Майки, свёрнутый с пути, нужно спасти.

Доракен, убитый из-за «друга», нужно спасти.

Хината, погибшая из-за банды, нужно спасти.

Аккун, умерший из-за «организации», нужно спасти.

Мицуя, убитый главой Тосвы, нужно спасти.

Хаккай, «предатель» Тосвы, нужно спасти.

Инупи, просящий помощи, нужно спасти.

Чифую, оставленный после смерти капитана 1-го отряда в Тосве, нужно защитить.

Казутора, сломленный из-за «друга», нужно спасти.

Наото, застреленный «бандой», нужно спасти.

Коко, свёрнутый с пути, нужно спасти.

— Хочу всех спасти! Спасти! И спасти!!! Чего бы мне ни стоило, не вставайте у меня на пути! Пожалуйста… — Истерично захлебнулся слезой и прокричал в «глухой» комнате его дома.

Уставшие глаза, в которых не осталось ни одной искры надежды, говорили за мальчика. Надежда идеального будующего пока не освещала.

— Даже если я умру, я спасу их…

Продолжение следует…

Утро добрым не бывает. Этот день начинается с дождя, когда кто-то начинает плакать, а кто-то умирает. Тёмные тучи вокруг дома Ханагаки сгущаются и в это время раздаётся всхлип мальчика, лежащего на футоне, в комнате без освещения.

Слёзы текут ручьём на покрасневших щеках, тихое шмыганье прозвучало негромко и хруст пальцев, держащихся за одеяло, накрытое Такемичи, раздался бесшумно. Ни одного стука, звучащего знакомым человеком, который бы означал приходом поддержки. Однако, на данный момент, не было никого, кто мог бы находиться рядом с Такемичи и понять состояние его души. Расколотое сердце однажды прикованое к цепи, никто не сломает… Цепное сердце — вот что это значит. Эти слезы… Солёные; он не заслуживает быть несчастным. Он неоднократно спасал, спасал и спасал. Снова спасал… А в результате, ничего. Одна смерть, вторая и третья… Это просто волна смерти, которая однажды его сокрушит и он умрёт от любых физических, психических болезней. Представляете, скольких он должен спасти? Сколько человек просит, когда он на грани жизни и смерти? Это уже сколько по счёту людей, нуждающихся в его помощи? Он не умеет отказываться человеку в беде. В этом и есть Ханагаки Такемичи.

Его комната никогда не выглядела просторной и порядочной. Может, потому что он ленивый? Нет. Возможно, существуют какие-то признаки того, почему каждый день в его доме устроен беспорядок. Этот мальчик, возможно был один в семье. У него не было ни братьев ни сестёр. Но знаем ли, что в семье Ханагаки не было никаких семейных проблем? Однако, можно понять, что он не разобрался в родной сестринско-братской любови. Но, а в семейной? Может ли ощутить её, будучи двадцати шести летним, или придётся создать семью, чтобы почувствовать себя отцом, и при этом получать любовь жены и детей? Совершенно неверно. Его главная задача — спасти, того, кого необходимо. Сейчас речь идёт о спасениях, а не о воображении идеальное будущего. Это просто невозможно.

Медленно, но полноценно открывает глаза уткнувший Такемичи. Его когда-то чистые глаза направлены на окно, за которым предстала пасмурная погода. Дождь, гроза и ветер — все эти явление ассоциируются с его состоянием души. Мальчик встал с постели и направился поближе к подоконнику. Над его глазами отражались остывшие следы слёз.

Такемичи взглянул на себя через окно: грустное лицо и опухшие глаза. Это не Такемичи. Тот кого мы знали, не он. Обычно был весёлым человеком и трусливым, постоянно добивался справедливости и оказывал поддержку другим людям и своим друзьям. Сейчас нельзя сказать так просто, что он сломлен. Сломленный тогда, когда его сердце станет разбитым вдребезги. Такемичи всё ещё держится, мы уверены. Его дух всё ещё с нами. Да, пусть будет так.

Шум природы успокаивал душу Ханагаки. Он молча стоял и не двигался. Его бурные мысли от него отошли ненадолго, однако они возвращаются:

«Спасти… Пусть у каждого из них, всё будет хорошо. Пусть они будут живы, умоляю…»

Продолжение следует…

После бесконечного дождя, тучи начали рассеиваться и с улицы раздались звуки: падение капель с крыши, шелест влажных деревьев, дующий ветер. Однако внутри дома Ханагаки, атмосфера казалась бы была, не из приятной. Пугающий и медленный шаг, направляющий в сторону ванны, следовательно мальчик включил свет и открыл кран с холодной водой. Коротко говоря, комната ванны немного стала оживляющей, поскольку дом практически состоял тьмой. Звучало так, будто Ханагаки всё время жил под запретом и ничего не знал, к примеру, как «включить свет». Однако его лицо, такое ощущение, будто, в скором времени, оно рассеется. Словно Ханагаки исчезнет с лица земли и все воспоминания, которые он создал при встрече со своими друзьями или с кем-то, кого впервые встречал, улетучатся в звёзды, небесное тело. Словно их и не было. Никогда не существовало.

Протекающие воды уходят на дно в канализацию, когда Такемичи умыл ею лицо, очищая «грязи». В некотором смысле, следы слёз. Взглянув на себя в зеркало, он почти не узнал «когда-то существовавшего я». Его волосы были короткие, но они продолжают растить, хотя заняться стрижкой времени не было. От странного настроения, как от злости или грусти отключив кран с водой и освещение, он тихим шагом вышел и лёг обратно на футон. Его смешная поза «звёздочка» оставалась такой же, как и раньше. Было бы приятно, не имей он способности путешествовать во времени и ни одна смерть настигла бы того, кем он дорожил, Такемичи давным давно осчастливился бы вместе с женой и оставался бы таким добрым. Увы. Судьба иногда жестока. Может ли это означать, что Такемичи, из-за неё, должен пройти «испытание», или мальчик такой наивный, чтобы показать, какой настоящий мир может из себя представлять, что однажды в будущем его окружение станет пагубным? Это вроде была смешная теория, но эта несчастная жизнь ему не достойна. Любой бы знал, чем занимался Такемичи за всю свою жизнь, тогда он был бы другим. Его жизнь не привела к этому, будь он убийцей или маньяком, тогда это был «хладнокровный» Такемичи, а противоположная сторона не существовала бы. На данный момент можно представить себе Такемичи с маленьким плечом, на которого висит огромный груз, количество помощи и огромный труд. Мало, кто оценивает его. Ханагаки с таким бременем постоянно улыбался своим друзьям, пока внутри него «сердце и душа» растрескивался. Он не умер, пока что полностью впал в истерику, но он справляется, говорил он. Знал бы кто-то о нём. О том, что существует «нечто» внутри него. «Нечто», возможно, подразумевает, как чёрный импульс, но Такемичи не психопат.

— У меня нет планов насчёт спасения, но… — Чувство неуверенности заставляет его задуматься о том, каким будет результат в случай, если он всех спасёт…

Его целеустремлённые взгляды направлены напротив его потолка. Сразу подумав о некоторых людях, по коже мгновенно прошли мурашки. Ощущение того, что у него есть смысл жизни: защитить своих друзей от всего, что угодно, лишь бы смерть не настигла их и важная причина жизни для него, это быть «героем» для них. Как и говорил «тот»: он слишком похож на «него».

Напряжённое лицо мальчика не решило расслабиться в «уютном» доме, но он интенсивно задумался. Лучше, если бы подумал о себе. Такемичи не оценивает себя, его размышление над спасением намного больше своего здоровья. Он не просто изнуряет, а буквально предаёт смерти себя.

Одни мысли «помощи» не только заставляют его истощать, но приклепляют его дух, превращая в сильного человека с непоколебимой убеждённостью. Предполагаю, он был бы важной шишкой. Хотя, думаю, он уже стал.

Ханагаки пока неподвижно лежал, в это время где-то располагалась толпа Тосвы.

Территория Тосвы находится в храме Мусаши в районе Сибуя; девиз Токийской свастики — «Если один из нас пострадает, мы защитим его… банда, в которой один за всех и все за одного.». Впрочем, сбор капитанов распорядился под приказом главы.

— Хм. Я думал, обычно все и всегда вместе собрались, но точно кого-то из вас не хватает. Мацуно Чифую, где пропадает Ханагаки Такемичи? — Обратился тот заместитель главы, Рюгуджи Кен, по прозвище Доракен.

— Я не уверен, где он мог быть, но он не брал трубку, когда дозванивался больше одного раза.

Доракен, прищурившись глаза, опускающиеся на землю, подозревая что-то неладное, и поворачивается в сторону главы. К нему подходит человек мужского пола низкого роста, являющийся главой Токийской свастики. Капитаны отряда только что поклонились в знак приветствие при появление лидера. Со временем, они вернулись в свою позицию и прислушиваются:

— Расслабьтесь, ребята. Никаких формальностей, тем более, это всего лишь собрание. — Наконец-то объявил глава, которого зовут Манджиро Сано, по прозвище Майки, но по слуху про него, «Непобедимый Майки».

После этого, они перестали «быть важными» и выдохнули из груди. Майки посмотрел на некоторых капитанов, но в его груди почувствовалась нехватки. Он взглянул на своего лучшего друга Кенчика, так называет сам Майки. В ответ он получил вздох и:

— Возможно, у него есть на то свои причины отсутствия. Думаю, с ним всё в порядке. — Приулыбнулся глава и расслабляется при виде улыбавшихся капитанов и Доракена.

Как душевно, когда они весело ведут себя, при разговоре друг с другом и прекрасно, когда они беспокоятся об отсутствии человека. Немного прискорбно; о чём думает в это время мальчик, когда сейчас находит прекрасная атмосфера?

Приятные моменты подошли к концу, с этого времени заявляет заместитель главы: время отпуска и затем в определённый момент необходимо приготовиться к войне с «Поднебесье», глава которой является Курокава Изана.

Помимо этого переходим в обратной стороне к Такемичи.

Лежачий мальчик полностью закрыл глаза и, вдохнув из груди, вновь открыл. Его сердце стабильно стучит при каждой мысли о «них». Иногда, кажется, что он слишком сильно обеспокоен этой заботой, но никогда не озабочен своим здоровьем. Самый важный вопрос к тому, когда-нибудь, его спасут от «черного импульса», чтобы, в конце концов, не заставил своих друзей горевать. Никогда. Иначе…

Было бы странно представлять без того человека, имени которого не существовал «Ханагаки Такемичи». Такое ощущение, что мир перевернёт с ног на голову. Внезапно прозвучит звон в ушах от того, что его нет. Приблизиться страх, от которого с трудом будет избавиться. Неприятно осознавать, однако через минуту его поднявшаяся душа покинет безжизненного тела, но, не хотелось бы признаваться, с этого секунды сердце Такемичи начнёт освободиться от скованных цепей, которые причиняли боль, будто очень медленно резали ножом. Ощутив дикий страх ухода «героя», у которого закончились причины жить в этом мире, вмиг сердце его друзей застучит первым ударом, но при этом ощущая плохое предчувствие, возникающие из-за «него». Подумайте. Люди, являющиеся друзьями и врагами, которые встречали этого человека, никогда бы не подумали, что встреча, состоявшаяся недавно, имела последней с этим живым человеком, отдавшим свою жизнь ради них всё для того, чтобы жили ради будущего и ради него, достойного бытия.

Приближается ночь, которая станет, началом в жизни Такемичи. Однако, в скором времени Ханагаки осознает, насколько она ужасна.

Продолжение следует…

*Слова автора: Тачибана Хината не имеет информации о том, что его возлюблённый путешественник во времени. То самое событие происходит практически по канону до того, как начнётся война с «Поднебесье».

Внимание! Присутствует нецензурная лексика!

Так ночь, в конце концов, началась.

Этот день, который стал трагичным. Добившая смерть Кена и Манджиро, Такемичи винил себя; почему не мог предвидеть за несколько секунд до того, как гибель достанет до «неё»? Думаю, Вы прекрасно понимаете. Человек погиб, а этим оказалась Эмма, являющая младшей сводной сестрой Майки и «возлюблённой» Доракена. Ханагаки опустил на колени и раз головой долбил о земле, повторно и вновь упрекает себя за то, что не спас. «Снова не спас…» — Провозгласил в голове поклоняющегося мальчика, который не двигался ни с места. Заместитель главы и лидер Тосвы не осмелились приказать ему останавливаться, который строит самобичеванием. Они не могли сорваться на него, понимая ни в чём невинного его, посчитавшего, как он горел желанием спасти её. Горе невыносимое, жизнь — она бесценна. Пусть они не в силах свои гневы сместиться на него, однако один из них, Доракен, потерявший самоконтроля, прорвался на своего лучшего друга своим кулаком:

— Ты разве не создал «Свастонов», чтобы всех защитить? — После крика заместителя, Такемичи выбежал от своего места, останавливая его хваткой со спины, — Пожалуйста, перестань!!! Доракен!!! — Схваченный им до сих бьёт Майки, — Так какого хуя арестовали Пачина?! — Ханагаки озабоченно спросил, а его сердце шумно колотится, — Ты чего несёшь, Доракен?! — При этом глава Тосвы находился на стадии «сломанного человека». Его лицо нельзя сказать просто усталым.

— С хуя ли Баджи мёртв?! — Вновь и вновь колотит своего лучшего друга, избивая левым и правым кулаком, — И Казутору тоже к хуям закрыли! Съебал и даже Эмме досталось! — В итоге добил Майки да так, что он свалился на землю и при этом рядом валяется Ханагаки.

Доракен с трудом отдышался после избиения лучшего друга, поддержав свою позицию, и еле договаривается, отпустив слёзы с глаз:

— Даже ей...... — Нарастающая боль разрушает его дрожащего сердце, когда-то наполняющем любовью Эмы, и сам глядит на избившего друга горькими взглядами, захваченными трагедиями.

— Держись… Доракен… Ты ведь… Всё ещё тот Доракен… — Дрожал Такемичи с отпускающей слезой, лежачий на земле, — Преодолей это… И смирись. — Колебался и при это задумывается: «Смириться? Я ни за что не смирюсь… Ещё раз хочу почувствовать Хину. Ещё раз взглянуть на неё. Ещё раз сказать ей… Люблю! Смерть любимого человека невозможно принять… Они не могут вернуться в прошлое, чтобы спасти любимого… В отличие от меня, у них нет такой возможности.»

Заплаканный мальчик взглянул на Майки, отрубавшего на земле: «Майки… Ты ни с чем не смирился… Много кого потерял, но так и не смог смириться. И твой единственный путь только во тьму… Это конец… Будущее не изменить…»

Ханагаки дрожит на земле; сложные мысли, запутанные течение, сомнение в себе, тревожная душа, страх от будущего — все эти ощущения тянулись его на дно… Мы могли бы почувствовать перечисленные чувства мальчика, но словами другое дело.

— Я понимаю, что сейчас неправильно говорить о таком… Но сегодня решающая битва с «Поднебесьем», — обратился к Майки, который недавно пришёл в себя и на данный момент с опустошенным видом не слушает своего командира первого отряда, — Все… Ждут твоего приказа, Майки… — Такемичи смотрел на своего «сломанного» друга, который не весь во внимании, — Эмму… Убил… Кисаки! — Наклонив голову, объясняет со слезой капитан первого отряда, но тот до сих пор молчал, — Он скользкий тип, его так просто не арестуют. Майки… С тобой или без, я пойду на «Поднебесье». — Царственная тишина заставила его отвернуться к опустошенному Майки спиной и, задумываясь, топает на выход: «Пусть я один… Но мне нужно двигаться вперёд…»

Пока стремился выйти из этого места, как вдруг он услышал плач любимой Хины, упревшей плечом в стену, слова которую тяжело слышать:

— Эммааааа… Нет. Не правда… Не может быыыыыть! — Заскулила Тачибана, с трудом затянула речь, — Не плачь! Хиночка! — Казалось бы, ей послышалось, но она повернулась сзади, — Ведь у тебя есть я! — Устроившись цирком, показался из-под края стены палец, играющий ролью Такемичи, — Ньюх, Такемичи! — Появился и второй палец Хинаты, — Что такое? Говори, я тебя выслушаю, — продолжает играться утешением, ролью которой составляет Ханагаки, — Такемичи, — сказал второй палец, хотя Тачибане не нравилось этот спектакль, — ха-ха-ха, всё хорошо.

Хина с промокшей слезой сорвалась с места и взглянула за краем стены, провозглашая от злости:

— Не прикалывайся, Такемичи! — Обнаружив своего парня, стоящий потрепанным видом, она замерла; Такемичи стоял с унылым лицом, показывая свои ролевые пальцы:

— В ранним возрасте я родился в старом районе. — Рассказывает о своём детстве, голос который был сдержанным, — В старом… Районе? — Повторила Тачибана, выслушав его, — В этом месте часто терялись дети. Пытался таким же способом подбодрить их… Но они начинали плакать ещё сильнее. — «Как глупо было устраивать этот цирк», наклонился голову Такемичи, называя себя дураком.

— Я был безмозглым идиотом. Слишком тупо было думать в пустую каждый день об идеальном будущее, которое непросто изменить. Я и представить не мог, что вокруг происходили такие ужасные вещи. Я ничего не знал, потому что только делал, что и убегал. — «Вся моя жизнь, это бесконечное бегство…» — Я был уверен, что спасу её, но… Поверить не могу себя, что не защитил. Я видел своими глазами, как её убили, но не подумал трезво о том, что смерть настигнет Эмиы. Лучше бы… — «Сам погибал» — Я не спасал, кого хотел, а получилось так, будто не хотел… Баджи, Пачин, Казутора, Эмма…— Печальным голосом закончил говорить мальчик. Нахмурившись, Такемичи отбросил свои страдания в дальний план и он поворачивается спиной:

— Мне… Нужно идти! Всё ещё остались незаконченные дела. — Произнесённым словом парня Тачибана поражается.

— Герои не умирают, — повернув голову в сторону Хины, с грустным, но убежденным голосом объявляет парень, — я хочу, чтобы ты улыбалась. — Показывая большой правый палец, ролью являющейся Такемичи, высказал мальчик, у которого сердце мечется кровью и скапливается образующимся отчаянием. «Я защищу тебя и не только… Даже ценой своей жизни…»

Уходя оттуда, Ханагаки схватил себя за левой груди и прижимается сильнее, сколько мог. Сердце торопливо колотится, не давая ему ни минуты покоя. Он идёт, но не перестаёт думать обо всём, что произошло. Такемичи до сих пор помнит улыбающейся сквозь слезливой Эммы и её предсмертные слова: «Такемучи… поза…боться о Майки… ладно?». Не менее пугающий мальчик тревожно задумался; почему люди, которых дорожил Майки, поочерёдно попросили ему помощи позаботиться о нём и при этом умирая? Любой бы знал, что кроме него было некому звать помощи, которой необходимо ответить не колеблясь. И это может Ханагаки Такемичи.

