Праздник победы начинался с шума.

Сначала за холмом ударил колокол. Потом второй. Потом к ним присоединились трубы, детские крики, лай собак и чей-то слишком радостный голос, который пытался петь песню о четырёх героях, но уже на третьей строке потерял и мелодию, и уважение к слуху окружающих.

Роан Кальд остановил повозку у края дороги и посмотрел на деревню внизу.

Деревня называлась Листовая Заводь, хотя листьев рядом почти не было, а заводь давно пересохла. Люди не любили менять старые названия. Даже когда название врало им в лицо.

У дороги стояли пёстрые ленты, криво прибитые к столбам. Над воротами висел деревянный щит с выжженной надписью:

ДЕНЬ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ

Ниже кто-то мелом дописал:

Горячие пирожки у тётки Раши — два медяка.

Роан задержал взгляд на второй строке.

— Вот это ближе к правде, — сказал он.

Лошадь фыркнула. Ей было всё равно и до победы, и до пирожков. Она хотела воды, овса и чтобы хозяин перестал разговаривать с досками.

Роан спрыгнул с козел, поправил серый дорожный плащ и потянулся к задней части повозки. Движения у него были спокойные, точные, без лишней силы. Человек, который всю жизнь экономил тело: на дороге, в бою, у костра, на кухне.

Повозка выглядела старой, но держалась крепко. На левом борту висела складная доска с вырезанными буквами:

Горячая еда. Чистая вода. Истории не обязательны.

Последнюю строку Роан когда-то добавил после третьего пьяного солдата, решившего рассказать ему “всю правду о войне” за одну миску чечевичной похлёбки. С тех пор люди либо молчали, либо хотя бы платили перед тем, как начинали плакать в суп.

Он достал котёл, треногу, мешок кореньев и маленькую жестяную коробку со специями. Потом развернул ножи.

Ножи были хорошими.

Не дорогими. Не украшенными. Не теми, что дарят поварам при дворе, чтобы те красиво висели на стене и ничего полезного не делали. Эти ножи работали. Один тонкий для рыбы, один короткий для трав, один тяжёлый для костей. Роан провёл большим пальцем по обуху, проверяя баланс, и кивнул сам себе.

Из повозки донёсся женский голос:

— Мы остановились?

— Нет, — ответил Роан. — Я просто решил разложить кухню посреди дороги, чтобы запутать врагов.

Под брезентом что-то шевельнулось.

— Сарказм с утра делает тебя старше.

— Тогда я скоро стану древним.

Женщина в повозке больше ничего не сказала.

Роан поставил котёл, налил воды из бочонка и развёл огонь. Сухие щепки занялись быстро. Он добавил пару толстых веток, подождал ровного жара и начал чистить коренья.

С праздника в деревне уже тянуло жареным тестом, дешёвым элем и дымом от влажных дров. Кто-то бил в барабан так, будто мстил ему за личную обиду.

Через несколько минут к дороге подошли первые люди.

Двое мальчишек лет десяти. Оба с деревянными мечами. Один нацепил на плечи белую тряпку, явно изображая святую мантию, но выглядел скорее как бельё, сбежавшее с верёвки. Второй держал меч двумя руками и старательно хмурился.

— Ты торговец? — спросил тот, что с мечом.

— Повар, — сказал Роан.

— А что готовишь?

— Суп.

Мальчишка посмотрел на котёл с подозрением.

— Праздничный?

— Еда становится праздничной, когда её едят голодные.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который ты сегодня получишь бесплатно.

Мальчишки переглянулись. Тот, что в белой тряпке, ткнул пальцем в вывеску.

— Истории правда не обязательны?

— Правда.

— А если мы расскажем?

— Тогда суп не подешевеет.

Дети снова переглянулись. Логика мира дала трещину.

Роан нарезал коренья тонкими ломтиками и бросил в котёл. Потом добавил сушёные грибы, немного крупы, куски копчёного мяса и траву с горьковатым запахом. Вода начала темнеть, собирать вкус, густеть.

Мальчишка с мечом вдохнул.

— Пахнет лучше, чем у тётки Раши.

— Не говори ей этого, если дорожишь жизнью.

— А ты был на войне? — внезапно спросил второй.

Роан не поднял глаз.

— Многие были.

— Сегодня праздник победы. Папа сказал, четыре героя победили Владычицу Демонов. Герой Альвен разрубил её пополам святой сталью.

В повозке стало очень тихо.

Роан помешал суп.

— Пополам?

— Да.

— Удобно.

— Почему?

— Значит, хоронить было проще.

