Я, по обыкновению своему, вновь вглядывался вдаль. Интерес завлекал меня, он пожирал меня всего, но я никогда не желал узнать истину. Дженна однажды сказала, что нельзя знать того, что хотелось бы знать, ведь таким образом можно стать пустым. Она не желала мне своей участи. По крайней мере, так она сказала.

За спиной послышался дверной скрип, и, старая женщина, прихрамывая, вошла в комнату. Она огляделась по углам, а затем остановила взгляд на мне.

— Можно ли мне узнать кое-что? — спросил я, обернувшись к ней.

— Нэйман, ты ведь помнишь наше правило? — в ответ спросила она мягко.

Я кивнул.

— Нельзя знать всего, но Дженна... — я задержал дыхание, а затем продолжил: — Но ты ведь говорила, что я могу узнать о нем побольше, когда смогу решить твою загадку, я давно её разгадал, но ты мне так и не ответила на мой вопрос...

Она молчала, и наступила глубокая тишина. Лишь редкие скрипы под ногами нарушали её, да краткие капли дождя, падающие на крыши домов.

— Я... — осмелился я вдруг заговорить, но меня остановила протянутая ладонь старухи:

— Ты хочешь больше узнать о нем, да? — спросила она и кивнула самой себе. — Я расскажу лишь об одной из его сторон, но ни больше.

— Я был бы рад и этому! — обрадовался я, в волнении сжав пальцы.

— Я расскажу тебе о его самой яркой, а поэтому и лживой черте, — сказала она медленно. — Он был злом во плоти. Поверь, злом настоящим, тем, что пожирает само себя, не зная и причины для чего оно это делает. У него не было сострадания, не было того, что он мог любить или даже ненавидеть. Он лгал всем, а главное самому себе в том, что всё таки чувствует хоть что-то. Но это было не так.

Неожиданно, где-то вдалеке послышался громкий женский крик. Я же сразу пожелал обратить свой взгляд туда, но меня остановил строгий голос Дженны:

— Послушай до конца старую, не долго осталось до конца Дыхания Нора, послушай хоть сейчас... — проговорила она, а затем тяжело прокашлялась в платок.

— Дженна, я слушаю тебя, прошу, продолжай! — попросил я её, уже полностью игнорируя частые крики улиц под окном.

— Да... — ответила она, быстро убирая платок, но краем глаза я заметил на нем кровавые следы. — Он лично принял тьму в себя, желая лишь свободы, но забылся он в себе, ведь стал рабом уже совсем другого властелина. Он принял тьму, что сейчас сгущается над нами, и всем миром вновь.

/Фрагмент пергамента найденный после падения библиотеки внешних щитов. Предположительный автор — Эвр/

Однажды Карнандис поведал мне, что ещё в начале времён Нор выставил занавес в сознании людей, и более те не способны помнить некоторые отрезки своей жизни. Такие как рождение и раннее детство. Была ли это его кара, или же дар — неизвестно. Но я знаю одно: про меня он совсем позабыл.

У меня осталось мало времени, я должен записать столько, сколько смогу, пока он снова не придет по мою душу.

Мои воспоминания все еще бередят старые, до сих пор дающие о себе знать, раны. Каждый раз, вспоминая те дни, меня охватывает горечь, что выедает мое тело и по сей день. Я помню все:

Взгляд усталой женщины, которая сдержанно наблюдала за мной, как за приятной для глаз куклой. Её трудное дыхание, которое она пыталась подавить, и ту тишину, давяще повисшую в затхлой темной комнатке. В мою память вонзаются все эти воспоминания, как расплата за свершенные грехи. По крайней мере, я верю в это.

После вспоминаю, что пятами ощутил холод прогнившего пола, а женщина уже тихо сидела в углу комнаты, скрыв свое лицо. Я до сих пор не знаю: какая же эмоция была на её лице в тот миг. Надеюсь, сожаление.

Затем последовал мой собственный продолжительный плач, что звонко ударялся эхом о стены.

И кто-то открыл дверь. Его тень башней падала на меня сверху вниз, и он казался великаном, подобный Нору, приходящему к людям по их грехи.

Но лицо мужчины совсем не казалось страшным, а напротив. Его взгляд сначала пал на меня, но задержался ненадолго и сместился в угол комнаты, где была та женщина. По началу, он вроде бы удивился, и что-то вроде жалости мелькнуло на его лице. Но обе эти эмоции быстро исчезли, уступив место чистой непоколебимости и даже надменности.

— Шелин, взгляни, — заговорил мужчина, указывая на темный угол, и железные браслеты звонко задребезжали на его запястье.

— Вы мое слово, а я ваша длань, господин, — в ответ вымолвил молодой парень, походивший на вышколенного слугу.

Он ступил через порог, а после глянул в указанное место. Спустя мгновение он снова перевел взгляд на хозяина. В его глазах присутствовала озадаченность, но не перед невыполненным поручением, а, скорее, перед тем, что он увидел.

— Уже не важно, она была обречена еще с нашей первой встречи, эта дрянная бестия, — заключил мужчина бесстрастно.

Он вновь опустил глаза на меня. И сейчас я вспоминаю, что более не плакал с момента, как тот вошел в комнату. Затем, как по команде, его эмоция равнодушия вдруг сменилась на раздражение.

— Дженна! — крикнул он, когда глаза его оставались все так же невозмутимыми. — Зорн мне свидетель, если я тебя не увижу здесь сейчас же!

— Вы не представляете, насколько приятно мне вновь слышать ваш голос, даже, если вы так бессовестно чертыхаетесь, господин Ликендиль, — отозвался старенький голос, и моментом после, из-за угла показалась старая женщина.

Она медленно шагала, проваливаясь на правое колено, и отчего тело ее казалось подобием не до конца наполненной бочки.

После, старуха оглядела присутствующих сухим взглядом, остановившись на высоком человеке.

— Я дам тебе три слова, чтобы объяснить почему он остался здесь совсем один, — Сказал мужчина, вытянув три пальца.

— Мальчику стало скучно? — Спросила она, опустив на меня глаза.

Я ощутил невольную тишину. Пальцы высокого человека остались не зажатыми, а лицо слуги рядом с ним точно застыло.

И раздался громкий смех.

— И это все, что хотела сказать, Ноританская ты дура? — спросил мужчина, продолжая смеяться.

— Я бы пожелала оставаться невредимой Ноританской дурой , чем опаленной преумной Лорнийской дочерью, — ответила старая женщина.

— Это желание похвально, — произнес высокий, подходя к ней поближе, — Но только будучи опаленной, ты сможешь расцвести вновь.

Обычный смешок внезапно окоротился, как по веянию ветра, а на его место пришел звук гулкого хлопка. Старуха качнулась, но осталась на ногах. Она выплюнула слюну полную крови и подняла ссохшиеся глаза на ударившего.

— Господин Ликендиль, право, вы добрейший человек. Думаю, ударь вы меня всерьез, и за этой старушкой явилась бы только Алинеэль, — вымолвила она, но уже менее разборчиво из-за поврежденных зубов.

— Алинеэль не посмеет тронуть гниль, себе не льсти, — говорил мужчина, а затем наклонил к ней голову и сказал тише: — После всего, что ты оставила за собой, за тобой никто не придет.

Помню продолжительное молчание после этих слов. Даже до этого всегда сдержанный взгляд Дженны дрогнул, и что-то похожее на горечь проскользнуло на её лице. Но этот краткий момент исступления исчез, как бывает часто с ранними каплями дождя, и то лицо бесстрастия, так присущее ей, вернулось вновь.

— На вас только моя надежда, господин Ликендиль, — сказала она. — Ведь только вы никогда не оставите меня одну.

Прождав, он отвернулся от нее, а в глазах его я уследил триумф. Он шагнул вперед, и пол под его обувкой неприятно заскрипел . Дойдя до центра комнаты, он выдохнул, как после долгого пути, и прикрыл глаза, словно что-то обдумывая.

— Шелин, оставь нас, — велел он мальчишке.

— Я вас понял, господин Ликендиль, — сказал тот в ответ, покорно принимая распоряжение, и тут же поспешил выйти.

Взгляд Дженны последовал за ним, и еще некоторое время не сходил с его удаляющейся тени в желтом свете светильника, который стоял по ту сторону двери.

И, простояв еще самую малость, отвернулась. Она нетвердым шагом подошла ко мне, и, аккуратно обхватив иссохшими руками, подняла с ледяного пола. Её тощие пальцы показались мне ещё более холодными и неприветливыми. Лицо же ее было мертвенно-белым, как у утопленницы. А безучастные глаза навевали мысли о том, что душа уже давно покинула ее тело.

— Я решил назвать его Нэйманом, — наконец сказал мужчина.

Старая женщина медленно перевела взгляд на него, и я уверен, что углядел тогда в ее глазах след некого удивления. Но и он быстро исчез, оставив за собой лишь завсегдатаю отрешенность.

— Слишком сильное имя для обычного человека. У вас большие планы на это дитя, не так ли, господин Ликендиль? — спросила она.

— Тебе лучше не знать, — ответил он, ненадолго задержав взгляд на мне. — Вырасти его, как ты когда-то вырастила свою дочь.

Сухой смешок сорвался с губ старухи, но и от него ее лицо живей не показалось. Лишь скупая улыбка.

— Вы, верно, хотите гибели этого дитя, раз решили доверить его такой как мне, — вымолвила она.

Мужчина задумчиво молчал. Взгляд его медленно сновал по комнате, словно ища за что зацепиться, и остановился на темном уголке, где находилась та женщина, что наблюдала за мной тогда. Что-то вроде раздражения мелькнуло на его лице, и он развернулся к выходу.

