13.10.916 г. Эпохи Убывающей Луны. Лес на границе Серрагона. Нейтральная территория.

Воздух пах озоном и горелой плотью.

Аллен стоял на коленях в центре круга, выжженного на деревянном полу. Дождь хлестал сверху — крыша домушки давно обрушилась, и теперь холодные капли падали на его спину, смешиваясь с потом и кровью. Руки были связаны за спиной цепями, которые не жгли — они тянули. Тянули что-то из него, из самой глубины, откуда обычно приходит тепло, страх и желание жить.

— Ты отказываешься от своего высшего «Я», — голос Малхуса звучал спокойно, даже устало. Он стоял под обломком стены, защищавшим его от дождя. Мантия оставалась сухой. — Хочешь остаться примитивным, раздробленным созданием?

Аллен поднял голову. Губы треснуты, во рту почувствовался привкус меди. Дождь заливал глаза, но он не моргал.

— Я не хочу убивать людей.

Малхус посмеялся и сделал шаг вперёд, под дождь. Капли падали на его плечи, но мантия всё равно оставалась сухой.

— Она была носителем, — сказал Малхус. — Слабым, нестабильным. Её осколок всё равно бы разрушил её за пару лет.

— Ты вырвал у неё сердце, больной ублюдок!

— Я извлёк то, что ей не принадлежало. — Малхус наклонился, и теперь его лицо было вровень с лицом Аллена. Глаза мага — светлые, почти прозрачные — смотрели без злобы. С интересом. С разочарованием. — Ты жалеешь её. Жалеешь ту, кого даже не знал. Это не сострадание, Аллен. Это эгоизм, ты цепляешься за иллюзию собственной значимости.

Аллен дёрнул цепями. Металл звякнул, но не поддался. Капли дождя срывались с его волос, падали на камень, растекались алыми разводами — он не заметил, когда начал истекать кровью.

— Ты сказал, что мы собираем осколки, чтобы исцелить мир.

— Мы и исцеляем. — Малхус выпрямился. — Но раковая опухоль не хочет признавать себя болезнью. Каждый носитель, которого мы… освобождаем… кричит. Потому что ему кажется, что его убивают. Но мы возвращаем частицу того, что было утрачено.

Аллен отвёл взгляд, чтобы не видеть эти пустые глаза, глаза человека, который только что убил.

Малхус развернулся. — Ты не готов. Я думал, ты сможешь понять. Ты чистый, сильный... Но ты слаб духом.

— Я не слаб.

— Ты плакал, — холодно сказал Малхус. — Ты смотрел на её лицо и плакал. Как человек.

Аллен сжал зубы. Дождь стучал по камню, по его плечам, по цепям.

— Я и есть человек.

Малхус остановился. На миг в разрушенном доме стало тихо — даже дождь, казалось, замер в воздухе, не решаясь упасть.

— Ты отказываешься принять. Хочешь остаться раздробленным? Хочешь быть просто человеком?

Цепи взлетели, рванув Аллена вверх. Ноги оторвались от пола, плечи захрустели под тяжестью собственного тела.

— Тогда я подберу для тебя соответствующее наказание за неповиновение.

Слова заклинания врезались в уши, как осколки стекла, застревали в горле, не давая дышать. Аллен дёрнулся, но цепи держали крепко.

Боль пришла не сразу. Сначала было онемение — страшное, ватное, будто его тело решило умереть раньше, чем начнёт меняться. А потом всё вспыхнуло разом. Костный мозг внутри ключиц превратился в лаву и потёк вниз по позвоночнику, разрывая позвонки изнутри. Аллен слышал звук собственного тела так отчётливо, словно стоял рядом. Влажный треск расходящейся плоти, скрип натянутых сухожилий, звон лопающейся стали — это цепи не выдержали давления расширяющейся грудной клетки.

Кожа горела — не снаружи, а изнутри, будто кто-то разжёг костёр под его плотью. Аллен закричал, но крик тут же захлебнулся — лёгкие сжались, превращаясь во что-то другое, большее, неправильное. Кожа на спине лопнула, расходясь вдоль позвоночника, и сквозь разрывы полезли новые позвонки — длинные, острые, покрытые ещё влажной чешуёй.