Мальчишки нахмурились. Шутка прошла мимо них и, наверное, к лучшему.

— А ещё они три дня шли через Мёртвые горы без еды, — продолжил первый. — И не устали.

Роан на секунду закрыл глаза.

— Если бы они три дня шли без еды, твой герой умер бы не от демонов, а от собственного пафоса.

— Герои не умирают от пафоса.

— Умирают. Просто хронисты это вырезают.

Мальчишки засмеялись. Для них это была просто странная фраза смешного дорожного повара.

Роан попробовал суп с деревянной ложки, добавил соли, потом ещё щепоть травы. Слишком пресно. Праздники всегда пахли пересоленной ложью, но суп не обязан был повторять чужие ошибки.

Из деревни высыпала новая толпа. Несколько женщин с корзинами, двое стариков, худой парень с перевязанной рукой и торговец в жилете, который заранее выглядел оскорблённым самим фактом чужого заработка.

Торговец подошёл первым.

— Это место занято.

Роан бросил в котёл лавровый лист.

— Дорогой?

— Что?

— Место. Дорогое?

Торговец выпрямился.

— Здесь праздник. Каждый, кто торгует у дороги, платит сбор.

— Кому?

— Старшему распорядителю.

— Тебе?

— Я его помощник.

Роан наконец посмотрел на него.

Торговец был лет сорока, с мягкими руками и слишком чистыми сапогами для человека, который якобы бегал по делам праздника. На правом рукаве у него осталась мучная пыль. На левом кармане — след от дешёвого красного воска. Такие печати использовали не распорядители, а лавочники, когда закрывали мешки с мукой. Запах от него шёл не дорожный, а складской: мука, тмин, сырой лук.

Роан взял половник.

— Ты уже взял плату с пирожницы, торговца свечами и женщины, которая продаёт кислые яблоки у ворот. С последних взял дважды, потому что она плохо считает.

Лицо торговца слегка вытянулось.

— Ты меня обвиняешь?

— Нет. Я предлагаю тебе суп.

— Что?

— Возьмёшь миску, сядешь вон там, съешь и уйдёшь. Или я позову пирожницу, свечника и женщину с яблоками. У пирожницы в руке скалка. Она выглядит убедительнее закона.

Торговец открыл рот. Закрыл. Посмотрел в сторону деревни. Потом на котёл.

— С мясом?

— С копчёным.

— Большую миску.

— Наглость не входит в цену.

Через минуту торговец сидел на камне у дороги, ел суп и делал вид, что именно этого он и хотел с самого начала. Получалось плохо, но суп он ел честно.

Люди начали подходить чаще.

Роан наливал по мискам, принимал медяки, иногда менял еду на яйца, пучок зелени, кусок сыра или сухие яблоки. Старик с дрожащими руками получил порцию бесплатно. Девочка, у которой не хватило монеты, принесла вместо платы кривую деревянную ложку собственного изготовления. Роан взял её серьёзно, будто это был редкий дворцовый прибор.

— Хорошая работа, — сказал он.

Девочка просияла.

— Правда?

— Ручка толстовата. Зато если кто-то полезет в твою тарелку, можно отбиться.

Она убежала счастливая.

Из повозки тихо хмыкнули.

Роан не обернулся.

— Не начинай.

— Я ничего не сказала.

— Ты сказала лицом.

— Моё лицо под брезентом.

— Оно всё равно громкое.

День тянулся жарким дымом и чужими песнями. На площади в деревне снова запели о четырёх героях. На этот раз пели громче, с хором и барабаном. Роан слушал вполуха, пока чистил лук.

Песня была новая. В старой хотя бы ритм держался.

В этой герой Альвен “шёл сквозь адское пламя”, святая Лиора “слезами лечила земли”, маг Эгмонд “разорвал небо”, а рыцарь Бран “щит поднял над миром”.

Роан фыркнул.

Бран однажды поднял щит над миром, да. Вернее, над котлом, потому что в него падала дождевая вода, а ужин был важнее судьбы человечества. Об этом песня молчала. Песни вообще редко знали, где была нормальная часть истории.

— А пятый был? — спросил кто-то рядом.

Роан повернул голову.

Перед повозкой стоял мальчик с деревянным мечом. Тот самый, что говорил про Мёртвые горы. Теперь он держал в руках маленькую расписную фигурку героя.

— Что?

— В песне четверо. А в старой книжке у деда на рисунке было вроде пять теней. Только дед сказал, что это ошибка печати.

Роан медленно опустил нож.

