это? – спрашиваю я.

― Нет, пока Аталантия дышит. Нет, пока дышит Фа. Они стоили мне сына.

― Ты хочешь потерять остальных своих детей?

Ее глаза опускаются на меня, и через секунду я вспоминаю, кто она и кто я.

― Осторожно, Волдырь.

Эта женщина владеет городами и флотами, но я оставила ее в покое, скорее из уважения к ее утрате, чем из страха перед всей мощью ее легионов и кораблей. В конце концов, она была просто матерью-одиночкой.

К Виктре подбегает Солнечный страж и шепчет что-то, чего я не слышу. Она хмурится.

― Впустите их.

― Всех?

― Это чертов брат Жнеца. А ты как думаешь?

Пять минут спустя десять Республиканских шаттлов заполняют посадочную площадку, и из них выходит лорд-губернатор Марса. Но не Ролло. Каким-то образом во всей этой неразберихе «Вокс» уложил его во время перестрелки в Цитадели. Вместо него теперь Киран О’Ликос. Вы бы даже не подумали, что он принадлежит к тому же виду, что и его брат. Он едва ли крупнее меня. А его лицо предназначено для смеха и танцев Лаврового прилива. Но он не смеется, шагая к Виктре с двумя сотнями Сынов Ареса за спиной. Он выглядит так, будто его сейчас стошнит.

Солнечная гвардия кивает в знак уважения к своим союзникам.

Я уже много лет не видела на доспехах изображение шипастого шлема. От этого действительно кровь стынет в жилах. Лорд-губернатор приветствует Виктру объятиями и бросает взгляд на Вольгу, после чего подхватывает Пакса и Электру – насколько это возможно, ведь они такие же большие, как и он сам. Он осыпает их поцелуями, а затем с мрачным видом возвращается к Виктре.

― Мы могли бы поговорить где-нибудь наедине? – спрашивает он. Она жестом указывает ему на берег. Две группы солдат переговариваются между собой, пока Виктра и лорд-губернатор идут вдоль воды. Пакс пристально наблюдает за ними.

― О чем они говорят? – спрашивает Вольга.

― У меня не настолько хороший слух, – отвечает он.

― Как и твои суждения, – говорит она в упор. Пакс поднимает на нее глаза и уже собирается что-то сказать, как она отворачивается от него. Всего одиннадцать лет, а уже посылает людей на смерть. Если Вольга думает, что это его не тяготит, то она глубоко ошибается. Он в агонии.

Эфраим, должно быть, задел его до глубины души.

Он был хорош в этом, не так ли?

Виктра что-то кричит в ответ на слова лорда-губернатора. Она отворачивается от него и идет к нам.

― Вольга, садись на корабль, – говорит она. Ее охранники выглядят такими же растерянными, как и Вольга. Лорд-губернатор догоняет ее.

― Это или другая Олимпия, – говорит он.

― С каких это пор мы преклоняем колени перед монстрами? – Виктра огрызается, снова приближаясь к крошечному человеку. ― С каких пор мы бросаем своих? – Она прижимает большой палец к груди. ― Я Виктра ау Барка. Я не жертвую своими друзьями.

Брат Жнеца не отступает.

― Гелиополис пал. – Мое сердце замирает. Мои братья... Но он еще не закончил. ― Свободные легионы были уничтожены до последнего человека. Более двух миллионов были насажены на кол. Мой брат мертв.

Его брат.

Это всё равно что наблюдать, как ветер колышет луговую траву. Колени взрослых мужчин подгибаются на посадочной площадке. Сыны Ареса не знали. Солнечная гвардия не знала. Виктра не знала. Он еще не сказал ей. Она смотрит на Пакса так, словно умирает. Мальчик смотрит на нее с дрожащими руками. Гнев, с которым Виктра уходила от лорда-губернатора, улетучился.

Я чувствую, как что-то ломается внутри меня. И не знаю, что именно. Я ведь уже давно предала своих братьев смерти. Эта пустота – из-за Жнеца. Наверное, во мне была какая-то странная вера в то, что он не может умереть. Некоторые думали, что, пока он жив, Сообщество никогда не сможет возродиться.

Но теперь всё кажется возможным. Жнец мертв.

И они убили что-то в каждом из нас.

― К полудню весь Марс узнает об этом, – говорит лорд-губернатор. ― Виктра, мой брат мертв. Я знаю, Виргиния сказала тебе, что послала человека. Он был в тени с тех пор, как прибыл на Меркурий. Что бы ни случилось, выживших не осталось. А наследник Силениуса вернулся. – Виктра напрягается. ― Аталантия отплывает на Луну. Если «Вокс» не образумится... Земля не устоит. Останется только Марс. Мы не можем позволить себе сражаться с Черными с учетом того, что грядет. Ты это знаешь. – Что-то остается невысказанным между ними. Что-то, о чем они не могут сообщить нам. ― Старые долги требуют погашения.

Виктра поворачивается, чтобы посмотреть на Вольгу.

― Я дала ей клятву.

Вольга в замешательстве оглядывается по сторонам.

― Чего ты на нее смотришь? – огрызаюсь я. ― Что происходит? Виктра?

― Ты ей скажи, если сможешь, – обращается Виктра к лорду-губернатору.

Мужчина выглядит усталым, но его голос почти успокаивающий:

― После того, как Вольсунг Фа покинул Олимпию с более чем половиной ее граждан в цепях, он прислал к нам делегацию. Он утверждает, что является отцом Рагнара Воларуса. – Пакс вздрагивает. Лорд-губернатор печально смотрит Вольге в глаза. ― И он пообещал больше не совершать актов насилия по отношению к Республике и предложил отдать нам выживших в его резне и покинуть Марс...

― Покинуть Марс? За какую цену? – требую я.

― Его внучка, – говорит Виктра. Вольга не шевелит ни единым мускулом.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

― Идите вы.

Рот Вольги двигается вверх-вниз.

― Но...

― Ты родилась в рабской конуре Гриммусов, – говорит Виктра. ― Ты – плод мертвого земного гладиатора по имени Ротга и человека, рядом с которым я сражалась бок о бок. Ты – дочь Рагнара Воларуса. И если этот Фа говорит правду, ты – его единственная живая наследница. Так же, как ты была наследницей Сефи.

― Что? – шепчет Электра. Пакс в задумчивости закрывает глаза. Они открываются, как раз когда Вольга шепчет.

― Нет... – Она смотрит сначала на шокированных солдат, как будто они ее спасут или что-то в этом роде, а потом на свои руки. ― Я фрилансер. – Она поднимает глаза. ― А Эфраим...

― Нет, – говорит Пакс. ― Он не знал. – Я думаю, он лжет.

Я встаю перед ней, жалея, что у меня нет пистолета.

― Садись в шаттл, Вольга.

Она не двигается. Она смотрит на Виктру, ожидая указаний.

― Садись в шаттл. Они не будут стрелять через меня, – говорит Виктра.

― Ты фрилансер, Вольга, – обращается к ней лорд-губернатор. ― Позволь мне назвать цену. Если ты отправишься к Фа, он покинет эту планету, а ты спасешь миллионы жизней. Мы сможем победить его, если ты откажешься, но, когда после этого придут Золотые, Марс падет в один день. Вольга, моего брата больше нет. Нам нужны герои.

Вот и всё.

Вольга выпрямляется во весь рост. Я пытаюсь подтолкнуть ее к шаттлу, но она успокаивает меня одной рукой.

― Лирия, – говорит она. ― Лирия. Пообещай мне, что отвезешь Эфраима в Южную Пасифику и найдешь свою семью.

― Не делай этого.

― Я не рабыня. Это мой выбор.

― Ты не можешь. Ты не...

― Эфраим сделал бы это, – говорит она. ― Он не воспитывал меня плохой женщиной. Но и хорошей он меня не воспитал. Фа приблизит меня к себе, и он заплатит за свое зло. – Она улыбается мне. ― Спасибо, что помогаешь мне. У меня никогда не было такого маленького друга, который был бы таким большим. – Она целует меня в лоб и делает шаг вперед.

* * *

Я наблюдаю с башни в поместье Виктры, как корабли Черных исчезают в вечернем небе. Говорят, что они направляются к Поясу астероидов, но кто может быть уверен? Пакс присоединяется ко мне. Мне слишком противна его Республика, чтобы смотреть на него. Марс восстал за нас против «Алой руки». Гамма восстала. В тот самый момент, когда я начала верить в людей, они отправили Вольгу в ад.

― Я помню нашу первую встречу, – говорит Пакс спустя некоторое время. ― Я был самонадеян и ранил тебя. Я хотел бы попросить у тебя прощения, потому что я сделал это снова. – Он ждет, что я повернусь. Я не поворачиваюсь.

― Что ты сделал?

― Виктра пришла ко мне и задала несколько довольно странных вопросов. Невинно, конечно. Однако то, что она спросила, навело меня на мысль, что у тебя может быть... паразит... Так что я взломал и прочитал отчеты врачей о твоем обследовании.

― Твой отец только что умер, а ты уже просматриваешь мой медосмотр? Что? Никогда раньше не видел сисек?

Он замолкает.

― Совсем недавно я узнал, что моя мать вернулась к жизни.

Я смотрю на него.

― Правительница жива?

Он кивает.

― Она направляется сюда и приказала Республике собрать все свои силы на Марсе. Поэтому я считаю, что до ее прибытия мне следует быть очень трудолюбивым. Особенно в таких любопытных делах, как это.

― Если ты читал отчет, то знаешь. – Я постукиваю себя по голове. ― Бедняжка взял и сломался на мне. Донельзя. Ее люди ничего не могут понять и не знают, как извлечь это, не убив меня. Но сфера всё еще у меня, и она моя.

― Зачем тебе его извлекать, если всё, чего он хочет, – это быть отремонтированным? – спрашивает он. ― Разве он не дает тебе инструкций?

Я не отвечаю. Даже сейчас я чувствую позывы паразита. Они усилились вблизи города. Может быть, это из-за вышек связи. Я чувствую эмоциональную боль от желания вернуться домой, туда, где я никогда не была. Но я знаю, что это говорю не я, потому что у меня нет дома, и это чувство, кажется, приходит с большого расстояния. Затем Пакс говорит то, что я не включила в отчет.

― О мой горный гиацинт, какие пастухи ступали по тебе неуклюжими, деревенскими ногами? Теперь ты – сломанная печать: алое пятно на земле. Figmentum es.

Я удивленно моргаю, глядя на него.

― Как ты...

― Значит, я был прав. – Он улыбается про себя. ― Я читаю всё подряд и делаю скрытые перекрестные ссылки. Включая файлы, доступ к которым имеют только десять человек. Моя мать хотела, чтобы я был подготовлен, и я думаю, что знаю, как тебе помочь. У ее начальника разведки была... нужная информация. Не хочешь ли ты стать тем, кто сможет изменить ситуацию, Лирия из Лагалоса? – Он смотрит вслед флоту Черных.

― Тебя Виктра послала?

― Нет. Она хочет защитить тебя от того, кем ты можешь стать. Но она знает только, что Фигмент унаследовала паразита и получила от него... преимущества. Она понятия не имеет, что это такое на самом деле и откуда он взялся.

― А ты знаешь?

― У меня есть подозрения.

Я не клюнула на приманку.

― Мои братья были в Гелиополисе. Лиам – единственная семья, которая у меня осталась.

― Семья – это больше, чем просто кровь.

Я смотрю вслед кораблям. Я помогла тем девушкам спастись. Я помогла Виктре. Я помогла Вольге. Паренек прав. Я действительно хочу что-то изменить.

― А что, если я скажу, что мне проще найти Лиама, чем тебе, не отходя от компьютера? Ты бы сделала кое-что для меня?

Я щурюсь на него.

― Будь поконкретнее.

Он достает тонкую голокарту внутреннего Пояса астероидов и протягивает ее мне.

― Ты когда-нибудь слышала о городе под названием Окулус?

