Он проснулся в тесной душной келье. Резко поднялся, отчего заломило спину, а потому как можно медленнее опустился на ложе, застеленное шерстяной тряпкой. В комнатке два на два метра едва умещались миниатюрное подобие кровати да прожжённый, почерневший от копоти столик. Почти всю его поверхность занимала керосинка, бледный огонёк которой освещал суровые каменные стены; у края пылилась, опёршись о ножку фоторамки, потёртая репродукция иконы Радонежского чудотворца. Над кроватью висел образок Богородицы. В тёмном углу истошно жужжала муха: похоже, вляпалась в паутину. Превозмогая боль, человек опёрся о локти и скинул ноги. С удивлением заметил, что его доживающие последние дни берцы аккуратно стояли у ложа. Ощупал посечённый подбородок, давно заросший короткой бородой, и вновь обнаружил чью-то проявленную заботу: на предплечье левой руки наложили свежий бинт, предварительно отрезав рукав куртки лесного камуфляжа. Он не понимал, где очутился, и кто мог приютить вооружённого израненного беглеца. Говоря об оружии: ни ножа, ни кобуры, ни тем более короткоствольного автомата рядом не нашлось. В любом случае он в гостях, что означало: рыпаться некуда, пора выходить на контакт.

Обувшись, человек собирался встать, но боль и изнеможение уговорили посидеть ещё минут десять. Именно в этот момент послышались тяжёлые быстрые шаги, и в тёмном проёме с пустыми дверными петлями возник силуэт коренастого мужчины. Его ладонь упиралась в кобуру на поясе, будучи готовой вскинуть пистолет и успокоить гостя, если тот забуянит. Но дебоширить было лень, к тому же, ноги подкашивались.

— Очнулся, — заключил басистый голос. — На тебе вражеская форма. — Человек указал рукой в сторону, будто предполагая, в какой части света мужчина мог достать одежду.

— Вражеская? — прохрипел он в ответ. — Значит, я свой. Бежал… с юга. — И сам махнул туда же, куда и собеседник.

— Знаю. Нашли при тебе, что и спасло.

В свете керосинки промелькнула металлическая цепь с двумя пластинами. Гость поймал жетоны, не без удовольствия отметив сохранившуюся реакцию. На одной стороне «медальонов смерти» был выбит личный номер, на другой — орёл в круглой окантовке. И даже в сумраке комнаты они отдавали серебряным отливом.

— Приписан к спецвойскам УВП, — заметил хозяин.

— Эмиссар, — прозвучало в качестве пояснения. — Один из последних… оттуда.

— Ах, вот оно что… Один из последних вообще, если до конца разбираться. Не повезло вашему брату. Давай.

Местный командир, как заключил про себя человек, подал руку и помог ему подняться. Тело всё ещё ныло, но уже слабее.

— Капитан Никита Андрианов, оборонительный отряд Генштаба при Управлении Временного правительства Региональной Федерации.

— Пустынник, — представился гость.

— Ни имён, ни званий, — угрюмо протянул командир. — Выводили как-то девку из захваченного боевиками города. Назвалась Ревизором, и на этом всё. Потом уже выяснилось, что она эмиссар.

— Оттуда? — в голосе гостя промелькнула надежда.

— Что? Не-ет; работала по западному направлению. Там их… вас, то есть, ещё раньше повадились резать. Жуть.

И надежды как не бывало — снова пепел обуглившейся веры.

Они брели по тёмному узкому коридору, маяком служил бледный свет на дальнем конце. Гулявший то тут, то там сквозняк говорил о наличии других комнаток, однако разглядеть их во мраке было невозможно.

— Как там Эмират?

— Осиный средневековый улей. Когда бежал, избирали нового ка́ди[1]. Первым делом обезглавили пятьдесят человек, уличённых в работе на УВП.

— А на самом деле?

— Кто-то отказался платить джамаа́там[2], другие не хотели воевать, а третьи… третьи были славянами.

— Суки, — с горечью выругался Андрианов.

Коридор выводил в просторный молельный зал, который, однако, также растворялся во тьме. Стенники освещали дверные проёмы да коллекцию икон в углу. К слову, там же горели свечи, хотя лучше бы их не зажигали: даже в ликах святых не осталось ни грамма надежды. В центре зала, прямо на полу, тянулся к золочёному потолку костёр, треща поленьями и разбрасывая пепел. Вокруг действительно было холодновато. К огню примостились два солдата в демисезонных камуфлированных куртках. Рядом, словно цепные псы, лежали воронёные «калашниковы» двенадцатой серии.

— Наш связист Егор, — представил Андрианов первого.

Тот в приветственном жесте поднял ладонь. Пареньку было от силы двадцать; светлое лицо ещё не посуровело в жестоких схватках. Можно было с уверенностью сказать, что служба в войсках Управления для него только начиналась. Забота о рации не освобождала от боёв, но, напротив, облагала большей ответственностью. Гость смотрел в глаза, воспринимающие окружающий мир как игру, и понимал, что отличало Егора от остальных, от него самого: тот ещё не разочаровался и, хуже того, до сих пор надеялся. Тем больнее будет потом, если доживёт.

— Насреддин. Скажи ему спасибо. Это он нашёл тебя на болотах, принёс сюда и перевязал.

В отличие от Егора, Насреддин Сулайманов хорошо помнил времена, когда не было ни Эмирата, ни Управления Временного правительства, вовсе никого из борцов за «суверенность». Едва-едва, десятком лет, он застал остаток нормального мира перед тем, как тот канул в бездну войн и потрясений. Хотя можно ли называть адекватным время, когда первую попавшуюся на улице девушку заталкивали в машину и дарили на день рождения местному баю? Насреддин помнил и это. Сын богослова свободно говорил на языке кади и джамаатов, но в последние годы использовал навык лишь для допроса военнопленных. Родиной он считал ту великую страну, о существовании которой редко вспоминали даже нынешние правители. Это сейчас землю поделили на множество автономий, и УВП с каждым днём теряло одну за другой. Тогда же худо-бедно ещё уважали закон, по крайней мере, создавали видимость. Путь на исторические земли ему был заказан: «свои» назвали бы его муртадом, то есть вероотступником. Насреддин же считал муртадами их: кровожадных ублюдков, дорвавшихся до вожделенной власти. Говорят, давным-давно, век, а то и два назад, так же сходились под палящим солнцем солдаты одной веры, но разных Отчизн.

— Вас трое? — недоверчиво спросил Пустынник, прищурившись от зарева костра.

— Четверо. Альпиец, снайпер, под колоколами. Егор, иди сюда!

Паренёк, как заведенный, вскочил и бросился к командиру со щенячьей преданностью. Однако автомат захватить не забыл — неоценимый навык в условиях вечной войны.

— Проводи в санузел, подыщи новую форму и обувь. Не в душманском же тряпье ходить. Побриться бы ещё, — и, задумавшись на секунду, добавил: — выдай оружие.