На секунду шум праздника стал дальше. Огонь трещал под котлом. Ветер тянул с поля сухую пыль. Лошадь жевала сено. Обычные звуки обычного дня.

Он взял луковицу и продолжил резать.

— В книжках часто бывают ошибки.

— А если не ошибка?

— Тогда кто-то решил, что так удобнее.

— Удобнее кому?

Роан бросил лук в сковороду. Масло зашипело.

— Тем, кто пишет книжки.

Мальчик задумался.

— А ты много знаешь про героев.

— Я много слушаю.

— А сам кем был?

Роан посмотрел на него.

Мальчик не боялся. Просто спрашивал. У детей была неприятная привычка попадать в больное место без всякого таланта. Взрослым для этого обычно требовалась политика, религия или семейный ужин.

— Поваром, — сказал Роан.

— Всегда?

— Достаточно долго.

Мальчик кивнул, будто ответ его устроил. Потом протянул медяк.

— Можно ещё супа? Для мамы.

Роан налил полную миску и добавил сверху кусок мяса.

— Не расплескай.

— Я осторожно.

— Это говорят все перед тем, как расплескать.

Мальчик ушёл. На третьем шаге чуть не споткнулся, но удержал миску. Роан проводил его взглядом и только потом заметил, что из повозки больше не доносится ни звука.

Он закрыл крышку котла и подошёл к заднему борту.

Под брезентом сидела женщина.

На вид ей можно было дать чуть больше тридцати, хотя возраст в её случае был вещью настолько условной, что его проще было не обсуждать. Тёмные волосы падали на плечи, лицо скрывала тень капюшона. Простое дорожное платье не подходило ей так же, как корона не подошла бы курице, но она старалась. Иногда даже успешно. Если не начинала смотреть на людей так, будто решала, оставить их королевство на карте или нет.

Её звали Мэйра.

В песнях её называли Владычицей Демонов.

В хрониках — мёртвой.

На самом деле она сидела в его повозке, злилась на дешёвую музыку и уже второй день отказывалась признать, что ей понравился яблочный пирог из соседнего трактира.

— Ты слышала? — спросил Роан.

— Про пять теней?

— Да.

— Слышала.

— Надо уезжать после заката.

Она подняла взгляд.

Глаза у неё были тёмно-алые, но сейчас цвет был приглушён печатью. Если смотреть быстро, можно было решить, что они просто карие. Если смотреть дольше, становилось понятно, что лучше было не смотреть дольше.

— Ты испугался ребёнка?

— Детей не стоит недооценивать. Они вырастают во взрослых, а это уже бедствие.

Мэйра чуть улыбнулась.

— Он спросил о тебе.

— Он спросил об ошибке печати.

— И ты снова спрятался за чужой ошибкой.

Роан молчал.

Снаружи кто-то засмеялся. Потом женщина попросила две порции похлёбки. День продолжал жить, как ни в чём не бывало. Дни вообще были наглыми существами: им было всё равно, что у человека внутри.

— Сегодня праздник твоей смерти, — сказал Роан.

— Я заметила. Музыка достаточно жестока, чтобы считаться покушением.

— Ты злишься?

— На песню? Немного. На фигурки — сильнее.

— Они сделали тебя выше.

— У меня никогда не было таких плеч.

— Зато рога меньше, чем в прошлой деревне.

Мэйра поморщилась.

— В прошлой деревне их было шесть.

— Прогресс.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Ты купил одну.

— Для изучения народных заблуждений.

— Роан.

Он вздохнул, полез в ящик и достал маленькую деревянную фигурку.

Фигурка изображала Владычицу Демонов так, как её представлял человек, который никогда её не видел, зато очень хотел продать детям что-нибудь страшное. Чёрное платье, огромные рога, нелепый меч, выражение лица как у обиженной козы.

Мэйра долго смотрела на фигурку.

— Сожги.

— Я заплатил медяк.

— Тогда сначала верни медяк, потом сожги.

— Практично.

— Я учусь у тебя.

Он хотел ответить, но не нашёл, что сказать.

Такие моменты случались всё чаще. Она говорила обычную фразу, почти шутку, а он вдруг вспоминал ночь у разрушенной стены, её ладонь в крови, её голос без власти и угрозы:

“Ты первый, кто спросил, почему я держу врата закрытыми.”

Роан убрал фигурку обратно.

— После заката уедем, — повторил он.

— Куда?

— К старому мосту. Там вода чище.

— И меньше песен?

— Если повезёт.

— Ты всегда выбираешь места без песен.

