Сон ли это? Нет, моя жизнь была сном. Лишь в уходящем отзвуке прошлого я существую. Моя жизнь должна быть сном, а в своих снах мне велено жить. Как тягостен соблазн насильно уснуть, погрузиться в прошлое и вернуться домой.

Вокруг неслышно летят корабли, вдали виднеются планеты, немые свидетели былого, только в памяти цветут сады, шумят города и смеются люди.

Всё, что я, кажется, помню о прошлом, как огонь свечи на ветру, мерцает, грозясь кануть в пустоту. И лишь тонкий шёпот погасшей свечи навевает вопрос, оголяя забытое, давно ставшее лишь чужими словами…

Этот дневник, как символ надежды, призванный хранить искру моего собственного «я». Между пламенем и холодом, с каждой новой строкой я чувствую, как моя личность угасает, стираемая волнами безразличного космоса. И мне лишь хочется верить, что этот дневник — не замок из песка…

В тишине я теряю ощущение реальности, словно в толще воды, в глубине, где нечем дышать, мой голос становится неуловимым. Пытаясь выплыть наружу из окружающей невесомости, ко мне приходит осознание — космосу всё нипочём. И мне остаётся лишь ждать сна, моих крыльев, того мира, в котором я жил, того мира, по которому я невообразимо скучаю.

Всё шло своим чередом: планеты следовали своему курсу, холодные и безжизненные, словно надгробные камни в космическом масштабе. Глядя на бесконечность, порой я ловлю на себе взгляды этих мертвецов, наблюдающих за мной из всех уголков космоса.

Иногда в этой бескрайности мне мерещится чьё-то присутствие, может, в этой безмолвности я слышу чей-то голос, в моих снах, наяву, оно зовёт меня. Этот голос, словно шелест травы в звёздную ночь, едва слышный и нежный, предвещает нечто большее, что скоро откроется мне…

Возможно, в конце от меня останутся лишь слова, но пока я пишу, я существую.

Моё имя — Каин. Это моя история.

Смеркалось. Где-то в отдалении от суеты города протекал шумный ручей. Мелодия, нежно странствующая среди золотистых колосьев пшеницы, и убаюкивающий шелест листвы словно по-матерински не позволяли мне открыть веки. Казалось, пройди ещё один миг, и я точно бы уснул, если бы не…

— Каин. Каааин. Где ты? — знакомый голос скользнул через поле, мягко нарушая покой.

Мне по-прежнему не хотелось открывать глаза. Я любил этот миг, любил это место. Приходя сюда, я словно возвращался домой, в те моменты, которых теперь так не хватает. В последние несколько лет, когда отец изредка возвращался домой, вместо тёплых слов он твердил, что придётся уехать. Его голос всегда звучал ровно, почти отрешённо — словно он уже был в пути. Я ждал от него чего угодно — только не этих слов.— Каин... — голос стал ближе, и я, нехотя, приоткрыл глаза.Солнце ударило по ресницам, я прищурился, прежде чем зрение привыкло к свету.

Вокруг простиралось бескрайнее поле, алеющее в закатных лучах солнца. Мир расплывался в ярких пятнах, когда взгляд выхватил знакомую фигуру. Вдали показалась моя сестра, Элиза. Её светлые волосы, словно продолжение колосьев пшеницы, отражали краски уходящего дня.

— Вот ты где! — она улыбнулась и подбежала, чуть подпрыгнув. — Опять спрятался? Папа скоро вернётся! Представляешь? Я так рада! А ты?

Я сел, прислонившись к ближайшему дереву, стараясь унять внезапно забившееся сердце. И тут же мысленно поправил себя, она ведь сказала - скоро. Скоро. Это слово давало крошечную, почти неощутимую отсрочку перед неизбежным.Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Разумеется, я знал, что отец скоро вернётся. И я, наверное, был рад, но вместе с этим в груди рос страх. Страх перемен, боязнь того, что мне придется покинуть наш дом.

С того момента отец редко смотрел на меня без тени вины. Словно всё что говорило о ней пугало, уводило его прочь… он часто говорил про отъезд, про то, как изменится наша жизнь там, среди звёзд. Но когда его путешествия стали длиться всё дольше, а намеченная дата отъезда постоянно сдвигалась, в глубине души я уже знал: мы потеряли не только её.