Но не пройдя и половины пути, остановился и сказал:

— Отправляйся к Кавелю и Арде, ты знаешь что должна сделать, — он помолчал, а затем добавил: — Мальчишке суждено стать тринадцатым, и тогда народ Лорна воспрянет и наконец возьмет свое. Я же сумею решить загадку Карнандиса, если это свершится.

Не сказав более ни слова, он исчез в ярком проходе, словно до этого был лишь веянием сна.

— Таков последний стих Ангве, — пробормотала старуха в довершение.

/ Письмо, адресованное Каэтрису Дину.

Отправитель: "Верный друг" /

Существует множество преданий о Трех, первых людях, что ступили на внешние круги. Они же и разделили земли и моря между своим потомством. Одна из легенд гласит, что тогда и наступил истинный миропорядок.

Снаружи дул холодный ветер. Мерзлая земля твердо ощущалась под ногами, безжалостно отдавая свой холод моим стопам. Ветер же, казалось, пронизывал меня насквозь. Помню темноту и ужасную усталость, навалившуюся на меня, когда я тащился вслед за старой женщиной. Ее шаг был медленным и неуклюжим, и мне, конечно, не трудно было за ней поспевать.

Вокруг мелькали крыши однообразных домов, а где-то вдали, башней возвышалось замыславатое здание. С северного неба ниспадал пленительный синий свет, словно неспокойный родитель, заключавший в объятия все, куда бы не падал взгляд.

Довольно редко, но и в моей памяти возникали прорехи. И этот случай — один из них. Я не помню как мы уже оказались у высоких дверей. Великан мог бы войти в них, не нагибаясь, а старуха, крепко державшая меня за руку, казалась на пороге этих дверей лишь девчонкой. И мне, ребенку, они были удивительны, хотя я и не помню как выглядили двери, которые были привычными для меня в раннем, ныне неприветливом детстве.

Старуха стала с трудом открывать их. С тяжелым скрежетом они отворились, ведя в темные коридоры, что казались бесконечными.

— Красное дерево — в моих краях оно считалось проклятым, — отметила она, вглядываясь в двери, украшенные причудливой резьбой.

Затем она неспешно шагнула вперед по длинному коридору.

— Люди верили, что красное дерево питается кровью павших, и только в тех местах, где часто она проливается, оно прорастает и дает свои плоды, — сказала она, с насторожностью разглядывая широкие стены и высокие потолки. — Поэтому оно и зовется проклятым. И, стало быть, эта земля когда-то видела много смерти.

Пройдя еще немного, мы пришли к очередным дверям, украшенным резьбой. Тут Дженна остановилась, словно набираясь сил открыть их. Ясно помню, как её старческая рука сжимала мою ладонь. Даже будучи ребенком, я ощутил ее немощь.

Собравшись, она толчком распахнула двери и провела меня внутрь. После стылого коридора комната показалась мне очень теплой. Она виделась весьма обжитой. Я вспоминаю висевшие на стенах ковры и портьеры, а еще — полки с глиняной посудой и столовыми приборами. В огромном камине клубился малосильный дым, напоминавший о недавнем теплом очаге. Рядом с ним, чуть наискось, стоял необъятный стол, а за ним сидел силуэт человека, скрытого в тени.

Дженна нахмурилась, и сильнее сжала мою ладонь, будто боясь потерять, как боится ребенок потерять свою любимую куклу.

— Я, право, очень сожалею, что так неблаговидно потревожила ваш дом, — сказала она наконец. — Госпожа Арда.

Но силуэт не отвечал, да и Дженна не ждала ответа, судя по тому, как она сразу же развернулась, и, к своему удивлению, обнаружила, что тяжелые створки дверей приоткрыты.

— Он уже здесь, — вымолвила она, через плечо бросая холодный взгляд на безбрежный стол. — Пойдем отсюда, Нэйман, здесь слишком много мертвых.

Она потянула меня за собой, и мы вновь вышли в холодные сумерки мрачных коридоров.

После тепла и уюта комнаты они казались еще более темными и бесконечными. Пока я семенил рядом с Дженной, она пришептывала что-то невнятное. И, внезапно, зашагала быстрей, как шагал бы полностью здоровый человек, словно до этого она и не хромала вовсе. Мне же оставалось только поспевать за ней. Идя все дальше и дальше по коридорам, Дженна вдруг остановилась у одной из комнат. И стояла она так еще очень долго, точно самый величайший ее страх был упрятан за этими дверьми.

Но, набравшись сил, она все же решилась войти. Створки дверей легко поддались на толчок, и малосильные запахи молока и пряностей повеяли с комнаты. Едва мы вошли, как я углядел непомерно огромный силуэт мужчины, тень которого неоглядно падала на ничтожно малую кровать. Он казался страшным гигантом, пришедшим по грехи несведущего во сне человека.

— Значит, это были Вы? — голос Дженны звучал невозмутимо, и, выдержанно оглядев незнакомца, она заключила: — Господин Кавель.

/Письмо, найденное в ладони убитого раба при борделе Морсвеля. Получатель: Корн Йоксель. Отправитель: "Верный слушатель"/

Согласно древним хроникам, земли побережья были отданы Девяти, одним из первых отпрысков Трех. Повествование об их правлении следовало бы украсить деталями, но история не сохранила даже их имён. Как и не сохранила многое из первых веков существования данного государства. Большинство историков предполагало, что это связанно с неким ужасным катаклизмом, случившимся в глубокой древности. Да, они были близки к истине, но и все так-же далеки.

В комнате был камин, в котором догорал огонь. А на стенах висели подсвечники, едва дававшие хоть какой-то свет. В сравнении с уютом и теплом первой комнаты, эта казалась холодной и пустой.

Силуэт мужчины перед нами дрогнул. Он искоса глянул на нас, словно вор, опасающийся быть пойманным за руку.

— Я видел вас у Арды, — вымолвил он. — Ее нельзя беспокоить. Никогда.

В его голосе слышался трепет. А глаза же сторонились пристального взгляда Дженны, словно страшась быть обожженным.

— Госпожу Арду, право, больше ничто не потревожит, господин Кавель. — Казалось, ее слова били ножом в самую измученную рану незнакомца.

Он метнул в нее быстрый взгляд, и в нем больше не было той тревоги. Только чистая ненависть и гнев. Шагнув к нам, пол под его ногами тяжело заскрипел. Тень же его была огромна, точно необъятный ночной купол. И меня пронзил парализующий страх, беспомощно наблюдая за его грозной поступью. Дженна же сильнее сжала мою ладонь, и в этом жесте я уже не ощутил той немощи. Она стояла на том же месте, твердо и непреклонно, подобно скале, непоколебимо отвечающей на очередной нападок морского прилива.

Но вдруг, мужчина громко упал перед нами на колени, а лоб его едва ли не ударился об пол.

— Я сожалею… — взмолился он. — Я правда сожалею…

Дженна же молчала, внезапно смутившись. После, ее обескураженный взгляд сместился к кровати позади мужчины. И, нежданно, на лице старухи отразилось изумление. Я последовал её примеру, и только тогда разглядел маленького мальчика, бестревожно лежащего в постели. Его безмятежный вид навевал мысли о том, что он лишь спит, и вскоре, казалось, обязательно проснется.

— Кто это сделал? — спросила она после долгого безмолвия.

Но мужчина не отвечал. Он продолжал стоять на коленях, а глаза его были повинно опущены. Лицо же его было мягким, как тепло и уют старого камина. А его лохматая борода виделась мне тогда копной желтой соломы.

В глазах Дженны я уловил некоторое сомнение и нерешительность. Она словно желала сообщить что-то важное, но никак не решалась. Ее колебания прервали слова мужчины, когда он наконец поднял на нее глаза:

— Это сделал твой хозяин. — Его тон был тверд и решителен.

Когда их взгляды встретились, к лицу старухи вновь вернулась та отрешенность. Она долго не отвечала, продолжая вглядываться в глаза мужчины перед собой.

— Вы, стало быть, жаждите мести? — спросила она наконец.

Мужчина в ответ издал короткий, полный горечи смешок.

— Мой сын убит, и я уже ничего не смогу с этим поделать. Пожалуй, я предпочту остаться мучеником, но остановить этот порочный круг. — В его голосе я не услышал и капли сомнения.

— А спросили ли Вы своего сына, господин Кавель, хотел бы он быть убитым? — задала вопрос Дженна, и тут же заключила: — Вы не мученик, совсем нет, а лишь обычный трус.

После ее слов наступила глубокая тишина. Свет свечей в подсвечниках стал совсем тусклым, и казалось, что вот-вот потухнет. Я не мог разглядеть лица мужчины, как и не мог более увидеть выхода из комнаты, что был позади меня всего мгновение назад. Я почувствовал себя маленьким зажатым зверьком, ожидающего своей гибели от рук умелого охотника.

— Давайте заключим сделку, господин Кавель? — вдруг предложила Дженна.

/Письмо, обнаруженное при обыске камеры тамошних погибших заключенных. С большим трудом мне удалось получить разрешение на вход в Пещеры. И слава Наущающему, все было не зря. Я убежден, что все эти письма являются малыми частями большого послания, которое мне следует расшифровать/

Настоящие истоки Троп, вероятно, всегда будут покрыты тайной. Конечно, склонность к ним особенно проявляется у потомства Девяти, хотя и не ограничивается только ими. Видимо, сама их природа берет начало со времен самых древних, еще до прибытия Трех на внешние круги.

Все казалось тихим и спокойным. Я осматривался по сторонам, а Дженна неуверенно шагала вперед. Вокруг царило запустение. Странное чувство одиночества охватило меня, когда я чающим взглядом сновал вокруг, но наблюдал лишь старые дома с заколоченными дверьми и окнами.

— Нэйман, не ищи утешения в усопших, они не разделят твоих тягот, лучше посмотри на живых, и, возможно, ты найдешь в них свет. — вдруг сказала она.