— Песни врут хуже пьяных купцов.

— Не все.

Роан посмотрел на неё.

Мэйра отвела взгляд первой. Это было редкостью.

— Некоторые просто не знают правды, — сказала она.

Он вернулся к котлу.

К вечеру суп закончился. Потом закончилась каша. Потом Роан пожарил лепёшки с луком, и закончились даже они. Люди расходились сытыми, сонными, довольными праздником и собой. Самое опасное состояние для толпы, если подумать, но Роан старался не думать.

Солнце опускалось за поля. Деревня постепенно становилась оранжевой от фонарей. На площади начали рассказывать детям “истинную историю победы”. Голос у рассказчика был громкий и круглый, как бочка.

— И тогда великий герой Альвен поднял меч над поверженной Владычицей Демонов…

Роан мыл котёл у канавы.

— …и сказал: “Тьма закончится там, где стоит человеческая воля!”

Роан остановился.

— Он сказал: “Кто-нибудь видел мой второй сапог”, — пробормотал он.

Мэйра, стоявшая рядом в капюшоне, тихо рассмеялась.

Смех у неё был редким. Не злым, не царственным, не тем, которым пугают пленников в тронном зале. Просто смех. Человеческий почти до боли.

Роан сделал вид, что чистит котёл особенно тщательно.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Ты улыбаешься.

— У меня лицо устало.

— Очень удобное лицо. Им можно оправдать всё.

— Тебе ли говорить.

Она склонила голову.

— Моим лицом обычно начинали войны.

— Поэтому держи капюшон ниже.

Мэйра послушно поправила капюшон, но улыбка с её губ не ушла.

Потом рассказчик дошёл до финального удара. Толпа ахнула так дружно, будто Владычицу Демонов убивали прямо сейчас и всем выдали места в первом ряду.

Мэйра перестала улыбаться.

Роан это заметил.

Он всегда замечал. В этом была его беда. Он слишком быстро учился видеть чужие трещины, а потом уже не мог делать вид, что их нет.

— Пойдём, — сказал он.

— Ты ещё не домыл котёл.

— Котёл переживёт.

— Ты говоришь так, будто не считаешь его членом семьи.

— Он хотя бы молчит.

Они вернулись к повозке. Роан сложил ножи, привязал котёл, проверил колёса. Мэйра забралась внутрь и села ближе к заднему борту.

Над деревней поднимался фейерверк из дешёвых магических искр. Красные, золотые, белые. В небе на мгновение возник силуэт меча.

Потом четыре фигуры.

Герой. Святая. Маг. Рыцарь.

Пятая не появилась.

Роан смотрел на небо слишком долго.

— Болит? — спросила Мэйра.

Он взял поводья.

— Нет.

— Врёшь.

— Учишься у людей?

— У тебя.

Он щёлкнул поводьями, и повозка медленно двинулась по дороге от деревни. Колёса скрипнули. Лошадь пошла охотно: подальше от шума, поближе к ночной траве и нормальной тишине.

За спиной всё ещё пели.

В песне Владычица Демонов умирала красиво. Герой стоял над ней с мечом. Святая плакала светом. Маг держал небо. Рыцарь закрывал мир щитом.

Роан слушал, пока голоса не стали тише.

Мэйра сидела под брезентом, скрытая от дороги и праздника собственной смерти.

— В следующей деревне, — сказала она вдруг, — если у фигурки снова будет шесть рогов, я начну дипломатический конфликт.

— С торговцем игрушками?

— С его родом.

— Не начинай войну из-за сувенира.

— Тогда купи мне нормальный.

Роан повернул голову.

— Нормальную фигурку Владычицы Демонов?

— Да.

— Тебя официально убили.

— Тем более. Мёртвым положены хорошие изображения.

Он хотел сказать что-то сухое. Что-то безопасное. Но слова застряли.

Вместо этого он сказал:

— Посмотрим.

Мэйра чуть помолчала.

— Для тебя это почти обещание.

— Не привыкай.

— Поздно.

Повозка уходила в ночь. Позади гремел праздник. Впереди ждал старый мост, холодная вода и дорога, на которой никто не спрашивал, сколько героев на самом деле дошло до конца.

Роан поправил поводья.

На боку повозки тихо стучала доска:

Горячая еда. Чистая вода. Истории не обязательны.

Он когда-то написал это, чтобы люди не лезли к нему в прошлое.

Как и большинство его решений, сработало плохо.

Песни за спиной не затихали ещё долго.

