Опустошение (Новелла)
Androginy

Мир поражён проклятием, которое люди называют опустошением. Оно стирает в человеке то, что дано ему от рождения, — саму человечность. Одни винят Создателя и Отца человечества, другие — божественную Мать Каю, третьи — самих себя. Кто на самом деле повинен в распространении проклятия, какова его природа и что значит удержать в себе человека? Ответить на это способен лишь полукровка — наполовину человек, наполовину пустой, по имени Дивайд, последний из рода Дивайнов.

====================

Вступление

Безмолвие и тишина. Ни времени. Ни пространства. Таким был мир в самом начале. Вскоре в нём зародилась первая жизнь – воплощение чистой энергии. Новоявленная сущность не знала, зачем она пришла в эту бесформенную реальность, но чувствовала, что её роль заключается в защите: ей требовалось сберегать этот мир и стеречь его девственность. Однако вскоре скука и тоска овладели безымянной сущностью, и в итоге она сделала то, что ни в коем случае нельзя было делать – она начала творить. Первым она решила создать Слово: саму возможность называть вещи.

Однако жажда творчества не исчезла, а только усилилась. Теперь требовалось что-то, чему можно будет придать какой-то смысл: выделить это, так сказать, что-то из сотен других что-то. Единственным препятствием перед этой мечтой было отсутствие где-то. Самого пространства, как такового, ещё не существовало: окружение состояло лишь из плотно стелющейся дымки. Но создать что-то реальное означало бы нарушить заповедь о несотворении. Непонятно почему, но всё должно было оставаться без изменений. С этим хранитель мира не мог согласиться, отчего он принялся создавать реальность такой, какой хотел её видеть.

Первыми, кого он создал, стали существа, что по образу и подобию походили него самого. Так появились люди. Они не могли жить в мире без пространства и времени, поэтому следующим создались горы и моря, с населявшими их флорой и фауной. Но даже в благоприятных условиях человек был всё ещё слаб. Вместо непробиваемых панцирей на его кости была натянута просвечивающая кожица; взамен острых когтей и всё рвущих клыков виднелись скромных размеров ноготки и крохотные зубы; а в противовес массивному телу – образ тощего пигмея. Чтобы в человеке затеплилась воля к жизни, пришлось наделить его инстинктами. Но руководствуясь инстинктивной природой, люди мало чем отличались от животных. Чтобы напомнить человеку, что он именно человек, его наделили чувствами и разумом. Так инстинкты уступили место чувственности и мысли, а люди, таким образом, перестали походить на зверей. Теперь они могли любить и сопереживать, рассуждать и контролировать себя.

Скоро человек начал заселять новые территории. Сам мир представлялся в форме круга, разделённым на четыре области. В центре мироздания располагался главный город, который называли просто Столицей. Близлежащие районы именовались Альбедо, а дальние – Нигредо, а за ними находилась домировая Пустошь, проникать в которую никому не разрешалось. Каждую зону, за исключением последней, соединяла железная дорога с одним единственным рейсом. Утром поезд выходил из Столицы, а вечером в неё же и возвращался, таким образом, совершая объезд всех окрестностей. Но технологический прогресс был не единственным достоянием. Человек также не забывал о культуре, литературе, философии, но главное – о религии. Ведь когда построили Столицу, всесоздатель всё же решил показаться своим детям. По внешности он мало чем отличался от человека. Единственными отличиями были белый цвет кожи и отсутствие половых признаков. В остальном же облик оказывался вполне описываемым: зачёсанные назад тёмного цвета волосы, открытые черты лица и глаза серебристого оттенка. Люди сразу же опознали своего творца и, не зная, как к нему обращаться, стали называть его Богом, Отцом или Создателем. В центре города ему возвели храм, откуда он стал наблюдать за всем происходящим.

Со временем Бог стал замечать за собой странные ощущения: то неожиданно находили головные боли, то иногда ломило тело. Сперва он не понимал, в чём причина этих недугов, однако вскоре ответ дал человек.

Никто не знал почему, но люди всё чаще начинали терять себя. Утрачивалась не просто личность, но сама человечность. Человек снова начинал походить на подобие зверя, движимого одними инстинктами. Чувства и разум притуплялись, оставляя лишь животное чутьё.

Человеку свойственно терять один смысл и вскоре находить другой; то же касалось и жизни: если пропадал один ориентир, то появлялся какой-то новый. Но всё изменилось, когда утрата жизненной опоры стала проклятием. В народе его прозвали опустошением. Теперь если человек забывал цель того, для чего он существует, то ему уже не давался шанс её вспомнить. Необратимость проклятия вселяла страх, и от этого новость о том, что человек может превратиться в опустошённого монстра, быстро распространилась. Когда об этом узнал Бог, он понял, что вина за исчезновение человечности лежит только на нём.

Творя, любое существо жертвует самым дорогим – внутренней полнотой. Что-то создавая, творец отдаёт часть себя и тем самым опустошается.

Если Бог стал утрачивать интерес к миру и страдать от меланхолии, то человек же, как что-то менее совершенное, начинал превращаться в безумца, ведомого своей инстинктивной природой.

Когда Создатель понял, что следить за ситуацией с опустошением ему уже под силу, он отобрал себе четырёх приближённых и нарёк их королями. Избранники стали проводниками божественной воли. Бог наказал им что-то сделать с болезнью опустошения, и короли решили изолировать всех опустошённых от всё ещё здоровых. Пустых стали отправлять в самые дальние уголки мироздания – в районы Нигредо, ставших своего рода прибежищем для проклятых душ.

Королям тоже требовались помощники, и они создали орган рыцарей. В рыцарство посвящались те, кто обладали талантом меткой стрельбы, навыками искусного владения холодным оружием и готовностью бороться с опустошением. Для утешения народа придумали храмовую стражу. Храмовники были воинами, следящими за порядками в Столице, когда как рыцарей зачастую отправляли за стены города.

Так человечество разделилось на два лагеря: опустошённых и тех, кто ещё не успели утратить человечность, однако не было сомнений, что рок пустоты рано или поздно настигнет каждого. Не зная, как бороться с этой напастью, вселенная решила помочь своим обитателям. В один из дней Столицу потрясло землетрясение, а когда оно закончилось, из-под плит городской площади поднялся ствол огромного древа. Кроме пышной, ярко-зелёной кроны, красоту древесного великана увенчивали две, растущие по обе стороны от серого ствола, ветви. Одна была темна, а противоположная отливала светом.

Сперва вокруг древа собрались жители Столицы, а позже подоспели и короли. Даже сам Бог покинул свой храм, чтобы посмотреть на источник потрясшего всех катаклизма. Однако кто бы не старался приблизиться к стволу, всех не пропускало какое-то невидимое поле. Исходящая из ветвей энергия образовывала нечто вроде купола, за границы которого не пропускала даже Бога. Если люди и не догадывались о причине появления странного дерева, то Создатель знал, что матерь-природа хотела им что-то сказать, но напрямую это сделать не могла. Присмотревшись к основанию ствола, глаза смотревших различили там надпись:

Познает меня лишь тот, кто не опустошён, а избран.

Также рядом был начерчен тетраэдр[1] – символ четырёх королей. Вскоре уже не только Бог и короли, но и все люди поняли, что, таким образом, сам мир пытается помочь человечеству справиться с недугом опустошения. Каждый сделал вывод, что искать следовало не жалкого плута, который по случайности мог бы оказаться спасителем, а кого-то из знатной семьи, так как избранными считались не только короли, но и все из их родословной. Приближённых к Богу древо тоже отказывалось подпускать к себе, а значит, кто-то близкий к ним по происхождению должен был оказаться тем, о ком говорилось в пророчестве.

Так совпало, что члены семейств были разбросаны по разным землям: от ближайших к Столице территорий до самых дальних границ Альбедо. Собрать всех вместе было делом не просто продолжительным, но и нелёгким, так как до кого-то вести о случившемся доходили быстро, до кого-то новости также добирались, но с большим запозданием, а кто-то вовсе оставался в неведении о приключившемся в Столице.

Каждому королю, как главе своей семьи, предписали привести от себя по одному родственнику. Одному из них указали посетить северо-запад Альбедо. Вызванным оказался четвёртый король – Валенс. Это был особенный избранник, так как, в отличии от остальных, он был самым молодым – отроду лишь пятнадцати лет, но не уступавший никому ни умом, ни силой. Тело его уже было не подростковым: ростом он выходил под метр и восемьдесят сантиметров, а сама физиология организма опережала физический возраст на десяток лет, отчего никаких эмоциональных терзаний, периодов созревания и прочих, свойственных отрочеству, парадоксов в нём попросту не замечалось.

И подобно трём свои собратьям он, уже в столь юном возрасте, также подвергся опустошению. Помыслы Валенса становились всё более примитивными, а инстинкты брали верх над разумом. Если и оставался кое-какой нюанс его юного возраста, то это только пристрастие к женским прелестям. Его обольстила одна краса, что ото дня ко дню медленно подтачивала как боевую, так и ментальную выправку своего партнёра. Именно с этой порочной связи и начинается основное действие этой истории.

[1] Многогранник, состоящий из четырёх граней.

----------

История одного из королей

По небу неторопливо текли облачные странники, а полная луна отливала лазуритовым сиянием. Свет ниспадал на один из дворцовых парапетов, у малахитовой балюстрады которого возвышалась обнажённая фигура. Чёрные локоны ниспадали до самых плеч и неторопливо покачивались в такт ветренным порывам, голубые глаза зорко всматривались в горизонт, а строгая очерченность лица придавала всему внешнему виду образ вкрадчиво мыслящего стратега. Это был не просто юноша, а последний из королей – Валенс. Из-за его спины послышался женский голосок, который призывал его совершить очередной скачок в мир эйфорической услады.

*                                             *                                            *

– Повелитель, – зазвучал протяжный женский голосок, – не до́лжно вам издеваться над страждущей услады жертвой; если уж решились, извольте довершить начатые пытки, – всё тем же мурлыкающим тоном закончила лежащая в покоях красавица.

Валенс развернулся и в очередной раз стал любоваться на призывавшую его на свой одр искусительницу. Грудь девушки вздымалась в такт с дыханием Валенса, а в её чреслах и кистях всё ещё била судорожная дрожь. Королю казалось, что Канис – таково было имя его совратительницы – это не кто-то посторонний, а он сам – давным-давно потерянная частичка, без которой жизнь ему представлялась какой-то пустой. А теперь…

– Вале-е-енс, – протянул голос из спальни.

В страстях она никогда не знала меры, однако это в ней и нравилось Валенсу. Ни одной из предыдущих партнёрш ещё не удавалось удовлетворять его так, как это делает Канис. Он чувствовал... Нет, проникал в её мысли, а она – в его. Можно сказать, что их соитие происходило не только физически, но и духовно.

Затем король перепорхнул через балконные перила и вернулся в ложе к своей искусительнице. Глаза её блистали глубоким серым отпечатком, губы по краям свивались в ехидно приподнятую улыбку, а густые пряди серебристого отблеска уже раскинулись на подушке и то поднимались, то вновь опадали под забившую свой гомон рапсодию совокупления.

Когда наступало утро, Валенс не переставал дивиться красоте Канис. Кожа её становилась глаже, а личико – ещё милее. Ему льстила её внешность, как будто каждый её жест, даже крохотное движение были отлиты в форму, которая виделась королю абсолютно идеальной, словно бы выкроенной только для него одного. Однако каким бы приятным не казалось то утро, королевские обязанности снова начинали напоминать о себе. Валенсу нужно было собираться и отправляться в Альбедо – границу, на которой располагаются самые близкие к Столице селения.

– Значит, покидать свою даму при первых лучах солнца, это прерогатива всех королей или только тебя одного? – Проворковала дремавшая в своём лоне краса. – Может быть, задержишься ещё ненадолго, ведь не убудет же у твоих царских собратьев, если ты побудешь со мной ещё немного? – Всё зазывала к себе сексуальная сирена, но потянув Валенса за кисть, приглашая разделить с ней полноту услады, вместо нежного ответа она получила пощёчину.