Он хотел закричать снова, но вместо этого из горла вырвался звук, низкий, вибрационный. Такой, от которого задрожали камни под ногами.

Каждое движение Малхуса, каждое слово отзывалось треском внутри. Рёбра плавились и срастались заново, вытягиваясь, расширяясь, чтобы вместить то, что росло в груди. Пальцы на руках — там, где их больше не было — свело судорогой, и Аллен успел подумать: «Это больно. Это слишком больно», прежде чем сознание начало ускользать.

Он видел свою руку — ту, которая ещё минуту назад сжималась в кулак. Пальцы удлинялись, кожа лопалась, и из-под неё показывалась тёмная, почти чёрная чешуя. Когти — длинные, изогнутые, как серпы — прорезались сквозь ногтевые пластины, разрывая их в клочья. Кровь лилась на камень, но её тут же смывал дождь.

Аллен лежал на земле, выгибаясь дугой, и чувствовал, как растёт. Как удлиняется позвоночник, как лопатки расходятся в стороны, выпуская из-под них нечто огромное, тяжёлое, покрытое влажной, ещё не застывшей чешуёй.

Челюсть треснула, перестраиваясь. Зубы выпали, и на их месте выросли новые — длинные, как кинжалы, один ряд, второй, третий. Аллен попытался вздохнуть и понял, что лёгкие теперь размером с него самого, с его старое тело, и воздух входит в них по-другому — глубоко, жадно, так, что рёбра расходятся и сходятся с каждым вдохом.

Глаза жгло. Мир менялся — цвета уходили, оставались только оттенки тепла и холода, все расплывалось. Он видел Малхуса как сгусток тьмы на фоне холодного дождя.

Цепи, державшие его, уже лопнули одна за другой, и он рухнул на четвереньки — на четыре лапы, огромные, с когтями, которые оставляли борозды в камне. Дождь хлестал по чешуе, и он чувствовал каждую каплю — холодную, тяжёлую, бьющую по спине, по крыльям, по морде.

На секунду — всего на секунду — Аллен увидел звёзды. А потом тучи сомкнулись, и снова пошёл дождь, шипящий на раскалённой чешуе.

Он остался один.

Дождь больше не холодил. Чешуя, черная с тусклым багровым отливом у оснований шипов, дышала жаром. Капли испарялись, не долетая до неё на палец, окутывая огромную тушу дрожащим маревом пара. Аллен попытался подняться, но лапы не слушались. Они были слишком длинными, суставы гнулись в обратную сторону, и каждое движение заканчивалось тем, что когти вспарывали сырую землю, выворачивая мшистые корни. Внутри черепа что-то пульсировало — огромное, чужое сердце, которое билось теперь в такт с его собственным, но медленнее, глубже.

Запахи. Он умирал от запахов. Мокрая кора пахла так резко, будто ему в ноздри заливали горькую настойку. Где-то в норе, в полуверсте отсюда, спала лисица, и он слышал кислый запах её шерсти и молока. Запах собственной крови казался сладковатым и железным, он пропитал камни и больше не пугал. А вот запаха Малхуса больше не было. Только сырость и лес.

Глаза видели мир перевёрнутым. Тепловые волны от остывающего камня, холодные струи ливня — всё смешалось в безумный калейдоскоп серых пятен. Аллен зажмурился, и веки закрылись не сверху вниз, а сбоку, скользкой мигательной перепонкой. От этого движения его замутило.

Он хотел позвать на помощь. Рот открылся, и наружу вырвался лишь горячий воздух с привкусом серы, осевший на усах-датчиках (у него теперь были усы?), мутной влагой. Язык, раздвоенный на конце, беспомощно ткнулся в ряд новых зубов, ощупывая острые грани.