Деревня осталась за холмом, потом за тёмной полосой леса, потом только за памятью, но голоса всё равно цеплялись за дорогу. Ветер нёс обрывки слов: “меч”, “свет”, “последний удар”, “четыре имени”.

Роан держал поводья одной рукой. Второй он придерживал фонарь, чтобы свет не бил лошади в глаза. Дорога после заката стала серой, неровной, с ямами от старых телег. Колёса повозки то и дело скрипели так, будто собирались написать жалобу.

Из-под брезента донёсся голос Мэйры:

— Они поют уже третий круг.

— У людей короткая память и длинные праздники.

— В третьем куплете мне отрубили голову.

— В прошлой деревне тебя сожгли.

— Это не утешает.

Роан объехал яму.

— Зато разнообразие.

Брезент чуть приподнялся. Мэйра выглянула наружу. Капюшон скрывал волосы и почти всё лицо, но глаза всё равно ловили свет фонаря слишком живо.

— Ты правда считаешь, что это смешно?

— Нет. Я считаю, что если не шутить, придётся вернуться и объяснять им историю. А я устал.

— Ты всегда устал, когда надо говорить правду.

— Неправда. Иногда я устал, когда надо чистить картошку.

Она фыркнула и отпустила брезент.

Некоторое время они ехали молча. Лошадь шла ровно. Ночь пахла влажной травой, холодной землёй и дымом, который тянулся от деревни. Где-то в канавах стрекотали насекомые. Один раз в кустах зашуршало что-то мелкое. Роан даже не повернул головы, только чуть сдвинул пальцы на поводьях.

Мэйра заметила.

— Зверь?

— Ёж.

— Ты уверен?

— Он слишком громко шёл для убийцы.

— Убийцы бывают глупыми.

— Тогда тем более ёж.

Она снова замолчала.

Через полчаса дорога пошла вниз. Справа показалась чёрная лента воды. Старый мост стоял чуть дальше, наполовину разваленный, с выбитыми камнями и низкой аркой. Когда-то по нему ходили караваны. Теперь нормальные люди объезжали его по новой дороге.

Роан, естественно, свернул к нему.

— Это выглядит ненадёжно, — сказала Мэйра.

— Мы не будем по нему ехать.

— Тогда зачем он нам?

— Камень держит тепло. Вода рядом. С дороги нас не видно. Если кто-то придёт с юга, услышим по гравию. Если с севера, лошадь услышит раньше нас.

Мэйра высунулась из повозки сильнее.

— Ты мог просто сказать: “Хорошее место”.

— Не хотел лишать тебя подробностей.

— Я уже пожалела.

Он остановил повозку под боком моста. Лошадь сразу потянулась к траве. Роан спрыгнул, снял фонарь, обошёл место, проверил землю у воды, потом следы на мягкой грязи. Старые отпечатки коз. Две тележные борозды, им несколько дней. Человеческий след один, широкий, местный. Не задерживался.

Мэйра спустилась следом.

Она сделала это бесшумно, но слишком ровно. Обычные путницы так не двигались. Обычные путницы не проверяли темноту взглядом, от которого темнота могла бы извиниться и отойти подальше.

— Не смотри так на кусты, — сказал Роан.

— Как?

— Как на провинцию, которую собираешься присоединить.

— Я просто смотрю.

— Вот именно.

Она сложила руки на груди.

— Ты слишком много знаешь о моём лице.

Роан снял с повозки котёл.

— Оно громкое.

— Ты уже говорил.

— Значит, не помогло.

Он развёл небольшой огонь у каменной опоры моста. Не яркий, без высокого пламени. Дым уходил под арку и расползался в сторону реки. Мэйра смотрела, как он работает: три камня, сухая щепа, тонкие ветки, потом толстые. Никакой магии. Никаких лишних движений.

— Ты мог бы зажечь быстрее, — сказала она.

— Мог бы.

— Почему не зажигаешь?

— Магический огонь пахнет иначе. Кто ищет, тот найдёт.

Она чуть склонила голову.

— Ты думаешь, нас ищут?

— Нас всегда кто-нибудь ищет.

— Весёлый взгляд на жизнь.

— Зато практичный.

Роан поставил котёл, налил воды и достал мешочек с крупой. Потом вытащил грибы, завернутые в ткань.

Мэйра сразу нахмурилась.

— Эти грибы я не ела.

— Потому что я их купил сегодня.

— Они серые.

— Наблюдательно.

— Серое в лесу часто ядовитое.

— В лесу часто ядовитое всё, если есть это с уверенностью идиота.