Со временем мне и вовсе начало казаться, что все его недолгие визиты были лишь вымученной обязанностью, а сам он мыслями далеко отсюда. Его глаза смотрели куда-то вдаль, словно он видел то, что было недоступно нашему взору.

Моя сестра Элиза беззаветно любила отца, и порой мне казалось, что она закрывала глаза на его отстранённость. Я скучал по нему, каким он был прежде, каждый раз невольно вспоминая те дни, до потери.

Мне было восемь лет, когда её не стало. Иногда я и сам не понимал, что заставляет меня приходить сюда. Детские воспоминания тускнели, уступая место, чему-то иному, неизведанному. Словно само это место хранило её дыхание, и теперь лишь здесь я чувствовал — не разумом, а всем существом, — что незримая нить всё ещё связывает меня с ней.Элизе тогда было всего два года. Она была слишком мала, чтобы понять, кого мы потеряли. Но я помнил и каждый раз, смотря на сестру: её улыбка, её глаза — всё это было мамой. Я не хотел уезжать, не хотел покидать это место.

— Я рад, что папа вернётся, — солгал я, заставляя мышцы лица изобразить подобие улыбки. Внутри всё сжималось в тугой узел при мысли о неизбежном, и было почти физически тошно подумав, что у него уже все решено.

Элиза, немного помедлив, ничего не ответила. Она лишь тихо присела рядом, крепче обняв меня и уткнувшись лбом в мое плечо. Словно её маленькие ручки могли удержать меня здесь, на этих полях, среди этого закатного золота. А потом вдруг спросила тихо, не поднимая головы:

— А ты правда не хочешь уехать? — Сердце кольнуло от её по детски прямого вопроса. Ветер вздохнул в траве, словно разделяя боль со мной, унося её дальше, к горизонту, куда, видимо, предстояло отправиться и мне.

Ещё давно, в другом мире, где мама была жива, а отец улыбался. Когда я говорил, что буду плыть среди звезд, я верил в эту мечту. Но теперь… Теперь звезды казались холодными и чужими, а единственным настоящим космосом стала долина, хранящая тепло прошлого.

Элиза не настаивала, но в ее молчании, в том, как она была рядом, угадывалась тень нашей общей печали.

Мы сидели, вместе наблюдая, как солнце медленно тает за горизонтом. И я смотрел на это мгновение, хрупкое, как стекло, словно желая впечатать его в свою память.

Закрыв глаза, я вновь увидел маму. Её тёплый голос звучал так ясно, словно она сидела здесь, рядом.Тот голос, что убаюкивал меня в детстве, будто растворился в этом месте: и шелест, и небо, что парило в водной глади, теперь всё это было мамой.

Как можно оборвать последнюю ниточку, связывающую нас… Уехать — значило похоронить ее во второй раз.

Холодный порыв ветра рассеял вечерний гул, унося с собой последнее тепло заката. Что-то гнетущее поселилось в моих мыслях, словно тень, что скользнула за краем взора и тут же исчезла. Я открыл глаза и прислушался. Не было ни шелеста листвы, ни мелодии ручья. Тишина была тяжёлой, почти осязаемой. Элиза тихо сопела на моём плече. Я с трудом отвёл взгляд от её мирного лица и поднял голову.

Небо… Оно стало иным. Звёзды сияли так ярко, как никогда раньше, их холодный свет будто пронизывал до самого сердца. Незнакомые краски плескались среди созвездий, сотканные в причудливые узоры, и я не мог оторвать взгляд. Это было красиво, но вместе с тем внушало необъяснимый страх, словно я наблюдал за чем-то, чего не должен был видеть.

Я пытался собраться с мыслями, но всё вокруг стало настолько чуждым, что реальность словно поплыла. Звезды утягивали меня, словно водоворот, лишая и шанса отвести взор. И тогда, в этой странной тишине, я услышал шёпот. Еле уловимый, словно вибрация где-то на границе между слухом и мыслью. Это не были слова понятные уху, но их мелодия была древней, чуждой и всё же невыразимо близкой. Казалось, само существо мира, дышащее вокруг, хотело мне что-то сказать, настойчиво, но мягко врываясь в мои мысли.