— Но товарищ…

— Не будем сволочиться, свой он. Правильно говорю?

— Так точно, товарищ капитан. — Пустынник отдал честь, правда, вышло у него это несколько коряво.

— Для эмиссара просто Никита. Вижу, вас всё равно не учат уважать офицеров. А, может, вам это и не надо. Слышал, сразу генерала армии дают.

— Слухи, — с тенью улыбки ответил гость. — Хотя разное бывает.

Пока брели по тёмным сплетениям коридоров, молодой связист отвечал на расспросы. Пустынника, окровавленного и беспомощного, нашли посреди топей, что простирались отсюда на километры. Он был без сознания, а потому Насреддину пришлось взвалить его на спину и держать курс к форпосту, наплевав на дежурный обход. Смотря на бородача в обносках джихадистов, пограничник справедливо принял его за разведчика «оттуда», но позже изменил мнение, нашарив жетоны спецвойск УВП. Подделать такие невозможно, как и снять с покойника: врагам могли оставить тело, но личный знак никогда. Командир долго ругался: неизвестный проник на территорию не позже нескольких часов, если судить по пятнам крови, а снайпер Альпиец проморгал. В любом случае что-то надо было делать, тем более, жетоны доказывали принадлежность человека к своим.

Форпостом, крайней точкой и для Региональной Федерации, и для джамаатов, центром нейтральной полосы, служил старый монастырь, возведённый посреди хуторов, за десятилетия обратившихся в огромную лужу. Основания фундаментов выглядывали из-под мутных слоёв воды и тины, но от зданий не осталось и щепок. Их сносили артиллерийским огнём и вертолётными ракетами, а после пришли аномально затяжные ливни. Удивительно, но лишь божий храм уцелел под натиском праведного огня военных со стихийным катаклизмом и, более того, сохранился до сегодняшних дней. Строили его основательно: монолитные стены могли выдержать пулемётную очередь; узкие окошки больше напоминали амбразуры, зарешёченные толстой арматурой. Огромный ДОТ с золотым крестом над куполами гордо стремился вверх, и из его высшей точки, той самой снайперской позиции Альпийца, можно было контролировать весь регион. Здание идеально подходило для пограничников, тем более, когда в нескольких десятках километров к югу начинались дикие земли средневекового квазигосударства.

Жилые помещения монастыря обустроили под склады. Провианта хватало на месяц безвылазной жизни дозора, амуниции на недели боёв. Одно огорчало: чувствовался недостаток в людях. Если джамааты объединятся и двинутся к границам подконтрольных УВП территорий, контакт будет тяжёлым. Вся надежда на гарнизонный батальон, что располагался в десятке километров к северу, откуда и приходили новые дежурные на замену охранения.

Приведя себя в порядок, надев форму армии временщиков и получив обратно подсумок с вещами, нож да кобуру «Гюрзы», Пустынник вернулся в молельный зал, где солдаты готовились к трапезе.

— Свинина. — Андрианов лично передал гостю жестяную банку.

Он жадно глотал холодное мясо, не обращая внимания на застревающий в горле жир, соскребал последние остатки и искренне поблагодарил Егора, протянувшего ещё одну порцию. Пустынник заметил, что тот смотрел на него с плохо скрываемым благоговением, будто на героя. Как же мало он на самом деле знал! Никита и Насреддин, словно два родных брата, говорили о многом и ни о чём одновременно; главное, поддержать атмосферу товарищества у костра. Они давно служили в одном отряде; о принадлежности к разным национальностям и мысли не возникало. Такие учатся понимать друг друга без слов, приходить к одинаковым выводам, избегая споров, и самоотверженно выручать во всём. Зашла тема о власти. Все вместе пожурили Алексея Нехлюдова: одного из отцов-основателей временщиков, резко изменившего взгляды, что впоследствии заставило министра уйти в подпольную оппозицию. Его дочь, Катерину, Пустынник знал лично. Они одновременно проходили обучение в Кадровой академии при УВП, разве что по разным «специальностям»: её учили строить государство, его — уничтожать. Поговаривали, Нехлюдов сформировал собственные батальоны из верных ему воинских частей и теперь выжидал момент, чтобы свергнуть бывших товарищей. Постепенно обсуждение сошло на нет, замолчали. Тишину разбавлял треск поленьев в костре; его пламя отражалось на металле «двенадцатых» АК. Кто знает, к чему бы пришли, если бы не внезапный вопрос.

— Как становятся эмиссарами? — невзначай спросил Егор.

Пустынник опустил взгляд к костру; ладонь нашарила рукоять «Гюрзы» и извлекла на свет. Гость словно растворился в мыслях, но вовремя опомнился. Как раз в тот момент, когда связист успел стушеваться под упрекающим взором командира и трижды проклясть себя за нарушение субординации.

— Это долгий процесс, — начал гость. — Во-первых, мы изучаем всё о регионе, по которому работаем: язык, менталитет, расположение жизненно важных объектов… Длинный перечень. Во-вторых, действующую власть и тех, кто не прочь ею завладеть. Тут важны любые мелочи: где человек живёт, по какой дороге ходит, с кем спит. Всё может пригодиться. Нас учат добывать сведения непосредственно в «поле». Не лишни знания в экономике, социологии, психологии; право вот не в цене, редко его учитываем. Конечно, есть тренировки по программе спецназа, хотя бы минимум. Но кое-чему нас разучивают: мы перестаём ценить человеческую жизнь. В нашем деле она ничего не стоит.

Пограничники осмысливали услышанное; каждый погрузился в себя. Казалось, Пустынник не сказал ничего нового, но сколько скрывалось в этих словах. К тому, что происходило на протяжении немалого количества лет, причастны эмиссары, через которых вело закулисные игры Управление. Теперь оно едва держалось у края бездны повсеместной анархии, а агенты влияния сгинули в зачистках. Первой ситуацию просекла Дефензива — спецслужба Бравой Вольности. Новоизбранный великий князь показательно вывел арестованных перед Сеймом и приказал расстрелять. Никто не возражал, даже напротив. Чуть позже к делу приступила Единая Директория. Сама бы она вряд ли отыскала в череде политиков и военных чужеродные элементы, но подключилась всё та же Дефензива, более опытная в вопросах контрразведки. Князю был выгоден конфликт между Директорией и УВП: пока временщики распылялись на озлобленных единых, он преспокойно укреплял государство, воруя всё, что можно, у бывших друзей. Те давно вышли из игры: их максимумом стал последний крестовый поход. И хоть они сбросили зависшее над ними иго в переулках собственных городов, оправиться не представлялось возможным, похоже, никогда. Как итог, Бравая Вольность стала самой развитой и богатой страной запада; восток худо-бедно держался на плечах временщиков. Правда, создавалось впечатление, что последним всё осточертело и они сами приступили к разделу земель с властью. В таком случае Алексей Нехлюдов казался наилучшей угрозой для Управления: он ненавидел бывших товарищей, но ещё больше жаждал смерти заграничных врагов, а великого князя в первую очередь. Тем временем вспыхнуло там, откуда не ждали: подконтрольный Управлению председатель на автономном юге неожиданно вспомнил о былой суверенности, истёкшей чуть ли не полтора столетия назад. Было решено задействовать эмиссаров, их руками сместить предателя и поставить лоялиста. Вот только лодку уже порядочно раскачали: председатель был устранён в его же кабинете под шум толпы и взрывы бензоколонок. Агенты влияния толком ничего не провернули, как из огня всеобщей ненависти поднялись джамааты. Вот тогда для Временного правительства и начался глобальный крах. Резать эмиссаров в так называемом Эмирате научились без Дефензивы, хотя работа вражеских спецов тоже ощущалась.