Он протянул ей один гриб. Она взяла его двумя пальцами, понюхала, посмотрела снизу, сверху, потом надломила край.

— Проверяешь на проклятие?

— На намерение.

— У грибов нет намерений.

— Ты очень доверчив к низшим формам жизни.

Роан забрал гриб обратно.

— Если он попытается захватить лагерь, я извинюсь.

Он нарезал грибы тонко, добавил в котёл вместе с крупой. Через несколько минут запах стал мягче: дым, вода, сухое мясо, грибная сладость. Роан достал маленькую баночку и добавил совсем немного тёмной пасты.

Мэйра заметила.

— Это что?

— Солёная паста из бобов.

— В прошлый раз ты её не клал.

— В прошлый раз была другая крупа.

— Нет.

Роан поднял глаза.

— Нет?

— Ты кладёшь её, когда готовишь для меня.

Он помешал кашу.

— У тебя вкус хуже реагирует на горечь после печати. Солёное выравнивает.

Мэйра села на плоский камень у огня. Плащ лег вокруг неё слишком аккуратно. Даже у костра она умудрялась выглядеть так, будто сидит не на камне, а на троне, который просто пока маскируется.

— Ты помнишь.

— Я много чего помню.

— Это забота.

— Это кулинария.

— Очень удобное слово. В него можно спрятать почти всё.

Роан достал две деревянные миски.

— В кулинарию можно спрятать только то, что не испортит вкус.

Она посмотрела на него внимательно.

— А если испортит?

— Тогда выкидывают.

— Ты не выкинул.

Он не ответил. Проверил кашу, добавил мелко нарезанное мясо, потом щепоть сушёной зелени. Мэйра ждала. Она умела ждать так, что рядом становилось неудобно даже камням.

— Ты опять делаешь это, — сказал Роан.

— Что?

— Смотришь, пока человек сам не продолжит разговор.

— Работает.

— На военнопленных?

— И на поварах.

— Повара хуже.

— Заметила.

Он поставил перед ней миску.

— Ешь.

Она взяла ложку. Попробовала. На лице ничего не изменилось, но плечи чуть расслабились.

Роан заметил и отвернулся к своему котлу. Излишняя наблюдательность была полезна до тех пор, пока не начинала делать больно. С Мэйрой она давно перешла эту черту и даже не постучалась.

— Вкусно, — сказала она.

— Удивительно. Еда съедобная, когда повар не пытается убить клиента.

— Во дворце демонов за такое замечание тебя бы казнили.

— Во дворце демонов плохо развита критика.

— Там её развивали недолго.

Роан сел напротив, взял свою миску. Несколько минут они ели молча. Огонь трещал тихо. Река шла под мостом, цеплялась за камни и шептала что-то своё, не связанное с героями, демонами и чужими праздниками. Хорошая река. Занималась делом.

Мэйра доела половину и спросила:

— Ты всё ещё считаешь, что я должна была уехать одна?

Роан остановил ложку.

— Мы это уже обсуждали.

— Нет. Ты говорил. Я слушала. Это разные вещи.

— Тебе было бы безопаснее.

— Мне?

— И всем вокруг.

Она усмехнулась, но без веселья.

— Ты всё ещё считаешь меня бедствием в платье.

— Я считаю, что за твою голову половина церкви поставила бы алтарь, а вторая половина — цену.

— А ты?

— Я готовлю кашу.

— Опять спрятался.

Роан положил ложку на край миски.

— Мэйра.

— Что?

— Не сегодня.

Она тихо постучала ложкой по миске.

— Ты всегда выбираешь “не сегодня”.

— Удобный день.

— Когда-нибудь он закончится.

— Все дни заканчиваются.

— Не уходи в старика.

— Я и есть старик.

— Ты не старик.

— После сегодняшней песни чувствую себя старше твоего замка.

Она посмотрела на него, и уголок её губ дрогнул.

— Моему замку было девятьсот лет.

— Значит, почти угадал.

Мэйра снова взялась за кашу. Разговор на этом не закончился, просто временно спрятался между ложками и дымом.

Роан ел медленно. Не потому что наслаждался. Привычка. В дороге нельзя набивать рот быстро, если не знаешь, что выйдет из темноты. В пати над ним за это смеялись. Первые две недели. Потом один разведчик подавился сухарём во время налёта гарпий, и смеяться перестали.

Запах грибов вдруг потянул не к мосту, а к другому месту.

К холодному камню.К влажному железу.К залу, где свет был синим, как кожа мертвеца.

Роан моргнул.