Он ведь не всемогущий, что предотвратит приближающих смертей. Но глубоко его в душе с каждым днём что-то болело и сейчас стало похуже: тоска с чувством вырастающего виновности. По другому он объяснить не мог. «А ведь и правда, что герои не только умирают, но и способные пожертвовать своей жизнью в погоне за смертью.» Такемичи слегка усмехнулся от такой поговорки. Не то, чтобы не верил, ведь всего лишь немного его описывает, хотя её жизнь не подошла к концу. Он выдохнул полной грудью и обратно вдохнул, пораскинув ненужные мысли. Следовательно он замечает перед собой знакомого человека, но не подозревал, что уже вышел на улицу, ведь был озабочен собой:

— Хм? Чифую? — Спросил Такемичи, приближая к нему, — Запрыгивай! Нас все ждут. — Приблизительно за байком сидит Чифую, заместитель главы первого отряда, при том Ханагаки сел, хватая за талией друга, и, сжав руль байка, они направляются к тому, где их ждут люди.

Неподвижная с места Хината не вымолвила ни слова, которые, должны быть, удерживаться Ханагаки. Однако не вышло. Её запутанные мысли смешались с теми словами от возлюбленного про героя. «Герои… Не умирают…» — повторила мелодичной ноткой, однако от этих слов ей не дают покоя. Вроде от «героя» веет надеждой, пылающей умиротворенностью и заставляющей проявить безальтернативной веру в него, также чувство безопасности, ощущающей белыми крыльями, перенесенными утратами и страданиями. Впрочём, её не оставляли непредвидённое чувство беды, которые, возможно, произойдут не очень скоро.

Тачибана Хината не переставала ощутить плохие предчувствия, она знала, что в этом здании находятся Майки и Доракен, поэтому отправилась искать их, чтобы оказать просьбу. Находившись с этим двумя, Майки, сидячий на стуле, но не менее послушный, и Доракен, обративший внимание на девушки, занимали своими позициями, а Хина набралась храбрости, чтобы начать диалог:

— Это… Можно… С вами поговорить? — Взяла в кулак Хина, вспомнив о словах Ханагаки, которому всецело доверяет, — Такемичи… Уверен, что мог бы спасти Эмму, — услышав от неё, Доракен крикнул, а Хина дернула, — Эй! Сейчас не время для подобных разговоров! Совсем с головой не дружишь?! — Убавил тон, при том продолжая, — Странно ведь? Такемичи об этом говорил, а теперь и Хина… Что сегодня происходит?

Доракен опускает голову, стараясь сообразить мысли правильно:

— Может… хватит вам обоим?

— Он думал не только о ней. Такемичи много кого должен спасти. — Доракен, уперевшись в стену, отходил, но сразу не допонимал смыслов в разговорах, начавших девушкой, — Что ты вообще…! — Хина время от времени подозревала возлюблённого. Она прекрасно понимала, что его физическое состояние в норме, но она ощутила боль в груди оттого, что что-то произойдёт, и сомневалась; какую ответственность берёт Ханагаки, если внутри него ходит с ума, а снаружи ведёт подобающе. Не в том, что это нормально, Хина подумала об обстановке, в которой когда-либо его парень находился не в себе, — Такемичи… идёт на верную смерть. — Не могла объяснить словами; когда, где и зачем? Неуверенные голоса Хины добили и Доракена, попытавшегося дополнить предложения, и Майки, ощутившего в себе появляющееся смущение.

— Он идёт туда… Зная, что в этой битве умрёт, — как-то с неё сорвалось, но слегка Хина волнуется, — будет ещё похуже, если… Он погибнет за вас. Он оставил вас, уверяя, что по-немногу отходите после той трагедии… Я не уверена, раз он идёт туда один, то… Возьмёт вашу ношу и отправиться в битву… Если вы… Сможете вовремя прийти, чтобы… — Хина глубоко в душе беспокоилась, — Звучит странно, но… Вроде, это женская интуиция, которая безошибочно может разгадать… — Ни Доракен, ни Майки не могли подумать о таком подобном. Что добивается Хина, устраивая весь концерт? — «Белый рыцарь»… Это похоже на синдрома «Белого Рыцаря», который считает себя обязанным «спасать» каждого, кого принимает… Просто это догадка. — Хина выглядела либо умной, либо просто прочитала какую-то книгу, но это было как вариант. Мальчики, не имевшие силы сорваться на неё в том, что её слова бессмысленны, и теперь не владевшие горькой утратой, не могли передать словами, неописуемыми истинными фразами, но они прекрасно слышали… Слышали слова плачущей Хины, наполненной утратой Эмы и обеспокоенной о Такемичи, но они ничего не предприняли.

— И всё же, я ничем не могу ему помочь… — Слезы наворачиваются с глаз девушки, взявшей свои руки и переплетались пальцев между собой. Её прекрасные волосы накрыли промокшие глаза.

Это событие стало запоминающим для троих людей, носившие в себе секреты, которые рано или поздно раскроется. Ребята отчасти приходили в себя, чтобы явиться в битве в лучшей формой.

Продолжение следует…

Слова автора: Действие происходит после похорон Сано Эмы. Событие выходит не по канону.

День выдался очень тяжёлым и невыносимым. Собравшиеся люди после траура Эммы разошлись по своим домам с печальным видом, а Майки был из этих. Такемичи вышел из того дома дедушки Эммы и стремительно бросал взгляды на разных сторон, разыскивая важного ему человека. Заметив знакомого фигуры, Ханагаки мигом отправился вслед за ним, крича имени посреди темноты. Вскоре Майки остановился, но не поворачивается своей спиной. Такемичи ощущает в груди, по неприязни, рождающиеся предчувствие нужды, просящие из уст сердца Майки, и зависает на своём месте перед ним, не видя лицо:

— Майки… Ты не должен… Винить себя. — Молил его мальчик, у которого сердце обливается кровью, — Не вини себя, пожалуйста! — Майки молчаливо уходит с замирающего места, стремясь оттолкнуть его, пытающего поддержать утешением. Ханагаки бросается к нему и, взглянув в лицо измученного друга, хватает за его плечо, пытаясь разбудить его от «чёрного импульса». «Прошу… Не утони на дно, где тебя убьёт…»

Подумав в мыслях, не успел осознать, как Майки в ответ хватает его за локтя и сжимает сильнее, даже на его лбу появляются вздутые вены. Взгляд этого человека объясняет за него: «Даже не смей…». Однако Такемичи, терпевший боль, наполненными гневом и утратой, отвечает уверенно да так, что Майки практически удивляется:

— Не пытайся справляться в одиночку! Так почему бы тебе не позволить разделить бремя твоей ноши? — «Ага, кто бы говорил, Такемичи… А сам-то не делишься своими проблемами, психованный мудак…». Глава Тосвы молчал. Не то, чтобы он в шоке. Он удивился словами друга, просьбами которыми окажется именно Ханагаки Такемичи, в характере которого входят доброты и убеждённости. С помощью этими действительно добили обезумевшего пацана, Сано Манджиро, который всё время думал головой о том, что в одиночку справляется успешно, но даже и так, он понимает, что, в любом случае, умрёт. Смотря на Такемичи чёрными глазами, наполненными утратой сестры и образующими чувство виновности перед своего лучшего друга, Майки отпускает холодную руку, пережившую несчастьем. Такемичи, вдохнув полной грудью, объявляет именно то, что он хотел.

— Майки, я предлагаю назначить меня временной главой, пока полностью не исцелишься… — Закончив свои предложения, Такемичи получает отказ главы, называвшегося в первую очередь именем, — Такемучи… Что за чушь, блять, несёшь? Думаешь, я буду сидеть, сложа руки, пока ты там управляешь «Свастонов»? Не пороть мне голову… Больше ни слова, ты меня понял, Такемучи? — Повторил Майки, выдыхая нестабильно после повышение тона.

По мнению Ханагаки, Майки окутан тьмой, настолько глубокой, что, практически, можно исчезнуть в прах, не оставляя ни одного существующего кусочки на земле. «Я просто хочу облегчить тебя. Не неси груз без меня, Майки…» — Поразмыслил с грустной ноткой Ханагаки, ощущая в груди образующую боль, которая постепенно наращивается. Такемичи не может ударить непослушного Майки, чтобы перестал творить то, что ему вздумается, но так как это вариант не из лучших. Такемичи под силу только упрямиться дабы уговаривать его.

— Я не желаю, чтобы ты оставался в одиночестве. Я не могу смотреть, как ты… Теряешься… Я же спасу тебя, Майки! Слышишь? Даже не спас раньше, спасу и сегодня, и завтра, и послезавтра! Я ТЕБЯ СПАСУ, ЧЕГО МНЕ БЫ НЕ СТОИЛО, САНО МАНДЖИРО! — Накричал на него в средь темноты на улице, у которого сердце шустро колотится от резкого повышения тона. Он только что отчитал ему, являющемуся главой «Свастонов» и имеющемуся прозвищем «Непобедимого Майки». «Неужели я… наговорил его? С ума сойти, да я свихнулся!!!»

Крик раздался повсюду. Голос, произнесённым воплем Такемичи, добил Майки, словно проснувшийся от ужасного сна. Зов Ханагаки действительно достиг до его души, изнуряющего себя до смерти. Однако, ситуация вышла непредсказуемо и ошеломляюще. Майки… Вновь замечает возле друга его старшего брата, Шиничиро, который кладёт руку на плечо Такемичи и смотрит на Манджиро с улыбкой на лице. Ощущение такое, словно радуется к тому, что всё-таки существует похожий на него человек, способный сдерживать младшего избалованного брата вроде Майки.

Шокированный Майки, неверующий этим воображением, опускает голову, направляя взгляды внизу. Однако исходит, по внезапности Ханагаки, от него бесшумный всхлип, чем можно заметить его испускающие с глаз солёные слёзы. Такемичи, услышав звук, напоминающего «себя», выдыхает от пережившей ситуации и немного расслабляет от того, что так вышло. Вот только, в течении несколько недель, прошло не так гладко, как хотел. Такемичи предполагал, что возникающая проблема, о которой подозревал, не должна быть явиться, но так уж быть. Видимо, судьба кое-что ему приготовила.

Несколько недель

Никто и никогда не подумал бы о том, что жизни человека могла менять вещь, к которой относится как горе. На самом деле смерть в действительности перевернёт человека с ног на голову. Говорим мы о Доракен, после той трагедии изменившийся в противоположной стороны, о которой не каждый подумал бы. Доракен понемногу меняется. Его жизнь теперь никак нельзя назвать гладкой. Он недавно начал курить, курение которым помогает утешать «себя», но иногда опаздывает на собрание Тосвы, поскольку чаще всего вовремя приходил с лучшим другом, с которым на этот раз постоянно ссорится. К сожалению, ныне не из-за мелочей. По поводу любые касающиеся темы проблем внутри Тосвы они начинаются серьёзно настраиваться против друг друга, не подумав о мнениях окружающих. В конце концов, поэтому Доракен не часто оказывается рядом с лучшим другом. Его жизнь, таким образом, оказывается не по сахару, хотя Майки не хуже его, который поочередно становится жестоким к врагам, а часть добра внутри него не менее заметна. Такемичи боялся, что рано или поздно Тосва рухнет. «В смысле, рухнет? Я ни за что не позволю этим придуркам разрушить «Свастонов»!!!»

К счастью, Такемичи связался с Чифую, владеющим информацией о способности путешественника во времени. Объяснив об осложнившей ситуации, друг мудрено оказывает помощь, — Какие были моменты, такие и сделай! — Такемичи воспринял слова за философа. Задумав озабоченно перед другом, ожидающим признаков ответов, он вспоминает о том моменте в мгновение ока: незабываемая атмосфера в бане. Над его головой засветилась лампочка и он, поблагодарив своего друга, считая его лучшей поддержкой, ушёл довольный тем, что идея оказалась хорошим вариантом.

Неизвестно, сколько времени утекло, пока вспотевший Такемичи с трудом не обнаружил этих постоянно конфликтующих парней, ругающих в средь дня. Мимо проходящие жители этого места, не переставая глядеть на них, нашептывались друг с другом до тех пор, пока один добрый и властный человек, по мнению некоторых из людей, остановил этих грызущих мальчиков, замечающие приближение знакомой фигуры. Этой являлся Такемичи, начавший диалог о предложении парням:

— Майки-кун! Доракен-кун! Не сходите ли со мной на прогулку под солнышком? — С улыбкой на лице объявил блондин Ханагаки, получивший, не задумываясь, отказ и на что смущённо отвечает, — Я не спрашивал ваших мнений, а просил пойти за мной. — Возмущенный мальчик намутил двоих, оказывающих в замешательстве и казавших ощутимом знакомым моментом. Однако напряженная атмосфера из-за неожиданного образа превращается, по мнению Такемичи, в странной ситуации. Каким-то образом к спине Ханагаки прилипла бумага как банный лист, написанной об объявлении продажи туалетной бумаги, по этой причине, ребята, исключая блондина, заливаются смехом. Ведь ничто не могло вынудить этих парней засмеяться, однако под «чем-то» подразумевалось именно как объявление по поводу продажи туалетной бумаги. Такемичи повернулся спиной и, заметив странного отношения у между двумя, задумывается: «Какого хрена они ни с того ни с сего ржут? У них что, каша в голове не сварилась?». Он пытается разгадать; почему атмосфера, которая недавно вышла напряженной, каким-то способом вдруг изменилась в лучшую сторону?

Такемичи подозрительно уставился на них, ожидая объяснений. Но эти ребята медленно приходили в себя, вытирая себя оставшиеся слёзы с глаз. Однако, вспомнив о прилипшей бумаги, о которой не знает Такемичи, вновь засмеялись. Раздраженный Ханагаки молчаливо терпел, у которого, в конце концов, не осталось потраченных выдержек:

— Какого чёрта вы, как клуши, раздаёте ржания посреди места? У вас нервы сдались, что наводите истерику?

В какое-то время после достаточно израсходованных слёз они пришли в себя. Ханагаки действительно не спрашивал их мнений, к счастью, они, скорее всего, согласились только потому, что они в хорошем настроении. Бедный Ханагаки до сих пор не в курсе о прилипшей к нему бумаге. В это время в мыслях Доракена и Майки обхохотались, при этом стараясь не попадаться на злого Такемичи. Ханагаки, доверившись своим знанием, привёл двоих в то самое посещающее место. По образу, Доракен вспоминает о событии и бросается словами своим друзьям:

— Давненько вместе не заходили сюда… — В ответ чего Такемичи улыбнулся, видя радующих его друзей, переглянувшихся друг на друга. Именно то, что ему нужно было. Пусть это всегда будет.

Баня, которая никогда не меняется, в конце концов, отлично предоставляется для отдыха парням. Находившиеся вовнутрь, мальчики голышом находят для себя свободные места, чтобы сесть на дно, следовательно внезапно заводит разговор один из них, Доракен. Говоря об этом, он извиняется:

— Я, признаюсь, относился со всеми как к мусору. Поверить не могу… Никогда не чувствовал себя дерьмовым после того дня, но, благодаря Такемучи, иногда задумываюсь о своём поступке. — Доракен, у которого появляется желание просить прощения, обращается и к Майки, — Извини, что не уважал твоё решение как было время и принял тебя как за бесчувственного друга. — Майки, к счастью, удивлён, конечно, и без колебаний с тем же извинением объявил своему лучшему другу, однако не смог просить прощения за то, что позволил его возлюбленной погибнуть. Ощутив резкую боль в груди, он задумается о том, что, в любом случае, его друг при упоминании сестры он прорвется без раздумий. Предпочтительно заключалось в том, что Майки никогда не показывал свои слабые стороны. Однако он слаб морально, насквозь чего заметил Такемичи, который кладёт ему руку на плечо. Он прекрасно замечает Майки, будто на лице все записано. По ощущению, они соединены как две капли воды. На данный момент ситуация дается тяжелой, всё же, Доракен продолжает разговор:

— Смерть Эммы действительно заставила терять себя… Но, теперь понимаю, что ты чувствовал, когда утратил брата. — Слова Доракена заставили сердце лучшего друга колотиться бешено. Волнующий Такемичи, боясь плохого будущего, был готов к худшему. Майки удивлённо смотрит на улыбающегося Доракена, — Думаю, не только смерть делает нас сильнее, но и она заставляет нас вспоминать, не так ли? — У дергающегося Такемичи внезапно постучал сердце, уловимый странным ощущением, из-за произнесённого друга, недавно пережившего утратой любви. Его улыбка… «Так ты смирился? Нет, уверен, глубоко в душе ты всё ещё не смирился со смертью Эммы… И ощущаешь тонкие ярости, которой в будущем будет нелегко контролировать. Горе… Меняет человека, да?» — Майки звал именем вглубь витающего парня, пришедшего в себя. Он взглянул на него с дразнящей улыбкой:

— Тебя настиг тепловой удар? — Такемичи, только что отошедший от мысли, не успел до конца ответить на вопрос, — Нет, что ты, я просто… — Доракен, высунув руку под водой, незаметно схватил пятку Ханагаки да так, что он валяется на дне. Майки засмеялся и решает сунуть руки, чтобы помучить бедного Такемичи, щекоча его.

Не описать словами, какие чувства они ощутили, находясь в хорошем настроении. Сердце, недавно ощутимые болью и утратой, вновь наполняются тёплым и приятным моментом, которые создал блондин. Такемичи именно так и хотел. Хотел, чтобы это длилось вечно… «Такое ощущение, будто я говорил раньше…»

После бани

В следствии чего Такемичи прощается с парнями, ощутимые удовольствие, говоря о возникающем домашнем деле. Доракен и Майки, предложив быть сопровождающими, нежданно получили отказ от него. Следовательно, вернувшись по домам, он рухнул на футон полно измотавшим за сегодняшний день. Такемичи ощутил в себе радость, но в то время как одновременно грусть. Теперь он понимает, что нависшие грузы на плече Майки перейдёт на его хрупком плече, к которым практически не готов. Конечно, он не справится, но благодаря сильной убежденностью он не собирается сдаваться. Однако… Какой ценой нести все это бремя? Он обрекает себя на смерть… Это точно, но он не замечает, повторяя лишь: «Я никогда не сдамся!».

Такемичи в некоторой степени беспокоится той мыслью, к сожалению, как в это время от него исходит лёгкий жар. Температура неторопливо поднимается до тридцати восьми. Его нестабильные дыхание заставляли его испытывать головокружение. Он едва встаёт с футона. Его неконтролируемые ноги постоянно подвергались падению, всё же Такемичи, к успеху, защищает себя локтями. К тому же, он хриплым голосом бормотал, заставляя себя вставать прямо сейчас и найти нужные лекарства. Клал ладошку на пол, подумав впредь быть осторожным, и подошёл к ванной, ища необходимые вещи на полке. По глазами Такемичи, было расплывчато, и, по неаккуратности, падает назад, ударяясь головой о твердой плитке на стене. Внезапно он почувствовал мурашки по коже от того, что в голове ударило, по ощущению, током. От сильного удара Такемичи пустил слезы. Резко хватая себя за головой, ощущающей сильной боли, он едва не закричал матерно. В таком случае, на плитке еле заметная кровь не привлекла внимание Такемичи, с трудом встающий и решающий принять первую помощь.

В течении несколько минут Такемичи уже оказывается на футоне, в следствии чего он, не имея никакого дела, закрывает глаза, однако мельком соленые слёзы текут с его глаз. «Такой неуклюжий…» Засыпая в теплоте, уткнувшись под одеялом, не подозревал о том, что в скором времени его нечто замучит…

На следующий день. Утро

Такемичи проснулся в потрепанном виде: мешки под глазами, опухшие глаза, взъерошившие волосы, тряские ноги и вспотевшее тело. С его виду, он не только заболел, но и ночью почему-то не ушёл в Царство Морфея. Лицо Такемичи говорило за себя: он… плакал? Внезапно он вспоминает о вчерашнем событии и, не переставая думать о приятной атмосфере, слегка улыбнулся.