Триумф Долгой Ночи

89. Лисандр. Триумф Долгой Ночи

Будучи на Леди Беатрис, я стою и смотрю на Гелиополис.

Кассий жив. Я не знаю, как и почему. Но каким-то образом он пережил извращенное правосудие Окраины. Диомед, должно быть, приложил к этому руку. Пощадил ли он его ради чести? Или ради какой-то гнусной цели, которую я пока не могу разгадать? Я бы спросил его об этом, но он покинул Меркурий, чтобы подготовить вступление Окраины в войну задолго до освобождения Гелиополиса. Пита рассказала мне, что он десять дней искал свою сестру в Ладоне, прежде чем с тяжелым сердцем отправиться в путь.

Внутри меня идет война. Я бы отдал почти всё, чтобы вернуть Кассия из мертвых. Всё, кроме этого. Он умер за Восстание. Теперь он сражается на их стороне.

Он мой враг. Я не могу смириться с этим.

Полагаю, я единственный, кто знает о причастности Кассия к фиаско в Кургане. Если Аталантия узнает об этом, последствия для меня и для Окраины будут катастрофическими.

Какой бы договор ни заключил Кассий с Восстанием, Архимед получил дары. Его новые двигатели были быстрее, чем у любого корабля Центра. Его корпус маскировался куда тщательнее, чем охотничьи корветы Аталантии. Я чувствую в этом руку Квиксильвера. Благодаря моему старому другу, Дэрроу, Харнассу, Телеманус и основному составу Упырей удалось либо спрятаться на Меркурии, либо ускользнуть с его орбиты.

Их армии повезло меньше.

Те, кто пережил Долгую Ночь, как они ее теперь называют, томятся в лагерях к югу от космопорта, вынужденные трудиться над восстановлением планеты, которую они помогли разрушить. Увидев руины Тихе и северной части Гелиоса, я понимаю, что это будет непросто.

Сегодня первый день после возвращения Гелиополиса, когда город не грохочет от звуков строительства. Краны в небе сегодня молчат, но улицы бурлят от шума. Крыши домов вдоль улицы Виа Триумфия пестрят красками и ликованием. Меркурий явился для моего триумфа.

― Ты здесь? – спрашиваю я воздух. ― Аполлоний?

Никто не отвечает.

― С кем ты разговариваешь? – ворчит Глирастес с порога.

― Всего лишь призраки. – Существовал ли он на самом деле в пустыне? Следовал ли он за мной, или это фантазии выжженого на солнце мозга?

― У тебя такой вид, словно ты идешь на собственные похороны, – говорит Глирастес. Мой старый друг встает позади меня и смотрит на город.

― Возможно, так и будет.

― О, пожалуйста.

― Оно у тебя? – Он протягивает мне кулон дукса, который я сделал для Рона. ― Мне сказали, что полумесяцы нарисованы на каждом углу от Ипподрома до космопорта. Ты зашел слишком далеко.

Глирастес пожимает плечами. Сегодня он одет в серебряное и белое – цвета моего дома. На шее у него золотая цепочка с большим кулоном в виде глаза с рубиновой радужкой. Око Сообщества, величайшая награда, которую может получить гражданское лицо. Октавия вручила ему его много лет назад на открытии Водяного Колосса в Тихе.

Хотя Аталантия до сих пор не казнила его как предателя, она также не даровала ему помилование.

― Ты излучаешь разочарование, дорогой мальчик. Перестань. Я – художник. Если это будет дуэль примадонн, я отвечу тебе плачем на плач, а потом помочусь на подушку и обвиню в этом моего мертвого оцелота, и ты будешь удивляться, что я сошел с ума, а я буду хохотать, потому что да. Сошел. И мне всё сойдет с рук.

― Аталантия всё еще может убить тебя, – говорю я. ― Не забывай.

― Если бы я был игроком, который делает ставки...

― Каковым ты и являешься.

― Тогда я бы поставил всё на то, что моя голова в большей безопасности, чем твоя, юный Луна. В конце концов, я лучший вид героя – безобидный. А ты – худший, молодой человек с именем.

Я вздыхаю и опираюсь на перила вместе с ним.

― Похоже, я действительно напрашиваюсь на театральность.

― Да, дорогой мальчик. И сейчас это единственное, что помогает тебе выжить. – Это, а также ажиотаж вокруг Возвращения Наследника, охвативший Меркурий и легионы.

Меня это, в общем-то, не очень беспокоит, но я боюсь бабушкиной мудрости. Сломает ли меня Аталантия, если решит, что я затмеваю ее в зеркале?

Аякс уже пытался. Учитывая, что меня вежливо заточили в Леди Беатрис, а Аталантия отказала в моих просьбах об аудиенции – боюсь, он подливает яд в ухо своей тетушке. Она решит, что я сделал это ради собственной славы, чтобы сместить ее. Так ли это?

Глирастес всматривается в мое лицо.

― Калиндора спрашивала о тебе.

― Я знаю.

― Она сказала, что это важно.

Я ничего не говорю. Медики залечили раны Калиндоры, но не яд, который клинок Дэрроу влил в ее кровь. Она умирает. И я не думаю, что смогу сделать то, что должен, если буду смотреть ей в глаза перед триумфом.

― Ты любишь ее? – спрашивает Глирастес.

Я смотрю на него. Я бросил ее на земле, чтобы преследовать Дэрроу. Какой отвратительный поступок.

― У меня никогда не было возможности, но я верю, что любил бы.

― Тогда я найду лекарство.

― Ты не медик.

― Нет, но я гений.

Тяжелые ботинки топают по плитке. Рон стоит у входа. Я потрясен его доспехами. Они черные, как пространство между звездами. Фиолетовые ленты охватывают суставы, а на нагрудной пластине – серебряный полумесяц внутри пирамиды Сообщества.

― Господин, шаттл прибыл.

― Где ты взял эту форму? – спрашиваю я. Рон выглядит внезапно смущенным.

― Их старое снаряжение осталось на Венере, – объясняет Глирастес. ― Я заказал новую форму на Наране и доставил ее сюда по случаю.

― Вы должны остановиться. Провокация...

― Существует независимо от амуниции. Я знаю. Я знаю. Ты не правитель и не собираешься им быть. Но ты – последняя кровь Силениуса. Если Аталантия хочет убить тебя, она должна убить твою судьбу на глазах у всех миров.

* * *

Атлас ау Раа ждет у шаттла Гриммусов, разглядывая парадную одежду моих гвардейцев. То, что он выжил в Долгой Ночи, – дело случая. Когда отключилось электричество, его камера была заперта. Я слышал, что очередь на его убийство насчитывала тысячу человек. Как он, должно быть, улыбался им, когда они бились в двери. Рон говорит, что Горгонам потребовалось четыре часа, чтобы пробурить камеру и освободить его.

Он выглядит необычно ухоженным и без своей пустынной экипировки. Его церемониальные доспехи Рыцаря Страха костяно-белые с причудливым изображением кричащих детей. В отличие от большинства, он не скрывает свое истинное призвание за позолоченными геральдическими символами. Однако здесь, в цивилизации, в нем чувствуется тревога, которую я не замечал в пустыне, – некая отчужденность от того, что он стремится защитить.

― Не слишком ли вы квалифицированы для эскорта? – спрашиваю я.

Он смотрит на преторианцев.

― А они не слишком разодеты?

― Для похорон? – спрашиваю я.

― У Калиндоры есть еще несколько дней, – говорит он без удовольствия. Это говорит о Калиндоре то, что даже такой человек, как Атлас, посмотрел бы себе под ноги, размышляя о ее смерти. ― Я знаю яд. Его предпочитают скугги. Медленный, но действенный.

― Мы оба знаем, что я говорил не о Калиндоре.

Он смотрит на меня с забавой.

― Что ж, Луна, полагаю, это зависит только от тебя.

Наш шаттл прибывает на промежуточный пункт за штормовой стеной Гелиополиса. Перед открытыми воротами возвышается триумфальная арка, которую в спешке заказал Глирастес. Это самое разнородное собрание из всех триумфов, которые я могу вспомнить. Слуги Глирастеса сгрудились вместе, глазея на это зрелище, распивая бокалы вина и получая указания от Медных планировщиков. Сотни лоялистов, откликнувшихся на мой призыв и рисковавших жизнью ради спасения своего города, находятся здесь. Большинство из них – Средние Цвета, хотя среди них есть и Низшие Цвета. Я не мог придумать лучшего послания для собравшихся здесь людей. Вы спасли свой город. Вы идете со мной. Позади них, в пустыне, расположились сотни тысяч солдат, захваченных в плен во время неудачного штурма Гелиополиса Аяксом. Их строй растянулся на четыре километра. Золотые, Серые, Черные и Синие пьют спиртные напитки, которые раздают им Алые и Бурые. Все вместе они поют древний гимн «Боевой клич Светоносного».

Если бы только Айя могла это видеть. Если бы только мои родители могли.

Когда я иду к своему месту на почетном первом плане вместе с Глирастесом и Роном, по собранию проносится гул. Самые пьяные из лоялистов выкрикивают мое имя или начинают аплодировать. Ко мне подбегает Медная актуария[1] с огромным датападом и толпой помощников. Она с готовностью приветствует меня и направляет к моей колеснице.

― Она сделана из лучшего меркурианского оникса, господин. Подарок самого диктатора. Она невероятно легкая по сравнению с большинством триумфальных колесниц, а с четырьмя меринами[2] диктатора, которые будут тянуть ее, ваш возница будет... – Я поднимаю руку. Она останавливается на полуслове.

― Конечно, она предпочитает меринов, – шепчет Рон.

Я прячу улыбку.

― Ты ожидаешь, что уважающий себя Золотой лунянин будет скакать на ониксе, как венерианский эльфик? – отвечает Глирастес. ― У Луны своя колесница. – Несколько преторианцев катят ее вперед из одного из шаттлов Глирастеса.

― Но цветовая гамма! – визжит актуария, пока мои преторианцы не уводят ее. Рон остается следить за пересадкой солнечных кровей на белую колесницу, которую Глирастес изготовил специально для этого события.

Пита наблюдает за мной из толпы слуг Глирастеса. Они опускают головы при моем приближении. Моя подруга держала меня в своих руках целых три минуты, когда люди Аталантии доставили ее в поместье. Она опускает свои темные очки, чтобы посмотреть на меня.

― Мой господин, – произносит она с поклоном. С тех пор как я сообщил ей, что Кассий жив, она стала отстраненной и большую часть времени проводила в садах Глирастеса. ― Я решила, что останусь здесь.

Я ошеломлен. Это не то, чего я ожидал.

― Могу я узнать, почему?

― Я нужна тебе больше, чем старик. – Она бросает взгляд на подхалимов, наблюдающих за нами. ― Было бы обидно видеть, как ты выжил в пустыне только для того, чтобы умереть во сне. – Она резко поворачивает голову. ― А теперь ступай. Миры ждут тебя, мой господин.

Я возвращаюсь к колеснице и вижу, что лошади готовы к старту. Рон гладит Кровь Империи по шее и просит дать ему сказать пару слов, прежде чем я взойду на лошадь. Его взгляд останавливается на моей груди.

― Я просто хотел сказать, формально... Мы подвели вашу семью. И не раз. Я... я никогда не думал, что увижу, как Преторианская гвардия вернет себе честь, мой господин. Я никогда не думал, что смогу вернуть свою собственную. Но вы дали нам такую возможность. – Его глаза встречаются с моими. ― Мы не подведем вас.

В этом человеке в равной степени присутствуют гордость и смирение. Мне бы хотелось, чтобы он хоть на мгновение осознал, насколько высоко его ценят легионы, но, если бы он был способен это осознать, он не был бы Роном ти Флавинием. Я беспокоюсь за него, за то, что ждет его в конце этого триумфа. Я видел, как легко тратятся жизни.

Я не хочу тратить ни его, ни те три сотни, что выжили в Ладоне.