Я тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение, но оно только крепче впивалось в меня. Моё сердце билось быстрее, но всё вокруг замедлялось, время стало вязким, словно я слился с этой густой, липкой тишиной.Я повторял это мысленно, как заклинание. Это всё сон, я был уверен. Только сон... Но почему же я чувствовал холод камней под ладонями, шершавую кору дерева за спиной и какой-то незримый взгляд, который, казалось, видел меня насквозь?

Постепенно это чувство становилось невыносимым. Я не мог оставаться здесь один. Словно схватившись за спасительную соломинку, я попытался потрясти сестру за плечо:

Коснувшись её я на миг замер. Было ощущение, что стоит только произнести это вслух — и всё станет по-настоящему.

Не думая, я сжал медальон на шее — почти машинально, словно проверяя, здесь ли он.

— Нам нужно уходить отсюда… — прошептал я, стараясь не думать.

Элиза, словно погруженная в приятный сон, медленно потянулась, явно не торопясь открывать глаза. В момент границы сна и яви, борясь с дремотой, инстинкт — или паника — заставили меня еще раз, украдкой, метнуть взгляд к небу.

Ничего. Исчезло и чувство пут, и свет из других миров. Абсолютно ничего. Словно кто-то невидимый щелкнул выключателем, оставляя по инерции бешено колотящееся сердце.

В это время Элиза медленно открыла глаза и сонно приподняла голову. — Что случилось? — спросила она, потирая веки.

— Они, я не знаю, — ответил я, быстро отводя взгляд от неба и глядя в ответ. — Я... не знаю. Просто… мне показалось что-то не так. Пойдём отсюда, ладно?

Словно неловко загнанный зверь, я, в попытке забыть увиденное, заставил себя посмотреть по направлению к городу.

Элиза посмотрела на меня, затем на небо. Её лицо смягчилось, и она слегка улыбнулась. — Может, тебе просто приснилось что-то страшное, Каин. Пойдем домой, здесь уже холодно, — сказала она, но улыбка не коснулась её глаз.

В этот раз дорога домой казалась длиннее обычного – то ли от непрошеных образов, все еще ползающих под коркой, то ли из-за совсем сонной Элизы, едва шагающей рядом. Казалось, еще пару мгновений – и мне придется нести её на руках.

Порой меня поражало, как её жизнерадостность и почти неуемная энергия сочетались с такой же безграничной любовью ко сну. Помню даже папа шутил что весь мой сон достался ей… За мимолетной тенью улыбки сразу нахлынули другие чувства. — Нет. Я больше не хочу о нем думать.

В тишине я настойчиво пытался уйти от мыслей, отвлечься от образов, роящихся в голове. Я заставил себя смотреть по сторонам. Сегодня в городе было на удивление тихо. Только где-то в вышине раздавался непривычно низкий, протяжный гул – словно летели тяжелые транспортники, чего обычно не бывало по ночам.

Странно, улицы были совершенно пусты. Взгляд на часы: без десяти девять. Слишком рано, слишком тихо для такого времени.

Я окинул взглядом ряды домов — обшарпанные стандарт-блоки первой волны колонизации, местами небрежно подкрашенные редкими вспышками «заботы» Альянса.Низкий свет фонарей оставлял крыши в тени, словно окуная в подступающую темноту ночи. Взгляд невольно метнулся выше, к звездам – и я тут же резко уставился на дорогу перед собой, сердце вновь стучало громче. Я заставил себя смотреть вперед.

По правде говоря, было довольно жутко наблюдать за этой картиной: пустые улицы, но практически в каждом окне горел свет. Теплый, домашний, за которым угадывались силуэты движущихся людей. Все они были там, внутри, но никто не выходил наружу. Словно весь город затаился, наблюдая за нами из-за задернутых штор.

Сердце едва замерло, когда мы свернули на улицу BS92. В окнах нашего дома тоже горел свет. Эта простая деталь стала последней каплей в море, я ощутил нестерпимый прилив усталости. — Он уже здесь?