Такемичи, переодевшись в обычной одежде, вышел на улицу, с целью которой ничей не выделялась кроме как подышать воздухом. Как вдруг, однако замечает перед собой глазами недалеко образующегося человека, направляющегося, по его мнению, к нему. Бегающий за ним и есть Тачибана Хината. Она бежала к возлюбленному и порадовалась к тому, что не было совпадением, увидев его присутствие. Однако, Хина обеспокоилась, видя парня, находившегося не в лучшей состоянии. Он объясняет ей, солгав о том, всего лишь у него бессонница, хотя в мыслях он ругался матерно, называя себя жалким парнем.

Вскоре они, прошедшие мимо магазинов, болтали о приятном моменте до того, как Хината внезапно заводит разговор о Майки:

— Как чувствует себя ваша глава? — Любопытно спросила у возлюбленного парня, отвечающий на вопрос, — Он справляется, также как и Доракен. Думаю, у меня получилось. — Бессознательно проговорил Такемичи, до которого только что дошло, — Что? — Потребовала снова Хина, глядя на него и ожидая ответа, — «Черт, мне не стоило было говорить об этом… Я действительно хотел, чтобы они помирились. Ведь Тосва, возможно, закончилась бы одной ссорой этим двумя…».

— Извини, Хина. Просто я хотел, чтобы у них все было хорошо. — Улыбнулся Ханагаки, при том задумываясь: «Блять, как фальшиво выгляжу! Так непростительно перед Хиной… Ведь она поймет что-то подозрительное…».

— Ты так говоришь, Такемичи, что я успокоилась… — Девушка в ответ улыбнулась своему возлюбленному. «Боже правый, а чего я так разволновался?» Спросил у себя блондин, следовательно он разговаривал со своей девушкой до тех пор, пока не встретился взглядами с Доракеном и Майки. Эти такие взгляды… Невыносимо смешные. Застывшие ребята, словно вокруг них мир перестал вращаться и это звучало так, будто они сговорились со судьбой. В некотором случае, голос Хины прервал тянущей атмосферы:

— Вы… На прогулку вышли? — Неловко спросила она с застенчивостью, но не более. Майки, у которого во рту застряло печенье в форме рыбки-тайяки, заговорил, — Так то да, у Тосвы пока не имеется дела, так что нам не помешает отдохнуть, да, Кен-чин? — Доракен, оказывающий рядом с ним, усмехается и, заметив измученного друга, спрашивает с беспокойством, — А что это с тобой, Такемучи? — Обращается к нему по прозвищу, придуманным Майки.

Такемичи вздрогнул от спроса самого Доракена, наполненном заботой, и ответил лживо тем же, что и Хине. К хорошему или плохому, ни Доракен, заботящий о своем друге, Такемичи, ощутившим в себе нарастающих переживаний, которыми заполняются из-за какими-то внутри психическими расстройствами, и ни Майки, облегчающийся благодаря него, устроившегося крики на Манджиро посреди ночи, не подозревали о бушующей души внутри Ханагаки, полной истерики и тоски. Следовательно Хина, голова над которой освещала возникающая лампа идеи, предлагает парням вместе прогуляться по магазинам, в следствии чего мальчики согласились. К слову, Такемичи озабоченно смотрел на возлюбленной, а после согласия друзей, он, к удивлению, спрашивает у себя: «Меня пугает, это то, что выглядит как четверное свидание…»

Пребывая в разных магазинах и создавая приятные моменты, как в то время задумался Такемичи: «А ведь всё же… Иногда смеяться сквозь боли лучший способ показаться ребятам… Ведь шила в мешке однозначно сохранится…» — Усмехнулся незаметно Такемичи, смотря на радующих его друзей. Его существующая причина для продолжительного жизни это то, что должен защитить друзей от любых приближающих смертей и бед… В этом и весь его идеал «Однокрылый ангел надежд и любви».

День клонился к вечеру

Ребята, проведённые вместе, создавая воспоминание и ощущая грудью наслаждение, разошлись по своим путём. Однако один из них своим запросом, глава Тосвы, остановил своего друга и попросил перейти на уединенном месте. Не издав ни слова, мальчики шли до сих пор и, оказавшихся на берегу реки, связанный с ним, «Непобедимый Майки», прозвал именем ожидающего друга:

— Такемучи… — Остановился паузой смотрящий на Ханагаки своими черными глазами, — Я недавно подумал о Тосве… Думаю, ты понимаешь, о чём я? — Спросил у него, вздрогнувшего от каждых слов Манджиро. Такемичи вопросительно смотрел на него, надеющегося признаков действий, и только потом до него дошло:

— Неужели, ты…? — Майки кивает, улыбнувшись закрытыми глазами. — Так что, в скором времени, собрание Тосвы начнётся уже завтра вечером. Не забудь вовремя прийти, Такемучи! — В ответ чего удивляется к такому исходу от слов Манджиро. Как только ведь хотел спросить, а его останавливает, удивляясь:

— Дальше я знаю, чем займусь. Так что не переживай, Такемучи! — В знак благодарности за беспокойства ответил Майки, улыбнувшись на лице. Блондин Ханагаки слегка волновался, услышав от него, но тем же даровал усмешкой, построенной искренности. Сано Манджиро, похлопавший другу на плечо, оставил его в одиночестве, уходя по своим дорогам. Такемичи, оставленный в уединении на берегу реки и в считанные минуты задумывающий о задании, вышедшем на положительном результате, возвращается домой радостный, а оказавшийся там уже расстроенный. Такемичи вновь разволновался так сильно, что температура вновь поднимается.

Однако собрание Тосвы уже начинается

Продолжение следует…

Слова автора: событие выходит практически по канону

PS: Сюжет отчасти ускорен

Внимание: Присутствуют неподробные события, что погубит ваше здоровье, и повторяющие слова!

8 марта 2005 год

Этот долгожданный день наконец-то начался, подумал блондин с голубыми глазами с бликом надежды. Незабываемая ночь, являющаяся одной из невероятно запоминающейся в жизни «плаксивого героя» Ханагаки Такемичи, у которого переросли причины для продолжительного существования. Слова, произнесенными «главой» Токийской Свастики, известной как Тосва и возглавляемой Сано Манджиро и Рюгуджи Кеном, шокировали каждого подчиненного, находящегося в храме Мусаши на территории банды, и каждый из них выражали против решения, заявленным человеком.

Изначально Доракен ошеломляюще смотрел на своего лучшего друга, словно никогда не подумал бы, что услышит именно от него, заявляющего окончательным решением. Несмотря на той трагедии, отношение между ними переросло постепенно. Это всегда нужно и должно. Откровенно говоря, Доракен, доверившись другу, уважает его решение на всё сто. С его точки зрения, наблюдать за Майки, окутанным призрачной атмосферой харизматичности и ощутить власти — это невероятно круто. Майки, по мнению Доракена, постоянно следует за девизом: «Если один из нас пострадает, мы защитим его… Банда, в которой все за одного, один за всех».

«Однако, это не значит, что так должно, а потому что Майки верен...»

Уверенный Такемичи полно радостным и одновременно переживанием следит за каждого человека, находящего напротив его с недоверием оттого, что блондин не имеет права смотреть на них высоко как на подчинённых сверху вниз. На глазах Такемичи преобразовался яркий блик надежды, наполненной гордостью. Но попросту она не угаснет из-за каких-то взглядов недоверия. А значит, он всё ещё тот Ханагаки Такемичи. Пройдя мимо взглядов, мешающих сосредоточиться быть самим собой, замечает знакомую фигуру, о которой практически забыл из-за своих глубоко переживаний. Парень понимал, что не все люди так запросто одобрили бы решение «начальника», но остальные — исключение. Судя по всему, над территории банды «Токийской Свастики» повисла лёгкая напряженная атмосфера, казалось бы, но все смешанно. В такой ситуации, Такемичи вспоминает незабываемой фразе: «Свастоны надеются на тебя…». Улыбнувшись при таком раскладе, его сердце динамично стучал с каждым разом, когда в его голову приходят какие-то, к примеру, «пафосные» речи. На его улыбки обратился Майки, и вышел на шаг вперёд, объявляя своим подчинённым:

— На этом собрание... Закончилось!

Топот подчинённых окончательно затих, унося с собой сомнений и радостей. Майки, заметив сидячего на каменной ступеньки Такемичи, задумчиво посмотрел на невыпрямленной спину друга, чьи взгляды устремились на свои мёрзшие руки. Он подходит к нему медленным, но бесшумным шагом; Такемичи словил предчувствие со спины. Он на несколько секунд задумал о дальнейшем пути: во-первых, вернувшись в будущее, какой результат предоставит ему, возглавив Тосву? Во-вторых, сделал ли он правильно? В-третьих, взяв ответственность за жизни людей, не станет ли тот его версия «я» лишить того, считавшего важными ценностями, ради которых смог бы отдать свою жизнь?

Что бы ни спрашивал Такемичи, всегда ответ находился только в будущем и никакого «чуда» из воздуха не появится. Услышав зов фигуры, блондин вскоре повернул голову в лицо Майки, сидящего рядом с ним. Своими распахнувшими и голубыми глазами заглянул в черные взгляды друга. Такие тёмные и безнадёжные смотрели на него, словно, в скором времени, поглотят его в свое бесконечное дно, окутанное тьмой. Мрак, не имеющий никакого намёков надежд, беспощадно приковывает черными цепями вокруг сердца, полученного многообразные боли, и вмиг освободился пробуждением, исходящим вглубь мрака.

— Такемучи? — Издал голос Майки, который до этого ожидал какие-либо слова от своего друга, но ответа не дождался. Вскоре Такемичи вздрогнул от произнесённого друга, но осознаёт происходящего и спросил:

— Майки? Что-то случилось? — «Казалось бы, но что-то затянуло меня…». Манджиро не вымолвил ни слова и вместо этого он усмехается. Увидел же он, какой Ханагаки задумчивый после собрания Тосвы. — Ты… Небось, наложил в штаны после того, как стал главным в Токийской Свастики? — Майки усмехается, хлопая ему в плечо не грубо. Такемичи с недопониманием смотрит за действием друга, и напрямую выдаёт, почувствовав на груди неловкости, — Майки… Спасибо.

Друг отреагировал неожиданно, услышав истиной благодарности, но улыбается по-настоящему. Ему было приятно слышать комплименты именно от него, напоминающего ему старшего брата Шиничиро. Ханагаки, обнаружив эмоции Манджиро, ощущает холодок при улыбки Майки, но как вдруг почему-то на душе ему стало немного спокойно. А ведь и вправду странно. Изначально Майки никогда воистину не делился своими проблемами, ибо он посчитал, что есть вероятностей убить дорогих ему людей своими словами как пулям и не только. Поэтому он не подпускал к себе настолько близко кроме Доракена, которому всецело доверяет. Судя по состоянию Майки, Такемичи считает, что тьма, вшивающая вокруг друга, очень медленно, но постепенно исчезает. Однако… Этот «мрак» никогда ни в жизнь не исчезнет. Ему нужен «хозяин», которым необходимо овладеть и, по обстоятельствам, совместить в одно единое. «Мрак» — это «Эго». Та вторая личность, с которой существует возможности обсудить по «диссоциативному». Другими словами, внутри человека как две души, способные передавать мысли между собой по телепатически. По любому кто-то скажет, что это эгоцентричная речь. Следовательно, к примеру, если человек теряет рассудка, ему приходится полагаться на «внутренний я», то есть эго. Однако самый очевидный вопрос: Какие действия выполнит сам эго? Ответ прост: «сделает из душевного желания в реальности». Как и сказал Ханагаки: «Майки… Должен жить без «него».»

Люди прекрасно понимают: Мир слишком непредсказуемый. Допустим, никто не сможет предвидеть за несколько секунд, например, приближающееся событие. Однако, очень странное предположение, можно ли сказать, что Такемичи единственный, кто имеет способностью путешествовать во времени? Как и сказано, всё слишком сложно. Каков мир, такова реальность. Возвращаясь к героям, Такемичи замечает приближающих друзей к Майки, из которых заорал Пеян:

— Я чё-то не вдупляю, а чё это значит?! — Он был не единственный, кто спрашивает. Вслед за ним по очереди командиры требуют то с искренностью, то недоверием то и грустью. Друзья, которых дорожит Майки: Чифую, Пеян, братья Каваты, Доракен, Мицуя, Хаккай, Инуи. Бывший командир Тосвы предполагал, что после его отставки хороших результатов не дождёшься. Он встает с каменной ступеньки и заявляет, улыбаясь:

— Я просто хочу уйти на пике славы.

Командиры и не только могли бы согласиться на счёт мнений Майки, но в этот раз они перешли дозволенного: «Мы тоже хотим уйти вместе с вами...». Однако бывший глава не давал ими совершить задуманное. — Просто... У меня есть преемник, который мечтал пойти по моим стопам. — Усмехнулся Манджиро, словно давно придумал отмазку. К слову, Такемичи вновь ощутил каждый стук сердца в груди. По мнению, он не раз испытал такое чувство, возникающее из-за неопределённой ситуации. Ханагаки кладёт аккуратно правой ладони на левой груди и «прислушивается» ритм сердца, где сердцебиение учащается.

«Тудум»

«Тудум»

«Тудум»

По ощущению, Ханагаки был взволнован этим «стуком», который почему-то его воодушевляет. Навязчивые мысли преследуют его уже не так давно: «План, план и план.» Нельзя просто с уверенность сказать, что он в стрессовом состоянии, даже учитывая после собрания, объявленным Майки. Даже если и так, то можно сказать, что с самого начала он должен был страдать. Его жизнь уже давным давно предрешена. Может быть несколько лет назад, сотен или пол века, не важно, против судьбы не выйти. Судьба — сопровождающий спутник. Тот, который есть у всех людей, животных или иных существ. Он появляется только тогда, когда жизнь живого существа уже принесена в мир живых. Разумеется, никто не сможет увидеть невидимого спутника, но он, на самом деле, за спиной, допустим, человека. Представим такое вот: Судьба — вага, нитка — управление и человек — кукла. Таким образом, человек не всегда поймет: что делает, как сделать, что нужно потом сделать. Именно Такемичи понимает. Может быть, он только начал понимать, но, в конце концов, он поймет и в конце жизни. Скажет по-любому так: «Жизнь — это любимый пазл Судьбы.» Возвращаясь к Такемичи, который, вставая с каменной ступеньки, поднимает правый кулак вверх. Только подумать, он решительно заявляет друзьям, которые были в недоумении:

— Пойдёте на берегу реки, откуда началась эпоха гопников?

Неделю спустя. 15 марта 2005 год. Святилище Мусаши

Наступает ночь. Вскоре Ханагаки почему-то выбрал именно в этот день, ведь это не рандомно. К тому же, он стоит, держа левой рукой лопату, на другой территории, где нет поблизости друзей и возлюблённой, и смотрит, чей взгляд устремлён на свежую землю туда, где закопал и оставил коробочку с письмом. Другими словами, никогда не стоит забывать об этом обещании, которое дал себе Ханагаки: В двадцатом году он обязан вернуться именно сюда.

— Что ж, а теперь мне нельзя забывать об этом. Через двенадцать лет, девятнадцатое июня, в день основания «свастонов», снова вернусь сюда! — Объявил Такемичи с улыбкой на лице и взглянул на чёрное небо без звёзд и облаков. Следовательно Ханагаки оставил лопату возле дерева и уходит с места «обещания». Гуляющий посреди ночи на детской площадке замечает друга с поднявшейся ладони:

— Йо! — Поприветствовал Чифую и присаживается на качели. Такемичи присоединяется к нему, сидя на другой качели. С тех пор повисла тишина, которую позже нарушил Чифую. Судя по словам Чифую про возвращение, Ханагаки понимает, как он поживёт со скукой без него, а го противоположная версия «я», с которой практически сложно дружить, в другом смысле, понимать его. Чифую не настолько ненавидит, но, возможно, ему просто нравится общение с настоящим «Ханагаки» чем с «другим». Такемичи усмехается над тем, как Чифую искренно признаётся и откровенно.

Его обрадовало такое складное отношение и что даже этой дружбой придётся дорожить посильнее. Следовательно Чифую даже заявляет о встречи в будущем и что даже его словами шокировал бедного ошеломляющего Ханагаки. Тот улыбается, отвечая тем, что непременно встретит.

Ближе к часу ночи

Ханагаки, после встречи Чифую находившийся по-прежнему на детской площадке, замечает приближающей фигуры: тот самый маленький Наото, младший брат его девушки, Хината. Тот подходит к нему медленным, но без намека страха шагом и взглянул на глазах старшего: голубые глаза с бликом надежды. Наото подумал о том, почему такой гопник понравился своей старшей сестре. Брюнет требовал в мыслях именно конкретный ответ. Блондин взглянул на младшего брата своей девушки и заговорил с волнением внутри груди:

— Наото... Пожмём руку?

Их руки протянули друг другу медленно и как только соприкоснулись, Ханагаки закрывает глаза. Он чувствует громкий стук своего сердца, словно учуял тревогу. Пугающее чувство заставляло Ханагаки переволноваться и накручиваться в такой важной случай. Он не открывает глаза, но чувствует странную вещь, которая находится за его спиной. Будто он лежит. Точнее, он слегка ощутил холодок, дующий откуда-то. Ханагаки за пару секунду находился в сознании, но, вскоре, он отключился в неизвестном ему месте. Через пару часов начинается восход солнца, а если присмотреться на месте Ханагаки, то желтую форму не найти. Глаза блондина медленно открываются и прищуриваются. Подняв голову вверх, замечает над собой голубое небо без облаков. Кое-как он осторожно встает с грязной земли. «Почему-то мне кажется, что мой вес прибавился…». Его голова пошла кругом, почувствовав себя плохо, и он выдыхает неоднократно. Вскоре он учуял носом противный запах. Осмотрел себя, загрязнявшей одежды, и место, где долгое время лежал: мусорная развалка. Он спал на развалке, повторил Ханагаки, неверующий происходящего. И резко его взгляд бросаются по разным сторонам. Делая шаг вперёд, ему почему-то кажется знакомым местом.

— Это место выглядит как для людей без денег… Он мне напоминает. Мой родной дом… — Проговорил Такемичи, вспомнив о неглубоком прошлом. Ища намёков живых людей, ему послушается шуршание, исходящего из тёмной переулки. Он резко повернул голову туда и замечает, расширяя свои глаза. Чёрный кот сидел ровно на серой крыше мусорного байка. Этот кот мяукает ему нежным тоном. Такемичи от этого не удивлялся, а от янтарных глаз кота. Ему сильно кого-то напоминает и бессознательно произнёс имени друга:

— Кейске… Баджи. — «Которого не смог спасти…». Ханагаки с такой мыслью сделал унылое выражение. Этот кот, промурлыкавшись, спустился оттуда и подходит к нему ногам. Такемичи вовремя присел на корточки и ожидает дальнейшие действия кота. Чёрный кот вылизывает ему замерзшему пальчику, отчего Такемичи ощущает передающей теплоты. «Тепло…». Он зажмуривается при воспоминании Баджи того, кого невозможно вернуть. Никогда.