— Мало пройти обучение, — продолжил рассказчик, выведя слушателей из тумана размышлений. — Кадровая академия весьма изощрённа в методах подготовки. Чтобы стать эмиссаром, разведчик проходит проверку на верность. Я не о возможности предательства говорю; таких отсеивают в самом начале. Верность означает слепое подчинение руководству УВП. Если не прошёл, отправляют на передовую. Годы тренировок перечёркиваются первой вражеской пулей.

Егор только подался вперёд, намереваясь узнать, в чём состоит проверка, но Пустынник тут же его осёк:

— Поверь, мало что с этим сравнится. — Он явно разочаровал паренька в его восторженном любопытстве, но что ему стоил чей-то интерес, особенно в таком неблагодарном деле. — Ладно, командир, спасибо за ужин, а теперь поведай, как у вас со связью.

— Докладываем в Генштаб по шесть раз в сутки, — ответил Никита и посмотрел на наручные часы. — О тебе уже упомянули. Следующий сеанс через десять минут.

Насреддин остался у костра; Андрианов, Егор и Пустынник направились к тёмному зеву очередного проёма. Крутая винтообразная лестница вывела их на вершину колокольной башни. Здесь было куда холоднее, чем в молельном зале: сквозняк задувал за шею, леденил пальцы. Окошки, как и внизу, были узкими, но по направлению к югу не хватало куска стены. Прореху обложили мешками с песком, обустроив удобную позицию для наблюдателя. Не было чугунных колоколов: как объяснил командир, давным-давно, ещё при прежнем государстве, сняли на металлолом. С колокольни открывался вид на километры вокруг; ни одна сторона света не могла остаться в тени. По крайней мере, именно с надеждой на это в Генштабе решили обустроить монастырь под наблюдательный форпост. Человек в ватнике поверх военной формы как раз снимался с точки: складывал сошки крупнокалиберной винтовки Драгунова.

— Здравия желаю, товарищ эмиссар.

Альпийцу было под сорок; аккуратные седые бакенбарды выдавали в нём самолюбивого педанта. Говорил он ровно, с оттенком надменности и, главное, тихо. В голосе не чувствовалось ни командирской стали Никиты, ни наивности Егора, лишь скрываемое ото всех безразличие. Уложенные в ряд запасные магазины аккуратно легли на брезентовую ткань вместе с винтовкой. Снайпер с некоторой любовью в действиях завернул оружие, застегнул лямки и накинул получившийся чехол на плечо.

— Без второго номера? — спросил Пустынник.

— Один работаю. Сами видите, людей тут немного.

— Как меня пропустил?

— Туман, — ответил Альпиец. — В метрах пятистах отсюда как будто дымовая завеса. Не будь её, вряд ли командир гонял бы по обходам Сулайманова. — Он нехотя подавил зевок. — Ладно, моя смена окончена. Спокойной ночи, командир. Вам тоже, товарищ эмиссар.

Андрианов взглянул вслед спускающемуся снайперу и лишь хмыкнул в знак недовольства.

— Боец отличный, вот только клал он на все приличия.

— Не в них счастье. Без стрелка ночью оставаться не боитесь?

— В темноте от наблюдателя пользы немного. Если кто подойдёт, напорется на минное поле. Тебе очень повезло потерять сознание вдалеке от форпоста. Имел все шансы подорваться. Егор, что со связью?

— Одну минуту, товарищ капитан!

Огромный блок радиоаппаратуры стоял на противоположной стороне от позиции Альпийца, у стены. Станцию также обложили мешками с песком; антенна высилась к пустым окошкам. Здесь, в десятке метров над землей, она прекрасно ловила и передавала сигнал, связывая пограничников с Генштабом, до которого не добраться и за сутки езды. Егор возился с переключателями, настраивался на частоту. Треск и шорохи в динамике прорезал мужской голос:

— Майор Стеценко, приём.

— Товарищ майор, докладывает южный форпост, — затараторил связист. — Никаких отклонений на границе не выявлено; сектор чист, приём.

— Примите вводные: ваше дежурство продлевается на сутки. Прислать дозорную смену не представляется возможным.

— Как так? — возмутился Андрианов. — Спроси, в чём дело.

Однако майор Стеценко опередил капитана:

— Ввиду обострения ситуации в Пепелище вынуждены задействовать все имеющиеся ресурсы, — и, отбросив формальный тон, добавил: — Мужики, потерпите там. Раз чисто, то лишние сутки ничего не стоят. Что с так называемым эмиссаром?

Егор оглянулся на разведчика и командира. Последний кивнул, и связист передал микрофон.

— Эмиссар Пустынник, приём. Код идентификации: Варвара Петрашевская. Повторяю: Варвара Петрашевская.

— Всё верно, — раздалось по ту сторону. — Майор Стеценко; рад знакомству с легендой. Имею указания получить устный отчёт о последней операции. Подтвердите выполнение.

Пустынник со вздохом посмотрел на стоящих за спиной Никиту и Егора, но недовольства не выказал. По правде, им не стоило знать того, что он скажет, но выгнать спасителей эмиссар не имел права.

— Подтверждаю. Председатель ликвидирован.

— Кто истребитель?

— Я. В сопровождении эмиссаров Лунатика и Самурая.

— Их статус?

— Мертвы.

Эфир на несколько секунд замолк, но вскоре майор сухо продолжил:

— Вам надлежит явиться в Управление. Оставайтесь с дозорными до сдачи форпоста новой смене.

— Вас понял. У меня вопрос.

— Да?

— Когда вспыхнул юг, почему бездействовали? Где были войска?

На обратном конце снова замолчали. Треск рации был ответом вернувшемуся с того света сыну отчизны. Наконец выдавили жалкое:

— Полгода прошло. Какая теперь разница? Конец связи.

Вниз спускались в молчании. Егора оставили наблюдателем на колокольне; командир обещал сменить через два часа. Насреддин стоял у окна-амбразуры, курил самокрутку. Андрианов шёл мрачнее тьмы в коридорных проёмах.