В ответ я недоумевающе поднял на нее глаза. И что-то тогда в ее лице мне показалось чуждым, не свойственным той самой Дженне, которая еще совсем недавно уверенно вела меня вперед сквозь темные коридоры. Всего на мгновение, но я уследил в ее глазах некий след сожаления. Заметив мой пристальный взгляд, она тут же отвела глаза.

— Я ведь сказала: Не ищи утешения в усопших, — с упреком повторила Дженна.

Я не понимал ее слов. Старуха что-то бормотала себе под нос, пока мы медленно ступали по вытоптанной дорожке. И, неожиданно, она резко остановилась, точно перед ней внезапно возникла невидимая стена.

И вдруг, мой слух резко пронзил чей-то далекий вопль. Крик отчаянно разносился вокруг, и я тотчас же поспешил закрыть уши. Безнадежный выкрик словно жалил в сердце, наполняя меня детским ужасом. Помню, как я тут же хватился за подол Дженны и перепугано зажмурил глаза. После, я почувствовал на своем плече ее холодную руку, а дальний вопль внезапно смолк. Страх исчез, как по чьему-то приказу. Думаю, тогда я впервые и нашел утешение в ледяной хватке Дженны.

— Таков Путь. Помни об этом, Нэйман. — сказала она мне.

Сейчас мне трудно вспоминать, что было дальше. Возможно, я упрятал эти воспоминания слишком глубоко в своем сердце, чтобы изливать их на бумагу. Вспоминаю лишь неусыпно мелькающие тени домов и нещадный холод, из-за которого мое тело сильно продрогло, подобно ростку обдуваемого ветром цветка. И еще помню огни, что неустанно мелькали в окнах некоторых не заколоченных домов. Все казалось смутным сном, коротким, как ранние сумерки.

Время шло. Думаю, прошло не так много до следующего моего яркого воспоминания: я цепляюсь за подол Дженны, стараясь не соскользнуть по ледяной земле. Домов больше не было, а мои глаза уже цеплялись за высокие кроны деревьев и их замысловатые узоры из ветвей и листьев. Вокруг витал сильный смолистый запах, и именно тогда он мне необычайно полюбился. Шелест листьев успокаивал, отчего мне становилось теплей и уютней. Но момент умиротворения продлился недолго: чей-то раздирающий вопль снова плетью разлетелся вокруг. В ужасе, я сильнее сжал одежды Дженны и вновь зажмурился.

— Таков Путь, Нэйман. Не будь ко мне так строг. — сказала она, продолжая идти вперед.

/Письмо, найденное среди пепелища борделя Морсвеля. Оно цело, что уже является чудом. Возможно, тот убитый раб был как-то причастен к поджогу. По моим наблюдениям, кто-то безудержно стремится уничтожить все нити, ведущие к истине, а эти письма — ключи к ней. По крайней мере, я хочу в это верить./

Первый закон, который однажды Девять даровали Лорну, был таков: «Забудьте жизнь, которой жили прежде. Те дни минули, и пришла новая эпоха безраздельного миропорядка и гармонии. Воззрите вперед, и увидите свет, но не оборачивайтесь назад, ведь там осталась только тьма» — Данные слова были выбиты на камне Троп.

Там, вокруг костра, развалясь сидели незнакомцы в диковинных серых одеждах. Некоторые из них громко говорили друг с другом, и не робели временами истошно хохотать. Другие же были более молчаливы, и лица их были холодны и отчужденны — совсем как у Дженны. Но не смотря на это, взгляд каждого из них был направлен в одно место, а в глазах их следился незамысловатый интерес. Я посмотрел туда же, куда и они, и обомлел. Тот самый мужчина, которого мы с Дженной видели в том доме, стоял на коленях, а на лице его застыло отчаянное, упрямое выражение, смешанное со страхом.

Перед ним же стоял высокий человек. Безупречная выправка и пренебрежительный взгляд создавали в нем образ внушающего страх судьи, что готов был вынести ужасный приговор. Его ясный взгляд не сходил с лица стоящего на коленях мужчины. И он уже было хотел что-то сказать, но вдруг, кто-то сильно ударил пленного в висок. Это был исхудалый костлявый человек с красным носом, а его мосластый кулак был похож на узел, но удар оказался достаточно сильным, и мужчина, по имени Кавель, растянулся на земле.

— Отвечай! — угрожающе крикнул тот.

Мелкие камушки врезались в израненные колени побитого пленника, и, когда он пополз вбок, чтобы избежать неуклюжего пинка, которым мужчина собирался наградить его, я содрогнулся при виде черного песка, забившего свежие царапины его ног.

— Кираман, негоже посланнику вести себя подобно грязной свинье, оставь его, — велел ему высокий мужчина.

Человек покачнулся под очередным порывом ветра. На мгновение тот, казалось, смутился, но затем, внезапно вновь разгневавшись, резко наклонился и схватил с земли побелевшую ветку. Пленник скорчился, когда рука мужчины нависла над ним, и поспешил спрятать лицо. Я стоял, оцепенев от ужаса. Помню, как сердце мое тогда бешено заколотилось. Но как только Дженна сжала мою ладонь, страх ушел.

— Довольно. — настойчиво повторил высокий человек.

Видимо, в его словах было достаточно силы, чтобы рассвирепевший мужчина замер, подобно внезапно обледеневшей статуе. В лице же его я углядел некую борьбу, но и она спешно испарилась. Вскоре он сам упал на колени. И меня это поразило.

— Дабы избежать твоих дальнейших истязаний, Кавель, ответь лишь на простой вопрос: «Какова была цель Карнандиса здесь?» — спросил стоявший мужчина.

Но Кавель не отвечал. Он сильно продрог, и то ли от ледяного ветра, то ли от недавних побоев. С губ его слетали едва слышные слова.

— Нельзя… — наконец промолвил он. — Она узнает…

/Я поднял голову с колен и увидел перед собой пару высоких коричневых сапог. Глаза мои скользнули по грубым кожаным штанам и шерстяной рубашке к лицу человека с лохматой бородой и копной начесанных волос. Затем он протянул мне письмо, и, не сказав ни слова, удалился. Я голоден./

Хоть имена Девяти и были утеряны в истории, но все же, спустя многие года, люди поздние дали им свои, и нарекли ими каждый из девяти месяцев одного Тройственного года. Горстаг, Кираман, Оулель, Ликендиль, Анкэль, Борнстаг, Гаринвилл, Шелин, Йоксель — все они являются частью одного целого.

Сердитые голоса стихли, слившись в единый гул, потом начался новый спор, на этот раз более громкий. Люди у костра что-то яро обсуждали.

— После падения Валингура у Карнандиса не могло остаться достаточно сил для столь самонадеянных шагов, здесь замешан кто-то другой, пусть Алинеэль засвидетельствует, — сказал один из них.

У него были длинные руки и ноги, а лицо тощее и продолговатое. Взгляд его был пронзительным, подобно тонко отточенному клинку.

— Больше некому. Только грязная сила могла так исказить разум женщины этого мужа, — ответил ему другой человек, указывая на Кавеля.

У этого мужчины были обветренные щеки, грудь, похожая на бочку, и широкие плечи, казавшиеся высокими холмами по сравнению с другими людьми, сидевшими вокруг костра.

— Да, Йоксель, ты мог быть прав, но только если бы вспомнил, что Карнандис давно закован на островах, и его Шепот не мог пересечь океан, — сказал ему в ответ тощий человек.

— Нет, — отрезал высокий мужчина. — Я несомненно ощущаю здесь следы сил Карнандиса.

— Но… — засомневался один из них. — Это невозможно. Он не мог.

После они еще долго спорили. Порой эти люди смеялись над чем-то, что мне было малопонятно. Не могу точно упомнить весь их разговор. Но, наконец разрешив все, их взгляды обратились к Кавелю.

— Ты, расскажешь все, что здесь произошло, — обратился к нему высокий человек.

После его слов, Кавель тяжело задышал, словно удушенный. Но вскоре, так же внезапно, его дыхание выровнялось.

— В ту ночь небо наполнилось огнями. — начал покорно отвечать Кавель. — Оно наполнилось цветами, доселе мне невиданными.

Я заметил, как в это мгновение высокий мужчина многозначительно переглянулся с тощим.

— И что же было дальше, Элин? — спросил один из сидевших.

В глазах того сверкала усмешка. Его щеки и лоб покраснели от ночного холода, но видно было, что это скоро пройдет. Так же, у него был мягкий говор, что мог бы сравниться с перевитой золотой цепью, тогда когда речь остальных людей вокруг состояла из прямых металлических звеньев.

— Все сошли с ума. Родители умерщвляли собственных детей. Братья губили сестер, а матери удушали младенцев. Только моя семья осталась в здравом рассудке посреди этого хаоса. Но только до того момента, пока не явился он… — голос Кавеля дрогнул.

— Он больше ничего не скажет. — заключил человек с мягким голосом.

— Пока не явился Ты. — закончил Кавель, указав вперед.

/Каким-то образом я пережил этот день, хотя воспоминания о том, как именно мне это удалось, скрыты от меня в благословенном тумане. Я помню, как у меня все болело, когда в очередной раз мне пришлось кланяться гнусной страже, дабы наконец-то проверить мою давнюю теорию. Данное письмо натолкнуло меня к кое-каким мыслям о сущности происхождения, так называемых, Троп./

Незадолго до наступления годов Наущения, так же прозванных, как Дыхание Нора, Лорн охватывала волна поистине великих событий. Так было на протяжении всей истории. По крайней мере той, что мы помним.

Я никогда не испытывал ничего подобного этому мгновению. Настроение лиц людей у костра вдруг сменилось, будто их облили ледяной водой. Мне даже стало по странному холодно от их взглядов, и я продрог. Но вскоре их лица смягчились. Они переглянулись, а человек с мягким голосом улыбнулся.