Я застыл у изгороди — сердце билось гулко, будто могло разбудить заснувшую на ходу Элизу. Осторожно поддерживая её, я затаил дыхание и шагнул к двери.Подойдя ближе, я приложил ладонь к холодному каркасу, вслушиваясь в тишину дома. — …может, какой-нибудь знакомый звук… шаги наверху… тихое покашливание… что угодно родное — сломившее бы это напряжение, эту неправильность…

Вместо этого у самой двери донёсся приглушённый гул — работал монитор. Знакомый, бесстрастный голос новостного диктора разрезал тишину.— Странно, отец не переносил новости, считал их пустой тратой времени, пропагандой Альянса.

Из динамиков я слышал слова, отрывисто и прерываясь «…неопознанные сигналы на границах сектора… Альянс выражает крайнюю обеспокоенность возможным нарушением…»

Что я ищу за этим холодным металлом? — мелькнула мысль. Того дома, который я знал, давно уже нет.

Элиза, которой явно хотелось прижаться к подушке, нетерпеливо дернула меня за рукав. — Эй, Каин... ты чего там? Заходи уже, ну! — прошептала она настойчиво, вися на моем рукаве.

Я придержал ее, все еще вглядываясь в тусклый свет за дверью. — Ау... кто здесь? — голос сорвался, прозвучав явно громче, чем я хотел. Не хватало еще напугать Элизу. Да и кто тут мог быть? Воры? В нашей глуши? Вряд ли. Но само ощущение грядущего, словно витавшее в воздухе весь вечер, заставляло ожидать чего угодно.

В ту же секунду в гостиной что-то с глухим стуком упало на пол. Звук монитора резко оборвался. Затем послышался короткий, злой шепот – кажется, сдавленное ругательство – и быстрый топот. Я инстинктивно оттолкнул Элизу себе за спину, выставляя руку.

— Да сколько можно, — подумал я. — Этот вечер и так был чересчур странным. Замерев на долю секунды на пороге, я собрал всю волю и шагнул внутрь, навстречу неведомому гостю.

Первый шаг дался легко, затем второй, третий — я был внутри. Усталость сковывала тяжёлой волной, заставляя неуклюжа ступать вперед… Меня встречала лишь тень торшера, вытянувшаяся по полу словно чья-то призрачная рука. Ни звука, ни шагов — только моё учащённое дыхание нарушало тишину. Я бросил короткий взгляд на сестру. Она молча взглянула в ответ и едва заметно покачала головой, словно читая мои мысли.— Что за вечер… — выдохнул я, чувствуя, как напряжение сковывает плечи. Элиза, словно почувствовав мою заминку, едва дёрнула меня за плечо. И тогда — словно подтверждение — в нос ударил знакомый запах.

— Всё ясно, — пробормотал я. — Кто же ещё это мог быть? Но почему она ушла так поспешно?..

Немного помедлив, я повернулся к сестре: — Не волнуйся. Похоже, это была миссис Стамер.

Элиза замерла — даже сонливость, мучившая её весь вечер, отступила на миг. Иногда мне казалось, что сестра вовсе забыла ту, кого должна была помнить. Даже я вскоре уеду — будто этим тоже предам маму.

Миссис Стамер всегда была непростым человеком. Еще от матери я узнал, что когда-то она была военным, большим военным. Она и сама упоминала, что имела под командованием небольшую группу. Мне всегда нравилось, как предельно точно отец следовал ее советам перед сбором на очередную экспедицию, словно она все еще отдавала приказы.

Но этот запах… Запах яблочного пирога, который теперь пекла лишь Стамер. Точно такой же, как когда-то пекла мама.

Считать её членом семьи никто не просил — но всё в её поведении словно говорило за неё. Во время одной из первых экспедиций отец оставил ей карту доступа — на крайний случай. Но для миссис Стамер, казалось, любой случай был крайним: не то ели, не так оделись, вам бы вставать пораньше. В погоне за своими армейскими стандартами она, казалось, проводила у нас больше времени, чем у себя дома.

— Боже… на кого он нас оставил.

Было поздно, и я слишком устал. Взгляд упал на лестницу, ведущую наверх. — Может, поднимешься? Я сейчас подойду, — сказал я как можно мягче, вновь глядя на Элизу. Однако, будто пропустив мои слова мимо ушей, она уже тянула носом воздух — из кухни доносился манящий запах. — Пирог! — Глаза её вспыхнули неподдельным восторгом. Тут же забыв обо мне, она с сияющим лицом шмыгнула в приоткрытую дверь кухни. Я лишь покачал головой. Пусть так — будет чем занять её, пока я осмотрюсь.