После удара на лице короля даже ничего не дрогнуло, и с чувством какого-то непонятного раздражения он отправился в умывальню.

Смочив покрасневшее от гнева лицо и встав перед зеркалом, Валенс стал всматриваться в своё отражение. Он хотел увидеть на лице былую хладность, сдержанность, но, к сожалению, оно так и продолжало пылать разбушевавшимися чувствами.

Валенсу никогда не была присуща импульсивность. Короли – это те, кто умели отлично контролировать свои эмоции; им также не подобает подчиняться страстям и похотливым желаниям. Однако именно этим порокам и поддался Валенс, и для него осталось загадкой, почему он так себя ведёт. Сколько бы он не размышлял о своём состоянии, его старания так ни к чему не приводили. У него была на этот счёт одна мысль, но самолично подтвердить её он не решался. Она казалась ему слишком ужасной, отчего, может, и надуманной разыгравшимся воображением, поэтому Валенс решил пока повременить. Он отложил свои домыслы до встречи с другими королями, ибо предполагал, что происходящее с ним в какой-то иной форме постигло и других божественных избранников.

*                                  *                                  *

– Прошу вас помнить, чтобы вы не ошибались в выборе своей судьбы и не отправлялись туда, куда вам не следует. Помните, что за границами Столицы обитают проклятые, поэтому мы советуем вам не посещать какие-то удалённые уголки Альбедо и тем более окрестности Нигредо. В случае вашей пропажи мы не ручаемся за организацию поисков. Благодарим вас за внимание, – закончил свою поучительную браваду оратор.

Поток вокзальных билетников мало обращал внимание на голос из мегафона; он спокойно продолжал струиться по платформам. В одном из вагонов, специально отведённом королевским особам, и расположился Валенс. Его отправили собрать королевских родичей из самых близких к Столице районов – так называемых поселений Альбедо. И так совпало, что прочёсывать северо-западную границу Альбедо приказали ещё и третьему королю – Квату.

– Будь спокоен, все мы через это проходим. Хоть я и на дюжину лет постарше буду, всё же помню, как и меня будоражила юношеская плоть, – наставлял своим сладким баритоном Кват.

Третий был небольшого роста и дородного склада, а также обладал непротиворечивым характером. Он не скрывал своей королевской родословной, тем самым беря посредством своих полномочий абсолютно все блага, какими его осыпало подчиняющееся ему общество. Самонадеянности Квату также было не занимать, так как из-за своей избранности он возомнил, что стои́т выше даже тех, кто покрывают его возрастом и опытом. Третьему до всего этого не было абсолютно никакого дела, и в своей праздности Кват любил поучать остальных.

– В одно время я даже был готов растерзать себя: специально нанести какую-то рану, чтобы потом, посматривая на кровоточащую ссадину, напоминать себе, что всем необходимым я уже обладаю и незачем мне рваться к желаниям молодой крови. С одной стороны, так и хотелось пропеть:

«Чтобы не страдать, пока есть силы в теле,Чашу поднимай и чокайся с луной»[1],

а с другой – научиться воздержанию от всех этих страстей, ведь столь пылкий возраст отлично подходит для закалки воли, не находишь?

– На язык ты, как всегда, колок, Кват, но я не спрашивал бы твоего совета, если бы не видел во всём этом чего-то иного, – Валенс уже давно старался поговорить с кем-нибудь о том, что с ним происходит, и не сказать, что он был рад, когда его собеседником оказался третий король. – Не хочу признавать, но, кажется, происходящее со мной как-то связано с проклятием.

– Не уж то думаешь, что бич опустошения успел добраться и до королевской крови? – Не без ноток страха уточнил третий король.

– Именно. Скорее всего, то же, может немного в иной форме, ощущает и Бог. Мы – это часть его мирового творения. Единственное, что не даёт мне покоя, так это то, почему наш Отец ничего не делает, а просто продолжает наблюдать за нашим угасанием?

– Мне кажется, что он слабеет, – чуть слышным шёпотом проговорил Кват, как бы опасаясь, чтобы Бог его ненароком не услышал. – Иначе я тоже не могу объяснить, почему вечно присматривающий за своими детьми Отец вдруг решил перенести всю ответственность на нас - королей. Знаешь, будто он слабеет и понимает это, однако ничего не может с этим поделать. Если ты прав и Бог действительно стал жертвой проклятия, то предположу, что оно влияет на него следующе: он становится ко всему равнодушным. В то же время человек, наоборот, поддаётся дикости и звериным остаткам своей природы. И раз уж мы пошли на откровения, Валенс, то и от себя добавлю слово о снедающих меня страхах. Твои рассуждения о пустоте заставили связать с ними одну проблему. Боюсь, что опустошение для меня стало бесом одержимости, но не озорства и молодых велений, не от возбуждения все страдания мои, а, скорее, от чувства какой-то покинутости. Всё кажется поникшим, день лишён ярких красок, и ни табак, ни алкоголь, ни пресыщение плотью милой девы не способны уберечь меня от этой прокля́той опустошённости. Завидую тебе, что хоть в похоти не преследует тебя мой рок. Одолевает он меня, примерно, с тех же пор, когда у тебя начались проблемы с самоконтролем. Не сочти меня противником наших устоев, но если и искать корень всех невзгод, то капнуть стоит именно там, где меньше всего это хочется сделать. Может, нам пора что-то пересмотреть в своём служении его Величеству?

– Извини, но идти против Бога бессмысленно. Он своё уже сделал, и, если проклятие – это его вина, нам остаётся лишь мириться с нашим уделом. Ты же сам знаешь, как нас воспитывали. Мы не можем противиться воле того, кому подчиняемся, – с грустью сказал Валенс.

– Хотел бы я с тобой поспорить, но увы, Валенс, к сожалению, могу только пожать плечами. Однако если не короли, то кто? Кто пойдёт против Всесоздателя? Народ? Не смеши меня! Люди и так напуганы. Они боятся даже спать, ибо, проснувшись, могут стать пустыми. Наша верная гвардия рыцарей или храмовые светила? Ха! Первые и шагу не ступят без приказа, а дьяконы и храмовники – на тех и подавно не стоит надеяться.

– Согласен, расклад не утешительный, – с горечью соглашался Валенс. – Но мы не можем действовать, пока не будем уверены наверняка: верна ли наша догадка или нет. Если за распространение проклятия ответственен Отец, то не лучше ли подгадать момент и расспросить его об этом лично?

– И ты пойдёшь на это? – Не без удивления спросил Кват.

– Я – нет, но Первый – возможно.

Закончив на этом, до своих остановок Кват и Валенс пребывали в молчании.

*                                  *                                  *

– Прошу вас помнить, чтобы… – Только стоило начаться мегафонному гулу, Валенс уже покидал вокзальную площадь и забирался в ожидавший его экипаж.

В альбедо ему нужно было разыскать семейство Панкрайтов. В её состав входили муж, жена, две миленькие дочурки и рослый мальчуган. Луиджи Панкрайт обладал баронским титулом, отчего его приписывали к роду аристократов, и именно эта особенность заинтересовала Валенса. У него не выходили из головы слова Квата: «Если не мы, то кто?» В самом деле, кто мог дать ответы? Валенс решил не только передать пригласительную в Столицу, но и опросить своих родственников, чувствуют ли они, что проклятие начало распространяться и на них. Если оно так, то те, кто происходят из королевского рода, тоже стали поддаваться проклятию, и король хотел послушать, что его родичи думают на этот счёт.

*                                  *                                  *

– Извольте ожидать, ваше королевское высочество, барон Луиджи подойдёт с минуты на минуту, – высоким голосом осведомил Валенса придворный, после чего тот отправился на поиски своего хозяина.

Каблуки пожилого слуги то звонко цокали по алебастровым плитам, то приглушённо отбивали своё тремоло по бархатно-красным коврам. От его стремительной походки пламя в керосиновых лампадах лихо заигрывало с тенями, тем самым перенося свою театральную игру на оконные рамы, за которыми уже виднелось ярко-оранжевое заклание солнечного агнца. Но не успело солнце опуститься, как из широких дверей выскочила полноватая фигура, принаряженная дорогого покроя кафтаном и обутая в отделанные кожей гадюки мокасины. Казалось, появившийся так и хотел удивить посетителя своим эпатажным видом, но в случае с королём такие попытки не просто тщетны, а до того смешны, что Валенса это сразу же развеселило.

– Будет вам так наряжаться, Панкрайт. Щеголять своей чинностью можете перед кем угодно, но не перед родственником же.

Луиджи Панкрайт сразу же стушевался, а от его гордого вида не осталось и следа. Теперь он больше напоминал не статного аристократа, а сутулящегося бюргера. Приняв свой, так сказать, истинный облик, он ответил:

– И в мыслях не было как-то вас оскорбить или задеть ваше королевское величество. Всё же прошу меня простить, если это угодно последнему из рода Дивайнов, – Луи Панкрайт склонился чуть ли не до пояса перед королевским посланником, на что Валенс не обратил внимания и сразу перешёл к делу.

– Я к вам по поручению, – рука короля протянула главе семейства пригласительное письмо, с просьбой посетить Столицу для ведения отчётности населения.

Само собой, перепись была лишь предлогом. Настоящая же причина скрывалась королями, но не по их воле. Таков был приказ Создателя, и поскольку самого Панкрайта не смутило извещение о приглашении, Валенс понял, почему скрывалась истинная цель посещения Столицы. Родственники королей – это аристократы, и убедить их в том, что ради подсчёта населения пригласили самого короля, очень непросто, если это вообще возможно. Барон смекнул, что Валенс что-то скрывает, но виду не подал. Он понимал, что угрожать ему явно никто не станет, поэтому перед ним тут же стали вырисовываться картины, где его повышают в статусе. Панкрайт незамедлительно дал согласие явиться, ведь душу такого человека не что так не соблазняет, как изменение его положения в обществе.

На следующий день глава семейства Панкрайтов вместе с Валенсом должны были отправляться. Королю выделили комнату на втором этаже особняка, и вечером его ожидала совместная трапеза со всем семейством.

*                                  *                                  *

– Ба, вот так новости! – Охотно смачивая горло портвейном, говорил Луиджи. – Значит королевская родословная продолжится! А вот уж не знаю почему, но даже у вас, королей, в последнее время, как и у большинства, начались проблемы с деторождением. Надеемся, что всё будет хорошо.

Баронесса сидела по правую руку от мужа рядом с парой дочерних ангелов – все в белом и со свисающими по спине шиньонами. По левую руку от лорда одиноко восседал маленький крепыш, выдававший себя за такого же взрослого, как и его родители. Между тем Луиджи Панкрайт продолжал:

– Но несмотря на слухи, я всё же рад, несказанно рад! И как же окрестили вашего брата?

– Успокойтесь барон, до этого ещё не дошло. Не буду таить: обретение с кем-то братского родства действительно чего-то сто́ит. До поры я замечал свою потерянность, некую половинчатость, которую пытался восстановить… кхм, разными способами, – тут Валенс вспомнил о присутствии детей и решил умолчать о своих «методах», вроде ночных гуляний с Канис. – Знаете, это как будто ты уже принадлежишь к какой-то истории, но не можешь ею насытиться. Тебе как бы недостаёт в ней ещё пары-троек разветвлений, идеально довершающих общее повествование. Но рождение у матери второго сына будто подсоединило меня к чему-то большему. Это странно, но я чувствую, что моя судьба сыграет огромную роль в жизни моего брата. Даже не знаю, стоит ли верить своим ощущениям.

– Нечего тут и думать, – заявила баронесса. – Валенс – вы король. Ваши обязательства сильно давят на вас. Не удивительно, что рождение брата радует вас. Полагаю, у вас совсем немного вещей, помогающих расслабиться и снова почувствовать себя человеком, а не исполнителем божественной воли. Если бы у нас с мужем не было детей, я бы не знала, как мне быть. Наверное, я бы…

– Довольно, дорогая, – перебил свою жену барон.