— Видимо, мы совсем скоро встретимся с давним другом, не так ли, Ликендиль? — обратился он к высокому мужчине.

Однако вместо ответа, высокий человек шагнул вперед и с силой вдарил Кавелю в самое лицо. Тот болезненно повалился на землю, хватаясь за окровавленный нос.

— Прости, мне лишь нужно было привести мысли в порядок, — невольно проговорил он. — Так где ты сказал, видел… меня?

До этого корчившийся от боли Кавель, вдруг замер. Затем он поднял на него свои побагровевшие от крови глаза. Губы его дрожали.

— Ты явился из света Северного Светила, подобно Девяти. Меня охватило необычайное... благоговение, только завидев тебя, но оно тут же рассеялось, стоило тебе только... подать голос, — местами запинаясь, договорил он.

— И что же, мне интересно, он мог такого сказать, что ты, отпрыск Трех, так сильно затрепетал, а, Элин? — спросил вдруг костлявый человек, что стоял на коленях, и спросил он это таким образом, словно уже предполагал ответ.

Кавель посмотрел на него с тревогой. Но вскоре утешился, и стал говорить. Начал он негромко, запинаясь, на ходу выстраивая мысли, которые словно закипели в нем. Для меня его слова были неизъяснимы.

Глаза человека с красным носом сделались беспокойными.

— Нам нужно сейчас же убираться отсюда! — громко обратился он ко всем.

Но Ликендиль не обращал на его возгласы никакого внимания. Он глянул в нашу сторону, и от его тяжелого взгляда Дженна едва дрогнула, когда как ее лицо по прежнему оставалось безучастным.

— Расскажи нам, Дженна, что же ты видела там? — спросил он.

— Я все время наблюдала чью-то тень… — вымолвила она в ответ. — В этом поселении кто-то есть. И этот кто-то наблюдает за нами прямо сейчас.

/Было уже поздно, когда я вымыл кисточки и отложил их в сторону. У меня было два листа, которые мне нравились, и третий, на мой взгляд, самый лучший. Думаю, если я продолжу работу в том же темпе, то вскоре перепишу все письма, что ведут меня к незыблемой истине./

"Многое скрыто от нас" — это то, что неустанно повторял мне Карнандис. Он так и желал уверить меня в том, что незнание — истинное благо. Теперь же, наконец прикоснувшись к краю истины, я думаю, что понимаю его.

Вряд ли что-нибудь может вгонять в смертную тоску вернее, чем напряженное ожидание. Когда Дженна закончила говорить, все надолго замолчали. Некоторые недоверчиво глядели вокруг, тогда как другие о чем-то неспокойно размышляли. Однако взгляд каждого из них был тяжел.

— Собирайтесь. Мы идем туда. Нужно выяснить, что за зараза погубила это место, — вдруг заявил Ликендиль.

Некоторые посмотрели на него с неким недоверием.

— Крайне неблагоразумно тыкать палкой в пасть зверя, — сказал в ответ один из сидевших.

Тот был столь худощав, что, казалось, кожа его плотно прилегала к тонким костям. Глаза же его были сухи, как высушенные листья деревьев, а голос был пронизывающим, словно тот въедался в самую душу.

Меня охватила странная тревога, когда я углядел, что этот человек совсем не моргает. Он походил на высушенную куклу, что лишь изредка подавала голос. Так же особенно помню, что пальцы его рук были запачканы в густых чернилах. Внезапно, его взгляд задержался и на мне. Я ощутил неприятный холодок на своем лице, отчего походил я, скорее всего, на бледный вымокший труп. Наблюдая за мной, он диковато осклабился.

— Так Фер, стало быть, сделала свой выбор. Это действительно похвально. Так вот она — жертвенность, — проговорил он, продолжая с интересом меня рассматривать.

Его сухие губы едва двигались при разговоре, что тревожило меня ещё больше, хоть я и не понимал всего происходящего достаточно цельно. Но я был способен усмотреть, что этот человек — необычен.

— Давно ли скудоумие и наивность считаются, как ты сказал, жертвенностью? — спросил Ликендиль, обернувшись к нам.

Когда он посмотрел на меня, то, казалось, одним быстрым взглядом серых глаз охватил и меня, и мужчину рядом. Он казался грозным хищником, внимательно наблюдавшим за нехитрой добычей.

— Ты знал Фер, Ликендиль. И ты, как никто другой понимал, что та, которая посвятила всю свою жизнь другому человеку — обязательно прольет кровь. — Со странной переменой в голосе ответил ему мужчина.

Вокруг повисла глубокая тишина. Только сухой треск костра рядом, да краткие порывы ледяного ветра нарушали её. Все вдруг отбросили свои дела и обратили взгляды к нам. На губах некоторых из них повисла явственная улыбка, другие же помрачнели. Однако в глазах каждого был интерес.

— И та, что жертвует собой ради безнадежной любви — неизбежно прольет слезы. – Добавил другой, тот, что был с тощим лицом.

— Какой ты, оказывается, смышленый, Анкэль! — С радостью отметил худощавый мужчина.

— Я всегда таким был, Оулель, не смущай, — со смехом ответил ему Анкэль.

Но их разговор прервал звучный хлопок в ладоши: Ликендиль смотрел на них с явным раздражением. Но мгновением после он улыбнулся. И эта улыбка, как мне тогда показалось, была хуже любого оскала.

— Мы идем к Кавелю и Арде, — с видимым добродушием повторил он, а после глянул на Дженну и добавил: — А ты останешься здесь. С ним.

— Как, право, пожелает мой господин, — покорно ответила она.

/Это было долгое путешествие через холод и темноту. Кто-то скулил, и я презирал себя это. Однако чем дальше я полз, тем больше места занимал плач — мой разум был окутан им. Он требовал внимания. Он все громче раздавался в моем сознании — жалобный вой, что повторял мое имя снова и снова. Но вдруг, тот исчез, а вместо него пришла тьма./

Во все времена люди стремились к познанию незримого. Жажда знаний искушала их. Извращала души, превращая тех в жалкие образы безумия и непотребства. Но не могли люди и помыслить, что знание — и есть их погибель. И я, не буду скрывать, был одним из тех, кто был обманут.

Мгновение я прислушивался к странному звуку, пытаясь понять, что это такое. Потом понял. До этого всегда безучастные, бездушные глаза Дженны налились едва видными слезами. Она кое-как сдерживала себя, с опаской, и, как мне тогда показалось, с досадой наблюдая за побитым Кавелем. Тот лежал на земле, а тело его, точно в судорогах, корчилось от явных страданий и мук.

Затем она опустила глаза, и наши взгляды встретились. На ее лице отразилось явственное смятение, и она тут же отвернулась. Мне впервые доводилось видеть ее таковой. Будто знаемая мной до этого Дженна исчезла, а на ее место явилась обычная, хоть и повергнутая временем, но женщина, что все еще способна проливать слезы, и даже нести бремя горя и печали.

— Даже то, что мертво, способно пролить слезы, мальчик, — проговорила она. — Помни, Нэйман, что чем ближе отпрыск Девяти к довольству Трех, тем меньше от него остается самого главного — человека. И посему, Нэйман, впредь отбрось человечность, дабы стать всеми желанным праведником. Пообещаешь ли ты мне это?

Я не понимал того, что она пыталась донести, но ее проникновенные речи внушали в меня страх и трепет, отчего я сразу же робко кивнул ей в ответ. После мне показалось, что лицо ее смягчилось, и даже скромная улыбка тронула белые, точно снег, губы. В тот миг я впервые ощутил в ней жизнь. Жизнь, которую та так тщательно скрывала, словно она и была её величайшим страхом.

Поглядев на меня еще немного, Дженна вновь отвернулась. Ее холодные пальцы едва сжимали мои руки, словно страшась отнять то немногое тепло, что во мне еще осталось.

— Господин Кавель, право, я сожалею, что вышло все далеко не так, как мы заключали, — обратилась она к нему уже спокойным голосом. — Я никогда и помыслить не могла, что господин Гаринвилл ценой собственной жизни, ценой тела и души, мог уберечь господина Ликендиля. Право, я даже...

— Я потерял все... — перебил ее Кавель. — Я убил, и был свидетелем убийства. Все убеждения, стремления, идеалы... были напрасны. — сказал он, а после, глянув в нашу сторону, горько усмехнулся. — Потуги раба и вправду — бессмысленны.

Дженна сильнее сжала мою руку, и я сразу ощутил дрожь ее пальцев. Я почувствовал ее боль, и даже страх. Пустой, как у мертвеца, взгляд Кавеля словно поедал нас живьем. В глазах его я не мог уловить и капли сострадания, и даже жизни. Страх Дженны передался и мне, и тело мое ужасно онемело. Кавель стал медленно подниматься, так и не спуская с нас помертвелых глаз. Он приближался к нам неспешно, неуклонно, поступью подобной не человеку, но зверю.

Сильнее сжав мои ладони, Дженна хотела было броситься прочь. Но тело мое замерло, ноги не желали сделать и шага. Точно в кошмаре, не мог спустить я взгляда с Кавеля.

— Не стой! — крикнула она, продолжая тянуть меня за собой.

Руки Дженны дрожали, и, казалось, силы совсем покинули ее. И в тот миг я впервые ощутил не холод, но тепло. Тепло ее рук. И тут же очнулся.

Однако же Кавель был уже близок. И я решил бежать. Сначала я увернулся от его протянутых рук и метнулся в сторону, — и, к собственному изумлению, таинственным образом угодил прямо в его объятия. Острая боль пронзила мои плечи. Мне хотелось кричать, но вопль обрывался, точно комок в горле. Я не мог дышать. В глазах мелькал туман. Думаю, тогда, в миг близкий к смерти, я впервые услышал его Голос. Он взывал ко мне: "Тринадцатый — лжец" — единственные слова, которым я внял.