Пока Элиза убежала на кухню, я заглянул в гостиную — туда, откуда доносился шум. На первый взгляд — всё как обычно: знакомый диван с потёртой обивкой, журнальный столик с разбросанными датападами отца, книжные полки вдоль стены. Почти обычный вечерний беспорядок, если бы не давящая тишина и тёмный прямоугольник выключенного монитора на стене.

На ковре у столика валялся пульт — явно не на месте, я подошел и машинально поднял его. На ощупь чего-то не хватало — перевернув пульт, я увидел: отсутствовал один аккумулятор. Вероятно, именно он и стал причиной шума у двери. Наверное, крышка слетела при падении — где-то тут, рядом.

Ну и ладно. Искать аккумулятор в полутьме не хотелось. Оставлю на потом — всё равно этим монитором пользовалась только миссис Стамер. Вот пусть сама и ищет. Уголок рта дёрнулся в подобии усмешки. Мелочь, а приятно.

Решив пока оставить пульт и мысли о нем, я направился на кухню. Сестра уже застыла у стола. Вид у нее был совершенно особенный – словно она застала Санту прямо за раздачей подарков. Так благоговейно она смотрела на золотистый яблочный пирог. Яблоки, корица, что-то тёплое и домашнее — аромат пирога казался почти волшебством в эту странную ночь. Возле пирога я заметил две пустые чашки кофе. Одна — со знакомым сколом на ободке — точно миссис Стамер. Вторая, возможно, тоже её. А может… она кого-то ждала?Мой взгляд машинально метнулся в дальний конец кухни, к двери на задний двор – той, что вела прямиком к ее калитке. За стеклом по-прежнему была ночь, ни единого отклика света в доме соседки. Только тогда мой взгляд зацепился за маленький желтый листок, почти задвинутый за банку с вареньем в самом углу столешницы. Миссис Стамер часто оставляла нам такие записки — короткие, почти приказные, но неизменно заботливые. С той самой её, военной прямотой. Интересно… она оставила её сегодня?

Я подошел и взял листок. Аккуратный, чуть угловатый почерк миссис Стамер:

«Скоро вернусь. Пирог на столе. М.С.»

«Скоро вернусь?..» Я взглянул на тёмные окна её дома. Эти слова совсем не вязались с ощущением спешки, с той темнотой за ее окнами. Всё это… как сам вечер — не на своём месте. Теперь сомнений не было — пирог на кухне не остался без хозяйки. Но в воздухе всё равно витала пустота — тёплая, но невосполнимая. — Каин, ну можно уже? — Элиза нетерпеливо посмотрела на меня, потом снова на пирог. В её мире, кажется, не существовало ничего, кроме этого яблочного соблазна. Я пару раз моргнул, пытаясь сбросить задумчивое выражение и постарался улыбнуться — Да, конечно, маленький обжора. Только давай сначала руки помоем, хорошо? — И… — я запнулся, пытаясь подобрать слова. — Миссис Стамер, ты видела её сегодня? Она тебе ничего не говорила?

Она ответила не сразу, серьёзно глядя на меня, словно пытаясь понять, что стоит за моим вопросом. — Тебя что-то беспокоит, Каин? — тихим голосом спросила Элиза.

Едва замялась, словно вспомнив мой первоначальный вопрос, и добавила: — Миссис Стамер?.. Кажется, когда я уходила, она ещё не пришла. Она на секунду нахмурилась, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — А когда мы вошли... там кто-то был? Ты поэтому так испугался?

В ее голосе появилась почти неуловимая тревожная нотка. — Ты так из-за папы? Она замолчала и, словно смутившись своей смелости, быстро отвела светлые волосы за плечо, опустив взгляд в пол. Этот беззащитный жест на мгновение обезоружил меня, и я почувствовал неловкость от сомнений, бушевавших внутри.

Я сжал плотную ткань рукавов своей старой экспедиционной одежды. Взгляд скользнул мимо нее, через весь салон, к темной стеклянной двери на задний двор.