Перед ним на миг снова стояла Мэйра, но другая. Не в дорожном плаще. В чёрном доспехе, треснувшем у плеча. С кровью на губе. С прямой спиной, хотя стены вокруг её трона уже горели.

Тогда она не улыбалась.

— Если ваш герой убьёт меня, — сказала она в памяти, — врата откроются.

Роан стоял в тени колонны. За дверями гремел бой. Альвен кричал что-то Брану. Лиора молилась так громко, будто хотела перекричать падающий потолок. Эгмонд ломал печати одну за другой.

А Роан смотрел на узор силы вокруг Мэйры.

Не на рога, не на доспех, не на тьму за её спиной.

На узор.

Нити шли не от неё к миру. Они шли через неё дальше. Туда, за трон, под замок, в глубину, где что-то давило снизу. Она не выпускала тьму.

Она держала её.

— Почему ты говоришь это мне? — спросил он тогда.

Мэйра подняла глаза.

— Потому что ты единственный здесь смотришь не туда, куда тебе сказали.

Память оборвалась.

Роан понял, что каша в его миске остыла.

Мэйра сидела напротив и не делала вид, что ничего не заметила.

— Ты снова был там, — сказала она.

— Каша пересолена.

— Нет.

— Значит, недосолена.

— Роан.

Он поднялся.

— Проверю лошадь.

— Она спит.

— Тогда проверю, хорошо ли спит.

Он отошёл к повозке. Лошадь действительно спала стоя, опустив голову. Роан поправил ремень на сбруе, хотя с ремнём всё было в порядке. Потом проверил колесо. С колесом тоже всё было в порядке. Мир вообще сегодня слишком старательно оставлял ему только разговоры, а это было невежливо.

За спиной Мэйра тихо сказала:

— Я не прошу тебя ответить.

Он застыл у колеса.

— Ты просишь.

— Нет. Я жду.

— Это хуже.

— Знаю.

Роан закрыл глаза. Потом открыл. На дороге за мостом что-то хрустнуло.

Он сразу поднял руку.

Мэйра замолчала.

Хруст повторился. Не ёж. Слишком тяжёлый шаг. Потом второй. Потом кто-то задел камень и коротко выругался.

Роан погасил фонарь одним движением. Огонь у котла он не тронул: если гасить резко, дым выдаст больше. Он взял короткий нож, но держал его низко, у бедра.

Мэйра поднялась.

— Один, — сказал Роан.

— Раненый.

— Слышишь?

— Запах крови.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы он дошёл только потому, что очень хочет не умереть.

Из темноты вышел человек.

Молодой. В дорожном плаще, мокром от крови у левого бока. Он держался за камни, почти падал, но упрямо тащил себя вперёд. На шее под воротником мелькнула серебряная цепочка с маленьким знаком солнца.

Церковь.

Роан мысленно выругался.

Молодой человек поднял голову. Увидел костёр. Увидел Роана. Потом его взгляд скользнул к Мэйре.

Печать скрывала её силу.

Почти.

Парень побледнел так быстро, будто кровь решила уйти заранее и не ждать ножа.

— Нет, — прошептал он.

Роан сделал шаг вперёд.

— Сядь.

Парень отшатнулся, но нога подломилась. Он рухнул на колено, зажал рану и продолжил смотреть на Мэйру.

— Вас же… — губы у него дрожали. — Вас же убили.

Мэйра молчала.

Роан присел перед парнем и вытащил из-за пояса чистую ткань.

— Плохая новость, — сказал он. — Сегодня многие ошибались.

Парень попытался схватиться за знак на шее, но пальцы не слушались.

— Владычица…

— Тише.

— Она жива…

— Если будешь орать, ненадолго.

Роан разрезал ткань на боку разведчика и увидел рану. Глубокая, но не смертельная, если заняться сразу. Лезвие прошло косо. Крови много, кишки целы. Повезло. Люди называли такое чудом. Роан обычно называл это “кто-то плохо держал нож”.

Он прижал ткань к ране.

— Имя.

Парень сглотнул.

— Тарн.

— Хорошо, Тарн. Сейчас будет больно.

— Что вы…

— Я повар. Иногда режу не только лук.

Мэйра подошла ближе.

Тарн снова дёрнулся.

Роан нажал на рану сильнее.

— Дёрнешься ещё раз — зашивать буду криво. Потом будешь ходить боком, и люди решат, что тебя прокляли. Не усложняй им жизнь.

Парень застонал, но замер.

Мэйра смотрела на него сверху вниз. Лицо у неё было спокойным.

— Он из церкви, — сказала она.

— Я заметил.