Такемичи подбирает его аккуратно и накрывает своей помятой круткой, несмотря на грязи, кот с янтарными глазами мурлыкает ему, намекая на то, как ему комфортно в тёплой крутке. Ханагаки улыбается краем губ и погладил мягко кистями пальцев по макушке черному коту. Он смотрит в глазах кота и говорит в мыслях: «Красиво…». Он повернул плечо и уходит из тёмной переулки на свет. Ступая на шаг вперёд, на глазах Такемичи преобразовалась знакомая фигура, которую назвал имени удивлённо:

— Наото? — Тот брюнет подходит к нему и забирает обратно в той же переулке, словно прячутся от какой-то преступной организации. Он заявил слегка с переживанием о том, что времени не осталось и нужно поговорить. На что Такемичи оказался в замешательстве, подумав о том, что могло не так, учитывая, как он многое сделал в прошлое. Такемичи со внутренней тревогой на груди запрашивает у Наото, который как обычно работает полицейским, и тот был сначала рад к возвращению друга, но теперь вернулся к серьезному выражению. Ханагаки, гладя кота, который мурлыкает, как и всегда, ожидает ответа:

— Такемичи, сейчас мы находимся в каком-то старом районе, о нём мало информации. Это место, в котором приходят люди без денег, выглядит заброшенным. Но… — Остановился паузой. Блондин до сих пор ждет ту, которая его успокоит. — На это раз… Всё стало хуже, Такемичи.

Услышав слова «стало хуже», а не «стало лучше», мир внутри его сердца перестал вращаться, словно время каким-то образом остановилось и перестал тикать по часовому стрелку. Часовая стрелка остановилась, которая обычно никогда не останавливалась. Такемичи на каком-то минуте был не в сознание, то есть, его разум отключился. Перед его глазами внешний цвет мира постепенно распаривается, превращая в черно-белые цвета. Он не осознаёт, но уже в свои пятнадцати возраста синдром появляется. Это признак наступления «чёрного пограничника», которого означает пограничное расстройство личности, по сокращению, ПРЛ. Такемичи не осознает то, что происходит внешне, но внутри себя ощущает многократные тревоги, выращивающие из груди. Он не понимает, что происходит с его головой. Ритм сердца постепенно учащается, несмотря на это, Наото неожиданно заявляет ему в лицо:

— Такемичи… Может быть, трудно поверить, но… Передо мной стоит тот, кого стоит мне арестовать, и есть убийца. — Не заметив признаков своего партнера, Наото кричит ему, зовя именем друга, который только что «проснулся» от истерики, находящей внутри его почерневшем сердце, сам Ханагаки спрашивает:

— Что?

Наото, набрав силы для того, чтобы дважды повторить ему, которому вновь поплохело. Несмотря на эти ужасные чувства, возникающие на груди Такемичи, он с неуверенностью спрашивает партнеру:

— Наото... Ребята... Не умерли же, верно?

Такемичи выглядел очень неумолимо, словно вот-вот расплачется. Наото стало трудно ответить, он прекрасно понимает, какие последствия будут, узнай «об этом» Такемичи, который не переставая просит то, что произошло после того, как он вернулся в будущее. Наото, поддавшись просьбе Ханагаки, собрался в свой кулак и смотрит в глазах друга. Имя погибшего и причина его смерти:

1) Харуки Хаяшида или Па-чин — в двадцать семь лет погиб в автокатастрофе перед свадьбой, которая должна быть начать через несколько минут;

2) Рёхей Хаяши или Пеян — в двадцать семь лет убит смертельным ударом как балкой;

3) Казутора Ханемия — в двадцать семь лет убит неизвестной бандой;

4) Нахоя Кавата или Улыбашка — в двадцать восемь лет заживо сожжен;

5) Соя Кавата или Злюка — в двадцать восемь лет заживо сожжен;

6) Хаккай Шиба — в двадцать шесть лет разбит с высоты, считается ложным самоубийством;

7) Такаши Мицуя или Джокер — в двадцать семь лет убит пыткой швейной принадлежности;

8) Чифую Мацуно — в двадцать пять лет убит многочисленным ударом ножом;

9) Хината Тачибана — в двадцать шесть лет убита выстрелом в голову;

10) Кен Рюгуджи или Доракен — в двадцать семь лет отравлен смертельным ядом как «Стрихнином».

С каждым словом, исходящим от Наото, Такемичи ужасается всё хуже и хуже, ибо он не знает, куда деть неконтролируемые эмоция. Одна смерть, вторая за другой и все произошло не переставая. В мыслях он осознает: «Люди умирают… Из-за меня, ведь так?» После его слов Такемичи отпускает свою голову и взглянул в пустоту стеклянным взглядом. Та, как млечная дыра, медленно поглощала разумы Ханагаки. Он теперь понимает, что от судьбы не избежать. Ведь же спутник всегда рядом и может сам исправить, если пойдёт что-то не так.

К слову говоря, Такемичи не смог реализировать мечту: «Разве существует идеальное будущее?». Но разве это сказка о счастливом будущем? А разве может ли существовать такая как сама сказка? Нет такой сказочной сказки, когда такая сказка не сказочная. Такую «сказку», хоть она, может быть, многосмысленная, но придумают лишь для того, чтобы баланс мира не нарушился и она сама разочарование. К слову говоря, мечтать об идеальном будущем — не сказка, не вредно, но крайнее условие. Сам Такемичи до такой степени понимает. Он знает, ради чего-то немыслимой цели стоит идти на крайние меры. Таких людей немного в этом жестоком мире, но бывал такой человек, который пошёл против всех для того, чтобы изменить мир к лучшему.

Такемичи, ощутимый истекающей крови из сердца, не собирается залечивать раны. Ни в коем случае нельзя. Все, что он слышит, это одни повторяющие слова и звоны в ушах: «Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас. Не спас.»

Невероятно ему хочется кричать и сказать, чтобы люди, которых он дорожит, жили вместе с ним до конца. Без смертей, без несчастий и без слёз — именно ему нужно. Его блик надежды, похожий на огня, в мгновенно погас. Надежда, за которой цеплялся Ханагаки, рассеялась на его глазах. Словно от него отвернулись: мир, удача, счастье, любовь и надежда. Где это видало такое, если он даже не убивал, но от него все равно отвергаются? Разве его существование препятствует судьбе? Богу? Природе? В чем он провинился? Разве он желал зло миру, человеку? Были у него разве мысли такие, как убийства или идти против правительства страны? Он, несовершеннолетний парень, заслуживающий любви, счастья, живых друзей и много чего-либо не успел испытывать. Только он достоин идеального жизни и улыбки. Но почему все обернулось наоборот? Мало ли что пережил, но «кому-то» было не хватало.

— Такемичи!!!

Моргает Ханагаки распахнувшими ресницами и поднимает свою голову, направляя свои взгляды на своего взволнованного партнёра. Крик для Такемичи был слабоват, но Наото кричал со всех сил.

— Такемичи! Ты в розыске, понимаешь?

— А?

Спросил Ханагаки, ничего непонимающий суть происходящего. Он замечает странной тишины и осматривает взгляды полицейского. Наото выдохнул, положив свою ладонь в плечо партнёра, и, по его словам, он был удивлён:

— Я не знал, что у тебя был план стать главой в «Токийской Свастики», а потом каким-то образом превратился в убийцу. Что ты можешь объяснить об этом? — Такемичи молча выслушал, но его внутренний мир раскалывается. Его голос хрипло издавался, но бесшумно. Горячее сердце в его груди без остановки колотится и из него течёт кровь, идущая вниз в ребро. В скором времени, реальная жизнь перед его глазами станет превращаться безвозвратно в чёрно-белой. Там, где навсегда Ханагаки Такемичи останется с угрызением совести и никогда не обретёт краску жизни. Такемичи спрашивает с опустошённостью в груди:

— Убийца? Я? А почему я... Ушёл из банды?

— Ты, после возглавляемой «Токийской Свастики», по словам моей сестры, по отношению к ней, был как сам не свой. Не могу точно сказать, но… Сестра кое-что упоминала о «странной ситуации». Как я понял, она понемногу начала понимать, кто ты есть со способностью. Не удивлюсь… Ведь, в конце концов, в неё течёт наша кровь «Тачибана». [Тачибана — японский род придворной аристократии. Обладатели высокой интуицией и воистину экстрасенсорной чувствительностью.]

— Хина… — Услышав после случая «истерики», произнёс имени девушки. Он только что осознал… Вскоре друзья окажутся на дне из-за его непредусмотрительности. В прошлое он изменил, как всегда хотел, ради будущего… Но те будущее уже не изменилось в лучшую сторону… Наоборот, оно ушло…

«Как так случилось? Почему… Я опять забираю жизни невинных людей? Почему мои действия никак не изменили будущего в лучшую сторону? Если бы… Хотя бы… Не было смертей… Н-но они… Все погибли по моей вине… Живы остались только Наото и Майки… А?»

Такемичи ошеломляюще поднял голову и посмотрел на самого полицейского, спрашивая обеспокоенно:

— Наото! Где Майки? — Работник полицейского удивился от неожиданности друга, но он с облегчением вздохнул, говоря, что рядом поблизости нет людей, — Он… Находится в тюрьме. — Такемичи удивился так сильно, что на его теле скатывается пот. «Майки…. В тюрьме?». Повторил в мыслях полно в замешательстве брюнет. — Не может быть! Это значит… Он преступник? — Повысил тон, жестикулируя ему, словно он на грани, чёрный кот замяукал, — Что-то вроде того… — Проговорил неуверенно полицейский Наото. Такемичи смотрел с недоверием на него, который что-то не договаривает, поэтому насильно заставляет его признаться.

— Наото! Если ты сейчас не скажешь, то мне приходится силой заставить тебя…! — Разозлившись из-за замкнутости Наото, Такемичи бессознательно угрожает ему, хотя вмиг Наото признается не из-за угрозы, — Он оказался преступником, хоть ничего не сделал, но его подставили. Нет, его подставил, по данной информации, именно ты… Ханагаки Такемичи. На допросе Майки… Признался в убийстве моей сестры и Кена Рюгуджи. — После услышанной правды Такемичи не издавал ничего кроме как дышал шумно. «Снова… И снова…»

Почему вновь это происходит? Почему он делает только, что спасает, а тот его «я» делает что-то противоположное? Это надо какой ценой, чтобы спасти максимально дорогих ему людей? Надо же… Хочется запросто получить идеальную жизнь, но нет, а надо трудиться и истекать. «И что же… Мне теперь делать? Как я спасу…?». Блик на глазах брюнета не вернулся. Его взгляды стали безжизненными, в тёмно-голубые цвета, словно его больше ничем не удивить. Наото, ожидающий признаков живого Такемичи, прерывает тишину криками:

— Такемичи! — Тот застыл перед полицейского и спрашивает с недопониманием, — А? Ты что-то сказал?

— В первый раз тебя манипулировал Кисаки Тетта… А когда его не стало, ты вновь убиваешь кого-то… Ты уверен, что хочешь спасти мою сестру и других людей? — Спросил сам Наото с сомнением, хотя доверяет свому другу, — Если бы не уверен, то не сработал триггер. Иначе смысл мне было вновь и вновь возвращаться? Наото… Позволишь мне кое-что разузнать. Раз я оказался убийцей, то у меня должна быть группировка, разве нет? — Спрашивая с полно опустошенным в душе Такемичи, взглянув в зоркие глаза со светлым пупурно-синим цветом партнёра. — На это… Пожалуй, прежде чем отвечу, я задам вопрос. Что ты задумал после того, как стал лидером в «Токийской Свастики» в прошлом?

Ханагаки смотрел на него словно не понимал. Наото скрестил руки, намекая на конкретного ответа. Брюнет, моргнув ресницами, отвечает, стараясь давать ему чёткий ответ:

— Наото… Я не понимаю, о чём ты говоришь… Но я навсего лишь пытался спасти твою сестру, а также других моих людей… — И почесал затылок, а Наото смотрел на него, словно ожидал от него именно другое. Глаза полицейского прищурились, но, вскоре ему звонит телефон из его кормана, в котором записано имя полицейского, на что поднимает к уху трубку:

— Тачибана Наото слушает. Да...? Можете не волноваться, я его нашёл... Ага, он в наручниках... Нет, убийств не обнаружил... Хорошо.

Такемичи, услышав разговор между ними, слегка расширил глаза, смотря на партнера. Тот положил телефон обратно в карман, и достаёт наручники, заявляя:

— Времени мало. Ответ, который ты хотел узнать, не получишь. Потому что я сам не знаю, как именно она называется. Дальше твоё дело: возвращайся назад и постарайся, как следует. На этот раз не смей необдуманно что-то сделать. — Такемичи, без намеков огня в глазах, молчаливо кивнул. Однако, он освобождает кота и передает Наото в руку, и сказал ему перед тем, как вернётся в прошлое:

— Ага… Спасибо, что рассказал, Наото. В этот раз кое-что изменю… — «Придётся мне лечь костьми тогда…» Пожав своему партнёру руку, и в этот момент происходит вспышка белой молний в чёрной вселенной. На этот раз мысли Ханагаки произнесли: «На этот раз… Умоляю… Такемичи, защити своих друзей!»

Продолжение следует...

[[image:/storage/reader-images/da5492047791f8837c0780c02ca76b13146869e4.jpg]]

Слова автора: сюжет происходит не по канону и ускоряется.

Предупреждение: присутствуют нецензурные слова, насилие и другие неподобающие события, которые погубят вашу жизнь! Не читать слабонервным людям или со сломанной психикой! Приятного прочтения.

Оказавшись в своей постели, Ханагаки размышляет о последствии своих действий. Никогда, коротко говоря, не подумал бы, чем закончилась его жизнь, не имей он способности путешествовать во времени. От этого сердце в груди Такемичи стало сжиматься. Он кладёт правую руку на лицо, усмехаясь от его воображения в голове. К этому времени, невольные одинокие слёзы стремительно текут вниз по щекам. Он осознаёт, насколько паршиво всё обернулось. Парень остался в полном замешательстве. Мог ли он чем-нибудь помочь будущему и не только? Нисколько. Сбившийся с пути, что не в силах встать с кровати и найти друзей, объясняя, какой он бесполезный человек, не сумевший защитить их в будущем, задаёт себе самый частный и никчёмный вопрос: «Как их спасти?»

— «Спасти?» — Из него вырвался смешок от не пойми чего, и он продолжил грубо говорить. — Ханагаки Такемичи… Ты и впрямь ёбаный ублюдок, не сумевший никого защитить… Ты только и умеешь, блять, открывать хуёвый рот и пиздеть с лева, на право…

Обругав себя, он резко встал со скрипящей кровати на холодном полу, однако из-за потемнения в глазах и головокружения брюнет падает на деревянный нижний столик, который находится рядом. Защитив себя правым предплечьем, он громко прохрипел от удара. Вновь громко матерился, да так, что разломал ногой маленький столик на кусочки. Его гнев, который хранился в почерневшем сердце, перемещался на жалкий предмет, что принадлежал его родителям. Он невыносимо хотел ещё разочек что нибудь да сломать. Хотя бы немножко. Или кого-нибудь убить. С просьбой он произнёс в голове, где не было ни одного конкретного разума. Не получив море удовольствия, он резко падает на пол из-за того, что не смог ощутить ноги. Он стал часто дышать, слушая громкое сердцебиение, в котором кровь безостановочно «кипятится», и не переставал размахивать руками, что отчаянно пытались выйти из «дыры». С этого времени он захватывает себя за шею и до такой степени грубо сжимает, что его цвет тела медленно меняется.

Три дня спустя. 18 марта 2005 год.

Быстрые шаги парня целеустремлённо направляются за тем человеком, которого случайно заметил. Он обнаруживает волнения на лице девушки, торчащей на мёртвой точке среди утра. Чифую по некой тревоги в груди, завел диалог с ней о её состоянии, которая только заметила его ускоренные шаги. Мацуно негромко, но чётко спрашивал у неё, как бы она ни скрывала свои беспокойства, и только потом услышал сзади себя знакомый голос. Он без сомнений взглянул в сторону крика, чей принадлежал одному из двоих.

— Вроде бы шло хорошо, но вроде бы и нет.

— Буль-буль-буль…

Чифую с неким недопониманием смотрит на двоих людей, которых встречал в последний раз, дня три назад. И всё же, их расстояние стало меньше двух метров. Однажды Чифую обращается к Дракену, с которым рядом шёл Майки:

— С чего это вы вдруг собрались?

В течении получаса, по одной причине, ребята вместе подошли к деревянной двери, за которой, возможно мог находится капитан Тосвы. Постучав в дверь три раза, она открылась. На пороге перед ними был Такемичи, как ни в чём не бывало, с взъерошиными волосами.

— Вот и заявился к нам капитан.

— Такемучи… Ты заставил свою девушку волноваться.

— Такемичи! Где ты был всё это время?

Как ни странно, Такемичи, одетый в домашнюю пижаму, удивляется тому, что по какой-то причине, рано утром, они появляются на пороге его дома. «Такое нечасто встретишь…» Такемичи, обнаружив реакцию своих друзей, почесав волосы, безразлично задаёт вопрос:

— В чем дело, ребят? Что-то случилось?

Удивившись такому тону своего партнёра, Чифую саркастично провозглашает, повышая голос:

— Да вот, что-то и правда случилось! Твое лицо нигде не было видно, а пару дней назад висело на воздухе…

— О чём черт возьми, ты говоришь? Мое лицо? — Ничего не понимающий Такемичи с чувством вялости лениво спрашивает.

Хината подходит к нему, внимательно изучая его менее яркие голубые глаза.

— Такемичи-кун… Что с тобой произошло? — Лицо девушки за секунду поменялось на удивление.

— Я в порядке, просто… Не выспался. — Отводит глаза в пустоту, ощущая в груди панику.

Узнав по глазам Такемичи, Манджиро заявляет ему, что пора бы выходить на выход. Блондин кивает, получая обеспокоенный взгляды своей девушки. Он совершенно не догадывается, к чему были эти внезапные визиты, однако, вернувшись обратно в дом, через несколько минут он уже был готов и встретил друзей на улице.

Такемичи лениво ловит на себе несколько пристальных взглядов. От этого он стал неловко, и нервно смеяться:

— Д-думаю, нам стоит прогуляться?

— Ты нам ничего не хочешь объяснить? — Спрашивает Чифую, который бесится от действия партнёра.

— То, что ты говоришь, меня пугает, Чифую… — Испугавшись, Такемичи отходит от него, намекая на то, что ему не стоит находится рядом с ним, хотя всё это было наигранно.

Этот момент для Ханагаки стал странным, но по воле судьбы, удивительным воспоминанием, о чём не смог забыть блондин. Оказавшись перед магазина для двигателей «S.S MOTORS», который изначально принадлежал старшему брату Шиничиро, по мнению Ханагаки и Хинаты, атмосфера стала напригающей, так как напомнила о моменте смерти сестры Майки.

— Такемичи… — Произнёс полностью «бывший» глава Тосвы, смотря на него со стеклянными глазами. Тот взглянул на него. К чему был этот тон?

— Старшая сестра Хаккая… Мертва. — После этого, тяжёлая, но тревожущая тишина бьёт по каждому в сердце, что кровь обливается медленно. Но Такемичи било током и, по ощущению, он слышит звон в ушах. «Что…?»

— Юзуха… Мертва? — Повторил Такемичи, чей голос, казалось был дрожащий. Он не ожидал, что Майки с лёгкостью произнесёт имя мертвеца.