Я кладу руку ему на плечо.

― Я почему-то верю, что наши судьбы переплетены, Флавиний. Ты будешь нужен мне сегодня, завтра и во все последующие дни. В моем доме я присваиваю тебе титул дукса.

Он удивленно смотрит на меня.

― Дукса, мой господин?

― Готов ли ты к этой задаче? – Дукс – это назначенная правая рука с неограниченной властью в доме. Его слово – это мое слово. Обычно, но не всегда, эта должность предназначена для Золотых, таких как Айя, которая была дуксом моей бабушки. Это воздаст ему должное, как и должно быть, и в то же время покажет Серым из легиона, как я вознаграждаю за преданность.

У меня есть подозрение, что, вместе с Серыми уходят и легионы. В конце концов, их численность превышает численность моей расы тысяча к одному. Как скажет Глирастес: «Никогда не упускай возможности укрепить свой фундамент».

Я достаю из кармана ордер дукса. Он поднимает голову, и я прижимаю металл к его лбу. Кожа горит, когда ястреб и полумесяц сливаются с его плотью и костями. Он отдает честь со слезами на глазах и садится на коня, чтобы следовать за моей колесницей.

Я присоединяюсь к Атласу на колеснице. Он едет как моя кинжальная тень, в знак почета и доверия. В моих глаза он не заслужил ни того, ни другого. Но Калиндора слишком больна, чтобы стоять там, где должна.

― Он хороший человек, Флавиний, – говорит он. ― Было бы жаль потратить его впустую.

― Это предупреждение? – спрашиваю я.

― Скорее, совет. – Он бросает взгляд на Глирастеса, сидящего на лошади рядом с Роном. ― Похоже, ты прислушиваешься не к тем людям.

― Я знаю, как справиться с Аталантией.

― Тогда ты будешь первым.

Я наклоняюсь к Атласу и нажимаю на сканер ДНК сбоку от колесницы. Усиленный импульсный щит мерцает, искажая окружающий мир и закрывая весь пассажирский отсек щитом, достаточным для прямого попадания пилумной ракеты.

Атлас усмехается.

― Многообещающее начало.

* * *

Трубы возвещают о начале триумфа. Слепая Белая девушка идет впереди моей колесницы с горящим факелом. Под руководством старого Белого она находит дорогу к малиновому занавесу, скрывающему нас от толпы. Она втыкает факел в шерсть. Языки пламени вырываются вверх. Когда они уничтожают все остатки занавеса, мой возница щелкает поводьями, и колесница катится вперед.

Нас поглощает шум. Расчищенная от обломков улица рассекает людское море на протяжении четырех километров, пока не поворачивает направо. Миллионы людей ревут на земле, на крышах домов. Трубят трубы. Колокола звенят на лошадях. Этот звук окутывает меня, пока мы едем вперед. Почетный караул выстраивается вдоль маршрута парада. Не Вотумы и не легионы Праха.

Я чувствую холод прошлого.

Преторианцы вернулись. Тысячи мужчин и женщин в пурпурно-черных одеждах стоят с винтовками наперевес. Я оглядываюсь на Рона. Он улыбается и кричит.

― Преторианцы!

― Ad lucem![3]

― Луна!

― НЕПОКОРЕННЫЙ!

Они возвращаются тысячами после своего расформирования.

Голос Рыцаря Страха едва слышен:

― Неудачный выбор, молодой человек. Неудачный выбор.

Я скучаю по пустыне. Там всё было проще.

Длина маршрута – двенадцать километров, ровно столько, сколько длился первый триумф Силениуса на Виа Триумфия от Гипериона до Цитадели. Через десять минут я изнемогаю от сенсорной перегрузки. Каскадом сыплются цветы, дети выбегают из толпы, чтобы украсить почетных гостей венками из горных цветов. «Боевой клич Светоносного» эхом разносится по городу. Стих за стихом. Военные корабли со снайперами следят за крышами в поисках террористов или агитаторов. Несмотря на все усилия Сообщества собрать всех врагов в космопорте, неизбежно, что тысячи других растворятся в городе.

Триумф в таком климате равносилен смертному приговору. И все мы помним роковой день Дэрроу. Но как я могу отказать Аталантии?

Конечно, есть снайперы. Выстрелы врезаются в импульсный щит над нами и заставляют группы реагирования копошиться на крышах. Мне почти жалко стрелков. С каждым выстрелом я задаюсь вопросом, кто это – люди Дэрроу, Аталантии или кто-то еще. Кто знает?

Процессия проходит через сердце города и останавливается у Кургана Вотумов. Статуя Гелиоса по-прежнему лежит в море.

Высоко на ступенях большого дворца ждет Аталантия в окружении Двухсот – глав оставшихся знатных домов. Здесь и задумчивые убийцы Фальты, и мерзкий Асмодей ау Картий, и Цицерон ау Вотум. Картии возмущенно постукивают ногами, как будто у них есть дела поважнее. Вотумы смотрят на меня. Я спас их город от уничтожения. И теперь они видят шанс вырваться из-под власти Аталантии.

― Помни, что ты всего лишь смертный, – шепчет мне на ухо Атлас.

Я спрыгиваю с колесницы.

― Как и все мы.

Он хмурится, когда я поднимаюсь по ступеням к Аталантии. Аякс возвышается позади нее среди офицеров и рыцарей-олимпийцев.

Она очаровательно улыбается.

За этой улыбкой скрывается столько злобы. Она гадает, как и толпа, и преторианцы, и солдаты, когда мы встретимся лицом к лицу, преклоню ли я колени?

Когда я добираюсь до верхней площадки лестницы, толпа затихает. Аталантия в белоснежных одеяниях. На плечах у нее золотые шипы, на шее – ожерелье с ужасным питомцем Гипатией, а на обеих руках по две богато украшенные золотые перчатки. Ее золотое лезвие лежит на боку, но я знаю, что она смотрит на сломанный клинок Жнеца, который я ношу на правом бедре. Это предмет зависти всех легионов.

― Милый, мне кажется, ты воспринял мои слова слишком буквально, – говорит она с сексуальным вздохом, глядя на левую половину моего лица. ― Я сказала заработать шрам, а не стать им.

― Я оставил место для еще одного.

― Из мальчика в мужчину, и всё, что для этого потребовалось, – небольшое усилие, – отвечает она. ― Если бы я знала, что это так просто, я бы сама сделала из тебя мужчину. – Она подмигивает и достает лезвие. ― Может, сделаем это официально?

Я практически слышу, как напряжение нарастает на параде позади меня. Я ожидал, что мой желудок свернется в узел, но я чувствую себя невероятно спокойно.

― Не все люди созданы равными. – Она проводит лезвием по правой стороне моей скулы, делая надрез глубже, чем нужно, чтобы оставить шрам нобиля. ― Ты это доказал. – Она не возвращает лезвие на бедро, а смотрит, как моя кровь стекает по его краю. Аякс прожигает взглядом дыру в моей голове, стоя среди своих офицеров.

― Посмотри, как они заискивают перед тобой, – шепчет она, глядя на толпу. ― Ты бросил их на десять лет, а теперь они пускают слюни, как опьяневшие овцы. Отвратительно. – Она наклоняет голову в мою сторону. ― Забавно, не правда ли? Как некоторые вопросы продолжают задаваться, хотя ответы на них были даны во все века. Мой любимый – тот, над которым ты, вероятно, размышляешь прямо сейчас. Что лучше, когда тебя бояться или любят?

― Мы оба знаем ответ на этот вопрос.

Ее зубы сверкают, когда она бросает взгляд на Атласа, стоящего на несколько ступенек ниже меня.

― Почему бы нам просто…

― Полагаю, что это будет снайпер? – спрашиваю я.

― О, в детстве ты и вполовину не так хорошо фехтовал. Этот ужасный Алый, вырвавшийся из глубин их нечестивой орды. Я думала, что сделаю это сама, – отвечает она. ― Но мы видели цену мученикам, не так ли? Подумать только, наследник вернулся только для того, чтобы его голова исчезла со вспышкой далекого дула. – Она наклоняется вперед. ― Хорошо, что у него есть другие, кто понесет пламя от его имени.

― И это произойдет, когда я надену лавровый венок, – говорю я.

Она воркует:

― Ну разве ты не самое развитое по годам создание. И всё равно ты пришел.

― Мог ли я отказаться?

― Нет, не совсем.

― Есть альтернатива кумовоубийству[4], – говорю я.

― Нет, не думаю, что она есть, и формально ты мне всё равно не племянник.

Я бросаю взгляд на Аякса.

― Насколько я слышал, позиция занята.

Она смеется над моей дерзостью.

― Я не желала тебе зла. Но Аякс сделал то, что сделал, ради меня. Потому что он охраняет радость моего сердца. Видишь ли, я сяду на Трон Зари. Я стану правительницей. Я создам империю. Сначала были Луны. Потом была Гриммус. Как бы сильно я ни любила тебя, дорогой, моя судьба не будет отвергнута, ни этими подлыми лунатиками, ни Дэрроу или его поросячьей женой, ни тобой. Но, во что бы то ни стало, умоляй.

― Я бы предпочел этого не делать.

― Тогда, может, продолжим твое убийство?

Она жестом приглашает Белую. Я поднимаю руку, призывая ее остановиться. Толпа шепчется позади нас. Легионы беспокойно переминаются с ноги на ногу. Аякс едва может дождаться, когда прольется моя кровь.

С улыбкой, созданной специально для Аталантии, я преклоняю колено. Аякс застывает и делает полшага вперед, прежде чем вспомнить, как много людей смотрят на него.

― Всё это, я сделал для тебя, – говорю я, играя на ее тщеславии.

Аталантия смеется:

― О боже, значит, это мольба. – Она отводит взгляд. ― Как мерзко.

― Всё это я сделал для тебя, – повторяю я. В ее глазах появляется интерес. Это соответствует ее пониманию мира. ― Когда ты смотрела на меня на Аннигило, ты видела мальчика, который когда-то бегал с Аяксом по Палатину. Всё, чего я хотел после возвращения, – это стать мужчиной в твоих глазах. – Ее настороженность усиливается. ― Я не хочу быть правителем, – говорю я со всей искренностью. ― У меня нет такого желания. Я не претендую на трон. Он никогда не должен был передаваться по наследству. Он должен был достаться сильнейшему. И если бы я попытался отнять его у тебя, это разорвало бы Золотых на части.

Ее золотые перчатки звякают друг о друга.

― Тебя, во всяком случае.

― Я не побеждал Дэрроу. Это сделала ты. Я просто вонзил лезвие до конца. – Не обращая внимания на Аякса, я смотрю на Золотые семьи позади нее. ― Падальщики кружат над нами обоими. Они ищут разделение между нами, потому что это питает их собственные иллюзии о господстве. Мы должны показать им единство.

Ее глаза сузились.

― Что ты предлагаешь?

― Чтобы Гриммус и Луна стали неразделимы, раз и навсегда.

Ее губы кривятся в настороженной улыбке. Она даже не оглядывается на Аякса.

― Официально?

― Тебя боятся, меня любят – на какой лучший брак можно надеяться? – спрашиваю я. Чтобы спасти Гелиополис, я должен был подорвать ее авторитет. Чтобы подорвать ее авторитет, я настроил ее против себя и подтвердил ее подозрения и яд, который Аякс и Картии, вероятно, подливали ей в уши. Я не люблю ее так, как любили друг друга мои родители, но долг пересиливает мое сердце.

Вот почему я не мог смотреть Калиндоре в глаза. Я знал, что вспомню, как она привела ко мне преторианцев в пустыне. Как она помогла мне, когда мое лицо превратилось в изодранные руины. Но как она бросила меня на милость бури, чтобы спастись самой, так и я должен оставить ее позади.

― Двое могут быть очень неудобным числом, – осторожно говорит Аталантия.

― Только до тех пор, пока все не узнают, кто преклоняет колени.