Хоть госпожу Панкрайт и прервали, Валенс догадывался, о чём она хотела сказать: «Я бы стала пустой». Эти слова не прозвучали, но они отчётливо прочитывались в её глазах. Теперь и Валенсу стало понятно, почему он так сильно ожидал рождение брата. Как баронесса находила смысл жизни в своих детях, так и он, поняв, что тоже постепенно теряет себя, хотел найти спасение в обретении родственника.

Сомнений не было: чета Панкрайтов знала, что сейчас им как никогда требуется опора – что-то, способное напоминать о том, зачем они существуют. Дети поддерживали госпожу Панкрайт, однако Валенс с трудом верил, что барон также сильно привязан к своим детям. Социальное положение? Тоже довольно спорно, однако ночью Валенс всё же понял, как Луиджи Панкрайт боролся с опустошением.

*                                  *                                  *

Перевалившись сбоку на бок, король всё старался уснуть. В доме царила тишина, и Валенс не понимал, почему сон не идёт к нему. Бросив свои тщетные попытки, он решил пройтись по примыкавшему к особняку саду, однако, приблизившись к двери, до его слуха донеслись подозрительные звуки. Было в них нечто такое, что никак не сочеталось с ночным затишьем.

Какое бы гостеприимство не оказали Панкрайты, Валенс, как глава своей родословной, был им благодарен, но как король он не мог позволить родичам утаивать от него секреты, особенно когда проклятие сводит людей с ума и каждый поддаётся тёмным помыслам своей души. Ещё за ужином что-то вселяло недоверие к этой семье. Все были слишком уступчивы, а сам приём – каким-то наигранным. Закаливание как тела, так и духа наделяло королей острой интуицией. Чутьё Валенса прежде никогда его не подводило, и сейчас оно говорило, что нужно выяснить, чем же на самом деле промышляют Панкрайты.

Взяв с собой револьверы и саблю, Валенс спустился на первый этаж и заметил, что из-под двери в подвал видна слабая полоска света. Приоткрыв её, доносящиеся изнутри звуки усилились. Теперь в них различались голоса, причём не пяти человек – включая детей Панкрайтов, – а группы побольше.

Проход освещался тусклым светом, исходящим от подожжённых лампад. Стены устилали различные письмена и иероглифы, однако Валенс не мог истолковать их. Будь он священником или столичным знахарем, может, ему ещё удалось как-то расшифровать затейливые узоры, но то, что оттачивалось им на протяжении всей жизни, предназначалось совсем для другого.

Достигнув конца тоннеля, Валенс оказался в просторной пещере, по углам которой располагались жертвенные алтари. В центре зала стояла толпа молящихся: все в рясах, с накинутыми поверх капюшонами, а за ними – кафедра, над которой возвышался проповедник. Одет он был также, как и остальные, однако, как только он заговорил, стало ясно, что оратором являлся не кто иной, как Луиджи Панкрайт.

– Та, что помогает обездоленным душам! Та, кому мы готовы посвятить собственные жизни! Мы служили нашему Отцу и что же в итоге получили? Что, я вас спрашиваю? Проклятие! Мы верили ему, верили Богу, доверяли нашему Создателю, и за наше почитание он наградил нас сводящим всех с ума недугом. Мои братья и сёстры, пора отвернуться от нашего убийцы и обратиться к той, кто защитит нас от божественного деспота! Восславим же великую Каю – богиню человечества!

Пока Валенс слушал ораторские псалмы, он не мог понять, как ему поступить. С одной стороны, королевский долг обязывал утихомирить еретиков. С другой, ему хотелось послушать, чем закончится речь Панкрайта. Валенсу было интересно, как его родственники решат проблему, о которой он рассуждал с Кватом, ведь с ним он также усомнился в непогрешимости Бога, будто это Создатель навлёк на людей опустошающий рок.

Два человека – ещё случайность, группа сектантов – может быть стечение обстоятельств, но если в таком ключе станет думать большинство, то это уже будет фактом, подтверждающим зыбкость всего, во что верит человек. А вера – это последнее, что отделяет людей от пустых. Утратить её означает утратить и свою человечность. Поэтому Валенс и не мог понять, что ему делать. Уничтожение культа и суд только пополнят ряды опустошённых, так как эта секта утратит последнее, что поддерживает в ней жизнь, и случившееся далее определило то, как должен был поступить король.

– Прими же жертву и пойми, что слуги твои готовы на всё, – продолжал Панкрайт. – Всё, а главное – отведать опустошения, той сладостной амврозии, которой ты убаюкиваешь свет во мраке, которой вскармливаешь черноту и бездну мироздания. Прими же этот дар, прими его в знак почитания твоего величия!

Люди в центре расступились в стороны и пропустили вперёд три таинственные персоны. Перед горящим алтарём их накидки спали, и Валенс узнал знакомые лица. По бокам от центральной фигуры стояли две дочери старшего Панкрайта, а в центре – баронесса, держащая на руках не то пяти, не то шести лет маленькое тельце. Это был единственный наследник барона, единственный брат этих, казалось бы, благочестивых крох. Узы Панкрайтов больше не были семейными. Теперь они подчинялись культу и его ритуалам, и за поступки этих религиозных отщепенцев отвечала она – Кая, покровительница опустошения.

Мать юного мальчика разомкнула свои руки над огненной геенной, и маленькое тельце утонуло в языках алтарного пламени. Благо то, что несчастного загипнотизировали и не позволили ему почувствовать смертельную агонию. По подземелью разошёлся запах пригорелого человеческого мяса, и только отец жертвы услышал это дивно пахнущее амбре, он тут же закатился смехом помешанного и испел:

– Вот оно, истинное боготворение! Наш Отец – это ли не ложь, которую нам вдалбливают? Мы сделали свой выбор. Теперь ты, Кая, наше спасение. Теперь мы видим…

– Свой неотвратимый конец, – отозвался из-за спин сектантов Валенс. Он произнёс эти слова не по-геройски, а довольно тяжёлым голосом, в котором смешались сожаление и гнев.

Глаза короля не щурились, а были полно открыты. Душа его была морознее самой хладной стужи. Даже иссушенный взгляд баронессы, не проронившей ни слезинки после содеянного, не мог тягаться с королевским хладнокровием. В одной руке Валенс сжимал остро наточенную саблю; в другой – родовое достояние Дивайнов – револьвер, с рукоятками из чёрной осоки[2], уже смотрящий мушкой на нерадивое семейство. Несмотря на выраженный трепет в глазах каждого культиста, рука Валенса крепко сжимала тополиную осоку, готовящуюся усмирить каждого, кто посмеет что-то выкинуть.

– Стойте, ваше превосходительство, не совершайте непоправимый грех! – Поспешно завопил Луиджи Панкрайт.

– И у тебя ещё хватает совести говорить мне о грехе?! – Тут курок револьвера дрогнул, и первый из шести барабанных экзекуторов пробил черепную пластину баронессы.

Жена Панкрайта по наклонной отправилась вслед за сыном, чем Валенс ей оценил невероятную услугу, преждевременно пресеча муки, которые она всяко бы испытала на инквизиторском костре. Разбирательство с еретиками было уже делом не только королевского покроя, но и личным, так как после передачи письма Панкрайты в какой-то степени встали под попечительство Валенса, и как ответственный за них, он решил нести ответственность за своих нерадивых родственников до конца.

– Праведные боги, да послушайте же! – Всё не переставал гоготать только что ставший вдовцом аристократ. – Разве вы не понимаете, что мы помогли нашему мальчику. По-вашему, было бы лучше, если бы он стал одним из этих опустошённых монстров? Если да, то безумец здесь только вы! Только вдумайтесь, Валенс, одна жизнь продлила дюжину других. Убийцы и бандиты – это уже не враги, а инструмент, который нужно уметь использовать. Отбросы общества должны сгинуть и дать жизнь тем, кто её заслуживает.

– По-твоему, ты тот, кому стоит жить? – Едва сдерживаясь, говорил Валенс. – Как раз-таки наоборот, барон, безумен тут только ты. Забудь про разделение на плохих и хороших, на богатых и бедных. Сейчас любой человек ценнее, чем когда-либо ещё. С каждым днём опустошённых становится всё больше, и вместо того, чтобы сохранять жизни, вы их губите.

Будь эта община скромным, не приносящим жертвоприношения, культом, Валенс ещё мог бы оставить её в покое, но теперь, когда Панкрайты собирались удостаивать свою богиню новыми подношениями, ему не оставалось ничего другого, кроме как сдать всех под стражу.

И не успел король вынести приговор, как его уже опередили. Несмотря на то, что Панкрайтов поддерживало служение культу, барона это всё же не спасло. Теперь на ораторском месте стоял уже не Луиджи Панкрайт, не аристократ, а лишь пустая оболочка. Сперва он согнулся, будто у него скрючило живот; глаза стали западать, а тело – ссыхаться. Из-за кафедры, где лежал барон, стал подниматься пар – признак того, что организм начал активно избавляться от влаги. Затем иссушенная рука обхватила кафедральную тумбу, и на ноги поднялся тот, кого уже нельзя было назвать человеком. Иссохшее тело, мертвенно-бледный цвет кожи и глаза насыщенно серого цвета. Таким начинал выглядеть человек, ставший жертвой проклятия. Взгляд барона теперь напоминал животное, движимое лишь инстинктом утолить свой голод, ведь пустые зовутся так потому, что в них не остаётся человечности – только пустота; они жаждут любыми способами наполнить себя тем, что утратили, независимо от того, каким образом это сделать.

Тот, кто ещё минуту назад звался Панкрайтом, повернул у стены пару рычагов. За стенами задвигались поршни, а сверху над алтарём раскрылся люк. Из него вылилось где-то триста унций[3] смоляной жижи. Это была густая, но прозрачная жидкость, воздев руки через которую, отцовские длани выхватили обуглившееся тело сына и подняли его вверх.

Несмотря на форму пустого, Панкрайт сохранил зачатки разума, и Валенса это удивило. Он ещё не встречал пустых, которые не то, что могли говорить, но и осознанно действовать. Барон заговорил, но его голос теперь казался каким-то скрежещущим:

– Смотрите же, кто смели сомневаться в верности избранного нами пути. Богиня Кая смогла замолвить за нас словечко перед высшими мира сего и дала нам шанс. Вы увидите, как я вкушу сердце моего мальчика и обрету спасение. Не будет больше никакой пустоты. Я стану… – Не успел договорить о своих намерениях мистер Панкрайт, как от его головы тотчас осталась лишь треть, если не четвертинка.

Валенсу уже приходилось иметь дело с пустыми, но с такими, кто продолжали думать, что они люди, ещё не доводилось. Но даже с остатками человечности Панкрайт перешёл все границы, и после того, как он сожрал бы собственного сына, считать его человеком было уже нельзя. Это понимал Валенс, но не дочери барона. Они думали, что король убил их отца, а не пустого. Однако осевший внутри дочерей испуг не поверг их в бегство. Как раз напротив: словно демонические фурии, они ринулись на Валенса. Вытянутые впереди наманикюренные ноготки в миг разлетелись вместе с их ухоженными пальчиками, и оба этих ангела отправились вслед за своими родителями.

После расправы над всем семейством, король обратился к оставшимся служителям, уже успевших разбежаться по углам, ведь идти им было некуда: на выходе стоял Валенс.

– Если вы не хотите повторить судьбу Панкрайтов, то не стоит думать о побеге. Надеюсь, вы будет более благоразумнее, чем… – На последних нотах голос короля стал затухать.

Теперь перед перепуганными неофитами стоял уже не Валенс, а живая марионетка. Король потерял контроль над своим телом, а его слух улавливал доносящийся неизвестно откуда женский голос.