— Я всегда думал, председателя завалили свои, душманы.

— Просто Управление решилось первым. Нам приказали, мы исполнили.

— Сам стрелял?

— Да.

— Неблагородное занятие.

— Такие нынче представления о службе Родине. — Пустынник остановился, внимательно посмотрел в сощуренные глаза Никиты. — Послушай, командир: судьбу юга решили задолго до живущих там людей. У Бравой Вольности свои эмиссары. Вся херня в том, что УВП вовремя не отреагировало. Были намёки, первые подозрения, но мы надеялись на лучшее и ждали. Наблюдали. Столько воды утекло; мы и самих себя потеряли, не то, что кого-то другого.

— Что за Варвара Петрашевская?

— Всего лишь код идентификации. Забудь.

— Так точно.

Разведчик отвернулся, будто не заметив надменного тона капитана, медленно прошагал до ведущего к кельям коридора. Напоследок бросил:

— Настанет очередь дежурить — разбудите.

— Спи уже, — недовольно бросил Андрианов. — Это ты у нас герой войны.

Осветив коридор огоньком зажигалки из подсумка, Пустынник вернулся в комнатку, сел на деревянное ложе и прислонился к стене. Спать не хотелось, но на душе сделалось прескверно. Палец соскочил с зажигалки, и та угасла, погрузив келью и жильца-эмиссара в чернь покинутого богом монастыря.

Темнота взяла своё. Когда Пустынник разлепил глаза, первые солнечные лучи пробивались в мутное стекло окошка. Утренняя синева медленно отгоняла мрак. Ныли затылок и шея — последствия неудобного сна. Подавив зевок, мужчина подался вперёд, упёрся локтями в колени, склонил голову. Оставалось провести ещё сутки на форпосте, а отношения с командиром грозили обостриться. Никита Андрианов был солдатом чести: наглотавшись несправедливости, он стремился противопоставить себя миру; служить, как подобает настоящему офицеру. Того же требовал и от подчинённых. Само существование эмиссаров с их извечными провокациями ставило под сомнение жизненные взгляды капитана. Пустынник знал: ради процветания всей системы кто-то должен выполнять теневую работу. Только как объяснить это человеку, для которого война ограничивалась фронтом и иногда флангами?

В коридоре раздались быстрые шаги: не тяжёлые командирские, но лёгкие, будто трусцой. Егор, догадался Пустынник.

— Извините! — пролепетал связист, жадно глотая воздух. — Вам надо это увидеть!

Через пару минут разведчик преодолел последнюю крутую ступень на вершину колокольни. Утренняя свежесть циклоном прошлась по лёгким; вокруг переливалась всё та же синева, хотя и её медленно отгоняли золотистые лучи рассвета. Альпиец уже улёгся вдоль позиции и напряжённо глядел в оптический прицел. Дуло крупнокалиберной винтовки медленно двигалось из стороны в сторону, будто выбирало мишень в тире. Здесь же, укрывшись за мешками с песком, находился и Андрианов.

— Не маячь! — прошипел он, наблюдая в бинокль, и махнул свободной рукой к полу.

Пустынник послушал командира, пристроился рядом. Горизонт застилала непроходимая стена тумана. Понимая, к чему сводилась внезапная тревога, разведчик внимательно вглядывался в грязную пелену войны, пока, наконец, не заметил. Мимолётный луч упал на нужную точку в нескольких сотнях метров, и туман прорезало неуловимым бликом. Почти неуловимым.

— Видел? — тихо спросил Никита. — Что думаешь?

— В штаб доложили?

— Есть канал! — донёсся позади крик Егора.

Командир, не поднимая головы, добрался до противоположной стены и принял микрофон.

— На связи капитан Андрианов!

— Майор Стеценко. Причина внеочередного вызова? — пробился сквозь шорохи недовольный тон.

— Докладываю: с южной стороны замечена неизвестная оптика. Возможно, вражеский снайпер. Запрашиваю поддержку на форпост.

— Возможно? Подтверждения есть?

— Никак нет.

— Отклоняю запрос, — будто лезвием гильотины отрезал майор. — Требую доказательств. Конец связи.

— Ублюдок! — крикнул Андрианов, швырнув микрофон на каменный пол. — Альпиец, продолжай наблюдение! Егор, делай, что хочешь, но пробейся в эфир, — и, остановив взгляд на Пустыннике, добавил: — Пошли.

Они спустились в молельный зал, где Сулайманов, засев за стеной под окном, пристроил автомат между прутьями-арматурами.

— Что думаешь? — озадаченно спросил командир. Приклад «калаша» чуть упирался в плечо; ладонь легла под подствольный гранатомёт. — Ты был там. Чего нам ждать?

Пустынник коротко выдохнул, изъял из кобуры «Гюрзу». Осмотрев, вернул в чехол. Привычка хвататься за личное оружие выработалась на юге, в десятках километров по ту сторону тумана. В Эмирате любая тревога грозила смертью, а всякое предчувствие оборачивалось реальными проблемами.

— В оружейке видел «Печенег», — припомнил эмиссар. — Доставайте. И автомат мне выдайте.

— Насреддин, слышал? Быстрее!

Солдат снялся с позиции и побежал к коридору со складскими помещениями. Никита тем временем подошёл к окну, устремив встревоженный взор к горизонту. Монастырь находился на небольшом возвышении, и отчасти это давало защитникам преимущество.

— Атаковать будут с юга, — начал разведчик. — Если подойдут с флангов, заметим, но там, говоришь, минные поля. Они не идиоты; для начала пустят мелкие группы, разведать пути. Основные силы выдвинутся за ними. Власть в Эмирате делят амиры джамаатов, но каждый из них слаб по отдельности и нападать не будет. Мы имеем дело или с союзом, или с теми, кому другие не нужны. Скорее всего, против нас идёт джамаат «Вафат Алькуффар».

— И как это переводится?

— Смерть неверных, — прикрикнул появившийся из коридора Сулайманов. Оставив на полу пулемёт и АК-12, он бросился обратно, за боеприпасами.

— Суки, — гневно выругался Андрианов. — Неверные, стало быть, мы.

— Эти уроды куда опаснее любого другого джамаата, — продолжил Пустынник. — Перед боем не брезгуют каптогоном[3], так что об осторожности с их стороны забудь. Дефензива научила, как и единых. Зачисткой эмиссаров занимались именно они.

— Что насчёт снаряги?

— Если УВП и сделало что-то правильно, так это вовремя изъяло армейское вооружение. Но осталось много с ментовских складов, да и схронов было достаточно. В основном, короткоствольные «ксюхи». Может, что-нибудь с оптикой, сам видел. Крупно не повезёт, если притащат РПГ.

Неожиданно раздался треск рации. Никита, чуя неладное, снял устройство с пояса.

— Товарищ капитан, приближаются! — прохрипел сквозь эфир голос Егора.

— Сколько?