― Ну и свахой же ты стал. Окраина и Центр. Луна и Гриммус. – Она обдумывает эту идею. ― Когда старая молочная мышь водрузит корону на твою голову, не бери меня за руку.

Это мой ответ и ее сигнал тому снайперу, который скрывается в зданиях. Что это будет – смерть или жизнь, – я узнаю только тогда, когда это произойдет.

Когда мы вместе поворачиваемся к толпе, раздаются возгласы облегчения, но эти возгласы слишком преждевременны. Ни Аякс, ни Атлас не знают, что произошло, но внизу Рон и Глирастес ждут ответа.

Белая выходит вперед, ее темное лицо такое же древнее, как и ее рваные одежды. Молочные глаза смотрят на меня с нечеловеческой отстраненностью. В руках у нее зеленый лавровый венец. Сердце колотится в груди, заставляя мое зрение проваливаться в туннель.

― Сын Луны. – Я едва слышу ее голос из-за шума крови в ушах. ― Сегодня ты носишь пурпур, как древние этрусские короли. Ты вошел в историю вместе с ними. Ты присоединился к мужчинам, которые разбили Империю Восходящего Солнца. К женщинам, которые сбросили Атлантический Союз в море. Ты – завоеватель. Прими этот лавр как наше провозглашение твоей славы.

Она возлагает лавровый венок на мою голову. Аталантия улыбается рядом со мной. Я поднимаю правую руку, открытую, как и положено, чтобы схватить невидимую судьбу. Аталантия не берет ее.

― Per Aspera... – произношу я.

― ...ad Astra! – ревет людское море Гелиополиса.

Ни одна пуля не настигает меня.

― Торжествуй, любовь моя, – шепчет Аталантия. ― Ибо ты жил до смерти. Говоря бессмертными словами Плавта: «Давай отпразднуем это событие вином и сладкими речами».

Празднование триумфа затягивается до самого вечера. Шум вечеринок на крышах и разгульные празднования Золотых Центра в самом Кургане доносятся до меня, когда я стою с кубком вина на лестнице и наблюдаю, как Бурые и Алые группы людей убирают цветы с Виа Триумфия.

Я чувствую запах роз, когда сзади ко мне присоединяется Аталантия. Ее золотая перчатка сжимает мое плечо.

― Уже надоели подхалимы, любовь моя? – спрашивает она. Гипатия, сидящая у нее на шее, бросает на меня взгляд, прежде чем снова погрузиться в дремоту. Мои Серые преторианцы в тени наблюдают за ее Черными из гвардии Праха, держа руки на винтовках.

Мы еще не сообщали о нашем предстоящем союзе. Учитывая, сколько вина выпил Аякс, это было бы неподходящее время.

― Будучи мальчиком я всегда удивлялся, как ты с ними справляешься, – говорю я.

― А будучи мужчиной?

― Удивляюсь, как ты с ними справляешься.

― Было бы разумно завести друзей. Многие потратили свои годы на то, чтобы взобраться по лестнице на ту высоту, где они могли бы разделить вино с таким человеком, как наследник Силениуса. Если ты отвергнешь их, они возненавидят тебя.

― Пусть ненавидят, лишь бы уважали мой образ жизни.

― Я хочу показать тебе кое-что. – Она протягивает руку. Я бросаю взгляд на своих преторианцев. ― Я уже держала твою жизнь в своей ладони. Я еще не сжимала ее. – Она невинно улыбается. ― Ты не доверяешь мне, любовь моя?

Я киваю своим охранникам.

― Скажите Рону, пусть развлекается. Я с диктатором.

Шаттл Аталантии летит над пустыней. Когда мы поднимаемся, я замечаю две линии пронзенных колами тел, которые ведут из города в пустыню.

― Алые и Золотые, – говорит Аталантия. ― Они тянутся до самого моря, которое они взбудоражили. Остальные могут работать или присоединиться к линии.

Отреагировать – значит потерять уважение в ее глазах. А возразить – значит заставить ее усомниться в моем признании ее верховенства. Поэтому я молчу.

Ее шаттл доставляет нас на Аннигило. Триумф распространился по его залам. Солдаты поднимают друг за друга тосты в столовых и провозглашают, что скоро орлы легиона снова будут летать над Луной. Аталантия ведет меня за руку.

Ее комната для медитаций изменилась со времени моего прибытия. Исчез сад, его заменили гладкие черные стены и белый пол. На стене по-прежнему висит фреска с изображением нашей семьи. Из окна открывается вид на затонувший Тихе. Воды отступили, но город лежит в руинах. Лишь Водяной Колосс не уступает своему былому величию.

Аталантия подводит меня к иллюминатору.

― Это наша победа, – говорит она. ― Через три дня я хочу, чтобы ты заложил фундамент и лично возглавил восстановление Тихе. Глирастес будет твоим мастером-создателем. Ты не будешь нуждаться в средствах. Я намерена выделить большую часть твоего наследства из своей казны. – Ее щедрость удивляет меня. ― Все миры увидят, что то, что разрушил Король рабов, Наследник Силениуса восстановит в большем объеме, чем прежде.

Я изучаю ее лицо в поисках признаков обмана и не нахожу. Только глубокое, кошачье удовлетворение.

― Почему? – спрашиваю я.

― Потому что мой муж должен быть любим. – Она поворачивается ко мне всем телом.

Ее золотая перчатка гладит мой ожог и скользит к моей голове. Ее глаза трепещут. Ее язык смачивает губы, когда она притягивает мой рот к своему. Ее зубы скользят по моей нижней губе, нежно покусывая ее. Она отстраняется, видит в моих глазах что-то, что ее удовлетворяет, и голодно прижимает мой рот к своему. Ее язык исследует мой, и жар ее тела прижимается ко мне, как и перчатка к моему паху. Моя кровь бурлит от чувства вины. Я чувствую легкость и тяжесть, когда мои руки исследуют напряженные мышцы ее спины, скользя всё ниже и ниже.

Я отстраняюсь.

― Аякс будет...

― Аякс – щенок. – Она прижимает палец к моим губам, когда я пытаюсь протестовать. ― Ложись на спину, любимый.

Я повинуюсь и с вожделением наблюдаю, как она снимает с себя пиджак и одежду, пока на ней не остаются только змея и золотые перчатки. Она разрезает мои штаны маленьким лезвием, выходящим из пальца перчатки. Она берет меня в рот, и я вздрагиваю от удовольствия, когда она ползет по моему телу, чтобы принять меня в себя. Она слегка задыхается, ее рот оказывается прямо над моим, а затем на ее губах появляется дьявольская улыбка, и она начинает метаться взад-вперед между затонувшим городом и фреской с изображением нашей погибшей семьи.

[1] Актуарий – специалист в области актуарных расчетов, экономики и финансов, решающий задачи финансовой безопасности, оценки рисков и разработки математически обоснованных страховых, финансовых, инвестиционных, социальных и пенсионных схем, статистического анализа с целью определения вероятностей страховых событий, заболеваний и смертей, ущербов от стихийных бедствий и катастроф.

[2] Мерин – кастрированный самец домашней лошади (кастрированный жеребец).

[3] К свету! (лат.)

[4] Ориг. nepoticide. Подразумевается явление непотизма/кумовства.

Непотизм (от латинского nepos, nepotis – «внук, племянник») – вид фаворитизма, использование власти для продвижения по карьерной лестнице своих родственников и друзей вне зависимости от их профессиональной компетентности. Согласно словарю Ушакова, это служебное покровительство родственникам и своим людям, кумовство. Также непотизм называют одним из видов коррупции.

Рыцарь Любви

90. Лисандр. Рыцарь Любви

Глирастес подарил Калиндоре виллу на берегу моря, в которой она и умрет. Если кто-то сомневался в чести Рыцаря Любви, достаточно было взглянуть на количество и ценность тех друзей, которые собрались, чтобы еще раз увидеть ее, прежде чем она покинет этот мир. Несмотря на триумф, воздух мрачен. Я чувствую себя грязным с тех пор, как проснулся с Аталантией. Но не настолько грязным, чтобы отвергнуть ее утренние ухаживания.

Комната Калиндоры завалена знаками внимания, в том числе двумя золотыми перчатками Аталантии. Такие же перчатки она надевала, когда мы занимались сексом в ее комнате для медитаций всего несколько часов назад. Внутренний дворик спускается к воде, где в прибое шныряют голубые крабы. Здесь совсем не пахнет смертью.

Калиндора лежит на скромной кровати. В комнате нет ни слуг, ни каких-либо признаков огромного богатства, унаследованного ей как последним членом Дома Сэйнов. Увидев принесенные мною цветы, она слабо улыбается мне.

― Где ты нашел гемантус? – шепчет она.

― Глирастес знал об одной теплице в Наране, где их выращивали, – отвечаю я, гадая, пахнет ли от меня Аталантией даже после душа.

― Конечно, ты помнишь. – Я держу их ближе к ней, чтобы она могла почувствовать их запах. ― Как дома, – говорит она с закрытыми глазами. ― Поставь их для меня у кровати. – Она кивает на дверь. ― Они всё еще там?

― Где-то около сотни, – говорю я о доброжелателях во дворе. ― Там есть несколько хороших людей. Рон пришел.

― Я видела его. Ты вручил ему знак дукса.

― Да.

― Никто не заслуживает этого больше. Он будет хорошо охранять тебя. Жаль только, что мне придется уйти. – Она выглядит такой слабой. Ее оставшаяся рука забинтована. После жестокости Дэрроу удивительно, что она не потеряла ее. Его яд стер краски с ее лица. Она такая бледная. Вспоминать ее в Палатине – молодую, полную надежд – и видеть ее сейчас... это слишком. Она была будущим. Теперь она станет прошлым. Неправильно, что она умирает, а все эти подхалимы и монстры продолжают жить. ― Не смотри на меня так, – говорит она.

― Как?

Ее лицо напрягается.

― Мне следует поздравить тебя с помолвкой, я думаю.

― Это политическое дело, не более того.

― Ты так думаешь? – Она знает. Я чувствую себя порочным, глядя на нее сверху вниз. Мне следовало покинуть триумф. Прийти сюда. Ее ресницы трепещут от боли, когда левую сторону лица сотрясает спазм. По ее подбородку стекает капелька слюны. Я вытираю ее своим плащом.

― Аякс вызвал тебя на поединок?

― Пока нет.

― Вызовет.

― Он не станет рисковать недовольством Аталантии.

― Вызовет. Любовь может дать человеку крылья, но всё сгорает, когда подлетает слишком близко к солнцу. – Она опускает взгляд на простыни, покрывающие ее умирающее тело. ― Забавно. Ты всегда обещаешь себе, что не станешь клише. Не станешь человеком, который болтает со старыми друзьями о школьных годах, пытаясь заново пережить те времена. А потом это происходит. Ты не станешь солдатом, который не удосуживается выучить имена новых солдат, потому что завтра их там уже не будет. Но ты всё равно это делаешь. Ты не будешь исповедоваться на последнем дыхании, но ты должен. – Ее улыбка исчезает. ― Сядь.

Я сажусь на табурет у ее кровати.

― Есть вещи, которые ты должен знать. – Она смотрит на дверь и достает из-под простыни маленький глушитель. Ее нервы на пальцах повреждены, и она не может справиться с управлением, поэтому я должен помочь ей. Шум за пределами комнаты стихает, и больше не слышно шума моря.

― Я знаю Аталантию всю свою жизнь, – медленно произносит она. ― Я видела ее и придворной, и солдатом. Но ей всегда... чего-то не хватало. Она была здесь до тебя. – Она смотрит на перчатки. ― Несмотря на то, что я сделала, приведя тебе преторианцев, она взяла меня за руку и призналась, что считает тебя своей недостающей частью.