– Чего же ты страшишься? Не уж то боишься самого себя? – Подобно змею, короля обвивал усыпляющий сопрано матери Каи. – Почему же ты, минуту назад вычеркнувший из истории одно из аристократических древ, остановился? Доверши начатое: выпусти остатки своей истинной природы. Хватит цепляться за то, чего ты скоро лишишься. Признай, что ты уже не человек. Хватит противиться тому, что неотвратимо. Прими себя таким, какой ты есть. Охоться, убивай: поддайся своим инстинктам!

Одурманить обычного человека легко, но вот того, в чьих жилах течёт королевская кровь, куда сложнее. Для своего носителя она выступает чем-то вроде предохранителя.

Когда Валенс поддался гипнотическому голосу, королевская выправка дала о себе знать и не позволила ему учинить то, что приказывала Кая. Прогнав наваждённую одурь, Валенс не без труда вернул себе самообладание, правда, с небольшим опозданием. Руки его сочились от крови, а сабля отсвечивала алыми узорами. Вот перед королём стояли десять трясущихся культистов, а теперь – всего один, с порезом на правом плече. Вся же остальная группа из девяти участников виднелась то здесь, то там: кисти, сухожилия, пальцы, рёбра и все мелкие детали человеческого тела устилали собой практически весь пол; органы и члены покрупнее, вроде рук и ног, валялись на ритуальных жертвенниках и исповедальной кафедре.

Только Валенс стал приходить в себя, как мутность снова оцепила его зрение, и он вновь стал впадать в забытье. Голос богини опустошения всё продолжал:

– Верно, доведи начатое до конца. Забудь о себе, забудь о том, что значит быть человеком.

Каждый шаг, каждое телодвижение делались очень медленно. В Валенсе враждовали две ипостаси: человеческая и пустая, и последняя бы перевесила чашу весов, если бы не вмешательство ещё одной силы. Пока король находился под чарами, его сознание пребывало в сумраке: вокруг не было ничего, кроме тумана. Он уплотнялся и становился всё ближе. Ещё чуть-чуть и сознание короля навсегда бы заволокло туманной серостью, однако произошло неожиданное, по крайней мере, для той, кто околдовывала Валенса. Пространство вдруг осветилось яркой вспышкой, и через мгновение рядом с королём стоял образ его покровителя. Бог рассёк мглистую пелену и заметил вдалеке причину своего появления. Поодаль стояла точно такая же сущность, как и он: белая кожа и тёмные волосы, доходящие до середины спины. Единственными отличиями были наличие бюста и чёрные, будто отлитые в самой бездне, глаза. Женская фигура ехидно улыбалась. Бог же не проявлял никаких эмоций, но если лицо ничего не отражало, то вот голос был не без ноток удивления:

– Значит, ты всё-таки выжила…

Богиня ничего не сказала и лишь продолжила улыбаться, сверля своего оппонента неморгающим взглядом. Поняв, что от своего женского альтер-эго Создатель ничего не добьётся, он взмахнул рукой, и весь морок тут же исчез.

Валенсу не хотелось открывать глаза. Ему было хорошо: он лежал на чём-то мягком, а по всему телу разливалось приятное тепло. Придавшись этому умиротворению ещё десять секунд, к нему стала возвращаться память. Он вспомнил, что находился в катакомбах под особняком, вспомнил, как вырезал семейство Панкрайтов и, главное, – как обезумел, вернее, почти обезумел. В памяти поднялись картины, где Валенс расправляется с культистами, и ему сразу же стало ясно, на чём же таком тёплом он лежит. Открыв глаза, оказалось, что мягкой подстилкой служили органы и кишечная требуха, а самого короля с ног до головы покрывала кровь, но не его самого, а убитых; он же был невредим. Любой другой в такой ситуации ощутил бы слабость в желудке, однако Валенсу доводилось видеть картины и поотвратительнее, так что, поднявшись, он осмотрел содеянное им. Тот последний сектант всё же выжил, но был до того напуган, что не решился даже бежать. Он забился в уголок и молился. Голос его дрожал, и было ясно, что теперь этот человек навсегда останется заикой. Валенс хотел было извиниться, но понял, до чего же это покажется нелепым. Он промолчал и указал на дверь, однако сектант оставался на месте. В итоге Валенс взял его под руки, и вместе они покинули кровавую обитель.

Утром к особняку подоспел экипаж, и король с его заикающимся заключённым отправились на вокзал, где ожидали рейс до Столицы.

*                                  *                                  *

Случившееся в ночь под имением Панкрайтов оставалось для Валенса загадкой. Только в поезде он сумел обдумать произошедшее, однако ни к каким выводам так и не пришёл. Мало того, что задание было провалено, так ещё появились новые вопросы. Поначалу Валенс считал, что богиня Кая – это очередной идол малочисленной секты, но если она всего лишь фикция, то почему ей удалось завладеть его сознанием? Сам разобраться в этом Валенс не мог, поэтому решил, что, как только он пребудет в Столицу, он расспросит Примуса – первого короля.

*                                  *                                  *

После приезда привезённого сектанта отправили сразу же на суд, на котором должен был присутствовать Примус. Сам Валенс отказался от участия в судебном деле, и поскольку короли подчиняются лишь Богу, никто не стал заставлять его делать то, чего он не хотел. В этом был плюс, так как, ожидая Первого, он мог собраться с мыслями перед разговором.

Когда всё закончилось, Примус, зная, что Четвёртый ждёт его в саду, сразу же направился к нему. Раз Валенс предложил встретиться, то хотел начать разговор первым, однако первый король остановил его и сказал:

– Не нужно. Я догадываюсь, о чём ты хотел со мной поговорить. Подсудимый худо-бедно смог рассказать, что случилось прошлой ночью, и, видимо, это тебя и гложет. Ты не можешь объяснить случившееся, я прав?

Валенс не мог смотреть Примусу в глаза и с понуренной головой ответил лишь:

– Да.

– Что ж, тогда не огорчайся, – добавив немного весёлости в голос, продолжал Примус. – Я тоже на многое не могу ответить. Мы короли, но не стоит забывать, что ещё и люди. Человеку свойственно многого не знать, так что не переживай.

– Но одно дело, когда незнание неопасно, и совсем другое, если оно превращает тебя в марионетку. Тот культист рассказал далеко не всё. Если вы думаете, что это я решил устроить полночный холокост, то вы ошибаетесь. Мной завладела какая-то сила. Это был женский голос, и принадлежал он богине, которой молились Панкрайты. Её имя Кая. Она подчинила меня, а затем стала управлять моим телом. Это она убивала, Примус; не я.

– Я знаю это, Валенс, но не от того, кого мы судили, а от Отца.

– От Отца? – Недоумевающе переспросил Валенс.

– Именно. Видимо, ты не помнишь, как он спас тебя. Не развей Бог чары, ты бы стал пустым.

– Но что это было?

На вопрос Валенса Примус лишь пожал плечами. Первый король знал многое, однако о той, кого называли Каей, ему ничего известно не было. Будучи самым близким к Богу, его всё же обделили сведениями, хотя он, как и Валенс, догадывался, что от него что-то скрывают.

– Значит так надо, – резюмировал Примус.

– Надо, не надо. Мало нам было проклятия, так ещё одна проблема появилась. Эта богиня как-то связана с опустошением. Даже Панкрайты называли её матерью пустоты. Если нам расскажут, кто она, то дело примет совсем иной оборот.

Валенс старался подвести Примуса к тому, о чём он разговаривал с Кватом. В нём всё сильнее крепло убеждение, что Бог скрывает от них то, что, вероятно, могло бы помочь им. Валенс ходил вокруг да около, намекал, но вера Примуса была непоколебима. Он неспроста являлся первым королём. Его верность Богу была незыблема, и сомневаться в действиях Отца ему никогда не приходилось.

После неудавшейся попытки достучаться до Примуса, Валенс замолк. Он хотел узнать, может быть, Первый сам что-то расскажет, но тот также молчал. Какое-то время они прогуливались по саду в тишине, но вскоре Примус нарушил молчание:

– Не уверен, что это как-то связано с тем божеством… Каей, верно? Что ж, как бы не звали эту богиню, но она напомнила мне одну сказку.

– Сказку?

– Даже не сказку – скорее легенду, – поправил себя Примус. – Ты, скорее всего, её слышал. В ней рассказывается о существе, которое появилось до человека.

– Но первыми, кого создал Бог, были люди.

– Верно. Так гласит история, но легенда – это смесь вымысла и яви. Скорее всего, кто-то не мог объяснить какое-то явление, отчего и решил придумать сказание, способное хоть как-то описать нечто необъяснимое.

– Что же тот человек не мог понять? – Заинтересованно спросил Валенс.

– Тот человек не знал, что значит быть не совсем человеком.

Возникла пауза: совсем небольшая, в пару секунд, но чувствовалось, будто она длилась куда дольше, потому что у Валенса за этот короткий промежуток времени появилось столько вопросов, что, казалось, будто он скапливал их несколько часов, но в итоге задал всего один:

– И почему эта история связана с опустошением? Даже если и соединить факт нечеловечности с проклятием, то нельзя же судить об этом так, будто автор действительно имел в виду то, о чём мы с вами говорим. И тем более, если вы утверждаете, что легенда довольно старая, а проклятие появилось совсем недавно, то каким образом некто уже знал об опустошении задолго до нас?

Валенс уж было засиял от радости. Он думал, что сейчас-то Примус не отвертится и тоже засомневается в честности Бога, однако первый король продолжал стоять на своём:

– Я же говорю, Валенс, это всего лишь легенда. То, что о проклятии знали до нас, не означает, будто речь шла о проклятии пустоты. Это могло быть что-то близкое к опустошению – не более. Ну, да оставим это. Я не так слеп, чтобы не заметить, как ты пытаешься заставить меня воспользоваться моим положением и разузнать, что Отец скрывает от нас, однако ничем здесь не могу помочь. Хоть ты и король, Валенс, но всё же юн. Ты слишком спешишь и многого не замечаешь. Я чувствую, что пока не нужно торопиться, а когда придёт время, нам расскажут то, что доселе умалчивается.

Примус говорил успокаивающим голосом, однако остудить пыл Валенса ему не удалось, и тот выпалил:

– Пока не спешить?! Да каждый день пустых становится всё больше, и если так пойдёт и дальше, то…

– Довольно, – не выдержал Примус и продолжил тем же спокойным тоном. – Я всё сказал, и если ты хочешь продолжать, то извини, но мне тогда лучше уйти.

Разозлённый и удивлённый толстолобости первого короля, Валенс хотел было уже сам закончить разговор, но тут Примус неожиданно спросил то, что охладило его пыл:

– Кстати, как твоя семья? Слышал, у вас пополнение?

Только Валенс услышал о своём брате, как сразу же переменился. Его словно подменили. Теперь он, как и всегда, сдержанно отвечал:

– Да, это так. Мой брат родился двумя днями ранее, и сегодня вечером его будут крестить.

– Вы уже придумали ему имя?

– Полагаю, мать и отец что-то придумали.

Дальше разговор между королями принял вид повседневной беседы. Они говорили о мелочах и больше не возвращались к теме проклятия. Вечером, в лучах закатного солнца, Валенс направился в храм, где его ожидали мать и отец.

Через витражные окна внутри разлилась целая палитра красок. В конце зала возвышался небольшой алтарь, на котором уже лежал младший брат короля. Новорождённому предстояло пройти через ритуал, который было принято проходить каждому. Крещение – это нечто вроде посвящения, когда ребёнку давали имя. На нём могло присутствовать хоть сколько людей, главное, чтобы те были приглашены, но сейчас внутри было пусто, отчего Валенс сразу же заподозрил неладное. Его встревожило ещё кое-что: мать и отец сидели на первой к алтарю скамье, не выказывая при этом никакой радости. Их лица омрачало горе, будто кто-то умер. Или не родился… Валенс тут же посмотрел на брата, и часть его страхов сразу исчезла, так как младенец двигался, а значит был жив. Он не был мертворождённым. Сам Валенс не успел застать роды, поэтому не знал, как всё прошло. Он вспоминал то, что говорил ему барон Панкрайт: «А вот уж не знаю почему, но даже у вас, королей, в последнее время, как и у большинства, начались проблемы с деторождением». Не желая делать преждевременные выводы, Валенс подошёл к матушке и вопрошающи посмотрел на неё. Она тихо промолвила:

– Дорогой, тебе лучше присесть.