— Один!

Командир поднял висевший на шее бинокль, вгляделся.

— И правда… Переговорщик? Пойду пообщаюсь.

— Я с тобой. — Пустынник подобрал автомат.

— Никак нет. А вдруг там шахид? Нас подорвёт, так парням втроём отбиваться?

— Я знаю их язык и нравы. Пойду один.

— Вот этого я точно допустить не могу. Ладно, посмотрим, чего хотят эти правоверные сволочи, — и приказал в рацию: — Альпиец, прикрывай. Если дёрнется, снеси ему голову.

Они отворили массивные деревянные двери и вышли на холодный терпкий воздух болот. Несло гнилью и сыростью, но солдат это не волновало. Тьма окончательно рассеялась под натиском восходящего солнца. Однако холод остался; он овевал людей, будто дышал на них скорой кончиной. Глина противно чавкала под берцами, оставляла следы на одежде. Лишь шлепки обуви о почву худо-бедно разбавляли зависшую вокруг тишину. Пустыннику думалось, что спустя час, а то и меньше, здесь воцарится канонада.

Он действительно был один. Невысокий, худой, в зелёном лесном камуфляже, вокруг головы повязана грязная чалма. Разведчик сразу приметил нарукавную повязку: чёрную ткань с белой вязью. Смуглая кожа напоминала хлюпающую под ногами глину. В руках, как и предполагал Пустынник, тряслась «ксюха». Похоже, он боялся или находился под кайфом; в любом случае руки дрожали, а ноги путались в собственной походке. Наконец они встали в пяти метрах друг от друга; недобрые взгляды внимательно изучали противников; переводчики огня давно зафиксированы на режиме очередями.

— Бисмил-ля р-рахмани рах-хим, — нараспев произнёс посланец. — Мир иноверный воины-крестоносцы.

— Маршалла, — бросил в ответ Пустынник. — От чьего имени ты говоришь?

— Мне прислаль великий шейх Мухиддин аль-Ичкари, амир «Вафат Алькуффар». Ты знать это имья?

— Знаю. Чего хочет шейх?

— Он предложиль уходить без стволы. Всевышний велель забрать наши земля назад. Мухиддин даёт жить, иншалла.

Андрианов, до этого момента хладнокровно наблюдавший за переговорами, невольно обернулся к монастырю. Мысль о жизнях парней на мгновение завладела командиром, но в игру тут же вступил долг офицера.

— Врёшь, — сверля взглядом переговорщика, бросил Пустынник. — Мухиддин аль-Ичкари никого не оставляет в живых. Мои друзья тому подтверждение. Лин наста́слимъя, муртад[4].

Враг оскалился омерзительной улыбкой, обнажив чёрные гнилые зубы. Как любой шакал, он чувствовал приближение кровавой жатвы.

— Оминь. Амир предвидель это. Готовься к война, кафир. Вафат Алькуффар!

Гонец насмехался в каменные лица временщиков. В сложившихся обстоятельствах он явно считал себя выше и будущих лет пророчил больше. Что до двух мертвецов, рьяно ухватившихся за монолитную твердыню, то вскоре правоверный перережет им глотки во имя Всевышнего.

Обозлённый Никита до посинения в пальцах сжал автомат, приподнял дуло чуть выше.

— Уходим. — Эмиссар схватил командира за локоть и потянул обратно к монастырю. — Чёрта с два выйдем без оружия. В лучшем случае отрежут головы, в худшем — невольничий рынок. Зато теперь мы всё знаем.

Тем временем зашагал назад и посланец джамаата, нести весть о начале джихада.

— Что мы знаем? — нервно спросил Андрианов.

— Они пришли за границей. Хотят взять монастырь и завладеть нейтральной полосой. Юг перейдёт к Эмирату, а для Управления это смерть. Взять форпост мы им не позволим. Да, товарищ капитан?

— Так точно. — Никита зашагал быстрее. — Нужно подготовиться к обороне и сообщить в штаб.

У дверей их встречал Насреддин с «Печенегом» наперевес. Солдат успел заправить пулемётную ленту и, более того, подготовить запас. Возле входа валялся заполненный чем-то военный рюкзак; его растопырило во все стороны. Запасной план, как ответил Сулайманов на немой вопрос командира. В коридоре стояли цинки с патронами, заряды к подствольнику, гранаты. Разведчика ждали бронежилет и разгрузка; до сих пор на нём сидела только военная форма и абсолютно никакой защиты. Егор методично снаряжал магазины для «калашей».

— Что с подмогой?

— Товарищ капитан, он… сказал больше не беспокоить, — будто оправдывался связист.

— Как так, мать его?! Ты обо всём доложил?

— Так точно! Говорит, нет доказательств.

— Невозможно, — вмешался Пустынник. — Генштаб не может так реагировать. Пошли наверх!

Эмиссар чуть ли не силой потащил Егора за собой. С колокольни невооружённым глазом можно было разглядеть, как вдали передвигались тёмные пятна: на границе скапливались вражеские силы. Сам факт появления вооружённых террористов у подходов к форпосту означал одно: Эмират окончательно и бесповоротно объявил войну Временному правительству. Так случается, когда один снующий вокруг хищник вожделенно почуял кровь другого: более крупного, но раненого и на отпор неспособного.

Связист в который раз засел за радиостанцию, потянулся к переключателям, но его остановил разведчик.

— Измени частоту.

Настроив параметры под диктовку Пустынника, Егор вложил микрофон в протянутую руку и отошёл назад, словно из чувства уважения к чужим тайнам, особенно государственным.

— Майор Стеценко, секретная линия, приём. Назовите позывной, — раздалось сквозь треск и шорох. Впрочем, было заметно, что на этом канале помех стало куда меньше.

— Эмиссар Пустынник. Код идентификации: Варвара Петрашевская. А теперь слушай меня, сука Стеценко, и только попробуй оборвать связь. На южной границе собирается личный состав противника в количестве до пятидесяти человек. Опознаны как боевики запрещённой организации «Вафат Алькуффар». Я напомню: её лидер, Мухиддин аль-Ичкари, ответственен за половину всех терактов на территории Временного правительства. Настроены крайне агрессивно. Долго не продержимся. Требую поддержки с пограничного гарнизона. Всё слышал?

Тишина, изредка прерываемая треском радиосигнала. Наконец майор ожил, стараясь отвечать тоном как можно более лояльным.

— Гарнизон не поможет. В момент нападения там примут удар на себя.

— Какого хрена, Стеценко?!

— А вы знаете, что в Пепелище активизировались батальоны единых?! — поддался истерике офицер. — И что на наших улицах творится, знаете? Я вас уважаю, эмиссар, но мне нечего вам сказать. Не до вас сейчас. Пограничники переходят под ваше подчинение. Делайте, что считаете нужным. Конец связи.