— Майки… Она действительно…?

— Ты что, не слышал? — Отвечает ему Чифую, повышая голос.

Такемичи дёрнулся от слов партнёра. Сердце бешено колотилось в груди. Ребята не заметили слёзы Ханагаки, ибо в глазах объяснили за него, как они измотаны.

— Я-я… Когда, э-это б-было? — Не смотря на икоту Такемичи, сердце будто умоляло, получить информацию о той трагедии, на что Доракен отвечает, ведя себя подобающе:

— Она погибла здесь вчера ночью…

И вновь повисла тишина, которая заставляет людей почувствовать пустоту в сердце. Такемичи осознает, где побывал эти три дня, чем он занимался. Всё это занимало время на раздумья до тех пор, пока Хината не клала руку на его плече.

— Такемичи… Кун?

В словах Хины смешались чувства: сомнения и волнения… «Как я мог… Позволить?» — Спрашивает у себя, пристально зыркая в пустоту. Он ощущает «тьму», которую ранее замечал. Она будто искала своего «хозяина», с которым будет находиться рядом до конца своих дней.

Такемичи ударил себя ладонью в лицо, напугав окружающих такой выходкой. «Так вот значит как…» — Без эмоций спросил у себя Ханагаки. Он поворачивается к ним спиной, направляясь домой. Он… Не хотел увидеть обсуждающий взгляд друзей, да и более того, не хотел, чтобы их дружба перестала существовать. Он не слушал, как кричала его возлюбленная, за которой повышался голос Чифую, недовольный тем, как глава избегает ответственность.

Он просто, будто забыл, как нормально реагировать на такие слова об умершем человеке… Словно, его «существующий» "я" где-то позабыт навеки…

Хината схватила за его плечо, крича:

— Такемичи!

— Что такое, Хината? — Не грубо ответил блондин, отреагировав на крик своей девушки, дышащей от бега.

— Что с тобой сегодня? Ты выглядишь… Не совсем таким, каким всегда был… — Уныло спросила девушка, у которой менее покрасневшие глаза.

— Я и есть тот, которого ты видела… Хина. Однако сейчас мне не до этого…! — Произнес без сарказма Ханагаки, и отвернулся от неё, говоря: — У меня появились дела.

— Ты не можешь сейчас уйти…! Такемичи! — Не сдавалась девушка, идя за ним. Ханагаки шёл по своей дороги, не обращая на неё внимание. Это было глупо...

Тачибана встала на его пути, держа его груди обеими ладонями. От этого Ханагаки затормозил и взглянул в её глаза. У неё существует блик надежды. Нахмурившись, Такемичи был готов оттолкнуть её, но она заявила:

— Почему ты скрываешь свои чувства, когда я — это поддержка? Ханагаки-кун!

— Потому что я… — Он вдруг замолк. Впал в ступор. «Поддержка…?»

Хината подходит к нему и обнимает, стоя на цыпочках. Говоря о том, что без помощи друзей, одиночество убьёт его душу, которая поселилась в момент появления в мире живых. Она не для того, чтобы умирала от злого: "чего-либо". Она нуждается в счастье. Поэтому Ханагаки Такемичи подходит идеалу «Однокрылый ангел надежд и любви».

Через несколько часов, вечер

Этим вечером, по освещённому переулку среди людей стоит блондин с чёрным костюмом, который долго осматривает с лева на право. Наконец, обнаружив, он удивляется тому, как его девушка, Хината, появляется на глазах парня с прекрасным бледно-розовым платьем. Оно идеально подходит ей.

— Такемичи, спасибо, что подождал меня… Ты в порядке?

На удивление, он с улыбкой кивает ей, и берет её за руку, ощущая в груди немного волнения. И только потом он идёт, спокойно, ища магазин, в котором можно где нибудь повеселиться. Время от времени, возлюбленная парочка ужа успела побывать в разным местах, которые только успели попасть им на глаза.

Они успешно повеселились, а также выполнили важную часть жизни: сфотографировались на память. Однажды, дойдя до темного переулка, Хината остановилась, от чего Такемичи завис и с любопытством взглянул на неё.

— Такемичи… Спасибо, что ты согласился пойти со мной. Я лишь хотела, чтобы ты облегчился… Не позволяй сердцу, поглотиться тьмой. Иначе… Ты никогда не изменишся. — С искренней улыбкой засияла девушка, тому, кто не проронил ни единого слова.

Сердце колотится от такого образа девушки. Она чудесна...

— Спасибо… Что ты есть у меня, Хина… — Немного улыбнувшись, Ханагаки медленно подходит к ней, смотря в её глаза. Хина смотрит так же. Их лица медленно приближались. Они знали, что делают, но не смели останавливаться.

Их нежные пухлые губы соприкоснулись и это уже можно считать во второй раз. Кто же знал, что этот поцелуй Такемичи навсегда…

*БАМ*

Понадобилась секунда, чтобы ощутить настоящие губы, а может быть и несколько минут. Земля, на которой они стояли, красуется алым цветом. Смотря, как дрожали пальцы, с которых падают капельки крови, сердце по ощущению, ничего не чувствовал… Понадобилось несколько секунд, чтобы оно билося… Но сердце никогда не останавливалось. Осознав, что на дрожащих руках лежало мёртвое тело… Так чье это…?

Как вдруг к этому времени приехала полиция, которая объявила людям уходить. Один из полицейских обнаруживает тело, рядом с которым красовалась алая кровь:

— Тело обнаружено. Им оказалась девушка.

Конец первого сезона.

Продолжение следует…

Автор: Здравствуйте, дорогие мои читатели… Я даже не знаю, что сказать, но пытаюсь… И так, немного времени прошло после того, как я начал писать этот фанфик. Бесконечно благодарен вам за то, что относитесь к этому не как с презрением, а интересом и ожиданием, и отдельно спасибо за то, что исправляли ошибки, допустимые мной. Большое спасибо. Однако… На этом история ещё не закончена. Это был, к счастью, первый сезон. Суть первого сезона заключалась в том, как главный герой, имеющий способности путешествовать во времени и возомнивший себя героем, как обязанность, посчитал с уверенность, что проделает работу как нужно, противореча противоположного своего «я» и судьбе. Ну, а его конец, очевидно, закончился не таким, каким я представлял. Поэтому… Дальнейший сюжет продолжится во втором сезоне! Но… *смеется* могу с уверенностью сказать, что это последний сезон. Но… Боюсь сказать, что этот сезон обещает немного «вкуснее». А, ой… Проспойлерил вам… *смеется*. И так… Скоро подходит Новый год. Я желаю вам полного здоровья, и чтобы каждый из вас имел право реализовать мечту, о которой вы мечтали. И всё же, поздравляю вас с Новым 2022 годом! И последнее… Второй сезон обещает интересным, начиная в конце февраля! Увидимся! С любовью, автор.

Слова автора: перед тем как мы начнём 2 сезон, мы прочтём небольшую предысторию!

Ханагаки Такемичи, главный герой, был подавлен тем, что не мог помочь всем, кто нуждался в его помощи. Он чувствовал себя беспомощным и неспособным спасти всех, кого хотел. От этого он страдал и даже доходил до отчаяния, что сказывалось как на его физическом, так и на душевном состоянии. Миллионы мыслей одолевали его, не оставляя ни минуты покоя. Он считал, что судьба предопределила ему пройти через испытание, где он должен был надеяться на спасение и страдать от неудач. Главный герой не знал, как спасти своих друзей. Несмотря на многочисленные попытки, они заканчивались неудачей, и это приносило ему только боль и разочарование.

Как мы помним, перед битвой с «Поднебесьем» прекрасную Эмму Сано убил Кисаки Тетта. После похорон Эммы главный герой сумел вернуть своих друзей, которые едва встали на «тёмную» сторону, Манджиро Сано и Рюгуджи Кена. После всего пережитого Такемичи, ставший лидером банды Тосвы, однажды оставляет коробочку с письмом. В письме он даёт себе обещание: «Через двенадцать лет, девятнадцатого июня, в день основания «свастонов», я вернусь сюда!»

После завершения своей работы главный герой вернулся в будущее. Он оказался в месте, которое казалось ему родным домом, хотя и было в запустении. Такемичи не успел даже достать телефон, как сразу встретил повзрослевшего Наото. Тот сообщил ему печальную новость: перед ним стоит убийца. Однако Такемичи беспокоился о своих друзьях, и Наото перечислил все имена и обстоятельства смерти. Впоследствии Ханагаки принимает решение бороться до конца. Однако он не успевает спасти старшую сестру Хаккай, которая погибает на следующий день. Как известно, возлюбленная главного героя Тачибана Хината не знает о том, что он путешественник во времени. В последней главе она погибает, а сам Ханагаки исчезает.

Слова автора: 2 сезон наконец-то начался! И так, сюжет происходит не по канону, поэтому наслаждайтесь новым сценарием.

Начало второго сезона

2 года спустя — Июнь, 2007 год

*дилинь*

Услышав звон колокольчика над дверью, Рюгуджи Кен отложил потрёпанную тряпку на ближайший стол и взял сигарету из пепельницы. Однако, увидев долгожданного друга, он сразу же потушил сигарету и положил её обратно на место. Если посмотреть на Кена внимательнее, то можно заметить, что с момента того инцидента он почти изменился: на его предплечье до запястья красовался длинный чёрный дракон.

— Ну что, Инуи, узнал что-нибудь о банде, о которой ходят слухи?

— Немного… Я думал, они действуют так же, как и Рокухара Тандай. Однако, несмотря на свою жестокость, они остаются верными своим принципам и защищают невинных людей. — Оставляет пару листов бумаги в папке на чистом столе и, взяв рабочие серые перчатки, присаживается на табуретку рядом с байком, над которым минуту назад работал Кен.

— Из-за этого о них говорят все вокруг?

— Нет, они знамениты благодаря большому количеству участников. К слову, насчёт «него» я так и не смог ничего узнать, извини.

Инуи ожидающе посмотрел на друга, взгляд которого полон разочарования. Однако Кен выдохнул и попросил его больше ничего расследовать. Когда Инуи кивнул, и вдруг вспоминает о важной информации в папке, которую должен сообщить:

— Насчёт нашумевшей банды… Тебе стоит взглянуть в папку. Может, тебя он заинтересует.

Рюгуджи посмотрел на Инуи странным взглядом и вздохнул. Он попросил Инуи сначала поработать до вечера, а потом пообещал, что посмотрит его работу, как только освободится. Инуи усмехнулся. Для него было честью работать в том месте, где когда-то работал его кумир.

Ближе к вечеру они заканчивают свою смену и убирают все инструменты в склад. Они убирают всё, что сегодня было загрязнено. К этому времени Рюгуджи успел взглянуть в папку, и его удивило имя, указанное под странной фотографией.

— Ичиро?

На следующий день рано утром Кен Рюгуджи подошёл к дому своего лучшего друга и постучал в дверь. Когда дверь открылась, на пороге появился Майки, одетый в забавную пижаму, а его волосы были в беспорядке.

— Майки… Ты чё стоишь столбом? Надо поговорить.

А тот, не открывая глаз, что-то невнятно бормотал, не понимая, насколько серьёзна ситуация. Если честно, Майки почти не изменился, разве что подрос. Но он всё тот же Майки, каким был два года назад.

— Майки, пока не приведёшь себя в порядок, не расскажу о том, что узнал о банде, о котором ты хотел узнать. Бегом, я сказал! — Услышав слово «банда», Майк сразу же рванулся в ванную комнату, чтобы получить информацию.

Не прошло и нескольких минут, как он вернулся за своим другом, который устроился за обеденным столом. Его близкий друг Кенчик рассказывал всё, что узнал от Инуи, и положил на стол папку с информацией об Ичиро. Однако, услышав имя лидера той известной банды, Манджиро широко раскрыл глаза. В его памяти болезненно всплыли воспоминания о его старшем брате, который был мёртв.

— Шин… Ичиро?

Майки произнёс имя, которое не упоминал уже долгое время, чем удивил своего друга Кена. Кен задумался, пытаясь понять, в чём подвох.

— Это человек, случаем, не брат-близнец твоего брата? Имя «Ичиро» звучит как «одинокий сын».

— Хм… Никак нет. У Ичиро и Шиничиро определённо есть что-то общее… Но брат покрасивее этого будет.

Кенчик рассмеялся, услышав слова друга, который всем сердцем любил своего брата. Однако его смех прервал Манджиро вопросом:

— Может, попробуем с ним встретиться и узнать, кем он из себя представляет?

Положив папку на место, Манджиро усмехнулся, увидев недоверчивое выражение лица Кенчика. Но Майки был Майки, и его невозможно было переубедить, подумал Рюгуджи.

— Удивительно, что эта банда, несмотря на свою популярность и большого количества состава, не входит в тройку небожителей. Что ж, будем за ними наблюдать. Может, с ними мы сможем создать союз, что думаешь, Кенчик?

— Ты серьёзно, Майки? — Рюгуджи был настолько удивлён, что даже встал со стула, глядя на радостное лицо своего друга.

— Да, на фоне приближающей войны, Свастону как-нибудь нужен союз. Наша цель — одолеть Рокухая Тандай, Кенчик… Мы уступаем по численности, понимаешь?

— Даже если и так, нам определённо нужна страховка ради наших друзей. Мы не можем сразу им доверять.

— Всё в порядке, все мы знаем, что надо делать. Ты пойдешь со мной?

Рюгуджи всегда был уверен в своём друге, но когда дело касалось жизни, он не мог терпеть угроз в адрес друзей и лидера. Кенчик ненадолго задумался, а затем решил попробовать.

— Хорошо, идём встречать лидера «Бонтена».

Продолжение следует…

Личный дневник «неизвестного» — Часть неидентифицированная: хххх

Дата и год: --.--.----

«Никогда бы не подумал, что я вернусь к тебе после такой долгой разлуки. Это тот самый я, как сказать, цветок Анемона «Ветреница». По языку цветков, означает хрупкостью и надеждой, и символизирует во многих культурах быстротечность жизни, печаль, горе и… Смерть. В юном возрасте я отчётливо вспоминаю, как моя мама не раз говорила мне, как я похож на Анемона. Я считал это странным сравнением. Думаю, это потому, что я вселял в людей надежду, словно человек, который наполняет мрачные сердца силой духа и веры. К тому же, причём эти цветы? — Я неоднократно спрашивал её в надежде услышать ответ «Просто так», но вместо этого она ответила мне с нотацией.

— Цветы играют важную роль в нашей жизни, они могут многое рассказать о человеке. Можно сказать, что цветок — это отражение человеческой натуры.

Я не понял, что хотела сказать мама, сравнивая меня с кем-то. Поэтому я не стал воспринимать её слова как должное. Однако с течением времени я начинаю понимать, о чём пыталась сказать моя мама. Я ошибался. Слова матери всегда оказываются правдой… После того как она упомянула о цветах, я и не предполагал, что она хранит в себе столько тайн, связанных с владельцами «Неизвестные носители фамилии».

Поначалу меня не привлекали увлекательные истории, тайны и тому подобное. Кто бы мог подумать, что именно с их помощью можно узнать о судьбе человека! Почему мама назвала именно Анемоном? Возможно ли тем, что она имеет способностью антиципации? Ох… Мамы такие непредсказуемы…

Однако в её словах есть правда. Вся моя жизнь, какой я её видел, проходила в нищете. Признаюсь, это было неуважительно по отношению к ценностям, которые представляет собой жизнь. Перейдя в другую сторону, меня немного настораживали: непродолжительность и… горе? Я понимаю, что зашёл слишком далеко… Но меня не менее не покидает чувство тревоги. Из-за особенностей течения, над которым я живу, оно разделилось на два потока и разошлось в разные стороны. Удивительно, но мне действительно интересно, кем были люди, носившие неизвестную мне фамилию. Были ли они великими, мудрыми и влиятельными? К сожалению, я не могу ничего узнать, так как не владею информацией, которая, согласно правилам, передаётся только по наследству. Ведь я… один. Однако на данный момент я не видел свою маму и не знаю, жива ли она. По обращению к маме:

— Если она в этом мире, то у нас будет возможность встретиться снова, и тогда я узнаю всё с самого начала.

Откровенно говоря, не знаю, мам, как ты чувствовала себя, находившись вместе со мной в ужасной обстановке. Не сказал бы, что тебе было комфортно. Думаю, тебе было отвратительно из-за того, что я появился в твоей жизни и усугублял тебя своим существованием. То позволь мне извиниться за то, что я родился на этом свете не по твоей просьбе. Но… Неужели, я так сильно просил Бога, что, в итоге, послал меня к тебе, чтобы усложнять твою жизнь, да, мама? Не сомневаюсь… Появился неудачником, живу безнадежной жизнь, и закончу её бесславной. Хотя бы мои «полезности» немного тебя устраивали? Но мама… Как мне стало самому интересно, знай я, как ты живешь беззаботной жизнь, я бы всё равно подумал: «Раз мама счастлива в наслаждениях, счастлив я и в муках.»

По написанию, теперь что я могу сказать… Как видишь, судя по моим кривым почеркам, вдруг мне стало почему-то грустно… Я… Не знаю, продолжить ли это дело… Просто почему-то бумага стала… такая мокрая. Это же мои слёзы…? Подумать только, они и правда текут ручьем. Едва ли удается мне увидеть, что я написал на этой замоченной листочке… Не понимаю: почему-то она вмиг промокла из-за пролитых мной слёз. Ха-ха… Как же… По-детски.»

Подпись:

Неизвестно

Два дня спустя

Воздух был пропитан предвкушением, когда Майки и Доракен, следуя договоренности, оказались в условленном месте. Минута тянулась, словно вечность, прежде чем на горизонте показалась фигура. Он был облачен в черную куртку, совершенно не похожую на униформу «Бонтена». Короткие черные волосы, темные очки, скрывающие глаза, черная маска и перчатки — все это создавало образ загадочности и некоторой отстраненности.

— О? А у вас стальные нервы, — произнес он, его голос был ровным, но с едва уловимой ноткой усталости. — Спасибо, что ожидали.

— Эй, — коротко ответил Доракен, его взгляд был напряжен.

— Ичиро, да? — Майки, как всегда, излучал уверенность, его глаза внимательно изучали незнакомца.

Они хотели понять, какова истинная цель этого человека. Ичиро, казалось, не собирался раскрывать все карты сразу.

— Я ни защищаю, ни разрушаю, — объяснил он, его слова звучали как загадка. — Всего лишь банда, защищающая свою территорию.

Майки, однако, не был из тех, кто легко сдается. Он протянул руку, предлагая союз с другими группировками против общего врага. Ичиро, к удивлению Доракена, согласился. Майки, казалось, находил в общении с ним что-то притягательное, его улыбка стала шире.

Но Доракен чувствовал нарастающее раздражение. Манера речи Ичиро, его уклончивость, все это вызывало у него отторжение.

— Ты что, издеваешься? — прорычал он, когда Ичиро в очередной раз попытался отчитать его за что-то.

Ичиро, казалось, не обращал внимания на гнев Доракена. Он продолжал говорить с Майки, и в его голосе, несмотря на всю его сдержанность, проскальзывало что-то, что Майки воспринимал как искренность. Он видел в Майки не просто противника или союзника, а кого-то, с кем можно было бы установить настоящую связь.

— Было приятно познакомиться, — сказал Майки, когда пришло время расставаться.