И вдруг, мне стало легче дышать. Высвободившись из крепкой хватки Кавеля, я болезненно повалился на земь. С испугом после глянув вверх, я увидел Дженну. Она твердо встала между нами, и в глазах ее я не углядел и капли страха. Думаю, тогда она и показалась для меня величайшей опорой. Или даже скалой, что непоколебимо отвечает на очередной нападок морского прилива.

— Уходи, Нэйман! И помни: никогда не оглядывайся назад, ведь взгляд назад лишь значит — смерть! — воскликнула она.

И я послушал. Ведь стала для меня она в тот миг опорой.

/Странный человек, поверженный скорее болезнью, чем старостью, протянул мне письма. И молвил он мне, что я Третий. Его голос казался странным, и таким... завораживающим. Не мог я отказать, ведь я их Третий, и обязан я нести обет поиска всех писем, дабы разузнали мы, все Трое, знание, сокрытое в мудрости их слов. Ибо внемлют Голоса нам знать всех тайн ответ./ — Корн —

Время и прилив никогда не ждут. Это вечная истина. Моряки и рыбаки вспоминают ее, когда хотят сказать, что прибытие и отплытие кораблей зависят от законов океана, а не от человеческих пожеланий. Но порой, когда моя боль немного притупляется после лечебного чая, я лежу и размышляю об этом. Прилив никогда не ждет, и это истина.

Я бежал. Грудь страшно горела, а в глазах было темно. Хоть я и не понимал этого, но мне казалось, что отныне я был обязан внимать словам Дженны. Во мне словно загорелось пламя, которое поддерживать могла лишь она. Только она, и никто более.

Помню, как вокруг мелькали тени высоких деревьев. А вдалеке, откуда мы с Дженной и пришли, я углядел огни. Они пылали. И я решил бежать и от них тоже. Но вскоре изнемог. Дрожь тела сковывала, и я упал. Свалился, будто замертво. Хотел я встать, но не мог.

И вдруг, услышал я плач. Тонкий, едва слышный, но, как я решил для себя в тот миг, очень горестный. И услышал я после голос, что был полон тоски:

— День горя и печали был так близок… безумно близок…— говорил он.

— Ше… — едва произнес я.

И плач тот внезапно стих.

— Так, значит, ты уже пришел? — спросил затем он шепотом.

Я молчал. И он, тот самый мальчишка, которого видел я в той затхлой комнатке, вышел ко мне. Его лицо было красным. По началу, он неуверенно поглядел на меня, потупил взгляд, а после, нерешительно шагнув вперед, подхватил меня за плечо и поднял. Я слышал, как тяжело тот дышал. Словно из последних сил он держался на ногах, но благодаря собственной стойкости, продолжал стоять. И этим он мне необычайно напомнил Дженну. Он, как и она, был полон сил. Подобная мысль, почему-то, опечалила меня. Хоть тогда я и не понимал причины.

Пройдя еще совсем немного, мы вышли к большому дому. Тот был невероятно стар и обветшал. Во мне, по непонятной причине, просыпался неведомой страх, лишь наблюдая за его высокими, безотрадно черными и мрачными стенами. Мне казалось, что я уже когда-то был в нем.

— И явилось малое дитя из плоти юной девы… — продолжал шептать мальчик, со скрипом отрывая створки тяжелых дверей. — И в миг ее мечты сгорели в том костре, что был готов для варки глины в тело малого дитя…

Его слова, почему-то, внушали в меня необъяснимый ужас. Казалось, он молвил истину, которую понять мне было не под силу. И это безмерно страшило.

Войдя в дом, он повел меня дальше по темному коридору. Пока мы шли, на стенах загорались небольшие подсвечники. Они едва освещали нам путь, и мне казалось странным в этом доме все: на его полу лежали ковры, постеленные один на другой, всех оттенков алого, ярко-зеленого и синего. Стены были стерты, и едва перекрашены в красный. Вокруг витал странный запах, который я не мог разобрать.

— Сие дитя тебе даст жизнь. Прими мой дар, о друг мой дальний… — все так же продолжал мальчишка, остановившись у одной из дверей. — Ты вкусишь кровь его, и вновь в тебе проснется день. И встретим вместе мы, о друг, так полюбившийся нам двум — рассвет…

Створки дверей легко поддались на толчок, и малосильные запахи молока и пряностей повеяли с комнаты. Запахи, которые я все еще помнил. Мы вошли в комнату, что была мне знакома. В ее темном уголке я углядел тело бездыханной женщины. И ее я тоже помнил.

/Я проснулся оттого, что услышал тоненький скрип старого дверца. Кто-то заходил в комнату и открыл ставни, впустив дневной свет. На сундуке стояли таз, полотенце и кувшин с водой. Я был благодарен за это, но даже умывание меня не освежило. Морсвель был истинным благодетелем. И роль свою играл он безупречно. Его слова все еще питали во мне нетерпение. Он обещал поведать мне о истории этих писем, и о Первом. Говорил, что в них хранится мудрость мира. Чудак, иль же простак этот Морсвель, я бы выяснить желал. Но а сейчас я, как никогда, голоден./

Чаще всего людей потрясают обычные вещи. Те вызывают в них ложный трепет, или даже ужас, что сокрыт в душе каждого из потомков Девяти. Когда кто-либо открывает для себя истину, он становится истинно одиноким человеком. Ведь таков удел всех знающих. Ибо только в одиночестве каждый видит в себе то, что он есть на самом деле.

Здесь глазам моим предстало совершенно иное зрелище. Главенствующее положение занимала каменная плита стола, вся в пятнах краски и сажи. На ней лежали странные инструменты и принадлежности: весы, ступка, пестик и множество других вещей, которых я уже и не упомню.

Рядом со столом на стене висела полка, заваленная пергаментами. Точно помню, как в комнате стоял одновременно резкий и приятный запах: на другой полке сушились пучки трав. Прежних же запахов молока и пряностей я учуять уже не мог. И вдруг услышал я шелест и успел заметить какое-то движение в дальнем углу, но мальчишка не дал мне возможности толком оглядеться.

— «Сомнение доставляет мне не меньшее наслаждение, чем знание» — говорил ты мне, и как же был ты прав! — воскликнул он, подходя к столу.

По непонятной причине, эти его слова пришлись мне по нраву. В моем сердце всегда было сомнение, и я это знал. Однако боялся признаться. И решил для себя я в тот миг, что впредь не буду более молчать.

— Господин Шелин, зачем мы здесь? — спросил я.

Он тут же замер. Я видел, как он с трудом овладел с собой, а затем посмотрел на меня.

— Как давно в тебе пробудилось сознание? — в ответ спросил он.

— С самого начала, в этой же комнате, — ответил я.

Шелин мрачно посмотрел на меня.

— Ты говоришь не как ребенок, — заметил он внезапно.

— Вы тоже, — подметил я.

Он вновь пристально посмотрел на меня и, как мне тогда показалось, едва не улыбнулся.

— Каков человек, такова и его речь, — ответил он, помогая мне сесть на скрипучий пол. — Тебе так не кажется?

Я обдумывал его слова некоторое время. Да, думаю, так оно и было.

— Я не буду говорить ничего определенного, но в ваших словах, мне кажется, есть мудрость, или даже истина, — в ответ сказал я.

В этот раз Шелин улыбнулся, и как мне показалось, по настоящему.

— Да уж, одни противоположности рождают другие, и даже мудрость не всегда является в облике истины. Надо же, и ты понял это в столь раннем возрасте… Времена и вправду меняются, — проговорил он, и опустил взгляд.

И не ведал я причины по которой меня вдруг потянуло к этому человеку. Его слова словно завораживали меня. Уносили далеко-далеко, в места, мною еще не виданные. И мне, почему-то, хотелось быть с ним на равных. Быть, как и он, человеком мыслящим, понимающим.

— Нравственный человек не красноречив, а красноречивый — лжец. — Вдруг вырвалось у меня.

— Кто же тебе это, интересно, сказал? — спросил он, подняв на меня озадаченный взгляд.

Я замер. Ответа я не знал. Мне казалось, что кто-то Другой говорил в тот миг моими устами.

— Шелин, неужто и вправду голос истины противен слуху. Иль же смеешь ты меня дурить? — вновь проговорил я, нет, тот, кто был глубоко во мне. И речь его для меня была прекрасна.

— Неужели, это ты? — спросил он вновь, пристально на меня посмотрев.

Спустя мгновение на его лице отразился ужас.

/В моей комнате было только одно высокое окно. Оно выходило на море. Каменные стены, такие же голые и холодные, как и пол у меня под ногами, были украшены парой небольших выцветших картин. Пол был посыпан свежим тростником и травой, а перина выглядела пухлой и свежевзбитой, на ней лежали два одеяла из хорошей шерсти. Для раба, коим я и являлся, было счастьем служить новому господину в столь благостных условиях. Думаю, Морсвель, как никто другой, понимал важность должного ухода за людьми, дабы те его любили и служили верно. Ибо все достоинство добродетели — в действии, как однажды сказал мне мой старый друг и верный слушатель/

—Корн—

В великих делах всем нравиться нельзя. Так говорил мне Карнандис. Он старательно уверял меня в том, что справедливость всегда и непреклонно требует крови. Чужой крови. Ведь только так она и возымеет свой успех. И кто для многих страшен, тот должен сам многих бояться — так же говорил он мне.

— Подойди сюда, — велел мне Шелин после долгого безмолвия.

Я осторожно шагнул к нему. Когда я подошел, он опустился на одно колено, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Затем он вздохнул, но теперь молчание было другим. Некоторое время мне даже казалось, что он жалеет меня. Потом он заговорил снова:

— Как же ты жалок и несчастен, а ведь жалок тот, кто ничего не желает и всего опасается, а несчастен ты посему, что не знаешь выхода из сей непроглядной тьмы абсурда.