Сколько Егор ни пытался пробиться в эфир, Генштаб не принял ни одного сигнала. Частоты эмиссаров перестали работать, не говоря уже о пограничных. Становилось ясно: их бросили на погибель. Одних, в окружении пятидесяти головорезов, без инструкций и указаний. Оставили, как ненужный мусор. Как золу на месте угасшего кострища.

Казалось бы, наступил момент всеобщего беснования, но солдаты ни слова не вымолвили в адрес начальства, ни одного привычного военному слуху выражения. Они всё поняли; последняя надежда сгорела в крематории и обратилась в пепел. В миг не стало злости; её место заняла давящая изнутри пустота. Сжимающий сердце вакуум.

— Даже если оставим форпост и двинемся к гарнизону, они достанут нас раньше, — сдавленно озвучил мысли Андрианов. — Мы не можем уйти.

Они понимали: будь хоть малейший шанс отступить, командир всё равно остался бы на передовой, а подчинённые встали в ряд с ним.

— Наступают, — пренебрежительно тихо, будто надсмехаясь над развернувшейся ситуацией, бросил Альпиец. Ствол винтовки медленно описывал кривую, держа кого-то на краю пропасти в ад. — Начинать?

Враг приближался. Как и предсказывал Пустынник, группами-тройками по всем возможным участкам. Боевики проведывали маршруты, часть из которых заведомо упиралась в минные поля. Однако для обороны этого было недостаточно. Как выяснилось чуть позже, у террористов были миноискатели.

— Подпусти и отработай по тыловым, — приказал командир. — Возьмём на себя ближних. Эх… Егор, бросай своё радио. Пойдём принимать гостей.

В этом акте театра боевых действий их было пятеро. Поверх бронежилетов рядами уложены в разгрузках запасные магазины и осколочные гранаты. Оружие направлено в сторону туманного занавеса, из-за которого выбегали и рассредоточивались по болотам головорезы. Солнце стремилось занять небесную высоту, они — колокольную. Пятьдесят накаченных химией убийц — личная армия кровожадного шейха — подступали к монастырю: пока что ещё живому оплоту на пути захватчиков. Тёмные пятна неутомимо приближались к цели, огибая минные поля и пробивая дороги среди болотного камыша. Даже надежда задержать противника сгорела в ненависти войны.

Насреддин приоткрыл двери: для «Печенега» требовалось свободное пространство. Никита и Егор заняли позиции у окон по правую сторону от входа, Пустынник — по левую. Грохотом пронёсся по стенам монастыря первый выстрел: Альпиец вступил в игру. Пока что преимущество было на стороне пограничников, но стоит джихадистам приблизиться, и фора обратится в пепел. Их попросту «зальют» короткими очередями. Второй, третий, пятый — снайпер методично вычищал наступательные группы, но одной его винтовки было явно недостаточно. А после подтвердились опасения Пустынника: со страшным свистом пронёсся в считанных метрах от стен монастыря заряд из гранатомёта.

Они показались на линии огня почти одновременно: разрозненные группы по три-четыре бойца. Ненавистный камыш прикрывал их, и джихадисты об этом знали. Ползя в глине, они то и дело открывали огонь, прикрывая собратьев, пока те занимали позиции за полусухими стеблями у краёв болот. Стрельба было неприцельной; пули уходили в стороны, выбивая каменную крошку из стен. Правда, пару искр из решёток-арматур всё же высекли.

Егору было страшно. Парень жался к стене, изредка отстреливаясь и не попадая. Тень молельного зала скрывала выступившую на лице истерию, будто не хотела распространять панику среди матёрых вояк. Он стонал, поскуливал, но каждый раз заставлял себя высунуться и дать ответный огонь. Для связиста из оборонительного отряда это был первый бой. Наверное, в тот момент для Егора и закончилась игра; началась реальная обезнадёженная жизнь.

Было страшно и Никите Андрианову, но это лишь подстёгивало его достойно держать оборону. Он не пытался прятаться за стенами, но напротив: вёл прицельный огонь одиночными из узкого окошка. Солдат чести принял бой, как подобало настоящему офицеру.

Вдоль входа разлёгся Насреддин Сулайманов; упиравшийся в пол «Печенег» трещал и выбрасывал десятки раскалённых гильз. В трёх сотнях метров же валился на землю точно подрубленный камыш, а в болота затягивало сражённые свинцом тела. Грязная вода в те минуты навсегда приобрела очередной оттенок: до омерзения красный. Пулемётчик нёс смерть землякам-единоверцам: людям, с которыми должен был штурмовать оплот ненавистного режима. Однако Насреддин знал: если «соплеменники» доберутся до власти, мира ни для кого больше не будет. Мужчин вырежут, женщин распродадут в бордели, детей на органы; но для начала заберут всё в качестве хараджа. Вот она: идеология процветавшей в былые дни автономии. Кем были, чем стали…

Правый сектор обстрела держался на Пустыннике. Эмиссары никогда не создавались для сражений на передовой: в грязи и смраде трупов. Хирург не может проводить операцию под навесом в богом забытой пустыне. Однако должен, если придётся. Разведчик стрелял по подступавшим всё ближе врагам, прицельно выкашивая одного за другим, а сам в редкие секунды задумывался: чем, в сущности, он отличается от них, изуверов, решающих вопросы наваждением людского ужаса? Ведь, если вдуматься, он такой же политический террорист, разве что на службе у другой системы. Его понятия о добре непримиримы с аморальными устоями джамаатов, но и им даром не нужны демократия и плюрализм. Выбор давно сделан, и отныне каждому за него отвечать. Первую точку в повести о всеобщем терроре поставил он, эмиссар Пустынник, выстрелив в грудь председателя под гвалт взвинченной толпы. Чему теперь удивляться?

Сильно пахло порохом и раскалённым металлом; всё больше каменной крошки сыпалось из стен; искры чаще слетали с решёток. В сотнях метров от форпоста разливалась по глине кровь; мёртвые валялись на тропах и среди камышей. Но, тем не менее, враг подступал. Огонь уплотнили настолько, что высунуться не мог даже Андрианов, чья храбрость служила примером для многих в спецвойсках УВП. С колокольни ослабевала поддержка Альпийца: обстреливали и снайпера. А после случилось непоправимое.

Во второй раз они не промахнулись. Выпущенный из РПГ снаряд описал в воздухе спираль, оставляя белую дымку, и ударил в колокольню. Пламя охватило верхнюю часть монастыря, обрушило купол с крестом, снесло стены и выжгло бравого пограничника Альпийца. Мгновение, а после героя не стало. Волна дрожи и грохота пронеслась по всему монастырю, отбросила на пол военных, сорвала с потолка паникадило. Огромная люстра, чья позолота давно почернела от копоти, всей сотней килограммов обрушилась на пол, проломив кладку и окончательно разбросав пепел затушенного ночного костра.