— Надеюсь, мы сможем встретиться еще раз.

Доракен лишь сжал кулаки, его бешенство достигло пика. Он чувствовал, как Ичиро, несмотря на его попытки сохранить дистанцию, все же проникает в мир Майки, и это его пугало. Ичиро же, казалось, видел в Майки друга, и эта мысль, несмотря на всю свою странность, не могла не затронуть его.

Доракен стоял, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел вслед удаляющемуся Майки. В воздухе витало напряжение — такое густое, что его, казалось, можно было разрезать ножом.

— Майки… — голос Доракена прозвучал глухо, с едва сдерживаемой досадой. — Никто никогда меня так не бесил, как он. Что ты вообще в нём нашёл?

Майки остановился, медленно обернулся. В его глазах плясали отблески закатного солнца — тёплые, но какие‑то отстранённые. Он чуть склонил голову, словно взвешивая слова.

— Кенчик… — начал он тихо, почти ласково. — Он ведь ничего тебе физически не сделал. Не ударил, не оскорбил. Просто… существует.

Доракен резко выдохнул, пальцы сжались в кулаки.

— Да при чём тут «физически»?! — его голос дрогнул от раздражения. — Ты не понимаешь? Он… он весь какой‑то… неправильный. Взгляд, манеры, даже то, как дышит — всё бесит!

Майки улыбнулся — едва заметно, почти неуловимо.

— А ещё он похож на «них», — произнёс он, и в его тоне проскользнула нотка ностальгии. — На тех, кого мы потеряли. Ты не замечаешь?

Доракен замер. Слова Майки ударили точно в цель. Он невольно вспомнил размытые образы из прошлого — лица, которые давно стёрлись из памяти, но оставили в душе глубокий след.

— Ну… в этом я согласен, — признал он, опуская взгляд. — Выглядит стремновато. Словно… словно его душа связана с ними. Как будто он — часть чего‑то большего, чего мы не понимаем.

Майки кивнул, будто ожидал именно такого ответа.

— Поэтому мы снова его увидим, — сказал он твёрдо, но без вызова. Просто как о чём‑то неизбежном.

— Че?! — Доракен от раздражения повысил тон. — А моё мнение никому не нужно, да?

Майки не ответил. Вместо этого он развернулся и побежал — легко, словно ветер, унося с собой невысказанные объяснения.

Через несколько недель мир, который и без того балансировал на грани хаоса, содрогнулся от новой волны потерь. Мицуя, Хаккай, Па‑чин — имена, которые ещё вчера звучали в разговорах, смешались с шумом улиц, а сегодня превратились в безмолвные строчки скорбного списка. Никто не знал точно, чья рука нанесла удар: то ли безжалостная банда Рокухара Тандай, то ли тень ещё более мрачной силы, прячущейся в тенях.

В тот вечер воздух был пропитан тяжёлой тишиной. Чифую сидел у окна, рассеянно перебирая пальцами край рубашки, когда в дверь резко постучали. На пороге стоял Инуи — его лицо, обычно сдержанное, сейчас выдавало редкую растерянность. Глаза блестели от невысказанных слов, а пальцы нервно сжимали край куртки.

— Чифую… — голос Инуи прозвучал глухо, словно он с трудом подбирал слова. — Произошёл некий… пиздец.

Чифую замер. В груди что‑то оборвалось, но он заставил себя посмотреть на друга.

— О чём ты? — спросил он, хотя уже догадывался, что ответ ему не понравится. Инуи опустил взгляд, словно боялся встретиться с ним глазами.

— Мицуя… Хаккай… Па‑чин. Их больше нет.

Слова повисли в воздухе, как осколки стекла. Чифую почувствовал, как внутри всё сжалось. Он попытался вдохнуть, но воздух будто стал густым, непроницаемым.

— Быть не может… — прошептал он, сжимая кулаки. — Да что за хрень творится?!

Его голос дрогнул, и в этом дрожащем звуке смешались гнев, боль и неверие. Он вскочил, едва не опрокинув стул, и шагнул к Инуи.

— Как?! Кто?! — Чифую почти кричал, но тут же осекся, понимая, что вопрос бессмысленный. Ответа не было. Или он был слишком страшным, чтобы его произнести.

Инуи покачал головой.

— Об этом знают только Доракен и Майки. Они первыми узнали. Я… я просто не мог не сказать тебе.

Чифую закрыл глаза, пытаясь собраться. В голове крутились образы: Мицуя с его вечной улыбкой, Хаккай, всегда готовый поддержать, Па‑чин, чья уверенность когда‑то казалась непоколебимой. Теперь их не было. И это было необратимо.

— Инупи… — Чифую выдохнул, стараясь говорить ровно, но голос всё равно срывался. — Никому больше не говори. Ладно?

Инуи поднял взгляд, в нём читался вопрос.

— Почему? — тихо спросил он. — Мы должны что‑то сделать. Нельзя просто… молчать.

Чифую сжал кулаки, ногти впились в кожу. Он смотрел в окно, на угасающий закат, и чувствовал, как внутри разрастается пустота.

— Потому что если об этом узнают все… — он замолчал, подбирая слова. — Это будет хаос. Люди начнут паниковать, искать виновных, мстить. А мы… мы даже не знаем, с чем столкнулись.

Он повернулся к Инуи, и в его глазах читалась не только боль, но и решимость.

— Сначала мы должны понять, кто за этим стоит. И почему. А потом… потом будем решать, что делать.

Инуи кивнул, хотя в его взгляде всё ещё читалась неуверенность.

— Ты думаешь, Доракен и Майки уже что‑то придумали?

Чифую горько усмехнулся.

— Доракен… он не простит. А Майки… Майки всегда находит выход. Но нам нельзя полагаться только на них. Мы тоже должны действовать.

Он подошёл к столу, достал блокнот и ручку, начал что‑то быстро записывать. Руки дрожали, но он старался сосредоточиться.

— Собери всех, кого можно доверять, — сказал он, не глядя на Инуи. — Но только тех, кто не начнёт паниковать. Нам нужны холодные головы.

Инуи вздохнул, но кивнул.

— Хорошо. Я сделаю. Но… Чифую, ты сам как?

Чифую замер на мгновение, потом медленно поднял голову. В его глазах блеснули слёзы, но он тут же смахнул их.

— Я в порядке. Просто… мне нужно время.

Инуи молча положил руку на его плечо, пытаясь передать хоть каплю поддержки. Чифую на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как тепло друга немного смягчает боль.

— Мы справимся, — прошептал Инуи. — Вместе.

Чифую кивнул, хотя внутри всё ещё бушевала буря. Он знал: впереди их ждут тяжёлые дни. Но сейчас главное — не дать страху и гневу поглотить их. Иначе они потеряют не только тех, кого уже нет, но и самих себя.

Поздний вечер окутал город сумрачной пеленой. Уличные фонари разбрасывали дрожащие круги света, а ветер шелестел опавшей листвой, словно перешёптывался с темнотой. Инуи рванул с места на байке — рёв мотора разорвал тишину, а фары прочертили в сумраке две ослепительные линии. Он мчался сквозь город, сжимая руль так, что побелели пальцы. В голове стучала одна мысль: «Почему именно они? Почему сейчас?»

Тем временем Чифую остался один на детской площадке. Он медленно раскачивался на старых качелях, скрип цепей отдавался в пустоте, как метроном ушедшего времени. Взгляд его был прикован к луне — холодной, безразличной, висящей над крышами.

— Партнёр… — прошептал он, и голос дрогнул. — После того, как ты пропал, люди начинают умирать…

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была нужна — она хоть немного отвлекала от той пустоты, что разрасталась внутри.

— Почему ты оставил нас одних? — продолжил он, обращаясь к невидимому собеседнику.

— Теперь всё рушится…

Он закрыл глаза, пытаясь сдержать слёзы, но они всё же прочертили холодные дорожки по щекам. Вдохнув глубоко, он достал телефон и набрал номер.

— Майки, Доракен… Мне нужно с вами встретиться. Сегодня. Сейчас. В парке, где я сейчас.

Парк встретил их тишиной. Деревья шептались с ветром, а фонари бросали длинные тени, будто предупреждая: не всё здесь безопасно. Майки пришёл первым — его фигура вырисовывалась в свете лампы, серьёзная, почти каменная. За ним следом появился Доракен, его взгляд был острым, как лезвие.

— Чифую… Звал? — Майки шагнул вперёд, голос звучал ровно, но в глазах читалось напряжение.

Доракен молча встал рядом, скрестив руки на груди. Он не спрашивал — он ждал.

Чифую медленно поднялся с качелей. Его пальцы дрожали, но он сжал их в кулаки, пытаясь вернуть контроль.

— Мне… нужно кое‑что рассказать, — начал он, голос звучал глухо, будто пробивался сквозь толщу воды. — То, что я скрывал… то, что боялся сказать.

Майки нахмурился, шагнул ближе.

— Говори, — произнёс он тихо, но в этом «говори» звучало нечто большее: «Мы готовы услышать».

Чифую опустил взгляд, потом резко поднял его, встречаясь с глазами Майки.

— Прости меня, партнёр… — слова вырвались, как последний выдох.

Спустя некоторое время по тёмным закоулкам Токио, где тени прятали больше секретов, чем свет мог раскрыть, прокатилась леденящая волна новостей. Слухи, словно ядовитый туман, просачивались сквозь переулки, заставляя даже самых бесстрашных сжиматься от недоброго предчувствия. Тосва узнала о кровавой войне между группировками Рокухара Тандай и Брахман.

Весть ударила, как раскат грома в безлунную ночь — внезапно, оглушительно, безжалостно. В воздухе мгновенно сгустилось напряжение, будто сама атмосфера пропиталась электричеством грядущей бури. Дыхание города замерло, а затем участилось, как у зверя перед прыжком.

Майки, глава Токийской Свастики, стоял в центре комнаты, и его силуэт, очерченный тусклым светом лампы, казался высеченным из чёрного камня. Его глаза — холодные, пронзительные, словно два осколка льда — медленно скользнули по лицам соратников. В каждом взгляде он читал вопросы, страх, решимость. Всё это сливалось в единый поток энергии, который он должен был направить.

— Собирать всех. В храме Мусаши. Немедленно, — его голос, низкий и властный, прорезал тишину, не оставляя места для возражений или сомнений. Каждое слово звучало как удар молота по наковальне, высекая искры решимости в сердцах присутствующих.

Члены банды разлетелись, словно стая встревоженных птиц. Мотоциклы рвали тишину рёвом двигателей, колёса высекали искры из асфальта, а ветер свистел в ушах, будто предупреждая: «Скоро всё изменится». Улицы Токио, обычно шумные и суетные, теперь казались вымершими — лишь тени проносились мимо, спеша к месту сбора.

Храм Мусаши, древнее святилище, затерянное среди современных зданий, стоял как молчаливый свидетель веков. Его крыши, покрытые мхом и временем, тянулись к небу, а деревянные стены хранили память о бесчисленных молитвах и тайных встречах. Здесь, в сумрачных залах, где пахло ладаном и старым деревом, всегда можно было найти укрытие и тишину для важных решений. Теперь же храм готовился стать ареной для объявления войны.

Когда первые лучи рассвета пробились сквозь витражи, зал уже был полон. Члены Тосвы стояли плечом к плечу, их лица были серьёзны, а взгляды — твёрды. Воздух дрожал от напряжения, от едва сдерживаемой энергии, готовой вырваться наружу.

Майки поднялся на возвышение. Его фигура, освещённая утренним светом, казалась почти неземной. Он окинул взглядом своих людей — не просто банду, а семью, которую он поклялся защищать.

— Вы уже знаете, что происходит, — его голос звучал тихо, но каждое слово разносилось по залу, как звон колокола. — «Рокухара Тандай» рвут город на части. Они думают, что могут сеять хаос и оставаться безнаказанными? Ошибаются.

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла собравшихся, словно знамя грядущей битвы.

— Этот город — наш дом. Эти улицы — наша территория. И мы не позволим никому превращать их в поле боя без нашего разрешения.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием бойцов. Затем кто‑то — молодой парень с шрамом на щеке — сжал кулак и выкрикнул:

— Мы с тобой, Майки!

Его крик подхватили остальные. Крики сливались в единый рёв, который эхом отражался от древних стен храма.

Майки поднял руку, призывая к тишине. Когда голоса стихли, он продолжил:

— Сегодня мы объявляем: Токийская Свастика вступает в войну. Мы не будем ждать, пока они придут к нам. Мы пойдём к ним.

Его глаза сверкнули, и в этом блеске читалась не только ярость, но и холодная, расчётливая решимость.

— Рокухара Тандай перешла все границы. Они убили невинных, они бросили вызов нашему порядку. И теперь они ответят за это.

Он опустил руку, и в тот же миг зал взорвался криками. Бойцы стучали кулаками по груди, выкрикивали имена погибших товарищей, их глаза горели огнём мести.

— Но мы не одни, — продолжил Майки, и его голос стал тише, почти шёпотом, который, однако, заставил всех прислушаться. — Брахман и Бонтен станут нашими союзниками в этой битве. Вместе мы сметём Рокухара Тандай с лица Токио!

Собрание закончилось, но энергия не угасла. Бойцы разбрелись по храму, проверяя ножи, перевязывая раны, обмениваясь последними словами с теми, кого могли не увидеть снова. В углу двое парней ожесточённо спорили, размахивая ножами, — они репетировали приёмы, которые могли спасти им жизнь уже сегодня.

Майки остался один. Он подошёл к алтарю, опустил голову и прошептал что‑то, что никто не мог услышать. Возможно, молитву. Возможно, клятву. Затем он резко развернулся и вышел на крыльцо храма.

Перед ним раскинулся Токио — город, который он любил и который теперь нуждался в защите. Солнце поднималось над крышами, окрашивая улицы в алые тона, словно предвещая кровь, которая скоро прольётся.

Майки сжал кулаки. Его взгляд устремился вдаль, туда, где уже слышался рёв мотоциклов и крики — первые признаки начавшейся битвы.

— Пусть начнётся война, — прошептал он. — Мы готовы.

Тем временем на другом конце города «Бонтен» вела ожесточённую оборону. Их территория, словно осаждённая крепость, содрогалась от непрерывных нападений враждебных банд. Улицы то и дело оглашались рёвом мотоциклов, звоном разбитого стекла и яростными криками сражающихся. Запах гари и крови смешивался с пылью, поднимавшейся от разрушенных витрин и развороченного асфальта.

Санзу, Ханма, Коконой и глава Ичиро держали фронт, окружённые почти четырьмя сотнями бойцов — числом, которое неумолимо росло с каждым часом.

На перекрёстке у старого универмага разгорелась особенно жестокая схватка. Санзу, его лицо искажено холодной яростью, отбивался от троих нападавших одновременно. Его движения были быстры и точны — кулак в челюсть, резкий удар ногой в колено, блок, уклон, и вот уже один из противников валится на асфальт с разбитым носом.

— Слабаки! — выкрикнул он, отбрасывая очередного нападавшего в витрину. Стекло взорвалось каскадом осколков, сверкавших в лучах закатного солнца.

Рядом Ханма, словно неудержимая стихия, крушил врагов массивной металлической трубой. Каждый его удар сопровождался глухим стуком и криками боли. Он смеялся — безумным, леденящим смехом, от которого у менее стойких мурашки шли по коже.

— Это вам за наших ребят! — ревел он, обрушивая трубу на капот чужого мотоцикла, превращая его в груду искорёженного металла.

Коконой, более расчётливый и хладнокровный, руководил обороной с крыши соседнего здания. Его глаза, острые как лезвия, сканировали поле боя, подмечая каждую деталь. Он выкрикивал приказы в рацию, направляя резервы туда, где линия обороны начинала проседать.

— Третий отряд — на помощь левому флангу! Пятый — прикройте отход! — его голос звучал твёрдо, без тени сомнения.

Ичиро, стоя в самом центре хаоса, наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах пылал огонь неистовой решимости. Он не вступал в бой напрямую — не потому, что боялся, а потому, что его роль была иной. Он был стратегом, сердцем «Бонтен», и сейчас его разум работал как машина, просчитывая каждый ход, каждую возможную угрозу.

В разгар битвы к Ичиро пробился запыхавшийся боец. Его одежда была в крови, а в глазах читался ужас.

— Глава… — он с трудом перевёл дыхание. — Охота на девушек… она закончилась.

Ичиро замер. Его взгляд стал острым, как лезвие.

— Что значит «закончилась»? — его голос прозвучал тише, но от этого стал ещё опаснее.

— Они… они больше не охотятся. Но... - боец не смог закончить фразу.

Ичиро закрыл глаза на мгновение, затем резко выдохнул.

— Понял. Передай всем: удвоить бдительность. Это может быть ловушкой.

Боец кивнул и растворился в хаосе битвы. Ичиро сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В его голове пронеслись образы погибших товарищей, их смех, их мечты, их жизни, оборванные так жестоко.

Весть о прекращении охоты на девушек достигла Майки спустя несколько часов. Он стоял на крыше здания, наблюдая за тем, как внизу кипит битва, когда к нему подбежал запыхавшийся посыльный.

— Майки… Охота закончилась… — начал он, но Майки уже всё понял по его лицу.

Его тело словно окаменело. Лицо исказилось от ярости, а кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки. В глазах вспыхнул неистовый огонь мести, такой яркий, что казалось, он мог сжечь всё вокруг.

— Они заплатят, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и его голос, тихий и ледяной, прорезал шум битвы, заставляя окружающих замолчать. — Каждый, кто причастен к этому, будет страдать.

Он резко развернулся и прыгнул с крыши, приземлившись среди сражающихся. Его появление вызвало волну воодушевления среди бойцов «Токийской Свастики».

Спустя время после битвы

Внутри штаба «Бонтен» царила гнетущая атмосфера. Тяжёлый воздух будто пропитался предчувствием беды — даже приглушённый гул уличных боёв, доносившийся сквозь толстые стены, не мог разорвать эту давящую тишину. В углу мерцал экран монитора, транслирующий хаотичные кадры с камер наблюдения: размытые силуэты, вспышки, мечущиеся тени — всё это лишь подчёркивало тревожное ожидание.

Резкий стук двери заставил всех вздрогнуть. В кабинет Ичиро стремительно вошёл Коконой. Его обычно спокойное, собранное лицо сейчас было искажено болью, а в глазах читалась невысказанная горечь. В руках он сжимал лист бумаги так крепко, что пальцы побелели, а края документа смялись под натиском его хватки, словно тот жёг ему пальцы раскалённым железом.

— Глава… — голос Коконой дрогнул, сорвался на полуслове. Он сделал шаг вперёд, будто преодолевая невидимую преграду. — У нас потери. Ямагиши, Макото, Масару, Такуя…

Каждое имя повисло в воздухе, как удар молота по наковальне. Кто‑то из присутствующих тихо выдохнул, другой сжал кулаки, третий опустил голову, не в силах смотреть на главу.

Ичиро сидел за массивным столом из тёмного дерева. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня, но в глазах вспыхнули искры — не боли, а холодной, всепоглощающей ярости. Медленно, почти ритуально, он протянул руку и взял лист. Пальцы коснулись шершавой поверхности бумаги, и на мгновение замерли, прежде чем начать движение.

Его взгляд медленно скользил по именам, выписанным чёрными чернилами. Строчки сливались в одну сплошную линию, но каждое слово врезалось в сознание, как нож.