Он строго посмотрел на меня.

— Молчишь?

Я опустил глаза, уходя от его взгляда.

— Раз ты немой, то я продолжу, — сказал он, встал и медленно зашагал по скрипучему полу, — В чем же отличие живых и мертвых? Ведь все мы, люди, куски непрочной плоти, что ковыляют в своей никчемной жизни в поисках бессмысленных вещей: славы, богатства, да любви. И где граница эта, между живым и не живым? — он сел на высокий стул, и стал о чем-то долго размышлять, а после наконец продолжил: — И тогда Гаринвилл, что сейчас заключен в тебе, поведал мне о ней, и имя ей...

— Мечта? — наперед сказал я.

— Не совсем, — тут же ответил он мне, положив руки на стол, — Имя ей — воля. Именно она и является определяющей чертой всего живого. Человек же, у которого отсутствует воля — все равно, что мертвец.

Воля — это слово нашло свое место в моем сердце. Мне, почему то, очень сильно хотелось познать его. Возможно, это и была моя, так называемая, воля.

— Но разве поиск, как вы сказали, "бессмысленных вещей", таких как слава и богатство, не являются проявлениями той самой воли? — спросил я.

— Нет, такие вещи не требуют единоличной воли человека. Они, скорее, являются усладой для толпы, что не способна постичь насыщение и вечно голодна. Воля сброда, народа, толпы, называй как хочешь. Вот и вся разность. Понимаешь?

— Но ведь это все равно, хоть какая, но воля, — воспротивился я, — И уже совсем не важно, куда она направлена. Главным является то, что она есть!

Шелин покачал головой.

— Поверь, человека, что лично избрал для себя любой путь из мною названных мечтаний, будет более почтим мною, чем люд, что подчинен толпе и её заведомым желаниям, — Ответил он, немного поглядев на меня.

— Не понимаю, — с печалью вытянул я.

Губы Шелина тронула легкая улыбка.

— Но обязательно поймешь, — по странному прошептал он, не спеша поднимаясь из-за стола.

Затем он бросил на меня быстрый взгляд, и тут же схватил меня за запястье. И я перестал дышать.

/Сегодня я познакомился с удивительной девушкой. Хоть и была та уродлива обликом своим, но была прекрасна душой. Ее глаза все время пылали. И она, как и многие здесь, была одной из слуг Морсвеля. Была она девушкой знающей, постигающей многие науки. И в особенности она обладала знанием Двенадцати наречий. И к слову, письмо передо мною же было написано восьмым наречием, коим я не обладал, и сия милая дева, кою звать Люция, очень мне сослужила, разъяснив некоторые слова эдакого Шелина. А точнее то, что тот подразумевал под словами "Воля", да "Путь"/

"Тишина. Страшное безмолвие. Тоска..." — таковыми были мои первые мысли. Нет, таково было мое нутро, что вспыхнуло сильным пламенем, когда тело мое сгинуло в том беспощадном огне. В ту ночь я переродился. И в тот миг моя тоска стала еще более страшней. — В тенях, что отбрасывает любой из рода людей все ответы сыскать тебе в мочь... — едва донесся до меня сильно осипший шепот. Голова моя кипела, а тело все словно перекроило острым лезвием. И стоило мне только поднять голову, как в глаза тут же вдарила непробудная пелена. Вокруг витал столь резкий запах, что едва я мог дышать. — Бедный, какой же бедный ты мальчик... — кто-то сел напротив, ласково приложив ладонь к моей груди, — Не двигайся, дай телу прислушаться к новой Воле. Ты изранен, прости меня, прости же меня, о бедный мальчик! Каждое его слово отдавалось в моей голове страшным звоном. Его речь, точно нож в умелых руках мастера, вырезала из меня весь дух, будто шкуру, словно был я его забитым животным. — Где я... — наконец довелось мне произнести. — Что случилось? — Лежи, главное лежи, несчастный! — повторял незнакомец вновь и вновь, — Гадкий, очень гадкий, и невероятно мерзкий человек хотел отнять твое тело, сжечь столь юную, полную разных мечтаний, Волю. Однако ему, грязному и коварному, восприпятствовал я, и этот еще ваш с ним разговор... — Он замолчал, встретившись с моим затуманенным взглядом. — Негодяй одурманил тебя своими речами, юное дитя. Хотел уговорить, заболтать, обмануть! И ты едва ли не сгорел в этом огне! — воскликнул он и указал на камин, в котором едва догорал огонек. — Так это был ты... — неожиданно для себя я вдруг многое понял, — Где Шелин? Незнакомец замолчал. На мгновение я даже углядел его мрачный взгляд, который словно выглядывал из потаенного темного уголка. Это был он. Именно о нем говорила Дженна. — Шелин... так вот как его звали, — прошептал он, аккуратно усаживаясь на стул. — Знаешь, мальчик, я многое люблю в этом мире, все мне мило. И травка, и древко, и даже люди. Пойми, я добрый человек, и посему всегда прав. — Шелин... Где он? — с трудом переводя дыхание, повторил я. Тишина. Наши взгляды были прикованы друг к другу. Незнакомец продолжал молчать. В комнате пропали прежние запахи. Однако появились новые, те, что я еще помнил. Молоко и пряности. Комната была слишком жаркой. И слишком маленькой. Удушье. Боль в голове била по вискам. Мне хотелось биться о стену, сделать хоть что-нибудь, чтобы наконец задышать полной грудью. Однако я не мог. Тело мое было мне не подвластно. "Я ищу порядка, всегда его искал. Рожден я был руками людей бесчетных, и умер будучи бесчестным. Таков мой удел. Пойми и ты меня, нерадивое дитя" — услышал я вдруг странный голос. Словно был тот эхом в сплошном тумане. — Здесь слишком темно, — пробормотал незнакомец в пламя. Он говорил осторожно, словно боясь разрушить чары молчания, — Что же, мальчик, мы, как я погляжу, стали довольно уж дружны, пора бы мне и представиться, — сказал он, наклонившись ко мне, — Зовут меня Митан. Митан, что обязательно встанет на ноги. Его голос был единственным звуком в полутемной комнате. Я сел. Тени от угасающего огня играли на его лице. Я не мог прочитать выражение его глаз. — А знал ли ты, мой дорогой друг, что именно меня ищут твои господа? — спросил он, в темноте я едва заметил, как уголки его губ приподнялись. — Они считают, что это я учинил раздор в той деревушке. Мол это я убийца, негодяй, подлец. Но разве похожу я на подобного человека? Мальчик, я добр, действительно добр, истинно добр, — договорил он, наклонивишись ко мне еще ближе. На его запястье сверкал медный браслет. И в отсвете тусклого пламени камина я наконец сумел разглядеть его лицо. — Ты... — отныне я понять уже ничего не мог. — Господин?.. /Я перечитывал каждое письмо раз за разом, перетасовывая события, имена, и даже порядок слов, однако никоим образом не мог уловить сути изложенного. Порой создавалось ощущение, будто в распоряжении моем далеко не все письма, словно все, что имею я сейчас — лишь обрывки настоящего послания.

/Каждое из писем написано определенным наречием, порядок которых выяснить я так и не смог. Как же гадко на душе, что же мне сказать Люции в ответ на мою беспомощность? Один ее разочарованный взгляд понуждает вспоминать мать, что была строга и непреклонна, подобно скале. Подобно скале... — Задумался о чем? — столь внезапно послышалось у меня за спиной, что не успел я и дрогнуть. Люция. — Сегодняшней ночью ко мне в комнату пришел Морсвель, чуть ли не вломился, был весь в поту и сильно дрожал. Он принес мне новые записи, сказал, чуть не взмолился, чтобы я тут же объяснил ему их. — Не подавая беспокойства в своем сердце, я протянул ей куски пергамента, однако дрожь пальцев меня уличила в обратном. Взгляд Люции прошелся по мне, как по мирной лужайке. Она знала о всех моих страхах перед ней — я был в этом убежден. — Интересно, к чему Морсвелю подобная спешка, — меж делом заметила она, приняв мною протянутые письма, и стала отчужденно читать, — И ты смог удовлетворить его просьбу? — Отчасти, — признался я. — Однако я не смог понять всего, и представь себе, он дал мне срок до утра. Дал срок, этого я, право, никак не ожидал. — Ох, Корн, ты еще многого не знаешь о нашем господине, он человек крайне изменчивой натуры, — с добродушной улыбкой отметила она, посмотрев на меня. — Сегодня он строг и суров, как самый грозный учитель, а завтра добр и великодушен, словно родитель, давно не видевший свое дитя. Представь себе, Корн, первое время, когда он взял меня на свое попечение, я даже плакала по ночам, слоть напугана и подавлена я была. Не знаю почему, но Морсвель тогда казался мне злым людоедом, что обязательно меня съест, стоит мне только подрасти. Однако спустя некоторое время тот стал столь благодушен ко мне, что сердце мое перед ним растаяло. — Видимо, ты для него еще недостаточно подросла. Люция же в свойственной себе манере громко расхохоталась, что, казалось, сама комната вздрогнула от ее хохота. Меня уже перестал пугать ее этот смех, но привычный холодок по спине все же пробежался. — Может, ты и прав, ведь я все еще так мала! — Так для чего ты пришла? — решил я прервать ее баловство. Она манерно стала думать над ответом, положив ладонь на подбодок и продолжая широко улыбаться. — Я решила, что могла бы сослужить тебе большую пользу в сегоднешнем твоем отъезде в город, — заключила она наконец. — Морсвель решил отправить меня в Кюст!? — удивлению моему не было предела. — Нас! И снова этот смех, но в этот раз я присоединился к ней, хохоча не менее гласно. "Неужели я выберусь из этих холодных стен и наконец встречусь с моим давним другом?" — с глубокой радостью подумал я./

Он знал. Карнандис знал каково жить среди отбитых камнем и железом стен города прогресса — Кюста. Он грезил мыслью когда-нибудь вновь вернуться в него, явить себя его жителям и рассказать им всю правду. Правду, которая сведет их с ума.