Нескольких минут смятения было достаточно, чтобы джамаат «Вафат Алькуффар» вплотную подошёл к форпосту. Насреддин, лишь недавно сменив ленту, приподнялся на одно колено, нацелив пулемёт на подступающего противника, но тут же опрокинулся — весь в крови. Андрианов подскочил к дверям и выстрелил во двор из подствольника. Сквозь грохот автоматов проступил взрыв и чьи-то стоны. Пустынник сорвал с разгрузки гранату, также, подбежав к входу, пустил её во двор.

— Прикрываю! — крикнул он Андрианову. — Осмотри его!

Всю правую руку перебило, прошило ногу вместе с коленом. Сулайманов безвольной куклой лежал на полу; крик боли вырывался из лёгких. В его глаза невозможно было смотреть, не потеряв при этом рассудка.

— Ух-ход-ди! — еле соединил он слоги.

При ранениях конечностей, даже таких обширных, шанс спасти человека всегда оставался. Но только если спустя минуту на пороге не грозились появиться радикальные боевики. Все понимали: партия Насреддина окончена. В последний раз взглянув на умирающего пулемётчика, эмиссар приметил зажатое в здоровой руке устройство наподобие тех, что использовались лет тридцать назад для связи на огромные расстояния. С крушением мира беспроводное радиовещание стало привилегией одних военных.

Понимание пришло мгновенно.

— Быстрее! — Командир указал на коридорные проёмы. — Оттуда простреливается вход!

Застрекотали пули, и их разделило. По одну сторону Никиту, по другую Егора и Пустынника. Разведчик схватил связиста за шиворот и втащил в тёмное зево складских помещений. Андрианов не успел: его расстреляли в упор сквозь решётку-арматуру.

— Насреддин! — в бессилии крикнул паренёк. — Товарищ капитан!

Шестьдесят секунд. Они переступили черту молельного зала: все в зелёных одеждах под лесной камуфляж, в чалмах и арафатках. На плечах неизменные чёрные повязки с белой вязью. Какими бы истинными радикалы себя ни считали, в этом монастыре неверными были они.

Боль Сулайманова джихадисты встречали гоготом; полные мучений крики ласкали извращённый слух. Но, как показалось наблюдавшему из-за стены эмиссару, в последний миг вопль сменился презрительным смешком. Пустынник вовремя потянул на себя Егора и вжался сам. В следующую секунду молельный зал, Насреддина и окруживших его террористов посекли металлические осколки из оставленного у двери военного рюкзака. Запасной план, припомнил разведчик, и он сработал.

Боевики долго не осмеливались войти. Пустынник отделил пустой магазин, с ужасом заметил, что разгрузка пуста. Складские помещения завалило при взрыве колокольни. Жестокая ирония! Последний магазин оставался у автомата Егора. Связист протянул оружие, но эмиссар пренебрежительно махнул рукой: а смысл?

— Скажите. — Повзрослевший за утро парень, только что вкусивший кровь, боль и утрату, прислонился затылком к холодной стене. Его лицо затянули сажа и кровавая корочка, однако всё это скрывала коридорная темнота.

— А? — Пустынник вопрошающе кивнул, но и это ушло во мрак.

— Что за проверка на верность?

Казалось, настолько неожиданный вопрос должен был сорвать взвинченные в бою нервы, но разведчик остался спокоен. Ладонь легла на кобуру и извлекла пистолет. Предохранители, а их было два, выключены, патрон дослан в патронник. Верная «Гюрза» готовилась к выходу на прощальный акт. Южный театр проигран и сожжён. Обращён в пепел.

— Её звали Варвара Петрашевская, — тихо произнёс Пустынник. — Худенькая, невысокая и ужасно доверчивая. Восемнадцать лет, почти ребёнок, а вляпалась в такую историю… Возраст романтики и первых симпатий, но её упорно обходили стороной. Однажды вот появился «единственный и неповторимый». Влюбилась по уши, да ещё взаимно. Счастье, да? Хм… Варя была слишком наивной, что заподозрить ложь, и слишком простой, чтобы лгать. По своей натуре не могла отказать любимому. Её попросили распространять листовки джамаатов, на то время подпольных; Варя пошла и сделала. Разумеется, сразу попала к силовикам. — Пустынник прислушался к окружению: пока что тишина. — Я свернул ей шею вот этими руками. Такая она: проверка на верность. Убийство по первому приказанию. В чём провинилась девочка, мне сказали уже после. Каждый эмиссар ходит с таким грузом, чтобы помнить, кому присягал. Потому что таких, как я, вязать можно только кровью. Зло всё это…

Сквозь витающую в воздухе пыль проступили новые силуэты. Пустынник и Егор одновременно вынырнули из-за стены и открыли огонь по проходу. Грохот «калаша» и хлопки «Гюрзы» слились в единый поток, прерывающий жизни подступающих к входу врагов. Один, два, восемнадцать. Остановилась затворная рама пистолета, также смолк и автомат. Беспорядочно стреляли по молельному залу; о кладку ударилось что-то тяжёлое. Оно катилось, издавая нелепый скрежет, и остановилось лишь напротив коридора. Граната, понял Пустынник. Сработавшая.

Их волочили по земле, таща чуть ли не за волосы. Глаза жгло неимоверно, в голове звенело, но боль всё же медленно сходила на нет. Раньше джамааты никогда не пользовались светошумовыми. Пограничник и эмиссар получили шанс, но мог ли он дать хоть что-то? Скорее, только отягчал предсмертные муки.

Их поставили в ряд на колени, вдавили под кадыки лезвия ножей. Холодная сталь намертво вперилась в кожу, выпустив пару бурых капель. Болота не узнать: вокруг лежали истерзанные трупы, кровь заливала каждый квадратный метр, стреляные гильзы сотнями усеивали мокрую глину. К вони топей прибавился запах пороха и пота немытых тел. Солнце только-только стремилось к зениту. Со стороны тумана тянулась вереница всё новых людей в зелёном камуфляже. Похоже, джамааты и правда объединились. Значит, власть окончательно перешла в руки шейха Мухиддина.

К Пустыннику склонился боевик: тот самый переговорщик, обещавший неверным войну. На его смуглом лице сиял победный триумф.

— Я говориль, вафат алькуффар скоро. Мы похожий. Ты такой же убийца, как мы, но неправедный. Твой лицо висеть на стене шейха. Он обещаль золото за твой голова. Я дам ему твой голова.

Лезвия ещё сильнее вдавили в плоть. Боевик смеялся и благодарил бога за победу над неверными. Южный театр сожжён. «Интересно, что об этом скажут в Генштабе», — подумал напоследок Пустынник.

Грязь на чалме посланца разбавил разорвавшийся под черепной коробкой мозг. Миг, и ослабла хватка у горла эмиссара. Он только повернул голову к онемевшему от происходившего вокруг ужаса Егору, как увидел, что кара настигла и другого палача. Тихие хлопки откуда-то сбоку; всё новые мёртвые тела. Один из боевиков открыл беспорядочную стрельбу по топям, но и его «успокоили». Издали доносился рёв и с каждой секундой он приближался. Разведчик и связист жались к земле, пока повсюду свистели пули. Здесь защитники были в относительной безопасности. Неожиданно из-за монастыря один за другим выехали четыре бронеавтомобиля.