В комнате повисла мёртвая тишина. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Лишь отдалённый шум уличных боёв пробивался сквозь стены — глухие удары, крики, рёв моторов, — но здесь, в этом кабинете, время остановилось.

Затем Ичиро откинул голову назад и издал горький, леденящий смех:

— Ха‑ха… Они никак не остановятся…

Смех эхом отразился от стен, но в нём не было веселья. Это был звук, рождённый из глубины души, где боль и ярость переплелись в смертельный узел. Его плечи дрогнули, но спина осталась прямой — он не позволял себе согнуться под тяжестью утраты.

Коконой стоял неподвижно, глядя на главу. В его глазах читалось что‑то большее, чем просто скорбь — это было осознание: война перешла черту, за которой нет возврата. Он хотел сказать что‑то ещё, но слова застряли в горле. Вместо этого он молча развернулся и вышел, оставив Ичиро наедине с бурей в его душе.

Когда дверь захлопнулась, Ичиро опустил лист на стол. Его пальцы дрожали, но он сжал их в кулаки, заставляя себя успокоиться. Взгляд упал на фотографию в рамке — старая, выцветшая, где он, Ямагиши и остальные смеются, сидя за столом парты. Тогда мир казался проще, а дружба — нерушимой.

Он резко встал, стул с грохотом опрокинулся назад. Шагнул к окну, сжимая подоконник так сильно, что дерево затрещало под натиском его пальцев. За стеклом кипела битва — огни, дым, силуэты сражающихся. Город, который он поклялся защищать, превращался в поле боя.

— Не прощу, — прошептал он, и его голос, тихий, но стальной, разрезал тишину. — тех, кто убил моих близких…

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, пытаясь унять бурю внутри. Но ярость не утихала — она лишь набирала силу, как волна, готовая обрушиться на врагов.

Ичиро развернулся, его взгляд упал на карту города, разложенную на столе. Красные метки обозначали точки столкновений, синие — позиции «Бонтен». Он провёл пальцем по одной из линий, затем резко ударил кулаком по столу.

— Мы не будем ждать, — его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. — Мы пойдём к ним. Сегодня. Сейчас.

Он поднял трубку телефона, набрал номер. В трубке раздался короткий гудок, затем голос на том конце провода.

— Готовьте людей. Все, кто может драться, — на передовую. Мы атакуем.

Бросив трубку, он направился к двери. На пороге остановился, обернулся, глядя на лист с именами погибших.

— Я не подведу вас, — прошептал он. — Обещаю.

Ичиро последовал за ним. Его шаги были твёрдыми, уверенными. В груди пульсировала одна мысль: «Они заплатят. Любой ценой».

Новость обрушилась на Доракена, словно удар кувалды, от которого земля ушла из‑под ног. Воздух будто сгустился, став тяжёлым и колючим, каждый вдох обжига́л горло. Инуи стоял перед ним — обычно собранный, хладнокровный, — а сейчас едва сдерживал дрожь в голосе, словно слова рвали ему глотку.

— Казутора… Ямагиши… Макото… Масару… Такуя… Все мертвы, — прошептал он, и последнее имя сорвалось с губ почти беззвучно.

Доракен побледнел так резко, что его лицо стало одним целым с серым бетонным полом подвала, где они стояли. Эти имена — не просто список погибших. Это были не просто «соучастники», не просто «ребята из банды». Это были друзья Такемичи. Близкие, бесценные люди.

В его глазах вспыхнула ярость — яркая, слепящая, как электросварка. Кулак сам сжался, вены на руке вздулись, а в висках застучало: «Уничтожить. Разорвать. Стереть с лица земли тех, кто это сделал». Но пламя гнева тут же погасло, захлёстнутое ледяной волной трезвого расчёта. Он резко схватил Инуи за воротник, рванул к себе так, что пуговицы затрещали.

— Никому. Ни Майки, ни остальным. Ни единой душе, — его голос звучал как скрежет металла по стеклу, режущий, беспощадный. — Если Майки узнает… всё пойдёт прахом. Он ринется мстить, сломя голову, не глядя на потери, не слушая никого. Мы потеряем последний шанс хоть как‑то удержать порядок. Последнюю нить, за которую можно уцепиться.

Инуи кивнул, сглотнув ком в горле. В его взгляде читалась боль — глубокая, ноющая, как незаживающая рана. Он понимал: Доракен прав. Майки, узнав о гибели друзей, превратится в неуправляемую стихию. Его ярость сметёт всё на пути — и врагов, и союзников, и саму возможность выстроить стратегию. Но от этой правоты не становилось легче.

Война вспыхнула, как сухой порох от искры — мгновенно, яростно, неудержимо. Три гиганта столкнулись в смертельной схватке, и Токио, некогда гордый и шумный мегаполис, превратился в арену кровавого противостояния.

Рокухара Тандай — 2 309 бойцов. Их наступление напоминало стальную лавину, неумолимо сметающую всё на своём пути. Они двигались плотными рядами, их глаза горели холодной решимостью, а кулаки сжимали оружие с такой силой, что побелели костяшки. Каждый шаг сопровождался грохотом ботинок по асфальту, каждый взмах — криками ярости.

Брахман — 268 воинов. В отличие от «Рокухары», они не стремились к показухе. Их сила заключалась в хладнокровии и расчётливости. Они действовали как единый механизм: точные удары, слаженные манёвры, ни одного лишнего движения. Их молчание было страшнее любых угроз — оно говорило о том, что они пришли не сражаться, а побеждать.

Токийская Свастика — 311 бойцов, горящих праведным гневом. Они не просто защищали территорию — они мстили за погибших друзей, за поруганную честь, за сломанные судьбы. Их крики разрывали воздух, их глаза пылали огнём, а сердца бились в унисон с ритмом битвы.

Улицы Токио превратились в поле боя. Рёв мотоциклов разрывал тишину, звон битого стекла эхом разносился между высоток, крики боли и ярости сливались в единый, оглушительный хор. Город стонал под тяжестью насилия — его вены‑дороги были перерезаны баррикадами, его лёгкие‑парки завалены обломками, его сердце‑центр билось в агонии.

Асфальт покрылся кровавыми пятнами, витрины магазинов превратились в острые осколки, а воздух пропитался запахом гари, пота и железа. Здесь не было места милосердию — только сила, только воля, только желание выжить.

В самом эпицентре хаоса оказался Доракен. Он сражался с отчаянием загнанного зверя — его кулаки летали, ломая челюсти и рёбра, его ноги вбивали противников в землю. Но враги сжимали кольцо, их число росло, а силы Доракена постепенно иссякали.

И тогда между ним и смертью встал Инуи. Его фигура, обычно незаметная, сейчас казалась гигантской — он прикрывал Доракена, отбиваясь от нападавших с неистовой яростью.

— Держись за мной! — крикнул он, отражая удар металлической трубой.

Доракен кивнул, его дыхание сбивалось, но он знал: пока Инуи рядом, у него есть шанс.

Но в этот момент — резкий хлопок. Звук, который Доракен ненавидел больше всего: выстрел.

Пуля пронзила грудь Инуи, пробив чёрную куртку и оставив алое пятно, быстро расползающееся по ткани. Его тело содрогнулось, глаза расширились от шока, а труба с грохотом упала на асфальт.

Он рухнул на руки Доракена, его пальцы слабо сжали рукав товарища.

— Я и не подозревал… Что это он… — прошептал он, его голос звучал как далёкий эхо, словно доносился из другого мира.

— Инуи?! — голос Доракена дрогнул, его руки затряслись. Он тряс товарища, пытаясь вернуть его к жизни, но тело уже обмякло, взгляд затуманился. — Нет! Нет, чёрт возьми!

Доракен поднял голову. В его глазах бушевала буря — смесь ярости, боли и отчаяния. Его разум взорвался от осознания: ещё один друг погиб. Ещё одна жизнь, которую он не смог защитить.

Он вскочил, его кулак с рёвом врезался в ближайший столб. Бетон треснул, осколки полетели в стороны, а его костяшки покрылись кровью. Но он не чувствовал боли — только огонь, пожирающий изнутри.

— Эй, эй! Какого чёрта?! — его крик разорвал шум битвы, заставляя некоторых бойцов обернуться. — Это вообще не мужская разборка! Стрелять в спину — это не честь! Это трусость!

Его голос эхом разнёсся над полем боя, но никто не ответил. Лишь далёкие крики, рёв мотоциклов и звон металла сопровождали его слова. Враги продолжали наступать, их фигуры мелькали в дыму, а Доракен стоял, сжимая кулаки, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания.

В другом конце города, где узкие переулки сплетались в лабиринт из бетона и стекла, разворачивалась своя драма — жестокая, личная, пропитанная кровью и болью.

Нахоя Кавата, известный как Улыбашка, сражался с братьями Хайтани. Обычно его лицо озаряла беспечная, чуть насмешливая улыбка, но сейчас оно было искажено сосредоточенностью. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с пылью и мелкими брызгами крови. Его движения оставались быстрыми, точными, почти танцевальными — каждый шаг, каждый взмах руки были выверены годами тренировок.

Но война не щадит даже мастеров. Один неверный шаг — крохотная оплошность, вызванная усталостью или секундным отвлечением, — и клинок вошёл в его грудь. Звук был отвратительным: влажный хруст рвущихся тканей, короткий выдох, оборвавшийся на полузвуке.

Нахоя замер. Его глаза широко раскрылись, а улыбка — та самая, знаменитая улыбка — дрогнула и погасла. Он медленно опустил взгляд на рукоять ножа, торчащую из груди. Пальцы судорожно сжались, пытаясь ухватиться за что‑то, но нашли лишь пустоту.

Соя Кавата, Злюка, видел всё. Сначала — шок. Его тело словно окаменело, время замедлилось до тягучей, вязкой массы. Он видел, как брат падает, как кровь растекается по асфальту, как жизнь уходит из знакомых глаз.

Затем — слёзы. Они хлынули потоком, катились по щекам, смешиваясь с потом и кровью, оставляя солёные дорожки на грязном лице. Он не замечал их, не пытался стереть — они просто были, как немой крик души.

Но вскоре слёзы сменились огнём. Его глаза вспыхнули алым, зрачки расширились, поглощая радужку. Мышцы напряглись так, что вены вздулись на шее и руках, а аура вокруг него стала почти осязаемой — словно воздух сгустился, заряженный неистовой энергией.

— Плачущий синий огр… — прошептал Нахоя, его голос звучал всё тише, но слова отчётливо донеслись до Сои. — В этом состоянии он в сто раз сильнее меня…

И это было правдой.

Соя рванулся вперёд. Его движения перестали быть человеческими — они стали движениями зверя, пробудившегося от долгого сна. Каждый шаг сотрясал землю, каждый удар нёс в себе разрушительную мощь.

Братья Хайтани, опытные бойцы, привыкшие к смертельным схваткам, не успели даже отреагировать. Первый удар Сои пришёлся в челюсть старшему Хайтани — хруст костей, глухой стон, и тело рухнуло на асфальт, подняв облако пыли. Второй брат попытался увернуться, но Соя схватил его за плечо, рванул к себе и обрушил кулак в солнечное сплетение. Тот согнулся, захлебнувшись воздухом, а следующий удар отправил его в беспамятство.

Его кулаки мелькали с нечеловеческой скоростью, каждый удар сопровождался глухим стуком и криками боли. Он не чувствовал усталости, не замечал порезов на руках — только ярость, только жажду разорвать всех, кто стоял на пути.

Канджи Мочизуки, наблюдавший за схваткой издалека, понял: это не обычный бой. Он бросился вперёд, пытаясь перехватить Сою, но опоздал. Злюка уже развернулся к нему, его глаза пылали безумием.

Канджи попытался контратаковать — его кулак рванулся вперёд, целясь в висок Сои. Но тот лишь усмехнулся — улыбка вышла жуткой, почти звериной. Он легко уклонился, схватил противника за запястье, резко выкрутил руку и швырнул Канджи через плечо. Тот ударился о стену, сполз вниз, пытаясь подняться, но Соя уже был рядом. Один удар — и Канджи рухнул, его глаза закатились, а тело обмякло.

Соя замер, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, капли крови и пота падали на асфальт. Он обернулся к Нахое, который всё ещё лежал там, где упал.

— Брат… — прошептал Соя, и в этом шёпоте смешались боль, ярость и безумие.

Он шагнул к Нахое, опустился на колени, осторожно приподнял его голову. Глаза старшего брата были полузакрыты, дыхание — едва заметное.

— Я сделаю это за нас обоих, — прохрипел Соя, сжимая кулаки. — Я разорву их всех.

Его взгляд снова вспыхнул алым. Он поднялся, его фигура выпрямилась, а аура стала ещё плотнее, почти осязаемой.

Но победа была недолгой — словно миг яркого света, тут же поглощённый кромешной тьмой.

Резкий, сухой выстрел разорвал грохот битвы. Звук ударил по нервам, заставив на миг замереть даже самых ожесточённых бойцов вокруг. Эхо выстрела метнулось между высоток, отразилось от бетонных стен и растворилось в хаосе сражения.

Соя пошатнулся. Его тело дёрнулось, будто наткнулось на невидимую стену. В плече вспыхнула жгучая боль — пуля вошла глубоко, разорвав мышцы и оставив после себя огненный след. Горячая кровь хлынула из раны, пропитала ткань, потекла по руке, капая на асфальт густыми алыми каплями.

Он медленно опустил взгляд. Кровь уже сочилась сквозь ткань, растекалась по предплечью, собираясь в лужицу у ног. Но вместо того чтобы ослабить его, боль лишь разожгла ярость — словно подбросила сухих веток в пылающий внутри костёр. Каждый нерв вспыхнул, каждый мускул напрягся, а в груди разгорелся неистовый огонь.

Соя обернулся. Перед ним стоял Терано Саус. Его лицо искажала ухмылка — холодная, почти безразличная, как у человека, наблюдающего за насекомым. Глаза блестели острым, расчётливым светом, в них не было ни тени сомнения, ни капли сочувствия. Он держал пистолет небрежно, опустив руку, но в каждом движении читалась уверенность хищника, загнавшего жертву в угол.

— Ты мешаешь, — холодно произнёс он. Его голос звучал ровно, без тени эмоций, словно он обсуждал погоду, а не собирался лишить человека жизни. — Умри.

Соя рассмеялся. Это был не обычный смех — хриплый, прерывистый, смешанный с болью и безумием. Его плечи содрогались, а из горла вырывались звуки, похожие на рыдания. Кровь стекала по его руке, но в его глазах горел неистовый огонь, ярче, чем когда‑либо.

— Умирать? — его голос дрожал от смеха и боли, но в нём звучала непокорная, дикая сила. — Ты думаешь, это остановит меня?

Он рванулся вперёд, несмотря на рану. Его кулак, тяжёлый и стремительный, устремился к лицу Терано. В этом ударе была вся его ярость, вся боль, вся ненависть — всё, что накопилось за эти дни, недели, годы.

Но Терано успел увернуться — движение было плавным, почти ленивым, как у кошки, играющей с добычей. Он отступил на шаг, и кулак Сои лишь рассек воздух.

Он бросился вперёд, его движения стали быстрее, почти неразличимыми. Соя попытался блокировать удар, но опоздал — кулак Терано врезался в его солнечное сплетение. Воздух вырвался из лёгких, боль пронзила тело, и Соя рухнул на колени.

Мир перед глазами потемнел, а в ушах зазвенело. Он чувствовал, как кровь пульсирует в ране, как каждая мышца кричит от усталости, но даже тогда он не сдался. Его пальцы впились в асфальт, он попытался подняться, его глаза всё ещё горели огнём.

— Ты… не победишь, — прохрипел он, с трудом поднимая голову. Его голос был тихим, но в нём звучало непокорство.

Терано замер над ним, его тень накрыла Сою, как саван. Он медленно поднял ногу, готовясь нанести последний удар.

— Уже победил, — ответил он тихо, но в этом голосе звучала окончательная, безжалостная правда.

Вокруг них кипела битва — крики, звон металла, рёв моторов. Но для Сои и Терано всё это уже не имело значения. Один стоял, торжествуя, другой лежал, истекая кровью, но не сломленный до конца.

Улицы Токио продолжали стонать. Их борьба стала частью города, частью его истории, частью его боли. И где‑то в глубине души Соя знал: это ещё не конец. Даже если он падёт, его ярость останется. Она будет жить в каждом ударе, в каждом крике, в каждом шаге тех, кто придёт после него.

Пока вокруг бушевала битва — рвались крики, звенела сталь, раздавались глухие удары тел о бетон, — на окраине поля боя появился Аккун. Его силуэт прорезался сквозь дым и пыль, словно призрак, вернувшийся из прошлого. Ветер трепал его потрёпанную одежду, на лице виднелись следы грязи и крови, но глаза горели неистовым огнём — огнём человека, который прошёл сквозь ад и не сломался.

Он замер на мгновение, будто принюхиваясь к воздуху, наполненному запахом крови, пороха и горелого металла. Каждый звук — каждый крик, каждый удар — отзывался в нём эхом пережитых кошмаров. Затем его глаза сузились — он узнал. Здесь был тот, кого он искал.

Аккун резко обернулся, всматриваясь в хаос. Его взгляд метался от одной схватки к другой: вот Доракен с рёвом крушит противников, вот Санзу скользит между телами, словно тень, вот Майки, его лицо искажено яростью, а кулаки бьют без остановки. Но Аккун искал не их. Его сердце билось в такт одному имени, одной надежде.

Наконец его взгляд зацепился за знакомый силуэт. Чифую. Тот отбивался от троих нападавших одновременно — его движения были быстры, точны, но в них читалась усталость, граничащая с отчаянием.

— Чифую… — прошептал Аккун, и в этом шёпоте смешались облегчение и тревога. Облегчение — потому что он нашёл его. Тревога — потому что Чифую был на волосок от гибели.

Чифую, отбиваясь от очередного нападающего, краем глаза уловил движение. Его сердце на миг замерло. Аккун. Живой. Не сгинувший в этом безумии. Время словно замедлилось: крики стихли, удары стали глуше, а в центре его мира остался только этот человек — его друг, друг его партнёра.

Он отшвырнул противника — кулак врезался в челюсть, раздался хруст, и тело рухнуло на асфальт. Чифую рванул навстречу Аккуну, его ноги скользили по мокрому от крови бетону, но он не замечал этого.

— Аккун! Ты… ты жив?! — голос Чифую дрогнул, но тут же окреп. Он схватил Аккуна за плечи, будто проверяя, не призрак ли это. — Где ты был всё это время?!

Аккун не ответил сразу. Его глаза скользнули дальше, за спину Чифую, где кипела битва, где каждый миг мог стать последним. В его взгляде мелькнула тень боли, но он быстро взял себя в руки.

— Неважно, — отрезал он, его голос звучал твёрдо, почти жёстко. — Там… Какучо.

Чифую обернулся. Среди вихря кулаков и ножей действительно выделялся знакомый силуэт. Какучо. Его движения были точны, почти бездушны — он отбивался от нападавших с холодной расчётливостью, его кулаки ломали кости, а ноги вбивали противников в землю. Но самое страшное — он делал это на стороне врагов.

— Он… с ними, — прошептал Чифую, и в его глазах вспыхнула ярость. Она разгоралась медленно, как тлеющие угли, а затем вспыхнула ярким пламенем. — Почему?!