Шел сильный дождь. Холодные капли, падающие на глаза, заслоняли мой взор. Я видел лишь силуэты стоявших вокруг нас с Митаном людей и высокие столбы огня за ними. Я не мог разглядеть выражения их лиц, однако знал и слышал их ликование, их переполняла непонятная мне радость.

Один из них шагнул вперед и Митан глянул на него. Мужчина протянул к нему руку и заговорил:

— Верни.

— Вернуть что?

— Ты знаешь что, мальчишка, — сказал сиплым голосом другой мужчина, одним глазом выглядывая из под своего сильно намокшего копюшона.

— Кириман, ты все продолжаешь говорить, как старый дед? Расслабься, не старь себя уж так, а то и помрешь раньше положенного, — в ответ сказал Митан, улыбкой встречая темные взгляды людей вокруг.

— Поверь, Гаринвилл, раньше положенного не сгинет никто, — Сказал первый мужчина и в его руке блеснуло кристально-синее лезвие. — И твой конец близок.

— Ты все продолжаешь мне это повторять вновь и вновь, это который уже раз? По крайней мере третий, а возможно и четвертый, я уже и не помню, — вновь спокойно ответил Митан, однако в его голосе что-то изменилось, он стал выше, а улыбка его шире. Он сильнее сжал мою ладонь, а рука его, словно долгожданный огонек посреди необъятного холода, стала еще теплей.

— А знаешь, мы ведь там чуть не погибли, ты все хорошо продумал, так сильно полюбился тем людям, — Продолжил первый мужчина, наклонив голову вбок, — Они попробовали так много пряностей, привезенных тобой из Кюста. Ты представился этим добрым людям бродячим торговцем, или же разнозчиком вестей, что привез с собой множество интересных историй из дальних земель, не так ли? В любом случае, они приняли тебя, ты жил тут довольно долгое время, мы даже нашли дом, в котором ты остановился. Дети к тебе часто захаживали ради рассказов о твоих приключениях, ведь так? Они любили тебя. И ты их, я уверен, тоже. Но Воля Карнандися уже достаточно крепко сжала твое сердце, что ты не мог поступить иначе, как погубить этих людей. Ты горевал, и очень сильно. Не нужно долго думать об этом, чтобы понять: ты жертва, Гаринвилл, и наш давний друг, – Сказав это, мужчина подошел еще ближе и протянул Митану руку. Теперь я мог разглядеть его лицо.

Я шагнул вперед и громко, как никогда раннее, сказал:

— Это я Гаринвилл.

Взгляды всех вокруг обратились ко мне.Все они, без исключения, были озадачены. Затем легкая усмешка скользнула на губах того, что стоял напротив Митана. Он погасил клинок, что отдавал синим свечением в его руке и полностью обратил свое внимание на меня.

— А я — Шелин. Что ж, теперь, можно сказать, мы по-настоящему знакомы, — Он по доброму улыбнулся и обнял меня.

Для меня это было чем-то новым, необычным. Я не знал что мне делать. И лишь краем глаза глядел на образовавшийся вокруг нас круг людей.

— Ликендиль не будет рад такому исходу, — Сказал один из мужчин, снимая копюшон. Его лицо было полным морщин и шрамов, один из которых, особо выделяющийся на фоне остального безобразия на лице, простирался от левой густой и черной брови до самого подбородка и следовал дальше по шее вниз. — Не думаю, что он рассчитывал, что мальчик станет сосудом так скоро и внезапно. Это неудавшиеся изделие.

И он шагнул вперед, обнажив клинок, что висел у него на поясе. Лезвие, словно вспыхнуло насыщенным пламенем, но не тем пламенем, что столбами окружало нас, а таким, словно оно сошло с небес, с самого Светила. Даже капли дождя, казалось, вокруг него превращались в пар, а на земле оставались обугленные следы его тяжелой поступи. Его взгляд почернел, и смотрел он мне точно в глаза, словно выжигая их за какой-то смертный проступок.

Однако следом Митан тут же прикрыл мои глаза ладонью и оттащил за спину. Он продолжал крепко держать меня за руку. И даже куда крепче, чем прежде. Однако боли я не чувствовал. Меня лишь пугала все приближающаяся фигура человека, на которого я глядел из-за спины моего защитника.

— Эх, Кираман-Кираманский, пожалей свой старческий разум, ведь теперь этот мальчик безупречный сосуд, а не треснувший, как ты мог подумать. Я укрепил его огнем. Спроси Шелина, он там был, и лично беседовал с ним!

Однако мужчина ни на миг не ослабил свой шаг и уже стоял буквально в шаге от нас. И теперь я ощутил весь жар, исходивший от его клинка и всего его тела. Меня обдал пот и я потупил взгляд, будто собираясь провалиться в сон. Однако дождь был моим спасением, продолжая давать мне прохладу и ясность ума.

— Кираман, замри.— Сказал Шелин лишь глянув на него.

И он замер. Клинок его погас, его ослепительный свет угас, и только пар исходил от него, но не подымаясь далеко ввысь из-за все поглощающего дождя.

Затем Шелин посмотрел и в мою сторону. В его глазах было спокойствие, он молчал, словно выжидал, что я мог ему сказать.

— Ты жив?.. — Это первое, что мне пришло в голову.

Шелин некоторое время молча наблюдал, так и не сдвинувшись с места. И я не знал, думал ли он над ответом, или же просто не желал ничего говорить. Но спустя мгновение он наконец дал ответ:

— Нет, я умер. И убийца мой — ты.

/Все, что нам оставалось, так это прибиться к берегу. Улям-Хадаш велел нам с Люцией запрыгнуть в шлюпку, как раз готовую на подобные случаи, пока он снимал узду с Джамала, при этом что-то шепча ему, но я не смог расслышать что.

— Была-не была, остается лишь плыть к Теннсу, обождем ночь там, к рассвету врата должны открыться, — говорил меж тем наш драгоценный возчик, поднимаясь с колен, — А может и с ублюдком-Карнандисом покончат этой ночью, вот бы был праздник.

"Что?" — что он имеет ввиду?

— Господин, вы сказали "покончат"? Вам известна причина закрытия врат? Это как-то связано с этим Карнандисом?

Улям-хадаш в ответ посмотрел на меня слегка озадаченным взглядом, словно думал: говорить ли мне. Или же во взгляде его можно было даже прочесть: Как ты можешь этого не знать?

— Хах, видимо Морсвель вас совсем в неведеньи держит, оно и понятно, старый жмот вами дорожит. И правильно делает, что не дает вам прознать о сладких речах самопровозглашенного посланника-Карнандиса, будь он сожжен дважды, — сказал он, шагнув к нам и усевшись рядом. — Но он отправил вас в Кюст, да и с таким, как я, что так и любит взболтнуть чего лишнего, хах.

"Да, мы помним, господин "только Улям -Хадаш", во болтун, оказывается" — шепнула мне Люция, пододвинувшись ближе.

— Думаете, он хотел, чтобы мы наконец узнали об этом? — предположил я.

— Ну тогда бы господин Морсвель мог сказать нам обо всем этом лично, это не может быть причиной, — Вставила Люция.

— Нет, Морсвель — человек другой породы, он наверняка знал, что врата будут закрыты, знал, и поэтому послал вас, и еще впридачу меня, вот же гад толстобровый, я сейчас только об этом задумался. Видимо, он желал, чтобы вы увидели все лично. Увидели небывалый никогда раннее упадок и раздор некогда города-прогресса Кюста, что охватил его Внешние Щиты. Идеи этого великого города были запятнаны, и человек, что сделал это и есть Карнандис. Его речи вскружили головы многих Кюстданов. И предатели теперь везде, их мерзкие глазища следят за каждым, и от них не скрыться. — В голосе Улям-хадаша вскипало явное презрение, но и легкая дрожь его пальцев давала понять — он боится.

Карнандис — это имя упоминалось в письмах. И Морсвель это знал, поэтому он меня и послал сюда. Значит, моя цель раздобыть информацию о его скором визите, да, господин? Что ж, теперь попасть в Великую Библиотеку мне захотелось ещё больше. Возможно, я смогу там найти зацепку где искать остальные части писем. И тогда я смогу понять что творится с этим городом.

К восходу Северного Светила мы уже подбирались к окружным сооружениями Теннса. Его стены были выбиты из темного камня, а в некоторых местах были вбиты железные пластины, что былы украшены чудесным орнаментом. И они возвышались далеко ввысь, что вблизи приходилась высоко задирать голову, дабы разглядеть их всю величину, а внизу же уходили глубоко под воду.

Это был портовый город, и многие корабли, в особенности после закрытия врат Кюста, шли этим путем. Они входили в узкий проем под постоянные указательные огни портовых рабочих. Собралась огромная очередь, и многие корабли уже разожгли факелы и стали готовиться к ночевке, так и не войдя в город до следующего дня.

— Плохи наши дела, нам не пройти в такой давке, да и в списках на вход нас наверняка нет, — Подумала вслух Люция, смотря на вдоль длинную очередь из кораблей, что даже могла сойти за недурную военную флотилию. — Что будем делать, Улям?

Улям-Хадаш, косо глянув на нее, скрестил руки на груди и стал задумчиво смотреть на пропускной пункт. Так он и стоял некоторое время, пока простым жестом руки не дал нам указ запустить механизм и продолжить двигаться вперед.

— Хм, ты что-то придумал? — поинтересовался я.

— Да, можно и так сказать, — обрывчито ответил он, так и не спуская взгляда со врат Теннса.