– Что с моим братом? – С тревогой в голосе спросил Валенс.

Дальше мать короля не могла говорить. Она заплакала, но беззвучно: без всхлипов, без стонов, словно слёз уже было пролито столько, что голос попросту надорвался. Отец Валенса тихонько поглаживал его мать по спине, стараясь хоть как-то её успокоить. Король понял, что ничего от них не добьётся, поэтому решил узнать всё сам. Подойдя к алтарю, он впервые увидел своего брата и сперва не понял, что же могло опечалить его родителей. Руки и ноги были целыми, цвет кожи нормальный. Он не инвалид – это точно, но что же с ним было не так? И только Валенс заглянул ребёнку в глаза, так сразу же всё понял. Ему уже доводилось видеть подобный взгляд, и не раз. Точно такие же глаза были у Луиджи Панкрайта, когда тот обратился в пустого, и не только у него. Отличительный признак опустошённой души – это глазная серость. Радужка отливает не красочным оттенком, а монохромно-серым, что вполне понятно, ведь пустые, теряя человечность, теряют и всё присущее человеку: мечты, желания и цели, а без них мир предстаёт далеко не в ярких красках. Так и брат Валенса уродился не человеком, а пустышкой.

Ноги короля подогнулись, и он чуть было не упал. Ему не хотелось верить в увиденное, однако факты неоспоримы. Из комнатки священника вышел креститель. Его лицо тоже отражало печаль, но не такую выраженную, как у Валенса и его родителей. Креститель успел привыкнуть давать имена нелюдям, ведь, как и упоминал Луиджи Панкрайт, теперь новорождённые уже изначально пусты. Креститель глухо спросил:

– Мне приступать?

Никто не отвечал, однако святой принял это как знак согласия. Ему нужно было знать, какое имя выбрали мальчику. Валенс оглянулся на родителей, но те по-прежнему оставались безучастными. В своём горе они даже не думали о том, как назвать своего сына, если вообще готовы были мириться с его существованием. Но Валенс не собирался преждевременно списывать брата со счетов. Дети рождались не людьми, но и не совсем пустыми. Их кожа была здорового цвета и не иссушенной, а глаза хоть и серые, но не отражавшие угрозу. Единственное, на чём сказывалось проклятие – это на развитии. Дети стали рождаться пустыми около года назад, и за это время стало ясно, что они растут с небольшим запозданием: кто-то плохо говорит, кто-то не может ходить, некоторые не в состоянии ясно мыслить.

Валенс знал, что его брат с дефектом, но, не взирая на это, он не собирался отказываться от него. «Будь что будет» – рассудил король и сказал крестителю имя:

– Его имя Дивайд, последний из рода Дивайнов.

*                                  *                                  *

Крещение прошло успешно, однако счастья оно никому не принесло. Вернее сказать, почти никому. Никто на заметил, как у входа, за одной из колонн, притаилась старая женщина. Ею оказалась повитуха, которая принимала роды у матери новорождённого. Она-то и была той, кто испытывала радость. Пожилая леди всё не могла налюбоваться: до чего же очаровательный малютка!

Родители Дивайда пока ещё оставались на своих местах, а Валенс, с поникшим видом, решил выйти и вдохнуть свежего воздуха. У входа он встретил старуху, и та забормотала:

– Мои соболезнования, ваше величество. До чего же ужасное горе! – скрестив руки перед грудью, молвила старуха.

– Кто вы? Вас пригласили?

– Нет, ваше величество. Я та, кто принимала роды у вашей матери, и мне действительно жаль, что мальчик оказался…

– Хватит, – без злобы, но с усталостью в голосе сказал Валенс.

Ему не нравилась эта старуха. На ней была накинута шаль, из-под которой проглядывало чёрное платье, а голову покрывала шёлковая паутинка. Торчащие у висков и над лбом волосы имели растрёпанный вид, а лицо изрезали сотни крошечных морщин, отчего каждое лицевое движение напоминало гипертрофированные эмоции, как на театральных масках. Но самым пугающим оказывались глаза – две серые сферы, будто старуха была слепа, однако будь оно так, она бы не смогла принять родов. Валенс поневоле задумался, а не пустой ли перед ним, но тотчас отбросил эти мысли. Сказывалось напряжение последних двое суток, и в голову приходило всё, что не попадя.

Валенс оставил повитуху, а та снова обернулась ко входу, начав рассматривать младенца. Когда ей наскучило наблюдать, перед уходом она прошептала:

– Посмотрим, что же из тебя выйдет, Дивайд.

*                                  *                                  *

Солнце уже село, и в сгущающихся сумерках Валенс наслаждался предночной порой. Свежий воздух помогал забыть все невзгоды и успокоить нервы, чего семейству Дивайнов как раз и требовалось. Расслабившись в окружении родных владений, Валенс думал: «Что бы не было повинно в распространении проклятия, но найти и искоренить её источник отныне будет моей целью. И если я провалюсь, то не смогу смотреть своему брату в глаза. Как король, я несу ответственность не только за людей мне чуждых, но в первую очередь и за своих родных; нет ли осознания хуже, чем понимание, что девственный мой братец, невинной чистоты малец, уже с рождения проклят?! – Тут самообладание короля дало брешь, и из глаз потекли две солёненькие струйки. – Знай же Дивайд, я обязательно найду выход. Дай мне только время, и я верну тебе то, что должно быть твоим по праву».

Пока король вёл монолог, он не заметил, что в саду кто-то есть. Таинственная фигура притаилась за небольшим деревцем и скрытно наблюдала, и, когда она решила выйти из своего укрытия, Валенс тут же среагировал. Сперва ему показалось, что перед ним пожилая женщина, укрытая шёлковой паутинкой и цинично при этом посмеивающаяся. Он подумал, будто это повитуха, принимавшая у его матери роды. Но следующее мгновение видение исчезло, и перед королём оказалась его старая знакомая, всё ожидавшая возвращение своего постельного партнёра.

– Умеешь же ты скрытно подбираться, Канис, – молвил Валенс, протирая глаза от привидевшегося. – Извини, что не успе… – Обнажённая, с исторгающимся из неё жарким дыханием, она пальцем остановила движение губ Валенса, обхватила его шею и уволокла короля в грёзы экстатической неги.

Если появление наложницы могло вызвать подозрения, то Валенс о них благополучно забыл. Насладившись соитием с Канис, он впал в спасительное забытье, но не его партнёрша. Удостоверившись, что король уснул, она тихонько встала с кровати, и подошла к балконному парапету, и, посмотрев на полную луну, шёпотом проговорила:

– Скоро. Уже очень скоро всё закончится. Потерпите ещё немного…

[1] Гессе Г. Последнее лето Клингзора.

[2] В древних рукописях по ботанике схожим по произношению с осокой (осокорь) называют чёрный тополь.

[3] Примерно девять литров.

----------

История полукровки

Поиски тех, кто могли бы подойти пророчеству, продолжались. Искали не просто тех, кто были близки к роду королей, а кто сохранили в себе человечность, ибо письмена на древе в центре Столицы гласили: «Познает меня лишь тот, кто не опустошён, а избран». Никто и не думал искать избранного среди людей, наполовину ставших пустыми, однако именно о них и говорилось в пророчестве, но с небольшой поправкой. Речь шла не о тех, кто стал, а о тех, кто уже изначально являлись пустыми. Родившиеся после распространения проклятия были наполовину люди, наполовину опустошённые. Это дети-полукровки – дефектные и неспособные чего-либо достичь. По крайней мере, так думали, пока те были младенцами. Но время шло, дети росли, и вскоре мнение на их счёт изменилось. Оказалось, что врождённая опустошённость влияла на всех по-разному. Кто-то отставал в одном, но преуспевал в другом. Слабые мышлением компенсировали свой недостаток физической силой. Те, кто не могли похвастать выносливостью, становились стратегами и учёными. Словом, опустошение вырывало один талант, но одаряло каким-то иным. То же было и с юным принцем Дивайдом, однако сам он не догадывался, что как-то отличался от других детей. Пустых по рождению было немного, и семьи, в которых происходило пополнение, всячески скрывали свои новорождённые горя. Дивайда выдавали за нормального ребёнка, но вскоре мальчик стал замечать за собой отличия от остальных детей.

Пока молодой принц был совсем маленький, ровесники во многом ему проигрывали: на ноги он встал раньше их, говорить и выполнять какую-то работу тоже научился с опережением. Словно бы во всех своих достижениях Дивайд шёл с упреждением на ветер, умудряясь оставлять своих сверстников с носом. Подрастя, он заметил свою развитость, отчего чувствовал за себя гордость, не ведая ни горестей, ни печалей. Но он не мог сказать то же самое и о своих родных. Родители делали вид, что гордятся им, но в душе будто стыдились своего сына.

Стоило речи зайти о Дивайде, особенно в моментах, когда он просился пойти куда-то с соседскими детьми, родительские сердца сковывал какой-то страх, а братский взгляд увертливо сбегал параболическим уклоном, то ли тоже из-за какой-то пристыженности, то ли из-за чувства вины. Мальчик не мог понять скованность его родственников, поэтому решил терпеливо ждать, когда тайна сама ему откроется.

Чтобы лучше понять родителей, Дивайд начал наблюдать за ними и тем, чем они занимались. Отца он называл творцом иллюзий. Глава семейства работал негоциантом и постоянно пребывал в разъездах. Уезжал то в ближайшие районы Альбедо, то забирал заказы из самого Нигредо – самых дальних уголков мироздания. Можно сказать, он был эдаким коммивояжёром между Столицей и всем остальным миром. Но несмотря на всю только кажущуюся значимость, его предпринимательские навыки были совершенно бестолковы. Для него всё это торговое ремесло было лишь некоторой встряской, что-то вроде той же бессмысленной занятостью, лишь бы убить время. Отец создавал видимость, что без него в семье начнётся хаос и разруха, нагрянет бедность и голод, когда как в действительности каждое слово было не более чем блефом, а действия – иллюзией контроля.

Свою мать Дивайд признавал хранительницей семейного очага, но не буквально, а символически. Она была своего рода знаком – символом безопасности, таким образом, создавая видимость семейной идиллии.

Что мать, что отец всегда играли второстепенные роли, когда как главную исполнял брат Дивайда – четвёртый и последний король – Валенс. Он был символом чистоты и равенства в мире, провозвестником закона и высшей благодетели. В его тени отец и мать приносили куда меньше пользы, ибо даже самая сложная выполняемая ими работа не могла соперничать с деяниями Валенса. Брат был всему головой: он не распределял семейный капитал, не составлял здоровые меню, чтобы его домочадцы питались продуктами высшего сорта; любой бытовой вопрос вызывал у Валенса чуть ли не припадок, порой оборачивающийся гневливостью, а иногда и апатией. Его больше интересовали темы духовные или, как минимум, хотя бы незаурядные. Казалось, будто он всю свою жизнь следует за какой-то мечтой, но о которой так ни разу никому и не обмолвился.