На мгновение мне кажется, что она не будет продолжать. Затем, вздохнув, она продолжает:

― Знаешь, это были самые счастливые дни для нее. Когда Октавия отпускала тебя с уроков, а Аталантия брала тебя с собой в Гиперион. Она действительно любит тебя... по-своему. Она считала тебя самым грустным мальчиком. Мы все так думали. – Она касается моего колена. ― Не сочти это как обиду. Ты слишком многое повидал, чтобы по-настоящему быть ребенком. У тебя никогда не было шанса стать им, да и у нее тоже. Октавия была сурова с ней. Она была жестока со всеми нами. – Она кашляет, и на ее губах появляется кровь. Она ждет, пока я вытру ее. ― Она была как яд.

Я никогда не слышал, чтобы она произнесла хоть одно слово против моей бабушки.

― Октавия была суровой женщиной, но она сделала нас такими, какие мы есть.

― Она отравила нас.

― Она была нашей правительницей.

― Правительница. – Она выплевывает это слово. ― Всю свою жизнь я служила. Октавии, потом Магнусу, потом Аталантии. Каждый, кто сидит на этом стуле, говорит мне, что я сделала это с честью. И каждый раз, когда я это слышу, мне хочется вырвать им языки.

Она смотрит на солнечный свет, словно на врага.

― Если ты сожалеешь о том, что совершил зло, оно всё равно остается злом. Я убивала стариков в их постелях. Детей под копытами их собственных лошадей, матерей, которые умоляли меня пощадить их нерожденных детей. А всё потому, что я была глупой девчонкой, которая считала, что ее отец выглядит прекрасно в своих доспехах. Когда он ушел в отставку, я умоляла принести его клятву своей правительнице. В тот день он плакал. Я так и не узнала почему, пока он не умер.

― Я думала, что клятва дала ему цель. Он был слишком благороден, чтобы сказать, что она лишила его свободы. И в тот день, когда он обрел свободу, он увидел свою порабощенную дочь. – Она сглатывает, вновь переживая ужасы, которые она творила во имя моей семьи. ― Я лишь хотела быть полезной.

Я не знаю, что сказать.

Ее голос смягчается:

― «Бери их, пока они молоды», – сказала она однажды Магнусу. «Пока они молоды, они будут твоими навсегда». Честь, долг – всё это ложь. К тому времени, как ты всё это понимаешь, ты уже слишком погряз в грязи, чтобы выбраться. Октавия отравила меня. Она заставила меня бояться одиночества до такой степени, что я поверила, будто только тьма может захотеть меня. – Ее рука дрожит, касаясь моего лица. ― Каким-то образом она не отравила тебя.

Ее пальцы приятно касаются моей щеки. Не возбужденные, как у Аталантии, не с чувством вины, а как будто их не хватало всю мою жизнь. Я хочу, чтобы они остались навсегда. Здесь я чувствую себя в безопасности. Ее прикосновение не материнское, не голодное, но в этот момент я понимаю, что она видит во мне уже не мальчика, а того, кто понимает мир так же, как она.

Уже слишком поздно.

― Ты всегда был хорошим. Ты и сейчас такой. Все думали, что ты умер, но не я. Что бы ты ни говорил о Виргинии, она не позволила бы Дэрроу убить мальчика. Иногда, когда я находилась в шаттле и слышала только шум двигателей, я думала о тебе. Я представляла тебя где-то на берегу моря. Как ты живешь настоящей жизнью, возможно, влюбленный. – Ее пальцы оставляют мое лицо. ― Когда ты ступил на борт Аннигило, это разбило мне сердце.

― Почему мое возвращение домой должно разбивать тебе сердце? – спрашиваю я. ― Это моя семья.

Она смотрит на дверь, забыв обо мне и море.

― Я должна тебе кое-что сказать. То, что заставит тебя возненавидеть меня. Что-то, что, как я знаю, заставит тебя сделать то, что должно быть сделано. Но я боюсь...

Я беру ее руку и, к ее удивлению, целую ее.

― Ничто из того, что ты можешь сказать, не заставит меня тебя ненавидеть.

Она сглатывает.

― Твоя мать...

Я замираю.

― Что с моей матерью?

― Она была реформатором. Ты знал об этом?

― Нет... – Знал? Знал ли я?

― Нет. Конечно, ты не знал. Она... видела, кем была Октавия. Как ее хватка сжималась всё сильнее и сильнее, пока не задушила наш мир. Она считала сожжение Реи мерзостью. И она видела, как медленно ее мать пытается развратить тебя. Поэтому вместе с отцом Ромула, Ревусом, и Нероном ау Августусом, она спланировала государственный переворот. Лисандр, твою мать убили не Аутрайдеры и не террористы. Это Октавия отдала приказ.

― Откуда ты...

― Потому что это мы с Аталантией заложили бомбу в их шаттл.

Я смотрю на нее, не в силах понять.

― Ты и Аталантия.

― Да.

― Вы... были ее близкими подругами.

― Да. Хотя это разбило мне сердце, я поступила так, как велела моя правительница.

Моя рука выскальзывает из ее руки.

Мир становится очень маленьким и очень тихим, когда воспоминания всей своей тяжестью обрушиваются на меня. Все те разы, когда я сидел с бабушкой, ужинал с ней, летал с ней, пытался произвести на нее впечатление, а она сидела там, старая карга, и притворялась, что не отправила моих отца и мать тлеть в море. Все те разы, когда Аталантия возила меня в Гелиополис, держала за руку в опере, сжимала между своими потными ногами...

Мир заволакивает темное стекло.

Я уже никогда не буду прежним.

― Почему я не могу вспомнить лицо своей матери? – спрашиваю я.

― Ты помнишь кресло? – Я молчу. ― У Октавии было много чудовищных машин. Но ни одна не была такой жестокой, как кресло. Она называла его «Пандемониум». С его помощью она могла... извращать разум. Когда она узнала об измене Анастасии, то поклялась стереть ее из истории. Ей это не удалось. Но она украла ее у тебя. Лисандр, после смерти матери ты был безутешен. Она была хорошей матерью. Она любила тебя больше всего на свете. Октавия ревновала. После двух недель, проведенных в кресле, ее работа была закончена, и ты больше не плакал.

Хотелось бы мне не верить в это, но я верю. Что еще могло стереть лицо матери из памяти ее единственного сына? Я чувствую, что мне трудно дышать. Мало того, что она лишила меня детства, мало того, что она лишила меня родителей. Она лишила меня единственного, что принадлежит мне по праву. Того, что никто и никогда не должен был у меня отнимать.

― Айя знала?

― Знала? Она чуть не нарушила свою клятву Октавии из-за этого. Аталантия и глазом не моргнула. Она чудовище. Но я поклялась служить Магнусу, а когда он понял, что умирает, заставил меня поклясться ей. – Калиндора сглатывает. ― Я чудовище. Я знаю это. Я отвернулась от заветов олимпийцев, от собственного сердца. Но я не умру чудовищем. Я не позволю ей поглотить тебя. Она не может сидеть на Троне Зари. Это не должна быть она. Она будет сжигать миры до тех пор, пока прах не склонится перед ней.

Я стою, не в силах смотреть на Калиндору.

― Я не была достаточно сильна, чтобы выстоять. Но когда ты вернулся... я поняла, что время пришло. Вот почему я призвала преторианцев. – Она протягивает мне руку. ― Ты – правитель, последний наследник Силениуса, последняя надежда Золотых, и ты хороший. Каковы шансы? Ты можешь восстановить то, что сломали Дэрроу и Октавия. Сделай так, чтобы весь этот ужас был ради чего-то. Исправь то, что сломано в нашем народе, Лисандр. Я знаю, это будет нелегко. И мне жаль, что я не смогу быть рядом, чтобы помочь тебе. Держи рядом Рона и Атласа. Он слишком сильно любил твоих отца и мать, чтобы Октавия могла рассказать ему правду, поэтому она отправила его на Койпер, думая, что он никогда не вернется. Он будет защищать тебя ценой своей жизни.

Я больше не могу этого выносить. Я направляюсь к двери.

― Исполни свой долг! – говорит она. ― Исполни свой долг, или миры сгорят.

Я выхожу из комнаты, превращаясь в пустую копию себя, и вижу, что Аталантия улыбается мне из толпы Золотых, ожидающих прощания с героем. Она приглашает меня подойти к ней, и я делаю это. Я улыбаюсь и смеюсь рядом со своей возлюбленной, убийцей моей матери, а позже тем же вечером сижу напротив нее за ужином, и она злорадствует над тем, как ее приспешники разрушили сенат Республики и сердце Дэрроу. Мы получаем известие о смерти Калиндоры.

Мы присутствуем на ее солнечном погребении на Аннигило. Почетный караул преторианцев, возглавляемый Белыми церемониальными девственницами, несет ее гроб к погребальной пушке, установленной в главном ангаре, которая выстреливает ее в сторону солнца. Рон стоит по стойке смирно, Аталантия плачет, Атлас молчит, Аякс дрожит от ярости, он почти пьян, чтобы стоять, и смотрит на меня с такой ненавистью, что удивительно, как он не вызывает меня на бой прямо там, пока Аталантия с остекленевшими глазами произносит благословение.

Этой ночью она посылает за мной.

У меня нет другого выбора, кроме как пойти.

Я нахожу ее плачущей в своей комнате для медитаций. Я утешаю ее, и мы смотрим на фреску с изображением нашей семьи, на размытое лицо моей матери, пока Аталантия целует меня в шею и шепчет на ухо, чтобы я избавил ее от боли и отнес в постель.

Насытившись мной, она засыпает, а я лежу и смотрю в потолок, чувствуя себя мертвым внутри.

Спасение или месть

91. Виргиния. Спасение или месть

― «Дея Торис», это командование Фобоса. Вектор вашего приближения оптимален. Добро пожаловать домой, наша правительница.

В моем сердце есть маленькое хранилище, где некоторые слова оберегаются, как хрупкие артефакты. Семья, дом, любовь, сын, муж, брат. Мои враги вскрыли это хранилище, разграбили его и испражнились на пол.

Дом. Я больше не узнаю это слово. Оно было осквернено. Я была осквернена.

В моем сердце всегда был уголок, отведенный для моего близнеца, несмотря на все его недостатки. Теперь меня гложет существование Мерзости Лилат. У Мерзости Севро, Меркурий пал, мой муж всё еще числится пропавшим без вести вместе с Кассием, а я сбежала на Марс. Это был единственный выход; наша неспособность собраться вместе до того, как стало слишком поздно, лишила нас альтернатив.

Я оставила Севро, Клоуна и Крошку.

Я оставила своего мужа умирать.

Кавакс послал за ним Кассия. Мужчину нашли в его глубоководном корвете. Средства связи были уничтожены, и его корабль едва сумел вернуться на Марс. Подробности его побега из заточения на Окраине в лучшем случае туманны. Но, похоже, от казни его спас один из сыновей Ромула. Его укрыли в частном поместье на Европе, чтобы освободить, когда закончится война. Он сумел выбраться и угнал свой корабль, чтобы сбежать. Доставив новости Каваксу, он предложил свою службу Республике.

В жизни ни подумала бы, что когда-нибудь услышу это.

Я смотрю в иллюминатор Деи Торис, как сорок проворных корветов образуют почетный лотос перед нашим флотом и возвращаются на внешнюю линию пикета. Я этого не заслуживаю. В то время как Кассий бросился в самое сердце врага за Дэрроу с небольшой ударной группой, у меня была армада, и я сбежала. Это был правильный выбор. Но именно такие решения старят тебя.

Впереди – синие ионные хвосты нашего почетного караула. Тридцать алых факельных кораблей Стражи Эклиптики ведут нас к защитной сфере Марса. Сначала через блуждающие патрули, затем десяти тысячеметровый залив, за которым следуют заросли минных полей и массивы легких орудий, затем охотничьи угодья для эскадрилий эсминцев и факельных кораблей, и, наконец, в царство хищников – оборонительные платформы, дредноуты и их боевые группы.

Марс сплотился ради своей правительницы.

― Лоялисты готовы, мэм, – говорит Холидей из-за моего плеча.