Я решил проследовать за его взглядом, и тогда наконец увидел на кого именно он так сосредоточенно смотрел. Это была женщина. Хоть и была она одета в простое серое одеяние, удобное для нахождения в подобных местах, но во всем ее поведении виднелось благородство, властность и знание своего дела. Она руководила продвижением очереди, гулким и твердым голосом отдавая приказы подчиненным, то и время их подгоняя.

Не успели мы достаточно приблизиться, как она нас заметила. Она махнула рукой и выкрикнула:

— Чую Кюстдана, это ты, Улям-Хадаш? Неужто решил вернуться, лучше родного дерьма ничего нет, не так ли?

Видимо, они были знакомы, и к тому же, эта женщина была рада видеть нашего драгоценного возчика.

— Ты нас не пропустишь, — меж тем начал он.

— Не пропущу, — отрезала она. — Ты же знаешь, важные деньки, мог бы и другое время выкроить для ностальгических поездок, — сказала она, разводя плечами и оперевшись о близлежащий железный ящик.

Улям-Хадаш вздохнул. Вздохнул, но слегка улыбнувшись. Так, словно хотел сказать эдакое, что могло бы переубедить его педантичную знакомую особу.

Он вскинул руку вверх, и вспыхнула она ярким светом, что на миг ослепила меня и, вероятно, всех вокруг. Голова моя вскружилась, словно в танце, а тело качнулось из стороны в сторону, что я едва не свалился прямиком в воду. Однако чья-то рука придержала меня и мне удалось сохранить равновесие.

Когда мои глаза пришли в норму, первым делом я увидел кучу фонарей и глаз обращенных к нам. Все замерли, словно чего-то сильно боясь. Легкий ветерок коснулся моего лица. Лица...

"Маска, где она?.."

Придерживающая меня до этого рука уже исчезла. Это была Люция, она закрыла свое лицо и низко опустила голову. И я даже услышал ее тихий плач.

Впереди все так же стоял Улям-Хадаш. Его маска так же пропала. Его лицо шло в никакое сравнение с моими представлениями о нем. Оно было словно снято с юноши, что едва коснулся зрелости. Хоть он и был старым знакомым господина Морсвеля, "старым" его назвать было отнюдь никак нельзя.

Он вытянул руки вперед и сказал:

— Что ж, теперь вам придется нас арестовать, не так ли, Помнящая Морра? — с улыбкой добавил он.

Та не сразу ответила, а лишь глядела на нас троих, широко раскрыв глаза. Она открыла рот, но говорила так тихо, что я ничего не смог расслышать. И только спустя некоторое время она наконец-то спросила:

— Ты растоптал наши души, Улям, ты...,— так она начала, но быстро оборвала себя на полуслове и продолжила уже другим тоном: — Что-то разговорилась я сегодня, вся в делах, устала. Конечно ты можешь быть арестован, парни, бросьте этих троих в самую глубокую яму, подстать предательским крысам.

Наша лодка с силой двинулась вперед, и прибилась к суши. К нам тут же двинулись люди в черной униформе стражей Теннса. Их лица скрывали маски с красным покроем, а глаза их были словно черный жемчуг, словно не было в них никакого человеческого сознания.

— Удачи тебе там сгнить, Улям, — сказала Морра, брезгливо отводя от него взгляд.

— Если вздумаю гнить, то обязательно позову тебя на трапезу, дорогая Морра, — Расплывшись в добродушной улыбке, ответил он.

Нас повели через пропускной пункт и направили дальше к стене. Стражи, как и все вокруг отчаянно старались отводить от нас взгляд. В ответ Улям-Хадаш, дрязня их, старался как можно чаще заглядывать им в лица.

Как только мы прошли немного вперед, я услышал недовольные громкие возгласы позади: все, как один стали задаваться вопросами, такими как: Что произошло, и почему этих пропустили вне очереди. Один даже попытался так же сорвать маску с лица, однако был жестоко наказан: его крик разнесся по всей округе, наводя еще большие беспорядки в очереди. Начались столкновения и полилась кровь.

— Прости уж, что добавил тебе работенки, я не хотел, — добавил Улям-Хадаш.

— Ну разумеется, — ответила Морра, спокойно и великодушно глядя на хаос вокруг, словно наблюдала она за детской беготней, — Ты просто идиот, что лишь бездумно бежит за костью, как собака, не видя руки, что ее держит.

— Зато у меня все еще есть кость, а того и гляди, я ее получу, — развел плечами он и нас повели дальше.

Чем дальше мы шли, тем тише становилось. А затем мы вошли в громадные стены. Внутри них был словно отдельный город, полный механических лестниц, башен, торговых лавок. Пар шел из каждой трубы, вокруг стоял постоянный звон механизмов, металлических стуков сапог стражи о покрытый ржавчиной передвижных лестниц, соединяющих между собой всю структуру внутри стен.

— Я словно попал в другой мир..., — лишь выговорил я, остолбенев, глядя на подобный прогресс ума человеческого и его изобретательности.

— Нет, это ты был все это время в другом мире, — стал отвечать мне Улям- Хадаш, — А теперь попал в настоящий.

— Настоящий мир..., — тихо проговорил я, — Он удивителен.

— Зачем ты это сделал?..— спросила Люция. Так, что в ее голосе я отчетливо услышал крайнюю степень презрения, ненависти и разочарования. Ее голос словно дрожал и был тверд и решителен одновременно. Она перестала лить слезы, но так и не подняла головы, продолжая прятать лицо за своими светло-русыми волосами.

И я вдруг почувствовал на себе огромную вину: Я не поддержал ее в тот же миг, когда с нас сорвали маски. Даже тогда она позабиталась обо мне, подхватив меня от болезненного падения. Но я не ответил ей той же поддержкой.

— Люция, ты в порядке?..— спросил я, положив руку на ее плечо.

— Со мной все хорошо, Корн, это с миром что-то не так, — ответила она. — А точнее с некоторыми людьми, что сделали меня такой.

После этих слов она решительным рывком подняла голову вверх. Ее лицо было покрыто линиями из глубоких шрамов, темными пятнами, что походили на места глубоких ожогов, и белой сыпью на щеках до самой шеи. Она была бледна, как старая женщина, что была близка к смерти. Лишь небольшая краснота от пролитых слез делала ее более живой, и мне даже подумалось тогда: "Тебе следует плакать побольше", но я презрительно отмел подобные пренебрежительные мысли по отношению к ней.

— Ах, вот оно как! А я то думал ты такая прилежная девочка, что так покорно носила ту масочку, — Вмешался Улям-Хадаш, смотря на нас двоих через плечо. — Видимо, не всегда нужно смотреть на людей столь хвалебно.

"Слушай, Корн, а что мне будет, если я перевежу ему глотку, хм?" — шепотом спросила она у меня.

"Ты и сама знаешь"

"Знаю"

После она мрачно глянула Улям-Хадашу прямо в затылок. Словно нацеливаясь для безупречного удара, да так, чтобы тот умирал долго и мучительно. Но затем она отвела взгляд. Улыбнулась. Выдохнула.

— Я хотела лишь сказать, ты ведь понимаешь, что нам конец?

— Ну, как сказать, я лишь делаю свою работу, к утру вы будете в Кюсте, остальное не важно, — Просто ответил Улям-Хадаш.

— Но как? — Во мне все возрастало любопытство. Мне были интересны мысли этого загадочного знакомого Морсвеля.

Он не ответил. Нас вели дальше, пока мы не подошли к высокому зданию из черного камня, ее стены были так черны, что казалось, будто мы вглядываемся в темный небосвод, широкие стекла в котором были огнями Светил.

— Так вот про что ты говорил мне вчера, Тернгир, кто-то решился поджечь Круг Теннса? — спросил один из стражей другого.

— Этот кто-то наверняка последователь Карнандиса, не иначе, они лишь и могут, как вредить простым людям. Того и гляди, начнут жечь и наши дома, — ответил ему другой, указывая на жилой сектор вверх по лестнице.

— Не начнете ведь, да? — с издевкой спросил третий, толкнув меня в плечо.

— Последователи Карнандиса, вы сказали? Кто они? — спросил я, смотря на обугленные впереди стены.

— Предатели.

— Объемно ответил, — вставил Улям-Хадаш, сложив руки на груди. — Но мы не те, за кого вы нас приняли. Даже скорее наоборот, мы пришли в Кюст с миссией.

— О, и какой же? — спросил один из них.

Улям-Хадаш поднял голову, следуя до последнего этажа здания Круга Теннса, и легкая улыбка тронула край его губ.

— С миссией по поимке предателя во Внутреннем Круге, в самом руководстве Кюста, — сказав это, он развернулся к ним и добавил:

— Да, господа, среди самих лидеров Кюста есть последователи Карнандиса, это дело высшей важности, любой закон можно попрать ради этого!

Удар в затылок. Улям-Хадаш оказался на земле. На его спину в мгновение с огромной силой упало колено.

— Попрать закон, говоришь?! Теперь посмотрим как ты заговоришь без этого!

И напавший на него страж жестко схватил его за волосы. В его другой руке скользнуло лезвие, что словно искра пронзила глаза Улям-Хадаша. Хлынула кровь.

— Если ты не желаешь нести обет безличия, то я лишу тебя этого греховного лица!

— Дернгир, идиот! — Крикнул другой страж, отдернув его от Улям-Хадаша.

— Самосуд решил устроить, да? — Сказал другой, спокойно наблюдая со стороны. — Что ж, за четверых дадут больше. Идем, Тернгир. — Окликнул он стража, что держал стража Дернгира, и сам двинулся вперед ко входу здания.

"Я рада" — прошептала мне Люция, глядя на лежавшего на земле Улям-Хадаша.

Он не кричал. Не корчился в агонии. Лишь лежал на спине, сложив руки на животе, когда как с его лица медленно стекала кровь. Мне даже показалось, что это были его слезы. Последние.