Такое представление о своей семье у Дивайда сформировалось к пяти годам. За всё это время молодой принц так и не узнал, что родители скрывали от него. Тем не менее ему это не мешало. По утрам он, не дожидаясь утренних петухов, любил бегать по полям, полно засеянных полынью. Ему нравилось, как утренний ветерок растрёпывал его чёрные волосы, как маленькие сапожки смачивала прохладная роса, отчего мордочка юного паяса отражала собою несравнимую ни с чем радость. Когда он пробегался по окраинам, ему часто приходилось видеть своего брата: уже на коне, с оголённым торсом, отрабатывающего как меткость стрельбы из своих чёрных револьверов, так и разные техники с охотничьим клинком. После прогулки отец и мать встречались с Дивайдом в столовой. Родители юного принца больше были совами: они не могли просыпаться рано. Так выходило, что когда квёл их сын – они бодрствуют, а когда ребёнку требовалось внимание или добрый совет, от родственников не то, что отклика, но даже взгляда было не выпытать. Другое же дело – Валенс. Он в любое время, в любом месте и в любом состоянии был готов выслушать и помочь.

В семь лет Дивайд начинал всё чаще сходиться с другими ребятами и изолировать его получалось всё труднее. Общение всегда проходило в одном и том же ключе: сначала все невинно играют, дразнят друг друга и гоняются один за другим, как бесноватые фавны, но как только к кому-то приходили его родители, веселье тут же спускалось по накатанной. Уводя своих отпрысков, чужие глаза сверлили Дивайда жутким взглядом.

– Отойди от этого монстра! – Как-то вскричала одна из матерей его очередного приятеля. – Разве я не рассказывала тебе о тайне сына Дивайнов?

Было бы славно, если бы сын боязливой за своё чадо матери тупо уставился на неё, рассмеялся над её предостережениями и, позабыв про всё, снова принялся играть с Дивайдом. К сожалению, такого никогда не случалось. Услышав материнское упоминание о проклятии Дивайнов, её сын сразу же бледнел и с вытаращенными глазами спрашивал:

– Так это он?

Его мать кивком подтверждала догадку сына, и временный друг Дивайда включал полный назад и под крылом своей преподобной матери отправлялся играть с другими детьми.

Подобный сценарий проигрывался постоянно. Однажды Дивайда это так разозлило, что он решил узнать обо всём у своего брата. Чтобы определить степень важности скрываемой мистерии, Дивайд решил разыграть одну историю. Но когда невинная шутка чуть не обернулась кровавой резнёй, до него дошло, что связанная с ним тайна не какой-то миф, а нечто вполне реальное и способное навредить окружающим.

– Валенс! – Постанывал Дивайд, имитируя выкатывающиеся из глаз слёзы. – Снова это оно – оскорбления, насмехательства. Не могу больше!

Король учтиво склонился перед разбитым горем братом и спокойно спросил:

– Кто же посеял обиду в твоей душе?

Когда Дивайд рассказал о том-то ребёнке и о той-то женщине, само собой выдуманных, действия Валенса испугали его, но в тот же момент доказали, что ради своих родных король мог пойти на самые ужасные деяния.

Совсем не изменившись ни в лице, ни в повадках, Валенс, с наброшенной поверх доброжелательностью, отправился в сторону, где его брата якобы как раз и унизили. Каким бы миролюбивым он тогда не казался, его всегда выдавало одно особенное свойство. Как только Валенс менялся внутренне, то вокруг него, словно незримый дух, уплотнялось какое-то поле, хоть и невидимое для глаза, но весьма чётко ощущаемое душой. Дивайд всегда чуял неладное, когда рядом с братом начинала плескаться эта его энергетика, будто бы те силы были и его, и, в тот же момент, кого-то другого – уже не столь радушного и милого со всеми добряка. Словно доверившись своим инстинктам, Валенс утрачивал своё сознание и становился инструментом в руках провидения. С этим своим настроем он постепенно приближался к месту, где, по словам Дивайда, обидели его брата.

Вроде бы обычная ситуация: брат обиженного ребёнка хочет поговорить о воспитании обидчика. Но обыкновенность случая исчезает, когда разговор складывается между не простыми семьями, а где одна из сторон королевского происхождения.

Дивайд жалел, что всё происходило не как у нормальных людей: где перед разговорами не приготавливают хладные клинки и не обтачивают их лезвия сыромятными ремешками. Ему стало жутко, но не за потенциальных жертв его фантазии, а за себя самого. Что если бы стало известно, что вся история – сплошная выдумка, а он лишь решил подурачиться? Само собой, вообразив то, до чего может дойти Валенс, Дивайд набросился на подрагивающую у ножен руку брата и стал в слезах умолять ничего не делать:

– Брось это братец, не надо!

Этот случай Дивайд запомнил и обещал себе больше не выпытывать у родных то, почему его все опасаются. Тем более, что ему так и не объяснили, отчего Валенс был столь серьёзен и намеревался сделать нечто ужасное. Король не наказал Дивайда, а только дал понять, что пока не время: когда придёт пора, тогда его брат обо всём узнает.

В восьмилетнем возрасте скрывать тайну младшего принца Дивайнов удавалось уже не так легко. Пока всех распределяли между гимназиями, лицеями и дорогими пансионами, к нему приставляли личных педагогов. Репетиторский коллектив был столь непосредственным, что его нельзя было и вровень ставить с какими-то, даже самыми высокородными учителями из высших заведений. Такое внимание к домашнему обучению опустило щиты и защищаться от расспросов Дивайда оказывалось уже невозможно. Тогда-то ему и раскрыли тайну его происхождения. Он узнал о том фатуме, которым его наградил мир. Маленькому принцу теперь было понятно, почему его называли монстром и не давали общаться с другими детьми. Он осознал, что является полукровкой – наполовину человеком, наполовину пустым. Вскоре у него с братом состоялся откровенный разговор.

– Я тебе никогда не рассказывал, чем занимаюсь, – начал издалека Валенс. – Ты знаешь, что мы, короли, выполняем особую работу. Её специфика заключается в трудности. Многие вещи нельзя поручить рыцарям. Они могут следить за порядком в обществе, но их старания направлены на сохранение баланса лишь среди людей. Короли же поддерживают баланс между человечеством и теми силами, которые ему противостоят, но так было не всегда. Десять лет назад стало распространяться проклятие, известное как опустошение. Тогда-то нас и стали отправлять на борьбу с теми, кого называют пустыми. Сейчас уже посылают не только королей, но и рыцарей, так как каждый человек теперь – на вес золота. Ты, наверное, заметил, что детей младше тебя практически нет. Это связано с тем, что, когда появилось проклятие, новорождённые были людьми лишь наполовину. Кто-то из них умирал ещё в младенчестве, кто-то превращался в полноценного пустого к трём-четырём годам. Но некоторые до сих пор живы. Они практически ничем не отличаются от обычных детей, если не брать во внимание серый цвет глаз. И да, Дивайд, ты – это и есть тот ребёнок, который был проклят ещё при рождении. Мы не хотели тебе говорить об этом, так как боялись, что это пошатнёт твою психику и ты… – Тут Валенс запнулся, глубоко вздохнул и продолжил. – станешь пустым. Пойми: мы оберегали тебя ради твоего же собственного блага.

С кем бы Дивайд не пытался подружиться, между ним и окружающими заведомо пролегала бездна. В желании построить через неё мостик взаимопонимания ему также всячески отказывалось, потому что любой родитель видел его, может, и не монстром, но кем-то бесчеловечным. Кому захотелось бы отдать своего сынишку на растерзание нелюдю?

«Может, над ним там эксперименты ставят или в цепи заковывают, да как с рабом потешаются? Что?! Он их сын! Вот так напасть… Ну, в семье не без урода; отщепенец для человечества и друг опустошённых. Неперспективное у мальца будущее!» – вот то, что Дивайд ожидал услышать от всякого встречного после просветительного разговора с братом. Его стала одолевать паранойя, и вскоре попытки обрести друга больше не предпринимались.

Взвесив все факты, мальчику не оставалось ничего другого, кроме как принять судьбу полукровки и самосовершенствоваться, лелея грёзы рано или поздно всё-таки обрести человечность и получить право называться человеком.

Обучение давалось Дивайду нелегко. Он был довольно неусидчив и постоянно отвлекался. Ни один из преподаваемых предметов не вызывал у него интереса. Читать книги ему не нравилось, так как, стоило взяться за учебную литературу, его тут же начинало клонить в сон. Но однажды Дивайд наткнулся на то, что всё же смогло его заинтересовать. Это оказалась книга, описывавшая качества, которыми должен обладать каждый ученик. Ни сдержанность, ни пунктуальность, ни внимательность - ни одна из этих черт не привлекала Дивайда. Он не чувствовал, что, развив в себе эти качества, сможет чего-то достичь, однако кое-что всё-таки задело его взгляд. Правило, гласящее, что нужно не сравнивать себя с другими.

Не сравнивай себя с кем бы то ни было; не сравнивай свой труд с чужими результатами; не ограничивай своё «Я» какими-то рамками. Когда с кем-то проводится параллель, велика опасность сойти с собственного пути. Начнут перениматься чужие черты характера, другие ритм жизни и повадки, а если нас не с кем сравнивать, то окажется, что мы станем принимать себя такими, какие есть.

Эти слова запади Дивайду в душу, ведь в этом и был корень его проблем. Он знал, что не похож на окружающих, и поэтому старался выдать себя за того, кем не являлся: человека. Ему требовалось примириться с судьбой полукровки, и мальчик поклялся, что любой ценой станет не просто человеком, но даже лучше. Он докажет, что и полукровка способен на многое.

Следующие шесть лет Дивайд искал то, к чему он был предрасположен. Учёба ему всё не поддавалась, поэтому свои поиски он направил в практическое ремесло. Выяснилось, что мальчик хоть и был туговат на мысли, но имел отличные физические параметры. Он мог долго выдерживать физические нагрузки и быстро восстанавливаться. Эта особенность раскрылась лишь к четырнадцати годам, и для проверки своих сил Дивайд стал поджидать случай, когда ему получится проявить себя.

Долго ждать не пришлось, так как вскоре было организовано что-то вроде рыцарского турнира для несовершеннолетних. Хоть в этом мире совершеннолетие – понятие весьма расплывчатое, на официальных мероприятиях им не пренебрегали, отчего в категорию участников входили все, кто ещё только обучались и по какой-то причине желали проверить свои навыки. Когда в списке участников прозвучало имя Дивайда, это насторожило одного из судий, коим оказался Валенс. Короля из рода Дивайнов поставили судить стрельбу из луков. Многие хотели опробовать свою меткость с более серьёзным инструментом, вроде револьвера, однако тот считался трофеем, который следовало ещё заслужить, и выдавался он лишь по исполнению восемнадцати лет. Поскольку на момент участия в турнире Дивайду было только четырнадцать, то с призывающим гонгом: «Занять огнестрельные позиции!» его спину не оплетали кобуры с патронташами, а их место скромно занимал небольшой колчан с парой-тройкой стрел.

Некоторые посматривали на полукровку Дивайнов с недоверием, кто-то со страхом, но были и те, кто симпатизировали ему. Это оказались такие же проклятые по рождению, как и Дивайд. Им было по четырнадцать лет, и они также происходили из королевской семьи. Их отцом являлся второй король – Септимо. Братьев звали Номос и Логос. Они были близнецами и не имели склонности к какому-то определённому ремеслу. Их талант раскрывался в способности переносить как телесное, так и психическое напряжение. Мать близнецов умерла при родах. Хоть отец и говорил им, что в этом нет их вины, сами же братья чувствовали, что если бы они были нормальными, то их мама бы выжила. Чтобы смыть с себя грех, самоубийство оказывалось не лучшим вариантом, отчего сыновья второго короля поклялись: во что бы то не стало уничтожить опустошённых – всех до единого. Взрослому человеку это желание показалось бы смешным, однако в юном возрасте подобные стремления видятся вполне осуществимыми. Клятва искоренить проклятие мало того, что не позволяла природе пустого взять над ними верх, так вдобавок и помогала совершенствовать свои навыки с куда большим опережением, нежели у сверстников. Даже Дивайд – такой же полукровка – проигрывал им в скорости и силе, однако давал фору в кое-чём другом.