— «Тигры!» — на радостях крикнул ликующий Егор. — Вы видите?! «Тигры!»

На крыше каждой из машин застучал автоматический гранатомёт, сминая бегущих по тропе террористов. Они устремились назад, к пелене, занавесу, но гранатам было всё равно. Из машин высыпали автоматчики: в чёрной униформе, масках и шлемах. Выстроившись в одну шеренгу, они подняли легендарные А-545: редкость в войсках Управления; оружие спецназа.

— Огонь на поражение! — раздалось из-за спин солдат.

Грохот тридцати автоматов превратился в настоящий залп. Боевики падали в болота, и если их сразу не убивала пуля, то обязательно завершала дело коварная вода. К оглушающему грому прибавились хлопки: подошли снайперы с бесшумными «Винторезами». Свинцовый циклон уносил людей целыми группами, а одна мясорубка неожиданно перетекла в другую. Теперь на куски разрывало джихадистов.

Пустынник поднялся, огляделся по сторонам. На окружавших его солдатах не было распознавательных знаков. Навстречу ему вышел человек, чьё лицо не скрывалось за маской. Ёжик тёмно-русых волос, квадратные скулы, недобрый хмурый взгляд. Это он отдал приказ стрелять. Местный командир, как заключил про себя Пустынник.

— Вы из Генштаба? — Он медленно двинулся навстречу; измученные ноги отказывались слушаться. — Почему так долго? Почему?!

И остановился под прицелом двух десятков автоматов.

— Ты так ничего и не понял, эмиссар? — с расстановкой спросил командир. — Не нужны вы Генштабу. Бросили вас и возвращаться не собирались.

Разведчик чудом устоял: дыхание перекрыло, голову раскалывало, вакуум в сердце только рос.

— Должен представиться: капитан гвардии Александр Авакумов, первый черносотенский истребительный батальон. Временное правительство свергнуто, Федерация упразднена. Вы находитесь на территории Новой региональной империи. Слава самодержцу Алексею!

В воздух поднялись десятки зажатых в руках автоматов. Случилось то, чего не ожидали и через год, но в то же время ждали с благоговением. Алексей Нехлюдов установил новую власть.

— Вот теперь мы наведём порядок, — продолжил черносотенец, — и заново всё заберём. Эй, парень! — Он подошёл к ошарашенному Егору и похлопал того по плечу. — Приказ императора Алексея: доставить защитников южной границы к Его Высочайшему Величеству. Садись в машину.

Связист растерянно посмотрел на эмиссара. Пустынник кивнул и успокаивающе улыбнулся. Егор медленно поплёлся к «Тигру»; один из бойцов открыл перед ним бронированную дверцу. Разведчик было двинулся следом, но Авакумов заградил ему путь.

— Приказ доставить защитников границы. К политическим убийцам это не относится.

Эмиссар завёл руки за спину, устало посмотрел в глаза черносотенцу. Боль в ногах только росла, как и вакуум в сердце.

— Ты представитель старого режима, — продолжил тот. — Мы по определению враги.

Ладонь опустилась на ремень автомата.

— Тогда делай, — хладнокровно бросил Пустынник, не дрогнув, не пошевелившись.

Командир потянул за ремень и окончательно перевесил оружие за спину.

— Уважаемая Екатерина Алексеевна приказывала передать, что не забывает старых знакомых.

— Катерина… — сорвалось с уст эмиссара. — Как?

— Мы прослушивали канал Генштаба. Добрались так быстро, как могли, хотя с гарнизона было б куда лучше… Ваше правительство ссучилось. Зато теперь наступает другая эпоха. Считай, у людей появится новая надежда.

Пустыннику было не до размышлений истребителя. С Катериной он познакомился в Кадровой академии. Почти не общался, хотя и углядел в ней человека, способного привести мир к процветанию. Две противоположности, лучшие в своих несовместимых ремёслах, они видели друг в друге сверх-«Я», к которому стремились, но никогда бы не достигли. Катерина… Спустя столько лет…

— В Империю тебе нельзя, — отрезал Александр, когда они подошли к монастырскому фундаменту. — Павших обещаю захоронить с почётом, как героев.

Пустынник благодарно кивнул. Черносотенец тем временем продолжил:

— Но у тебя есть шанс. Ясное дело, что за Эмиратом стоят наши «злейшие партнёры» из Бравой Вольности. Князю всё спокойно не сидится. Пока вы держали оборону юга, в Пепелище восстали единые. На всех порах движутся к востоку. Будут атаковать.

— Границу уже усилили? Нельзя повторить… такое. — Разведчик кивнул на форпост.

— Разумеется. Только удар примет не граница. Людям и самим надоели нападки Единой Директории. Когда-то им противостояла Конфедерация народных республик. Пришло время её мобилизовать. Многие уже рванули добровольцами. Это реальная возможность подняться, тем более эмиссару, слышишь? Хватит Пепелищу терзаться разбоем единых.

— Вы туда направляетесь, — догадался Пустынник. — На помощь братским народам. С собой возьмёте?

— Этого и ждал. Добро пожаловать на борт «Чёрной сотни».

— А Егор? И граница?

— Пограничника доставят в столицу, наградят и оставят при императоре. Согласись, он того заслужил. По правде, и ты тоже, если бы…

— Да. Если бы я не был эмиссаром.

— Насчёт границы тоже не беспокойся. Гарнизон уже должен перейти под новое управление. Юг останется под надёжным присмотром.

— Надеюсь, — ответил Пустынник и тут же повторил шёпотом: — Надеюсь…

Он медленно побрёл вперёд, еле переставляя ноги. Переступил через убитого боевика, обошёл кровавую лужу и остановился у края болота: такого же обагрённого, как и земля вокруг. Руки медленно потянулись к шее, нащупали посеребрённую цепь. Пустынник снял жетоны Управления, поглядел на них в лучах полуденного солнца. После вытянул руку над болотом. Символ былой власти и неприкосновенности, но какой ценой. Пальцы разжали цепь; жетоны упали в вязкую воду и пошли ко дну, в последний раз блеснув серебром на солнце. Старая жизнь подходила к концу.

Сергей Скобелев

28.02.2016.

____________________________

Примечания:

[1] — Судья восточного мира. Уголовным кодексом таковому обычно служит шариат.

[2] — Община.

[3] — Вид амфетамина. Стимулирует агрессию, подавляет страх. ИГИЛ, Ан-нусра, Евромайдан… список, где и кем использовался этот наркотик, можно продолжать бесконечно.

[4] — Мы не сдадимся, вероотступник (араб).