— Всё не так, просто последние дни перед отбытием даются мне нелегко, — ответил я, стараясь говорить беззаботно и даже натянуть подобие улыбки. — Да, это наверняка была она, миссис Стамер, видимо, мы просто разминулись. А я… — я запнулся, подыскивая хоть какое-то объяснение своему состоянию, — …просто кошмары, как всегда. Наверное, из-за этого скорого переезда всякая ерунда теперь еще чаще в голову лезет.

Повисла тишина — такая густая, что её можно было потрогать. Элиза вдруг резко отвернулась и хмыкнула. Моя большая кожаная черная куртка, накинутая на Элизу по дороге домой, нелепо взметнулась, как широкий плащ в каком-нибудь латинском сериале – из тех, что миссис Стамер смотрела у нас по вечерам. Она сделала несколько шагов к выходу из кухни, явно собираясь пойти мыть руки, но у самой двери замерла. На мгновение замерла, потом очень медленно повернула голову и взглянула на меня через плечо. Её голос звучал так тихо, что я разобрал лишь обрывки фраз: «…не переживай… всегда… с тобой, Каин…»Но даже этого хватило, чтобы понять сестру. Что-то теплое коснулось сердца, я невольно улыбнулся и снова посмотрел на стол.

Отогнав тяжёлые мысли, я кивнул Элизе, которая уже вовсю орудовала вилкой. Мы молча поели. Элиза доела и с довольным вздохом вытерла губы салфеткой. — Спасибо, миссис Стамер! — звонко поблагодарила она пустое пространство кухни, словно соседка стояла тут же. — Очень вкусно!Я усмехнулся: — Пойдём, соня, провожу тебя. Поздно уже.

В ее комнате было прохладно и пахло старыми книгами. Я дождался, пока она заберётся под одеяло, аккуратно поправил его и пожелал спокойной ночи.Вернувшись, я первым делом подошел к окну, выходящему на задний двор. Дом миссис Стамер по-прежнему тонул во мраке. Ни единого проблеска света. Это не давало мне покоя.

Стараясь не зацикливаться на этом, я плотно задернул шторы на всех окнах. Затем методично прошелся по дому, проверяя замки: на входной двери, на двери черного хода, ведущей во двор. Даже на старой кладовке, хотя это было уже явным перебором. Просто нужно было чем-то занять руки и мысли.

Наконец, убедившись, что всё в порядке, я поднялся к себе, в спальню на втором этаже. Вошел и, громче, чем хотел, захлопнул за собой дверь. Мысленно извинившись перед сестрой, я вновь остался один на один с тишиной ночи.

И вот я снова здесь, в своей кровати, измотанный, уставший. Тишина ночи теперь давила изнутри комнаты. Сон всегда ускользал от меня, словно насмешливая тень, сколько я себя помнил. Казалось, я с рождения страдал какой-то особой бессонницей — той, что приходит не от избытка сил, а от беспокойного, вечно работающего по ночам ума.Друзей у меня было немного. Да и откуда им было взяться здесь, на задворках Альянса? Мои внутренние часы давно сбились: я часто спал днём, пытаясь наверстать то, что не удавалось вырвать у ночи. Всё это явно шло в ущерб моей общительности. А после смерти мамы книги стали почти единственными собеседниками — моей второй кожей.Сейчас, когда тело отчаянно просило отдыха, а веки были тяжелыми как свинец, в голову, как назло, предательски начали сочиться мысли. Сначала тихие, почти незаметные – обрывки сегодняшнего вечера, серьезный взгляд Элизы, запах яблочного пирога, темные окна соседского дома. Я пытался принять этот день — один из последних здесь — и позволить себе погрузиться в тёплую пустоту, ведущую в мир снов.Я зажмурился, но вместо желанной темноты перед внутренним взором снова, непрошено и ярко, вспыхнули живые звезды. Их глубокие краски сплетались в рваные, текучие узоры, притягивая своим несовершенством и незавершённостью. Я нащупал на груди медальон, оставленный матерью — отчаянная попытка найти в безумии хоть какую-то связь, зацепку, надежду. В какой-то момент захотелось сбежать из дома, под то странное небо. Казалось, до разгадки оставался всего один шаг. Но веки вдруг налились невыносимой тяжестью, тело обмякло, отказываясь подчиняться. Образы и мысли начали стремительно путаться, цвета тускнеть, растворяясь в подступающей теплой пустоте…