Многие были искусны в теории, кто-то – в стратегическом планировании, некто – даже в несении литургии, но в стрельбе Дивайду не было равных. Результаты оказались ошеломительными: как для публики и других стрелков, так и для судий. Все стрелы, будь то десяти или пятнадцатиметровая дистанция, всегда поражали центр мишени. И тут кто-то воскликнул:

– Дайте юноше огнестрел. Лучник он великолепный, но так ли хорош с железом в руках?

Толпа вокруг полигона расступилась и пропустила к Дивайду его брата, уже вынимавшего свою легендарную осоку. Публика смолкла, а судьи в своих креслах подались вперёд. Все затаили дыхание.  Вложив в свою руку револьвер с рукоятью из чёрного тополя, Дивайд прицелился в поставленную перед ним мишень с расстояния двадцати метров. Его дыхание остановилось, мир кругом замедлился, а цель приблизилась, будто под увеличительным стеклом. Прогремел выстрел, и цель была поражена. Выступление на турнире повернуло жизнь грязнокровного отпрыска Дивайнов на сто восемьдесят градусов. Его всё ещё не признавали человеком, но и пустым перестали считать; по крайней мере, прекратили видеть в нём того, кто мог потерять рассудок.

Это же касалось и сыновей второго короля. После турнира Дивайда подловил Логос и предложил пройтись. Ему, как и сыну Дивайнов, было интересно, насколько они похожи и чем отличаются. Логос начал:

– У тебя есть мечта, Дивайд?

– Я хочу стать тем, кто заслуживает называться человеком.

– А что значит «быть человеком»?

Дивайд не смог ответить.

– Ладно. Тогда другой вопрос. Ты ему уже поддавался?

Логосу не нужно было пояснять, о чём он. Дивайд это и так понимал.

– Нет. А ты?

Тяжело вздохнув, Логос, словно постарев в лице на десяток лет, ответил:

– Да. Точнее, не я, а брат. Мне не хочется рассказывать об этом. Куда важнее то, что мы поняли. Если и можно побороть проклятие, то только точно поставленной целью: когда ты знаешь, куда тебе нужно направлять силы и каков будет примерный результат. Мы с братом дали слово, что искореним опустошённых – всех до последнего.

Произнося это, Логос остановился и стал смотреть на опускающееся за горы солнце. Не щурясь и не отводя глаз от заката, он спросил:

– Каково наше предназначение? – Дивайд молчал. Он стоял позади Логоса и ждал, пока тот сам себе ответит. И не потому, что не знал ответа. Дивайд чувствовал, что Логос готов сам себе ответить. Ему только нужен был тот, кто заставит его начать свой монолог. – Мы не знаем, что значит быть человеком. Нам также неизвестно и то, что теряют пустые и что они стараются вернуть, – Логос рассмеялся. – И не забавно ли, что люди не знают, кто они. И ты, Дивайд, хочешь стать неизвестно кем? Хочешь стать тем, кто не может разгадать тайну своего происхождения? Быть человеком – это то же, как быть ничем – пустым сосудом.

Дивайд уже не мог сдерживаться и прервал Логоса. Он боялся, что тот в своих размышлениях свернёт не туда.

– Для тебя нет разницы между человеком и пустым? Как мож…

Логос говорил тихо, но его слова звучали столь чётко, что, стоило ему что-то произнести, у Дивайда сразу же пропадало желание перечить.

– Человек – это тайна. Опустошённые – тоже тайна. Для нас обе эти природы – загадки. И я ещё раз спрошу тебя, почему ты хочешь стать человеком? К чему ты идёшь? Что ты хочешь получить? – С каждым заданным вопросом Дивайд чувствовал, как его мечты, устремления, цели, желания – всё превращалось в пыль. Философия Логоса обесценивала всё, чем он дорожил. Дивайд не мог ничего сказать, и он решил задать тот же вопрос адресату, на что тот с жуткой улыбкой ответил. – Я тоже не знаю, но в отличие от тебя, Дивайд, я не хочу быть человеком. И нет, я не признаюсь в том, что хочу стать опустошённым. Ты разве не понимаешь, что удел полукровки – это не проклятие, а дар. Нам дана возможность выбора, и выбирать нужно не между двух, а из трёх.

– Трёх?

– Именно. Наш отец рассказывал, что, когда стали рождаться полукровки, их считали ошибкой природы. Но посмотри, чего мы сегодня достигли. Мало того, что не уступали остальным участникам, так ещё и обошли их. Если мы для чего-то и появились, то только для того, чтобы ознаменовать собой новую веху истории.

До этого Дивайд никогда не думал, чтобы мириться с выпавшим ему при рождении жребием. Он всегда хотел избавиться от разрывающей его двойственности. Быть либо человеком, либо превратиться в опустошённого – вот как он смотрел на цель своей жизни. Но выслушав Логоса, теперь он задумался, действительно ли ему этого хотелось.

В последних лучах солнцах, в свете кроваво-алого заката, Дивайд спросил:

– И ты думаешь, что понять природу полукровки будет легче, чем человека?

– Нет. Скорее даже труднее. Но как я сказал, главное – это право выбора. Неважно, кем мы хотим стать. Важно то, какими нас сделает время.

– То есть ты хочешь отдаться на поводу случая? Пусть всё складывается так, как сложится?

– Возможно. Стану человеком – значит, так тому и быть. Если опустошённым, то… Что ж, надеюсь, я не причиню вам много вреда, и вы побыстрее избавитесь от меня.

Логос говорил без тени страха. На его лице продолжала светиться улыбка, однако в душе у него было далеко не радостно. Дивайд чувствовал, что бо́льшая часть сказанного – правда, но от чего-то всё-таки веяло ложью. А что именно это было – Дивайду оставалось неясным. Так он познакомился с тем, кто, может, и не был ему близок по духу, но, во всяком случае, оказывался таковым по природе. Солнце село, и полукровки простились, пообещав друг другу, что когда-нибудь они снова встретятся и вновь постараются узнать, кем им суждено стать.

Ночь после турнира Дивайд так и не уснул. Слишком много он перенёс за один день. Всю ночь его одолевали разноречивые мысли о том, в чём его предназначение и правильный ли им избран путь. Рассвет он встретил, как спасение от этих раздумий. Только появились первые лучи, Дивайд тут же поднялся и отправился на прогулку. Выйдя, его слух сразу же уловил знакомые раскаты. То звучала «осока» Валенса, и, не терпя ни минуты, Дивайд зашпорил самого резвого скакуна и направился к источнику звука. Братья встретили друг друга с привычной открытостью. Валенс снова поздравил Дивайда с турнирными достижениями и согласился вернуться обратно в поместье. Но перед уходом с тренировочного плаца он сказал:

– Дивайд, ты понимаешь, какое открытие ты вчера совершил?

– Мне казалось, – недоумевающе уточнял Дивайд, – моя практическая сноровка была вполне предсказуема. Ты не хуже меня знаешь, насколько я плох в теории.

– Эх, невежда ты эдакий, – заботливо взъерошив волосы брата, продолжал Валенс. – Не пойми меня грубо, но все считают тебя нелюдем из-за страха, что вы обратитесь. Народ до сих пор ожидает, когда пустой внутри вас вырвется на свободу, ведь почти ни один полукровка не дожил до твоего возраста. Почти все обратились в пустых, но ты – исключение. Сыновья Септимо тоже наглядный пример того, что мнение о вас – это не более, чем стереотип. Когда ты вчера потрясал народ, видел бы ты, как трибуны, все с отвисшими челюстями, смотрели на тебя! На того, в ком течёт дурная кровь, но превосходящего их в мастерстве стрельбы, – Валенс взял паузу. В лице он стал более строгим и перешёл на тему, о которой доселе никому не рассказывал и которую пытался узнать Дивайд ещё в восьмилетнем возрасте. Валенс поведал брату о той мечте, преследуемой им вот уже четырнадцать лет. – С самого твоего рождения я исследую геном пустых, стараюсь найти пути исцеления от этой чумы, и твоё вчерашнее представление приблизило к правде одну мою гипотезу. Не важно, кого в тебе больше: человека или пустого. Вероятность стать кем-то одним всё же существует. Я не пока не могу объяснить, как делается этот выбор, но думаю, что это зависит от желания. Мне не раз приходилось видеть, как люди поддавались проклятию. Кто-то утрачивал разум и превращался в пустую оболочку – призрак того, кем человек когда-то был, но находились и те, кто не подчинялись, а подчиняли.

– Ты имеешь в виду, что люди по своей воле стремились стать пустыми?

– Да, и за это они сохраняли какую-то часть рассудка. Их нельзя ставить в один ряд с обыкновенными пустыми. Представь, что у тебя была бы огромная сила и невероятная живучесть, и ты при этом сохранил бы своё сознание? Вот, что может случиться, если избрать путь опустошения.

Дивайд не знал, почему слова брата противны ему. Хоть Валенс и говорил о невообразимых вещах, вроде обретения могущества и контроле проклятия, Дивайду отчего-то было неприятно это слышать, ведь цель его жизни заключалась равно в противоположном. Он не хотел показаться неучтивым по отношению к брату и, не желая более расшатывать каскад собственных устремлений, вернулся к теме турнира:

– По-твоему, ещё вчера меня воспринимали только как будущего пустого? Что ж, теперь всё будет иначе. Даже сыновья второго короля показали отличные результаты. Думаю, если с нас и не спал этот тупой стереотип, будто мы недоразвиты и вот-вот потеряем рассудок, то, по крайней мере, он поубавил в весе. И вообще, неужели ты пришёл к своим выводам только глядя на мою меткость? Не слишком ли завышено ты смотришь на всё? И не подумай, я не пытаюсь тебя раскритиковать, а хочу предостеречь, ведь понимать других людей мне всё ещё тяжело. Как бы я не приблизился к планке называться человеком, меня так и не покидает ощущение моей отчуждённости.

– И всё же хоть ты этого и не замечаешь, но ты меняешься, –подбадривал своего брата Валенс.

Правда это или нет – Дивайд не знал. Предположение его брата посеяло в нём надежду когда-нибудь, но всё-таки стать человеком. Главное – это не сворачивать с намеченного пути.

Уходя с полигона, краем глаза Дивайд всё же успел осмотреть приговорённые Валенсом мишени. Всего пара отверстий зияла ровно в центре, когда как остальные – то на пару сантиметров влево, то на несколько миллиметров вправо.

*                                  *                                  *

Прошло ещё четыре года, и Дивайд достиг восемнадцатилетнего возраста. В пропущенном промежутке не было каких-то великих изменений. Всё, чем была занята голова молодого принца, посвящалось оружейному ремеслу, физической и умственной подготовке. Учителя всё продолжали натаскивать нерадивого ученика, однако многое из преподаваемого так и оставалось на периферии. Дивайду не были интересны законы, которые требуется соблюдать в обществе. Правила мирской жизни представлялись ему обузой, ведь он чувствовал, что создан совсем для иного. Да и кто бы на его месте согласился отсиживаться в стенах Столицы, когда человечество вот-вот норовит исчезнуть?