― Но хватит ли их, Накамура?

Она не привыкла слышать сомнение в моем голосе. Да и я не часто позволяю ему проявиться. Но я чувствую родство с коммандос, которое углубилось в последние дни, когда наша общая мечта рушится вокруг нас. Она стоически восприняла новость о смерти Эфраима, но я знаю, что это терзает ее. Точно так же, как я могу быть свободна от власти Мерзости, но я всё еще порабощена невыполненной работой, непобежденными врагами, не спасенными друзьями и ошибками, которые я совершила.

Могла ли я отправиться за Дэрроу? Или же Окраина ждала, чтобы захлопнуть ловушку и столкнуть меня с армадой Праха?

Как всегда, Холидей улавливает мое настроение.

― Мэм, я знаю, вам покажется, что вы были всего в сотне метров. Не буду врать. Это будет преследовать вас, как проигрыш против одиночного блефа комет. Но в лудусе учат, что самый верный путь между двумя точками не всегда самый короткий.

Я повернулась к ней.

― Думаешь, есть шанс вернуть Севро?

Она мрачно улыбается.

― Такое уже случалось.

― Виктра нашла моего сына. Я потеряла ее мужа. Никакие вычисления не исправят эту арифметику.

― И всё же Виктра не отправилась на Луну. Она подчинилась вашим приказам. – Она отрывисто кивает в сторону обзорного экрана, где виднеются спутники Марса. Я делаю шаг вперед. Вся мощь флота Юлии сосредоточена вокруг спутника Фобос и боевого спутника Деймос. Утешительной массы Пандоры очень не хватает, но личный флот Виктры больше даже моего собственного. Я боялась, что после потери ребенка и пленения Севро она разбушуется. Вместо этого ее торговая армада готовится к войне.

Когда мы проплываем мимо, на верфях Юлия-Сан вспыхивает свет. Сотни новых кораблей кишат ускоренной промышленностью, а рабочие и автоматы бегут наперегонки с часами судного дня. И вот мы уже минуем верфь, и перед нами вырисовывается сама планета.

Я родилась на Марсе и каталась на лошадях в Иштаре. На Марсе мой старший брат истек кровью на Эгейских булыжниках перед Карнусом ау Беллона, моя мать прыгнула со скалы, мой отец и лучший друг были убиты моим близнецом. На Марсе я встретила своего мужа.

Но внизу меня ждет только сын.

Кажется, что целую вечность назад Дэрроу возглавил Дождь моего отца против нашей планеты. С этого самого моста я наблюдала, как расходились следы от трения. Каким простым казался мир тогда, в туннеле юности. Неужели мне действительно было всего девятнадцать? Разве это неправильно – ностальгировать по кровавому дню? Или же я скучаю по той невинности, по тому времени, когда мы еще не знали, что мир перевернулся?

Меланхолия сменяется гневом, когда взору предстает ночная сторона планеты. Киммерия погружена во тьму. Черные, которым я позволила захватить континент в надежде, что они назовут его своим домом и будут защищать его ценой своих жизней, вместо этого опустошили его. Центральные города Никея, Финикия и Олимпия погрузились во тьму. Я верила в Черных. Я верила в Сефи. Я была слишком оптимистична. Потребовался всего один человек, чтобы свергнуть ее правление и освободить ее народ.

Теперь армии и флота Черных больше нет, они таинственно исчезли после того, как Киран передал Вольгу отцу Рагнара. Похоже, Вольсунгу Фа нужна была только армия Сефи и половина ее запасов гелия. Остальное они бросили в контейнерах на асфальте так небрежно, словно контейнеры были заполнены излишками столовой посуды.

― Что значит для тебя Марс, Накамура? – спрашиваю я.

Землянка колеблется.

― Надежда. А для вас, моя госпожа?

― Война. – Я поворачиваюсь на каблуках и иду к ангару.

* * *

Пока экипажи готовят Прайд-2 к высадке, Кавакс расположился на полу ангара. Он смотрит на Марс, плывущий по ту сторону импульсного поля. Софокл вертится у него на коленях, с беспокойством наблюдая за своим хозяином. Когда я подхожу, то кладу руку на плечо Кавакса. Он закрывает глаза, чтобы почувствовать тепло, а затем снова смотрит на планету.

― Даксо любил планету Марс за то, что она никогда не притворялась девой, – говорит он.

― «Красавица со шрамом», так он называл ее, – отвечаю я.

― Красавица со шрамом. – Кавакс на мгновение теряется в эхе. ― Он любил Южную Пасифику, но родился здесь, в Зефирии. Там же, где родился я. Когда он стал мне по колено, я повел его, как когда-то мой отец водил меня, через сердцевину и показал ему дерево, выросшее из семени сердца моего отца, а до него – его отца. Я показал ему, где будет посажено мое. Где будет посажен его куст рядом с кустом его брата. – Его голос затихает. Кавакс не смог вернуть тело Даксо. «Вокс» кремировал убитых сенаторов и сбросил их в канализацию, чтобы их не смогли забрать родственники и привезти на Марс. ― Прости, – говорит он, собравшись с силами. ― Иногда такое оскорбление... больше, чем я могу вынести.

Кавакс больше не тот несокрушимый человек, который помог мне вырасти. Его упадок начался с тяжелого ранения Вольги в бок, затем пропажи Траксы и, наконец, останков Даксо, плавающих в канализации ненавистной Каваксу луны. Он в отчаянии, что потеряет оставшихся дочерей, жену и свою планету. Он поднимает на меня влажные глаза.

― Это обязательно должно быть здесь? – спрашивает он.

― Должно.

Я протягиваю руку, чтобы помочь ему подняться.

С тяжелым вздохом усталый семьянин целует своего любимца в лоб, берет мою руку, поднимается и снова превращается в отцовского силовика – гиганта-воина Дома Телеманусов. Даже меня пробирает дрожь. Но это трагедия – видеть, как любой человек жертвует своей природой ради своего призвания, тем более человек, которого я так сильно люблю. Чтобы стать тем, кто нам нужен, тем, кто нужен мне, он должен снова отправиться на войну. Всю свою жизнь он ждал возможности передать бразды правления своим детям; теперь их осталось так мало.

Всё не так, как он думал, но он терпит.

Он обнимает меня за плечи.

― В нас есть зло, как и добро. Но мы не сожалеем о нашем добре, как и о нашем зле. Поэтому мы знаем, кто мы, дочь моя. Мы знаем, кто мы есть. – Его голос слабеет, его убежденность иссякает. Тогда я притягиваю его ближе.

― Мы знаем, кто мы есть, – вторю я.

Услышав уверенность в моем голосе, он выпрямляется во весь рост и отстраняется.

― Когда твой отец возвращался на Марс, он запускал Железный круг, чтобы доказать, кому принадлежит планета.

― Я не мой отец.

― Не во всех отношениях. Это уже доказано. Но иногда нужно показать немного клыков.

* * *

Железный круг – это старый обычай, популяризированный Силениусом. Чтобы доказать глубину своего господства над планетой или луной, он, без сопровождения, по прибытии облетал ее кольцом на своем шаттле, независимо от политической напряженности или наличия на ней противников, как бы говоря «сделайте свой выстрел». Это была его гребаная планета. Из-за этого обычая погибло немало влиятельных людей – иногда люди просто не могли удержаться от того, чтобы не бросить камень в Голиафа, – и он вышел из употребления в большинстве семей. Делать это сейчас, на фоне насилия, которому подвергся Марс, несмотря на существующие угрозы, значит говорить мирам не больше и не меньше, чем «посмотрите, какой у меня большой член».

Оставив мой главный шаттл Прайд-1 в руках Мерзости, мы покидаем ангар Деи Торис на Прайде-2. Военный шаттл кренится, проходя сквозь атмосферу без эскорта рипвингов. Лис-1 Ниобы присоединяется к нам по правому борту. Пока мы совершаем Железный круг, я сижу, проводя пальцами по ободку кольца моего мужа. Кассий отослал его обратно ему, а Дэрроу отдал его мне. Он отдал мне всё, что мог отдать. Как бы я хотела, чтобы он понял, что этого было достаточно. Пусть Кассий найдет его. Пусть я в последний раз лягу с ним в постель. Пусть я снова почувствую его тепло.

Сейчас он нужен мне больше, чем когда-либо. Он нужен Марсу.

Никакие корабли и артиллерийские батареи во всем мире не сделают Марс безопасным без Жнеца. Мои офицеры в каюте изо всех сил стараются не выглядеть взволнованными, пока мы проплываем над Амазонским морем в сторону охваченной войной Киммерии, чтобы завершить Круг.

Что я скажу своему сыну, когда увижу его? Пакс не глуп и не беспомощен, особенно когда рядом с ним Электра. Он не стал бы каждый день просыпаться с молитвой о том, чтобы наконец-то наступил день, когда мать спасет его и в мире всё снова станет хорошо. Нет. Он бы использовал теорию игр. Он бы прорабатывал модели в уме, пока не увидел причины, перестановки, движение тектонических плит. Тогда он придумал бы способ помочь мне настолько, насколько это в его силах.

Интересно, осознает ли Пакс, что я воспитывала его не только как сына, но и как союзника, и осознает ли он мою вину за это? А если понимает, то может ли он понять, что потерять его – всё равно что потерять конечность? Как моя любовь к нему выходит за рамки логики, за рамки объяснений?

― Виргиния... – шепчет Кавакс глядя в иллюминатор. ― Смотри.

Я не могу собраться с силами.

― Либо кто-то стреляет в нас, либо нет, – говорю я. ― Железный круг был твоей идеей.

― Просто посмотри.

Холидей пытается присоединиться к Каваксу у иллюминатора. Когда он не двигается с места, она опускает следующий иллюминатор и разбивает мрачное настроение моих офицеров хриплым смехом.

― Мэм. Вы захотите это увидеть.

Нахмурившись, я отодвигаю шторку иллюминатора и вижу линию огня, пересекающую темный ландшафт к востоку от Найка, еще одну – к западу от Финикии, и еще одну – к юго-востоку от самой Олимпии. Чтобы быть настолько заметными на такой высоте, длина линий должна составлять около сотни километров.

Пока я наблюдаю, огненные линии изгибаются, принимая форму серпа.

Марс терпит.

* * *

Несмотря на недавнее насилие, во время облета планеты мой корабль не был обстрелян с поверхности. Даже я не верила, что мы завершим Железный круг без происшествий. Настроение офицеров изменилось. Голокамеры в задней части шаттла грохочут от ударов барабанов и пения толп в городах по всему Марсу. К моему стыду, это не та реакция, которую я ожидала. Фанатизм Марса всегда был присущ только для моего мужа и его первой жены. Кавакс сидит у двери, притопывая ногой, с нетерпением ожидая возможности снова ступить на родную землю. Холидей с любовью смотрит на голограммы, в которых планета приветствует Львиное Сердце и Республику.

Облака окутывают шаттл, и когда они рассеиваются, мы видим, как долина Маринера пронзает мир своими сверкающими башнями и сияющими зелеными парками и лесами, которые расползаются вдоль городского пейзажа и взбираются на его высокие стены.

Миллионы мирных жителей выстроились по краям великого каньона. Сотни тысяч новобранцев заполняют территорию, которая когда-то была моим Училищем, а теперь стала казармами легиона Пегаса. По мере того, как мы приближаемся к Эгее, земля теряется под сменяющимися потоками людей, которые собираются в парках, во дворах и на главных проспектах. Виа Триумфия забита так же, как и в первый День Освобождения Марса. Все они держат над головой что-то красное.

Мой шаттл садится между республиканскими Обелисками Победы, ведущими к Львиной лестнице. До шаттла доносятся звуки людского моря, заполнившего внутренний двор. Теперь я вижу, что они держат над головами.

Миллионы их сжатых кулаков окрашены в красный цвет.