Не раздумывая, Чифую рванул вперёд, рассекая хаос битвы, словно острый клинок. Ветер свистел в ушах, а в глазах стояла пелена ярости — но он видел только одну цель. Аккун, хоть и выглядел измождённым, последовал за ним, прикрывая спину друга. Его движения были замедленными от усталости, но в каждом шаге чувствовалась непоколебимая решимость.

Какучо заметил их приближение, но не дрогнул. Он стоял посреди бушующего ада, будто скала, о которую разбивались волны насилия. Его губы растянулись в горькой усмешке — не весёлой, не насмешливой, а полной горечи и усталости.

— Ну вот и вы, — произнёс он, опуская кулаки. Его голос звучал ровно, почти равнодушно, но в нём таилась скрытая боль. — Решили присоединиться к бойне?

— Эй! — голос Чифую прорвался сквозь шум, резкий и обвиняющий, как удар хлыста. Он остановился в нескольких шагах от Какучо, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Почему ты на стороне тирана? А если бы узнал Такемичи, что он будет делать?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. На мгновение даже шум битвы затих, будто весь мир замер в ожидании ответа.

Какучо замер. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — боль, вина, тень сомнения. Но лишь на миг. Затем маска безразличия вернулась, холоднее прежнего.

— Его нет уже два года. Он мёртв, — ответил он холодно, почти равнодушно. Его голос прозвучал как приговор, отрезая все надежды.

— Словно это тебя не заботит! — выкрикнул Чифую, и его голос дрогнул от ярости и боли. Он шагнул вперёд, его кулак сжался так сильно, что ногти впились в ладонь. — Ты просто сдался? Сдался, как последний трус!

Его слова ударили Какучо сильнее любого удара. Но тот не дрогнул — лишь глаза на мгновение потемнели, а затем снова стали ледяными.

— Я не сдался, — прошептал он. — Я просто принял реальность.

— Такемичи не умер! — внезапно вмешался Аккун. Его голос дрожал, но в нём звучала непоколебимая уверенность, как сталь, закалённая в огне. — Я уверен, он жив. Где‑то есть. Просто… просто он не может выйти.

Чифую на мгновение закрыл глаза. В его памяти вспыхнули слова, те самые, что когда‑то произнёс Такемичи. Они эхом отозвались в голове, будто он снова стоял рядом с ним, в тишине, нарушаемой лишь биением сердец:

«Чифую… Я на самом деле не понимаю, как смерть настолько изменит… как Эма, Доракена… Просто боюсь… Не хочу кого‑то вновь потерять, как Баджи, Эмма… И что произойдёт дальше, я не знаю…»

Эти слова, полные боли и страха, теперь казались пророческими. Чифую словно снова видел перед собой лицо Такемичи — его взгляд, в котором смешались решимость и тревога, его сжатые кулаки, его дрожащие губы. Воздух будто сгустился, наполнился воспоминаниями, которые рвались наружу, царапая душу.

Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль от впивающихся ногтей была ничтожна по сравнению с той, что разрывала его изнутри. Капли крови выступили на коже, но он не замечал их. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, а в груди разгоралось пламя — не ярость, нет… это было что‑то глубже, древнее, сильнее. Это была боль, смешанная с непоколебимой верой.

— Ты не понимаешь, Какучо, — его голос стал тише, но от этого звучал ещё страшнее. Он проникал в сознание, как ледяной клинок, оставляя после себя след из правды, которую невозможно отрицать. — Такемичи… он бы никогда не позволил этому случиться. Он боролся бы до конца. А ты… ты просто сдался.

Каждое слово звучало как приговор, как удар молота по наковальне. Чифую чувствовал, как внутри него что‑то ломается, но вместе с тем крепнет — словно из осколков прошлого рождается новая, ещё более твёрдая сталь.

Поле боя превратилось в хаотичный водоворот тел, криков и сверкающей стали. В самом эпицентре этой бури сошлись трое — Чифую, Какучё и Аккун. Их движения были резкими, почти судорожными, словно каждый удар нёс в себе не только физическую силу, но и груз невысказанных слов, накопившейся боли и отчаяния.

Асфальт под ногами покрылся трещинами, осколки стекла хрустели при каждом шаге, а воздух пропитался запахом крови, пота и раскалённого металла. Где‑то вдали грохотали взрывы, но для этой троицы существовал лишь круг в несколько метров — их личный ад, где решалась судьба не тел, а душ.

Чифую, отражая очередной выпад Какучё, выкрикнул сквозь стиснутые зубы:

— Уверен, он вернётся к нам! Он всё ещё дух «Свастонов»!

Его голос дрогнул, но не от усталости — от накала эмоций. В глазах блеснули слёзы, тут же смытые потом и пылью. Мышцы горели от напряжения, каждое движение отдавалось болью в избитых руках, но он не мог — не имел права — остановиться. Потому что за этими словами стояло всё: клятвы, данные под звёздами, смех на встрече, руки, протянутые в беде, глаза, полные веры.

Какучё на миг замер, его кулак так и не достиг цели. В этот момент между ними повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым грохотом битвы. Время словно замедлилось — капли пота, летящие в воздухе, рваное дыхание, взгляды, скрестившиеся как клинки.

В глазах Какучё что‑то дрогнуло. На мгновение маска холодного безразличия дала трещину, обнажив то, что он так долго прятал: боль, сомнение, тоску. Но он быстро взял себя в руки — его пальцы сжались в кулак, а губы искривились в горькой усмешке.

— Дух? — его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Дух не может спасти живых.

Но мгновение слабости тут же оборвал Рёхей Хаяши, появившийся словно из ниоткуда. Его массивная фигура заслонила Аккуна, а в руках уже сверкнул металлический прут, отражая тусклый свет уличных фонарей.

— Отвали от него! — рявкнул он, обрушивая оружие на ближайшего противника.

Удар прозвучал как раскат грома — прут врезался в плечо нападавшего, раздался хруст, и тело отлетело в сторону, сбив с ног ещё двоих. Рёхей даже не дрогнул — его глаза горели неистовым огнём, а на лице играла та самая безумная ухмылка, которую все знали и боялись.

В этот момент горизонт потемнел от новой волны бойцов. Словно чёрная туча, надвигающаяся на город, Бонтен — около четырёхсот человек — выстроились в грозную линию, превратив поле боя в исполинскую арену, где решалась судьба Токио. Их ряды напоминали стальную стену: плотные, несокрушимые, готовые в любой момент обрушиться на противника лавиной.

Впереди, как остриё копья, шёл Ичиро. Его силуэт выделялся среди остальных — не столько размерами, сколько аурой холодной, расчётливой силы. Он двигался плавно, почти неторопливо, но в каждом шаге чувствовалась неумолимая мощь. Его взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по полю боя — по окровавленным телам, по разбитой технике, по хаотичным схваткам, разбросанным по всему пространству. Затем его глаза устремились на ряды Рокухара Тандай, словно он уже мысленно просчитывал траектории ударов, слабые места, точки прорыва.

— Рокухара Тандай! — его голос, громкий и властный, прорвался сквозь шум, словно раскат грома. Он не кричал — он объявлял, и каждое слово звучало как приговор. — Мы, Бонтены, Брахманы и Токийские свастики, выступаем против вас за убийства наших соучастников!

Его слова эхом разнеслись над полем, отразились от стен зданий, проникли в уши каждого бойца. Они повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири, заставляя даже самых ожесточённых бойцов на миг замереть.

Бойцы Бонтен шагнули вперёд, закрывая собой ряды Брахмана и Тосвы. Их движение было синхронным, почти механическим — не толпа, а единый организм, действующий по воле своего лидера. Щиты поднялись, оружие блеснуло на тусклом свете, а в глазах каждого читалась решимость: они пришли не сражаться — они пришли побеждать.

В центре — Ичиро, его фигура была воплощением холодной ярости. Он не улыбался, не кричал, не демонстрировал эмоций — его сила заключалась в молчании, в том, как он держал себя, как смотрел, как судил.

Справа от него — Коко с отрядом. Его лицо было искажено гримасой, напоминающей улыбку хищника, предвкушающего пир. Он крутил в руках нож, его пальцы двигались с пугающей ловкостью, а глаза сканировали поле боя, выискивая первую жертву.

Слева — Санзу, его фигура выделялась среди остальных, словно тень смерти. Он не носил доспехов, не держал щитов — только длинный, изогнутый клинок, который он держал с небрежной грацией, будто это была не смертоносная сталь, а перо. Его глаза, холодные и пустые, скользили по противникам, отмечая их слабости, их страх.

На стороне Рокухара Тандай царило замешательство. Их бойцы, измотанные предыдущими схватками, теперь столкнулись с новой угрозой — не просто численным перевесом, а с организованной силой. Их ряды дрогнули, кто‑то отступил, кто‑то крепче сжал оружие, но в их глазах читалась тревога.

Где‑то вдали, среди хаоса, Чифую, Какучё и Аккун замерли, наблюдая за наступлением Бонтен. Их лица были бледны, но в глазах горел огонь — огонь, который не мог погасить даже страх перед этой новой угрозой.

Среди бойцов «Бонтен» мелькнул знакомый силуэт. Глаза Сенджу расширились, когда она увидела Санзу. Его фигура скользила между сражающимися, словно тень, а в руках мерцал клинок — холодный, безжалостный, будто продолжение его воли.

«Это… Акаши?» — пронеслось у неё в голове.

Воспоминания нахлынули внезапно: тренировки, смех, слова поддержки… и тот день, когда он исчез. Всё это теперь казалось насмешкой над её верой в него.

Её сердце сжалось от боли, но тут же вспыхнуло яростью. Не выдержав, она выкрикнула, перекрывая шум битвы:

— Эй! Мы на этом не подписывались!

Её голос дрогнул, но не от страха — от гнева, от разочарования, от чувства, что всё, за что она боролась, теперь рушилось на глазах. Она шагнула вперёд, её кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

Такеоми, стоявший неподалёку, резко обернулся. Его взгляд упёрся в Санзу, и на губах появилась едкая усмешка — не весёлая, не насмешливая, а полная горечи и презрения.

— Не слишком ли высоко ты возомнил? — бросил он. Его голос звучал тихо, но в нём таилась такая сила, что даже ближайшие бойцы на миг замерли. — Ты думаешь, что можешь решать за всех?

Санзу лишь усмехнулся. Его глаза сверкнули холодным огнём, а в уголках губ заиграла тень презрения. Он медленно поднял клинок, и металл отразил тусклый свет, превратив его взгляд в две бездонные чёрные дыры.

— Ваши слова меня абсолютно не заботят! — ответил он. Его голос был ровным, почти безразличным, но в каждом слове чувствовалась сталь. — И к тому же… Значит, вы подписались на то, чтобы жертв стало больше?

На мгновение всё замерло. Шум битвы, крики, звон металла — всё это словно растворилось в воздухе, оставив лишь троих в центре этого вихря.

Сенджу почувствовала, как внутри неё что‑то треснуло. Она вспомнила, как они вместе тренировались, как делились мечтами, как верили в одно дело. А теперь… теперь он стоял перед ней, словно чужой, словно человек, которого она никогда не знала.

— Ты… — её голос дрогнул. — Ты же обещал защищать. Обещал, что мы будем вместе. Что мы будем бороться за то, что правильно.

Санзу медленно опустил клинок. Его глаза на мгновение встретились с её взглядом, и в них мелькнуло что‑то неуловимое — тень сомнения, сожаления? Но она тут же исчезла, сменившись холодной решимостью.

— Правильно? — его голос звучал почти насмешливо. — Что такое «правильно», когда мир рушится? Когда те, кого мы считали друзьями, становятся врагами? Я делаю то, что должен.

Такеоми шагнул вперёд. Его пальцы сжались в кулаки, а мышцы напряглись под потрёпанной одеждой.

— «Должен»? — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты говоришь это так, будто у тебя нет выбора. Но выбор есть всегда. Ты просто боишься признать, что ошибся.

Санзу не ответил сразу. Его взгляд скользнул по лицам бойцов вокруг — по тем, кто сражался, по тем, кто падал, по тем, чьи глаза уже потеряли свет.

— Я не боюсь, — прошептал он. — Я просто вижу реальность. И если для того, чтобы выжить, нужно стать тем, кого все ненавидят… я стану.

В другом конце поля боя Доракен, только что сокрушивший очередного члена Рокухара Тандай, замер. Его кулак ещё дрожал от силы последнего удара, а в ушах стоял глухой звон — но сквозь этот гул он уловил знакомый голос Ичиро. Звук прорезал хаос, как лезвие, и Доракен резко обернулся к Майки, который в этот момент отбивал атаку противника.

Майки двигался с почти нечеловеческой грацией: его тело изгибалось, уклоняясь от ударов, а кулаки летали, ломая кости и выбивая дух из врагов. Но когда Доракен выкрикнул его имя, он на миг замер — лишь на долю секунды, но этого хватило, чтобы противник попытался нанести удар. Майки мгновенно отреагировал: его нога взметнулась вверх, врезавшись в подбородок нападавшего. Тот отлетел назад, ударился о стену и рухнул без движения.

— Майки! Они появились! — выкрикнул Доракен, его голос звучал глухо из‑за шума битвы, но в нём слышалась тревога. Он указал в сторону Ичиро, чья фигура выделялась среди толпы бойцов Бонтен.

Майки, не теряя ритма, ударил ногой очередного нападавшего, затем кивнул. Его глаза на миг вспыхнули, когда он увидел Ичиро — не яростью, не страхом, а чем‑то более глубоким, почти холодным. Он оставил бой, шагнул вперёд, обходя ряды сражающихся, и подошёл к Ичиро со спины. Его движения были плавными, но в каждом шаге чувствовалась скрытая угроза.

— Долго же ты пропадал, Ичиро, — произнёс он, его голос звучал спокойно, почти буднично, но в нём таилась сталь. Он остановился в нескольких шагах от противника, его кулаки сжались, но он не спешил атаковать. — Думал, ты уже не вернёшься.

Ичиро даже не обернулся. Его взгляд оставался прикованным к противникам, словно Майки был не более чем назойливым насекомым. Он медленно поднял руку, поправляя тёмные очки, и его короткие чёрные волосы слегка колыхнулись от ветра.

— Как будто специально, — бросил он, закатив глаза. Его тон был небрежным, почти насмешливым, но в нём чувствовалась ледяная уверенность человека, знающего, что он держит ситуацию под контролем. — Глава Брахмана, — продолжил Ичиро, не глядя на Сенджу, — либо вы останетесь, либо забираете с собой собак. Ну?

Сенджу стиснула кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Её лицо исказилось от ярости, а глаза вспыхнули огнём, который мог бы расплавить сталь. Она шагнула вперёд, её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а голос дрогнул, но не от страха — от гнева:

— Чёрт возьми…! — прошипела она, намекая на согласие, но в её словах звучало больше: «Так и быть.».

Её взгляд метнулся к Майки — она искала в нём поддержку, подтверждение того, что они не одни. Майки ответил ей коротким кивком, его глаза сверкнули, и в этом взгляде читалось: «Надеюсь, это временно».

Ичиро кивнул Майки. Тот ответил:

— Кое‑кого ты напоминаешь… — его голос звучал серьёзно, почти задумчиво. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию между ними, и его тень упала на лицо Ичиро. — Ты ведёшь себя как он. Как тот, кто думает, что может защитить этот мир.

Ичиро наконец обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнула тень раздражения. Он медленно снял очки, его тёмные глаза уставились на Майки с холодным вниманием.

— Ты думаешь, я подражаю кому‑то? — его голос звучал тихо, почти шёпотом, но в нём была сила, способная заставить землю дрогнуть. — Я просто делаю то, что должен.

Но прежде чем диалог успел продолжиться, в воздухе раздался неприятный, скрипучий голос — словно ржавое железо проскребло по камню. Терано Саус шагнул вперёд, его фигура словно источала тьму, поглощая свет вокруг. Он двигался неторопливо, с ленивой грацией хищника, выслеживающего добычу, а его тень, вытянувшись, легла на окровавленный асфальт, будто предвестник беды.

— О? Не подписывались, значит? — его губы растянулись в ухмылке, от которой по спине пробежал холодок. В глазах мелькнул недобрый блеск — холодный, расчётливый, будто он уже мысленно расставлял фигуры на доске судьбы. — Ничего, мы за вас это сделаем!

Его смех, резкий и издевательский, прорезал шум битвы, словно нож. Каждый звук отдавался в ушах, как удар молота по наковальне, заставляя даже самых ожесточённых бойцов на миг замереть. В этот миг стало ясно: перемирие, если оно и было, закончилось. Война вступила в новую, ещё более жестокую фазу.

Бой возобновился с новой силой — не просто схватка, а яростный вихрь стали, пота и крови. Чифую и Аккун снова сошлись в смертельном танце против Какучо, но теперь их движения обрели неожиданную слаженность. Словно после долгих лет раздоров они наконец услышали один ритм — биение трёх сердец, объединённых общей целью.

Чифую атаковал с яростной грацией: его кулаки летали, как молоты, ноги вбивали противника в землю. Каждый удар нёс в себе не только физическую мощь, но и груз невысказанных слов — боль потерь, гнев на несправедливость, веру в то, что они делают. В глазах пылал огонь, который не погасить: огонь памяти о тех, кто ушёл, и о тех, кого ещё можно спасти.

Аккун держался чуть позади, прикрывая фланги. Его удары не были мощными, но не слабыми. Каждый его шаг, каждый взмах руки был чуть неуклюжим, но давал пользу. Он ждал момента, когда противник ошибётся, и тогда его кулак превращался в снаряд, несущий боль и разрушение.

Какучо сражался иначе — холодно, расчётливо. Его движения напоминали танец змеи: плавные, почти ленивые, но смертельно опасные. Он парировал удары с почти нечеловеческой грацией, его глаза следили за противниками с холодным вниманием. В каждом движении читалась усталость — не физическая, а душевная, — но он не сдавался. Его кулаки сжимались, мышцы напрягались, а в глазах мелькали тени прошлого, которые он пытался заглушить.

Рёхей Хаяши, словно живая стена, прикрывал Аккуна. Его массивная фигура заслоняла товарища от атак, а в руках грозно сверкал металлический прут. Он крутил его с пугающей лёгкостью, будто это была не тяжёлая железяка, а перо.

— Держитесь! — крикнул он, и его голос прорвался сквозь шум битвы, как раскат грома.

Прут со свистом рассек воздух и обрушился на очередного противника. Удар пришёлся в плечо — раздался хруст, крик боли, и тело отлетело в сторону, сбив с ног ещё двоих. Рёхей даже не дрогнул: его глаза горели неистовым огнём, а на лице играла та самая безумная ухмылка, которую все знали и боялись.

Он развернулся, прут снова взлетел в воздух, готовый сокрушить следующего врага.

— Давайте, подходите! — рявкнул он. — Кто следующий?!

Его смех, резкий и издевательский, прорезал шум, заставляя даже самых ожесточённых бойцов на миг замереть.

Ичиро, стоя в центре рядов «Бонтен», поднял руку. Его жест был простым, но в нём чувствовалась абсолютная власть. Бойцы замерли на миг, ожидая приказа.

Его голос, холодный и властный, прорезал шум, как лезвие:

— Вперёд! Покажем им, что значит бросить вызов нам всем!

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Они проникали в сознание каждого бойца, заставляя их сердца биться в унисон с ритмом битвы.

Бойцы рванули вперёд.