Дивайд мечтал стать рыцарем. Надеяться на королевское слово своего брата ему было противно. Он хотел сам пробиться к своей цели, и поэтому решил сдружиться с командиром столичной стражи – Ванием. Этот человек не был тугодумом и завсегдатаем своего роскошного кабинета. Всё оказывалось как раз наоборот. Его то и дело никогда не удавалось застать на причитающемся ему месте. Кабинет Вания только из приличия периодически очищали от пыли, в то время как сам он постоянно пребывал в разъездах. Никому не требовалось объяснять, какие у него были командировки. Все и так знали, что глава рыцарского ордена противостоял тем, кто угрожал людям. Когда-то он карал бандитов и воров, но после появления проклятия фокус сместился на новую цель. Теперь его, как и королей, занимала борьба с опустошёнными, но в отличие от большинства рыцарей Ваний не боялся наведываться к самым границам Нигредо. Он не чурался сложной работы, напротив, она приносила ему удовольствие. Сам по себе Ваний имел каштановые волосы, уже начавшие понемногу редеть. Нос был с небольшой горбинкой, а глаза поставлены широко, но из-за частого глядения в мушки своих револьверов взгляд его стал прищуренным. Над губами красовались барские усы. Ниспадая до подбородка, они заменяли собой и бороду, и бакенбарды, вдобавок ещё и компенсировали лобную алопецию. То, как Ваний ухаживал за своими «кудрями», не могло равняться с мастерством ни одного брадобрея; до того филигранно вычёсывался каждый волосок, что, казалось, сгниёт тело, кости превратятся в труху, но его усы мало того, что останутся нетронутыми, так ещё и умудрятся пережить саму вселенную. Вот какой трепет бессмертности вселяли эти два волосистых змея. Тело столичного атамана дышало невиданной энергетикой, но многие походы не могли не оставить некоторых напоминаний. Оно было усыпано шрамами: от крохотных порезов до отпечатка почти в упор выпущенной шрапнели. Самым роковым приветом из прошлого всё же оставалась хромота на правую ногу. Со стороны было незаметно, что Ваний прихрамывает, но стоило солнцу спрятаться за тучи и начаться дождю, старые раны тут же начинали ныть. От этой диковинной закономерности Ваний всегда сверялся с прогнозом погоды. Ему приходилось допрашивать всех столичных знатоков метеорологии, и, когда мнения большинства сходились на одном и том же, удовлетворённый или нет своим допросом, – тут уж в зависимости от услышанного – пытатель добавлял в свой график определённые коррективы, однако никто не сомневался, что если где-то пойдёт страшный ливень, то Вания это лишь задержит, но не остановит, так как его не пугали ни грозы, ни смерчи, ибо человек он был поистине феноменальной стойкости.

Как-то поймав Вания в Столице, Дивайду выпал редкий шанс завязать разговор:

– Ещё три дня и всё ученичество, наконец-то, пойдёт в пекло! Больше никаких: «Господин Дивайд, я вас ожидаю в своём кабинете. Пора продолжить изучать историю, географию и прочую дребедень, от которой у вас так и раскалывается голова».

– Значит, посвящение через три дня говоришь? – Сквозь свои по-ковалерски пышные усы говорил Ваний. – Жаль, что не смогу присутствовать на инициации, снова вспышки на границе меж Альбедо и Нигредо.

Дивайд знал, что старый стрелок обманывает его. Ванию было в радость находиться поодаль от всего, что отвлекало его от работы, даже если той не предвиделось.

– Хоть от меня-то не скрывай свой восторг, что будешь отсутствовать на столь сонном мероприятии, ведь я и сам не перевариваю все эти формальные посвящения, – с досадой произнёс Дивайд.

– Становление рыцарем – дело нешуточное. Его почитают чуть ли не на ровне с коронацией. Тебя начнут видеть потенциальным героем даже тогда, когда ты ещё ничего не сделал. Это огромное счастье для молодых сорванцов, нюхавших порох только на полигонах, – тут Ваний брезгливо сплюнул в сторону. – Вот от таких людей действительно тошнит. Но в тебе у меня нет сомнений. Думаю, стоит мне только предложить…

– Так ты всё-таки согласишься взять меня в следующую вылазку?! – Резко перебив и полный неземного восторга, Дивайд смотрел на Вания, как на спасение – возможность выбраться за пределы города, стяжавшего его восемнадцать лет.

– Да-да, только утихомирь свой пыл, – словно отнекиваясь, говаривал Ваний. – Всё же нельзя видеть себя только в чём-то одном. Человек – это универсальное существо, и в его распоряжении… – Тут старый рыцарь запнулся и вспомнил, что речь идёт не совсем о человеке.

Припомнив Дивайду, что полукровки довольно узконаправленны, он решил более не научать его своим жизненным опытом. Какое-то время они пребывали в молчании, пока не добрались до площади. На ней всё также стояло древо. За двадцать лет его корни успели цепко переплестись с мраморным фундаментом и стать с ним единым целым. За все минувшие года к нему никто так и не смог подойти. Как и гласила высеченная на стволе надпись, за невидимое поле сможет пройти лишь избранный.

Единственное изменение, произошедшее со столичной достопримечательностью, крылось в его окрасе: крона поменяла цвет с зелёного на золотисто-охряной, и всё чаще замечалось, что листья стали понемногу опадать. В чём же заключался посыл матери природы – до сих пор оставалось тайной, но все, как один, чувствовали: упади с кроны последний листочек, случится нечто непоправимое, поэтому чем бы не занимались короли, рыцари и жрецы, задача у всех одна – это разгадать данное человечеству послание: «Познает меня лишь тот, кто не опустошён, а избран».

Присев на скамью недалеко от дерева, Дивайд и Ваний заметили проходящую рядом процессию. Люди расступались в стороны, пропуская перед собой храмовую стражу. Они сопровождали паланкин с какой-то важной особой, и так вышло, что один ребёнок не успел отойти. Стража расценила его медлительность как неуважение.

– Да как ты смеешь столь неуважительно относиться к Епископу! – Взревел один из храмовников.

Это был грузного телосложения воин, и даже, если речь шла о маленьком мальчике, он не преминул обрушить на того всю свою силу. Клирик начал нещадно избивать невинного ребёнка розгами. Закончив с воспитательной работой, он бросил мальчишку перед паланкином и заставил его молить о прощении, однако никаких извинений так и не последовало. Кровоточащее тельце виновника столь ослабло, что тот потерял сознание, после чего его выбросили в толпу зевак. Сам же клирик-палач просто потёр ладоши, будто отлично исполнил свой долг.

– Ты, быстро, ко мне! – Командным голосом приказал всё тот же клирик. К нему подбежал страж рыцарской гвардии, и несмотря на свою более высокую должность, он смиренно стал выполнять приказы церковного служителя. – Убери-ка здесь и разгони эту ватагу, нечего здесь смотреть.

Глядя на всё это, Ваний не выдержал и решил сымитировать желание Дивайда стать рыцарем:

– «Хочу быть рыцарем, отправиться в далёкие странствия», а на деле поставят вот так истуканом на площади и заставят подтирать задницу всякому храмовнику.

– Но почему с рыцарями так нагло обращались? Разве служители храма стоя́т не ниже?

– Кажется, наши религиозные друзья задумали что-то неладное, иначе не стали бы дерзить рыцарям, – проводя взглядом всё отдаляющийся паланкин, Ваний закурил бриаровую трубку и решил поделиться своими домыслами. – Храмовники хотят заменить собой рыцарей, а дьяконы и пресвитеры – институтских учителей. Если так и дальше пойдёт, то скоро и к королям начнут относиться с пренебрежением. Не хотелось бы, чтобы наш столичный синедрион случайно забылся и решил покуситься на самого Бога. Тогда мы точно проблем не оберёмся.

– Как? Ты тоже думаешь, что Создателя хотят свергнуть?

– Ах, недалёкий ты мой Дивайд! – Прохохотав, заявил повеселевший от табака Ваний. – Что же это, неужели опустошённая часть тебя окончательно взяла верх и теперь ты не способен связать пару простых фактов?

Дивайд думал, что сказал нечто запретное; даже голос понизил, чтобы его не слышали посторонние, однако это совершенно не требовалось. Ваний говорил об этих же самых якобы запрещённых вещах в открытую и очень громко. Казалось, он специально старался привлечь к себе внимание. Закончив линчевать Бога, он посоветовал хорошенько осмотреться. Дивайд боялся, что окружающие будут смотреть на них тем же взглядом, который ему приходилось видеть большую часть своей жизни: когда на него смотрели не как на человека, а как на монстра. Однако он увидел не то, чего опасался. На площади не появились сонмы революционеров, восхвалявших дерзость слов Вания; также не было и ропщущих полицеймейстеров. Перед ними прогуливались всё те же, почти никак не изменившиеся ни в лицах, ни в поведении, прохожие. В тот миг Дивайд словно прозрел. Лица отражали не ненависть к сказанному Ванием, даже не безразличие, а чуть ли не полное согласие. Это открытие помогло понять и другое. Исследования Валенса, сомнения Вания в Боге и согласие с ним народа говорили об одном: в Столице что-то готовится, и час, когда это начнётся, уже не за горами.

Перед тем как расстаться, Ваний поведал Дивайду о своём последнем посещении храма, где пребывал Бог:

– И вот, выходит этот совершенный образ! Короли, все преклонённые, застыли в первом ряду. Во втором, с горящими благовоньями и в своей покорной литургии, молились жрецы. А в третьем, со своими верными подопечными, расположился я. По отношению к первым двум наш коленопреклонённый ряд представлялся регуляторами социальной жизни. Оббежав нас своим взглядом, Отец стал каждому выдавать то или иное поручение. И пока длились все разъяснения, я не мог отвести глаз от бьющегося за его светящейся ризой сердца. Видел ли ещё кто-то замеченное мною, мне тогда духу не хватило спросить. В нашем – уже не столь кажущимся мне великим – Создателе я увидел тёмную воронку. Она напоминала что-то вроде метки. Я не сомневаюсь, что это был знак опустошения – точно такой же, какой появляется у пустых. Вот что было внутри нашего Отца. Его артерии и вены просвечивали чёрной желчью. Вокруг адамантово сиявших зрачков, словно корневище, разбредалась система тёмных капилляров. Чёрт бы побрал тогда моё зрение, ибо даже чувством близости с ним, я уже ощущал то же, что и рядом с пустыми. И если правду говорят, будто мы – сыновья и дочери его и во всём следуем за природой нашего Творца, то не значит ли это, что все наши проблемы только оттого, что заболел наш божественный папенька? Если он и есть источник проклятия, то революция, Дивайд, не просто возможна, но необходима.

----------

"Ничего не страшись!"

Вот и пробил долгожданный час: инициация, через которую проходит каждый, кто закончил весь курс обучения и успешно сдал все экзамены. Конечно, успешно пройти через все испытания у Дивайда не было и шанса. Хоть он и талантлив в ремесле стрелка, ему всё же не доставало теоретических знаний. Но экзаменаторы решили пойти навстречу и дали добро на вступление в мир рыцарства, с его никогда незабываемым кредо: «Nil timendum est»[1].

Посвящение в рыцарский чин испокон веков почиталось как нечто величественное. Эта инициация уступала лишь коронациям и получениям каких-то духовных санов. Становление рыцарем являлось нечто вроде переходом, когда инициировавшийся, путём разных испытаний, со временем определялся: занять ему какую-то высшую должность в духовенстве или стать одной из десниц королей.

Дивайд предвидел, что его, скорее всего, пристроят в ряды рыцарей, которые служат его брату, но не высказывал свои мысли вслух. Внешне он притворялся, будто ни о чём не догадывается, но только для того, чтобы, если ему вдруг захочется отказаться от тёплого местечка под братским крылом, никто случайно не сказал, что младший сын Дивайнов попросту не хочет злоупотреблять семейными связями. Семья-то, особенно Валенс, поняли бы его, но если позиция Дивайда ещё как-то уживалась в семейном кругу, то вот со всеми, кто вне его, появлялись определённые трудности. Кому бы захотелось держать на воле существо, которое хоть и доказало, что оно не бесталанно, но всё же продолжает представлять опасность как пустой? Таким воспринимало Дивайда столичное духовенство, поэтому неудивительно, что посвящавший его в рыцари духовник то и дело бросал на юного принца недоброжелательные взгляды. Дивайд сперва подумал, а не тот ли это экзаменатор, принимавший у него теорию, отчего и сейчас он походил на скрытно сетовавшего учителя? Но эти догадки тотчас рухнули. Этот святой был выше образовательных институтов. Он занимал досточтимое место в соборе, и Дивайд не понимал, почему святитель его так ненавидел.

Причина, по которой недолюбливали полукровку Дивайнов, заключалась в том, что он мог нарушить кое-чьи планы, а именно персоны, являвшейся главой соборного округа Столицы: его преосвященства – Епископа.

[1] Ничего не страшись (лат.).

----------