По толпе проносится громкий ропот, когда я спускаюсь по настилу вместе с Каваксом и Холидей. Они затихают настолько, что я слышу, как мои ботинки ступают по металлическому настилу, а затем по мрамору, когда я пересекаю Двор Побед и поднимаюсь по ступеням Львиной лестницы. Ниоба присоединяется к нам вместе с центурионами легиона Пегаса, лоялистами из Скайхолла и капитанами домашнего флота, а также тремя оставшимися вдовами Аркосов. Барабаны во внутреннем дворе гремят от ударов барабанщиков Алого племени.

Я быстро поднимаюсь по ступеням, когда вижу, что мой мальчик ждет меня на самом верху. Он настоящий. Он жив. Всего в десяти метрах от меня. Как будто он прошел через дверной проем и вышел не человеком, а воплощением того мужчины, которым он однажды станет. Он стал на ладонь выше, щеки впали, на лице появились новые шрамы. Но настоящая перемена – в его глазах. Взгляд детского удивления исчез навсегда. Теперь в них появилась тусклость, которая знаменует переход к мудрости.

Как бы я хотела заключить своего мальчика в объятия и держать его до тех пор, пока он снова не станет частью меня. Я бы осыпала его поцелуями, извинениями и обещаниями. Но мы на войне, и я – правительница, а значит, мать должна ждать своей очереди.

Кавакс видит мое отчаяние и с безумным смехом отрывается от процессии, чтобы подхватить моего сына на руки. Он усаживает его к себе на плечо и причитает о «Мальчике, который уничтожил факельный корабль».

* * *

Я подхожу к лорду-губернатору. Брат моего мужа улыбается мне. Такой же харизматичный, как Дэрроу, но без малейшего намека на буйный нрав брата, Киран всегда был скромным и популярным в толпе. Кажется таким правильным видеть его с Мечом Восстания на бедре. За его спиной стоят преторы марсианских легионов, императоры Стражи Эклиптики и старые командиры Сынов Ареса, умные и закаленные в боях, хотя и далеко не такие, как те, кого мы потеряли на Меркурии.

Киран прочищает горло:

― Моя правительница. – Его голос разносится над толпой. ― Луна пала. Сенат распущен. Лорды-губернаторы держат планетарный империум. Согласно Новому Договору Республики, в это опасное время я пользуюсь своей властью, чтобы даровать полный империум моей правительнице. – Он вынимает из ножен Меч Восстания. Это потрепанный тесак раба, когда-то известного как L17L6363, его брата. Тот самый инструмент, который Дэрроу использовал в шахте Ликоса. Киран передает его мне. Он тяжелее, чем я ожидала, что им может орудовать Алый. Я поворачиваюсь к толпе за обелисками и вскидываю клинок в воздух.

― Да здравствует свобода! – реву я.

― Да здравствует Жнец, – вторит мне толпа.

* * *

После того, как я получила свой отчет, я нахожу Пакса сидящим с Холидей в саду, где мой брат убил моего отца двенадцать лет назад. Кровь с камня уже смыта, но я всё еще вижу ее там. Что бы Пакс ни рассказал Холидей, она плачет. Он вкладывает что-то ей в руку, и она, удивляя меня, целует его в лоб. Проходя мимо меня, она отдает честь. Пробежав по краю сада, Софокл приветствует ее уход лаем и продирается сквозь ноги моего сына, радуясь возможности увидеть его снова.

Мои старые воспоминания о саде исчезают, когда мой мальчик замечает меня. Я боялась, что он поприветствует меня так же, как я видела, он приветствовал своего отца. С тем же холодным, суровым взглядом. Но мои опасения оказались беспочвенными. Между нами исчезает всякое притворство, и мы сжимаем друг друга в объятиях. Пустота, которую образовало во мне его отсутствие, заполнилась. Я чувствую себя такой же целостной, такой же теплой, такой же любимой и гордой, как в тот день, когда впервые взяла его на руки. Сколько раз моя сила воли едва не пошатнулась? Сколько раз я позволяла себе представить, какие зловещие замыслы вынашивали на него мои враги? Он выжил. Отстраняясь от него, я вижу в его глазах гнев отца. Терпение его матери. Его собственное живое любопытство. Но он изменился.

* * *

Звуки тренировочных лезвий разносятся по приморскому двору Ипполита. Виктра громко ругается, а затем рявкает:

― Еще раз!

Пакс видит, как я не решаюсь пройти через бойцовскую арку. Я боюсь увидеть своего старого друга. Он берет меня за руку и направляет прочь с тренировочного двора, и мы вместе подходим к месту захоронения Улисса. На небольшом кургане уже начала расти трава. Погребальный камень мокрый от утреннего дождя. Это мог быть мой сын. Пакс понимает мои мысли и подходит ко мне ближе.

― Ты была права насчет Лирии из Лагалоса, – говорит он. ― Она была добродетельна. Без нее и Вольги, Виктра, похоже, была бы потеряна.

― Я бы хотела увидеть ее снова. Ее брат был эвакуирован...

― Он на Рейнарде. Я знаю. Я отослал ее.

Я смотрю на него без удивления.

― Куда?

― За дочерью Рагнара, в некотором роде.

Я не понимаю.

― Она всего лишь девушка.

Он делает паузу.

― Уже нет.

Мы оглядываемся на могилу, чувствуя вину за то, что заговорили об этом. Севро говорил мне, что у него будет девочка. Похоже, Виктра ждала случая, чтобы удивить даже его. Наконец-то мальчик, шанс восполнить отсутствие собственного отца.

― Мама хотела подарить ему солнечную смерть, – произносит Электра. Она всегда была такой проворной, но теперь стала тише. Я не слышала, как она подошла. Как и Пакс, она выросла с тех пор, как я видела ее в последний раз. ― Но она знала, что отец захочет навестить его, когда вернется.

― Электра. Спасибо, что позаботилась о моем сыне, – говорю я.

Ее прищуренные глаза устремляются на него.

― Это его история? Никто не любит лжецов, Пакс. – Они снова возвращаются ко мне. Они всегда были жесткими, но не такими, как сейчас. Я вижу, что теперь всё, чего она хочет, – это вырасти, чтобы убивать. Это больше не мило.

― Чем бы тебя ни кормили Черные, это сработало. Посмотри, какая ты высокая.

Она пожимает плечами.

― Может, просто это ты меньше. – Она слегка кланяется своей правительнице, а затем уходит. Пакс смотрит ей вслед с обеспокоенным выражением лица.

― Она не любит ждать, – говорит Пакс.

Я бросаю взгляд в сторону тренировочного двора.

― Значит, нас таких двое. Подожди здесь.

Я нахожу Виктру в центре двора, перед которой стоят трое ее лучших рыцарей. Я выключаю свой датапад, прежде чем войти. Даже на пике ее карьеры три сильных противника считались бы слишком большим количеством. Пот заливает мускулистые руки, покрытые рубцами. Она тренируется как одержимая. Изгибы материнства уже сошли на нет.

Тренировочные лезвия шепчут в воздухе, когда я вхожу. Шестьдесят ауреев застывают и кланяются при моем появлении. Я шепотом здороваюсь с младшей дочерью Виктры, Селеной, и средним ребенком, Калипсо. Когда они обнимают меня, я вижу, что их руки забинтованы после тренировок. Сыны Ареса занимаются боевыми искусствами на утесе в поместье Виктры.

Обе части Дома Юлиев-Барка готовятся к тотальной войне.

На площади Виктра устраняет одного из рыцарей аккуратным ударом в шею, а затем получает боковой удар в голень и еще один в висок от самого быстрого из троих. Удар в голову оказывается убийственным. Кровь струйками стекает по лицу Виктры. Она спотыкается, рычит, возвращается в центр круга и кричит, чтобы они шли снова. Рыцари останавливаются и кланяются, увидев меня. Виктра бросает на меня раздраженный взгляд и идет к полотенцу, чтобы вытереть кровь с лица. Я присоединяюсь к ней.

― Марс идет за Луной, моя правительница? – спрашивает она.

― Ты же знаешь, что пока нельзя.

― Тогда чего ты хочешь?

― Просто поговорить с...

― И о чем же мы будем говорить? О том, как они пригвоздили моего сына к дереву? О том, как аскоманы появились, словно гребаные монстры из эфира? О том, как ты могла спасти Дэрроу, но не сделала этого?

― Виктра...

― Или, может, о том, как моего мужа пытает эта Мерзость, в то время как ты бежишь домой зализывать раны? – Она смотрит на меня сверху вниз. ― Ты можешь думать, что я подчинилась твоим приказам, что я... торчу здесь из верности твоему руководству. Нет. Я здесь потому, что без подкрепления мой флот будет уничтожен «Воксом», уже не говоря о том, что мы можем столкнуться с Центром. – Она тычет пальцем мне в грудь. ― Ты бросила моего мужа. Наши враги действуют беспрепятственно. Так что, если Марс не идет за Луной прямо сейчас, отвали.

Она возвращается к своим занятиям.

Рыцари отворачиваются, когда я снимаю пиджак и расстегиваю тунику до компрессионного лифчика.

― Виктра.

Она поворачивается. Ее глаза скользят по следам, оставленным топором Лилат на моем животе и шее, и по нескольким сотням колотых ран, нанесенных толпой, у меня на боках и руках, и напряжение спадает с ее плеч. Ее любовь и ненависть происходят из одной и той же страсти.

― Я пыталась, – шепчу я. ― Правда.

Ее глаза изучают каждый шрам. Теперь у меня их больше, чем у нее. Ее тяжелая рука тянется к моему плечу, а затем эта крупная женщина прижимает наши лбы друг к другу.

― Если мы не сможем найти спасение для наших людей, то нам достаточно будет отомстить, – говорит Виктра.

Я согласно киваю ей.

Мой муж не хотел бы, чтобы было иначе. Что бы они ни говорили, Дэрроу не мертв. Он терпел ради меня, а я не пришла. Теперь я буду терпеть до тех пор, пока он не придет. Виктра будет испытывать свой гнев до последнего вздоха. А я у меня будет надежда. Я снова объединю нашу семью.

Во внутреннем дворе рыцари поднимают шум. Защитный импульсный щит искривляет воздух Ипполита, и во двор вбегает Пакс с датападом в руках. По выражению его лица я понимаю, в чем дело.

― Земля пала, – шепчу я.

― Уже? – рычит Виктра.

― Кто? – спрашиваю я. ― Окраина или...

― И то, и другое, – шепчет он отстраненно. ― Кассий был прав. Луна преодолел эту пропасть.

Кладбище тиранов

92. Лисандр. Кладбище тиранов

― Вы уверены что хотите, чтобы я оставил вас здесь одного? – Глаза Рона изучают искривленный горизонт Ладона. Пита стоит за его спиной перед моим личным шаттлом. ― До свадьбы Аякс будет искать любую возможность...

― Аякс на Земле. Это должно быть сделано.

― Но, господин... – Он снова смотрит на пир. Посреди пустыни, на огромной дюне, по обе стороны от длинного стола, уставленного яствами на двадцать человек, расположены два широких дивана из пурпурного шелка и необработанного дерева. ― Вы уверены, что это безопасно?

― Я не думаю, что мой гость будет уважать меры предосторожности.

― А вы уверены, что он придет?

Я смотрю на пустыню.

― Лучше спросить, существует ли он вообще.

― Что вы имеете в виду?

― Неважно. Вернись за мной через два часа, – говорю я. ― Если от меня останется больше, чем кусок, собери мои останки и запусти их на солнце. – Я протягиваю ему датадроп. ― Мое завещание. У Глирастеса тоже есть копия.

Глирастес, взявший этот день на разведку места для новой библиотеки в Пане, был бы в ярости, если бы узнал, что я здесь, в пустыне, вместо того чтобы следить за восстановлением Тихе, но, несмотря на то что он думает, ему нет нужды знать обо всех моих делах.

После некоторого колебания Рон отдает честь и заходит в шаттл. Пита остается позади.