— Они редко ходят по одному.

— Спасибо. Я как раз искал повод не спать.

Роан достал иглу, нить и маленький пузырёк крепкой настойки.

Тарн увидел иглу и побледнел ещё сильнее.

— Это обязательно?

— Нет. Можешь истечь кровью. Но там обслуживание хуже.

Мэйра присела рядом с другой стороны. Тарн боялся даже дышать.

— Кто тебя ранил? — спросила она.

Голос у неё был негромкий.

Парень зажмурился.

— Не…

Роан взял его за подбородок и повернул к себе.

— На неё не смотри. Смотри на меня. Кто?

Тарн с трудом выдохнул.

— Свои.

Роан замер только на долю секунды. Потом начал промывать рану.

— Почему?

Парень скривился от боли.

— Я… я увидел список. И карту. Они ищут… остаточную силу.

Мэйра тихо сказала:

— Остаточную.

— Удобное слово, — буркнул Роан. — Им можно назвать всё, что не помещается в проповедь.

Тарн открыл глаза.

— Они сказали, что это след. Что если найти источник, церковь докажет… докажет…

— Что Владычица Демонов не умерла, — сказал Роан.

Парень посмотрел на Мэйру и больше не смог говорить.

Роан сделал первый стежок. Тарн вскрикнул сквозь зубы.

— Тихо. Хочешь жить — ругайся внутрь.

— Больно!

— Значит, живой.

— У вас ужасное утешение.

— За хорошее берут дороже.

Мэйра вдруг протянула руку к котлу, взяла чистую миску и налила воды. Неловко. Слишком резко. Чуть не расплескала.

Роан покосился на неё.

— Это миска, не вражеский фланг.

— Я знаю.

— Тогда не атакуй её.

Она молча подала воду.

Тарн смотрел на эту сцену с таким видом, будто мир окончательно сломался: Владычица Демонов, которую он считал мёртвой, подавала воду человеку, который его зашивал, и оба спорили о посуде.

Роан закончил шов, перевязал рану и заставил парня сделать несколько глотков.

— Кто ещё знает? — спросил он.

Тарн облизнул губы.

— Настоятель. Архивисты. Отряд при западной дороге. И…

Он закашлялся.

Роан придержал его за плечо.

— И?

Тарн сжал пальцами край плаща.

— За вами идёт святая.

Огонь под котлом тихо треснул.

Мэйра подняла взгляд на Роана.

Роан завязал последний узел на бинте.

— Какая именно?

Тарн почти не слышал. Его глаза закрывались.

— Та… что была с героем.

Роан ничего не сказал.

Мэйра тоже.

Где-то далеко за лесом в последний раз ударил праздничный колокол. Поздний, пьяный, запоздавший.

Роан убрал иглу обратно в футляр.

— Ну, — сказал он, — ужин, значит, был слишком спокойный.

Мэйра посмотрела на раненого, потом на дорогу.

— Уезжаем?

Роан взглянул на Тарна. Потом на котёл. Потом на тёмную арку старого моста.

— Нет.

— Нет?

— Он не переживёт дорогу. А Лиора всё равно нас найдёт.

Мэйра помолчала.

— Ты готов с ней говорить?

Роан поднялся и пошёл к повозке за вторым одеялом.

— Я готов проверить суп.

— Это не ответ.

— Лучший, который сегодня будет.

Она тихо усмехнулась.

— Трус.

— Живой трус.

— Пока.

— Вот и не мешай.

Он накрыл Тарна одеялом, потом сел у костра и подбросил ветку в огонь.

Каша остыла окончательно.

Роан посмотрел на неё и вздохнул.

— Ненавижу, когда драматические события портят ужин.

Мэйра села напротив.

— Я могу разогреть.

— Обычным огнём.

— Скучно.

— Без следов демонической силы.

— Очень скучно.

— Добро пожаловать в жизнь мёртвой женщины.

Она посмотрела на него поверх огня.

— Ты ведь сам выбрал, чтобы я жила.

Роан не поднял глаз.

— Вот поэтому и разогревай обычным огнём.

На этот раз она ничего не ответила. Просто взяла миску, поставила ближе к углям и стала ждать, пока каша снова станет горячей. Делала она это с таким лицом, будто исполняла древний унизительный ритуал.

Роан молча подвинул к ней щепки.

Над мостом стояла ночь. Внизу шла вода. На дороге лежал раненый церковник, который увидел мёртвую женщину живой. Где-то впереди к ним шла бывшая святая.

А каша, как назло, действительно была недосолена.