― Ты понимаешь, что делаешь? – спрашивает она. ― Он ненормальный человек.

― Ты боишься его, Пита?

― Да.

― Как и все остальные. – Она всё понимает, вспоминая свой совет в монтажном отсеке Аннигило. Но ей это не нравится.

Вскоре шаттл исчезает из виду. Я сижу на одном из диванов и потягиваю охлажденное вино. После откровений Калиндоры мой внутренний мир разрушился. Но нити клятв, верности и истории, которыми меня пытались задушить, разорваны. Теперь я знаю правила, бабушка.

Их нет.

Наконец-то я чувствую себя свободным.

Здесь, после битвы за Меркурий, я чувствую, что передо мной открываются широкие горизонты возможностей. Свободные легионы разбиты. Дэрроу в бегах. Луной управляет безумец. Марс растоптан Черными. Земля пала перед Окраиной и Сообществом.

Чувство ничтожности и вины, которое я позволил Кассию внушить мне, не исчезло, но остается на задворках моего сознания как напоминание о судьбе, которую может принять человек, если он позволит милосердию других определять его. Милосердие Дэрроу много лет назад, милосердие Кассия, ставшего моим защитником, последнее завещание Калиндоры – всё это проистекало из тщетной попытки возродить честь, которой они давно пожертвовали по той или иной причине.

Та самая честь, которую проповедовал Лорн, написав легенду кровью. Та самая эгоистичная честь, которую Ромул сохранил, прежде чем бросить свой народ в самый тяжелый час. Та самая честь, которая привела меня к помолвке с Аталантией, и позволила мне обмануться мыслью, что честь – это личное самопожертвование.

Моя бабушка была самым хитрым человеком, которого я когда-либо встречал, но всё же она ошибалась. Она считала, что в мире нет места чести. Я не могу с этим полностью согласиться. Именно ее жестокость подрывала основы ее власти и отравляла всех, кто ей служил.

Именно жестокость Аталантии делает меня жертвой таких, как она. Разве это благородно – убить ее ради моей матери? Благородно ли втягивать нас в гражданскую войну? Благородно ли выполнить обещание подчиниться любой ее прихоти? Благородно ли быть зажатым между ее ног ночь за ночью, чтобы Золотые могли обрести единство?

Думаю, нет.

Думаю, что, как и во всем, честь лучше ценить в меру. Как и жестокость.

В конце концов, нет преступления без суда.

Вопль гравиботов нарушает мою тишину. Прибыл мой гость. Он не плод моего воображения. Он реален и ужасен. Его марсианская броня излучает солнечный жар, пока он не ступает в прохладу, создаваемую подготовленным мной импульсным пузырем. Он оглядывает стол из-под рогов своего шлема.

― Мираж лучшего качества никогда не украшал эту заброшенную могилу амбиций и воинственных людей, – заявляет он, не снимая шлем. ― Выпивка из элизийского красного, земного борда, меркурианского солетто. Закуска из сырых устриц, сваренное в вине свиное вымя, засахаренные орехи, оливки, азероли, мушмулы и юцеллума. Простое блюдо из дрозда, фаршированного орехами и травами, и паштета, оленины с чесноком, дикого кабана, политого медом, фаршированного сушеным инжиром, соусом гарум и... неужели мои глаза обманывают меня?

Его огромный шлем осматривает центральное блюдо.

― Заяц, украшенный крыльями павлина – нет, это благородный пегас! И, не забудем про десерт из лунного фризе со льдом, тактуна, шоколада с орехами и белого пудинга.

Он смотрит на меня. Этот металлический шлем впечатляет и наводит ужас.

― Вот это пиршество! Пир, достойный завоевателя, гурмана, ученика самого Апиция, да еще на фоне такого великолепия. – Он машет рукой в сторону пустыни. ― Да, да! Наконец-то мне оказали должное уважение.

― Если я чему-то и научился, так это тому, что нельзя просто так вызвать Минотавра, – отвечаю я. ― Прошу тебя оказать честь и присоединиться ко мне, полагаю, у нас есть общие темы для обсуждения.

Он снимает шлем и откидывается на спинку дивана. Его лицо напоминает злого ангела. Мужественное, подозрительное, довольное и загорелое от того, что, как я полагаю, он считает своим отпуском в пустыне. Он заглядывает под стол насмешливыми глазами.

― Мерин или жеребец, патриций?

― Разве тебя не было там, когда меня пытали? – спрашиваю я.

― Я насмехался над твоим союзом с Фурией, а не над твоим времяпрепровождением с Горгонами, – говорит он. ― Как хорошо я знаю безграничные глубины ее прожорливого аппетита. Хотя я слышал, что Аякс заполнил те дыры, которые оставило мое отсутствие. Теперь ты стремишься сделать то же самое. – Он усмехается. ― Но, да, я был снаружи пещеры и ждал, слушая с помощью своего высокотехнологичного беспилотного оборудования, как Рыцарь Страха занимается своими делами. Признаюсь, я подумывал о том, чтобы нанести удар, когда ты похитил его для своих целей. Такая возможность редко выпадает в этой опаснейшей игре. Но шоу... о, шоу было слишком интересным, чтобы его прерывать. Полет через пустыню навсегда останется в янтаре в глубинах моего сознания. – Он наклоняется вперед, очень искренне. ― Прошу прощения за то, что утверждал, будто тебе не достает театральности. Всегда приятно ошибиться. – Он поглаживает свою пурпурную нагрудную пластину. Виноградные лозы его дома в Фессалонике тянутся к горизонту, позолоченному серебристым солнечным светом. ― Увы, моя броня сдохла от этого адского электромагнитного импульса. Мне еще предстоит выяснить, почему защита не сработала с этим устройством. У меня много вопросов к Глирастесу. Много вопросов, на которые я должен получить ответы.

― Они могут подождать. Признаться, я удивлен, что ты не стал свидетелем нападения на Землю. Большая часть твоей добычи была в игре.

― Мой путь к карьере пролегает через этот момент, – говорит он. ― А после Дождя Праха? – Он выглядит обиженным. ― После бокала фессалоникийского кьянти 21-го не принято полоскать рот сангрией. Я видел тридцать миллионов человек в смертельной схватке. О, моя потребность в жестоком театре вполне удовлетворена. В любом случае, это было жалкое зрелище. Флот «Вокса» лениво взирал со своего наблюдательного пункта над Луной, как Аталантия притворилась, что отступает, и повела флот Земли прямо на атакующую группу Окраины. Единственное, что представляло интерес, – это увидеть, как сын Ромула ведет своих коммандос на поверхность, чтобы опустить генераторы щита. Ну и экземплярчик же он. Возможно, у нас появился новый игрок на сцене.

― Что ж, надеюсь, у тебя еще есть место для театра иного рода, – говорю я.

Огромный механический стон разрывает небо, заставляя посуду и песок дюны бешеного биться. Звук несется к нам потоком децибел, и кажется, что его поток поглотит дюну. И вот он уже над головой, и Аполлоний усмехается. Огромная масса закрывает небо. Медленно в темноте вырисовывается тонкий клин голубого цвета: две огромные каменные ноги проносятся сквозь полуденный зной. Это лишь самые нижние части древней массы, поднятой в воздух шестью тяжеловозами. Тяжеловозы ползут по небу и вскоре начинают опускать свой груз.

Статуя огромна. Ее лицо, изрезанное бурями пустыни и изрезанное мишенями стрелков Восстания, усмехается над нами, словно говоря: «Вы считаете себя достойными?».

Каменные губы моего первого предка, Силениуса ау Луны, кривятся в презрении, когда он занимает свое законное место под солнцем. Тягачи отпускают буксирные узы. Правитель качается. Его каменные ступни погружаются в песок. Пыль из его недавней могилы осыпается с плеч, носа и складок мантии, образуя развевающийся плащ. Когда пыль рассеивается, он неподвижен и торжественен среди своих могучих собратьев. Два десятка правителей стоят в пустыне, образуя круг диаметром десять километров.

Это театр, достойный Минотавра. Он хлопает в ладоши, как восторженный чудовищный ребенок.

― В каждом человеке можно найти тщеславие, жестокость, гордость, все или некоторые из пороков и недостатков, присущих Homo aureate, – говорю я. ― Но вместе они представляют собой нечто большее, чем их отдельные части. Каждый из них был хранителем своего времени, образуя цепь порядка, которая вела человеческий дух из темных веков войны через семьсот лет экспансии[1] и роста. В конце концов они ошиблись. Каждое маленькое разложение порождало другое, более развитое и сильное, пока естественная эволюция этого разложения не привела к упадку и оцепенению, а также смерти всех империй: аристократии. При таком упадке, как можно было не ожидать появления нового хищника?

― Дэрроу. – Аполлоний улыбается. ― Моя главная добыча.

― Верно. Я не буду таким, как они. В их тени я создам нечто большее, нечто более сильное, нечто более справедливое. Но, похоже, ничего справедливого из справедливости не получается.

― Меня не волнует ни справедливость, ни все твои вычурные добродетели, – заявляет он, взмахнув бронированной рукой. ― Они для простаков. Никакая мораль не сдерживает мой безграничный разум, кроме моего слова. Ты знаешь, чего я хочу, маленький любовничек.

― Аталантия, Аякс, Атлас. А затем Дэрроу.

― И Мысленный взор, – произносит он с голодом.

― Я могу дать тебе это и всё остальное, но мне нужно кое-что взамен.

Он откидывает свою огромную массу назад.

― Осмелюсь спросить? Что я должен принести в жертву на алтарь ради радости моего сердца?

― Ничего. – Его глаза сужаются. ― С тобой плохо обращались, тебя не понимали и предавали. Ты видел, как я страдаю от того же. Мы похожи, Аполлоний. Жаль, что мы так одиноки. – Я откидываюсь на спинку кресла и потягиваю вино. ― Могу я спросить, интересует ли тебя правление?

― Оно навевает на меня скуку, как и этот разговор.

― Я знаю, как ты умрешь, Аполлоний.

― Ооо, намного лучше. Как?

― Ты умрешь верховным хищником этого мира, запятнав его своей легендой и кровью своих врагов. И когда в старости ты сядешь под платанами[2] Фессалоники, чтобы умереть, ты будешь знать, что отправляешься в Пустоту, не обремененный своими завоеваниями, не скованный ответственностью за правление, но легкий, как эфир, связывающий небеса, когда ты пьешь свое фессалоникийское красное вино и вспоминаешь врагов, которых ты поставил на колени.

Он очарован.

― И с кем же я буду предаваться воспоминаниям?

― С союзником, который не просит ничего, кроме твоего клинка и хитрого ума, который снимает с твоих плеч бремя правления и освобождает тебя от верности, от всех клятв, кроме той, в которой ты дал слово стоять рядом с ним против миров.

Я протягиваю руку. Улыбаясь, он берет ее в свою огромную перчатку. Его глаза пылают от возбуждения.

― За трепет миров, – шепчет он.

Вместе мы смотрим на кладбище тиранов. В дни, предшествовавшие Восстанию, жители Меркурия приходили сюда и следили за вытянутыми руками статуи, которые в полночь указывали на Луну, чтобы напомнить им, где находится истинная власть.

Когда я нашел статуи, они лежали в грязи, покрытые военными машинами и кровью. Их руки указывали во все стороны. Теперь, перестав быть ссорящейся массой в общей могиле, они снова стоят вместе. Они вместе указывают на небольшой участок неба, где в полдень вокруг солнца кружится далекая сфера, кажущаяся не больше песчинки. Они указывают, чтобы напомнить моему гостю и всему Меркурию, что наша задача еще не выполнена.

Они указывают на Марс.

Посвящается Лили

[1] Экспансия – процесс активного продвижения, расширения или распространения чего-либо в новые сферы, территории или области.

[2] Платан (лат. Platanus) – род деревьев, единственный ныне существующий представитель семейства Платановые. Платаны представляют собой высокие листопадные деревья с густой широкой кроной.