Где-то там, на самом дне этого чудовищного тела, еще теплился Аллен. Человек, который не хотел убивать. Он цеплялся за обрывки мыслей, но мысли скользили, словно капли по раскалённой чешуе. Он вспомнил лицо той девушки. Её веснушки. Но вместо лица перед внутренним взором вставала лишь пульсирующая красная точка — её сердце в руке Малхуса, сердце, которое еще билось.

Зверь внутри заворочался, требуя свернуться кольцом, укрыть морду хвостом и ждать рассвета. Это было единственным верным решением. Не думать о девушке. Не думать о своем имени. Просто ждать.

Аллен сопротивлялся. Из последних сил, умирающий разум человека пытался нащупать боль. Ту самую, что разрывала его на куски минуту назад. Боль означала, что он еще жив. Но боль ушла. Осталась только огромная, необъятная усталость и тяжесть крыльев, мокнущих под дождем.

Чешуя на загривке, там, где только что стоял маг, вдруг зазудела. Там, под пластинами брони, кожа хранила тепло его сухой ладони. И это было последним, что ощутил Аллен, прежде чем сознание окончательно погасло, уступив место дыханию спящего дракона.

Малхус стоял на том же месте, сухой и спокойный. На его лице не было торжества. Только лёгкое, едва заметное удовлетворение. Он подошёл ближе и положил руку на пасть дракона, чье сознание угасало.

— Ты будешь жить, — сказал маг, поглаживая чешую. — Может быть, когда-нибудь ты поймёшь, какую честь я тебе оказал.

Он развернулся и ушёл.

Дождь лил.

А потом наступила тишина.

Глава 1

28.07.1319 г. Эпохи Убывающей Луны. Город Тар-Ватал. Особняк Рейвенкрофтов.

Воздух в зале был густым и сладким от аромата цветов в массивных кадках. Запах дорогих духов, горячего воска и разносимого слугами вина смешивался в душный кокон, из которого не хотелось вырываться — в нём хотелось спать. За высокими арочными окнами шумел дождь, стекая по витражным стёклам искажёнными слезами.

Изабелла Рейвенкрофт стояла у колонны, рассеянно водя пальцем по ободку бокала. Её тёмно-синее платье, расшитое серебряными нитями, сидело безупречно, но во взгляде, скользящем по залу, читалась усталая отрешённость. Она знала здесь каждого. Знала, кто с кем спит, кто кому должен и кто о чём будет шептаться завтра утром. Бал был предсказуем, как смена караула.

Её взгляд остановился на группе у камина. Отец, герцог, сидел в кресле, принимая поздравления. Рядом с ним возвышалась женщина с рыжими — нет, алыми — волосами, уложенными в сложную причёску. Её маска была простой, почти грубой, но именно это выделяло её среди кружев и перьев. Она не танцевала, не пила, не оглядывалась по сторонам. Просто стояла, и от её неподвижности веяло холодом.

Сутулый епископ Вальтер что-то горячо втолковывал отцу, нависая над ним, как грозовая туча. Изабелла поймала себя на мысли, что сейчас — не лучшее время подходить.

Музыка сменилась на плавную и томную. Пары закружились в вальсе, превращая зал в калейдоскоп шелков и масок. Изабелла уже собиралась отвести взгляд, когда за высоким окном, выходящим в сад, мелькнула тень.

Не гость, вышедший подышать. Не птица. Нечто иное — быстрое, стелющееся по земле, словно зверь. На миг ей показалось, что на стекле остались три параллельные царапины. Она моргнула — и след исчез, смытый дождём. Только темнота и капли, ползущие вниз.

Изабелла тряхнула головой, отгоняя наваждение. В саду никого не было.

Она заставила себя отвернуться от окна и перевела взгляд на танцующих. И тут её внимание привлекла одна пара.

Молодой человек в скромном, но ладно сидящем тёмно-синем камзоле и его спутница в платье цвета спелой вишни двигались с неестественной синхронностью. Их танец был не просто отточен — он был идеально предсказуемым, как боевая стойка. Высокий, светловолосый, юноша казался одновременно и сосредоточенным, и отстранённым. Его взгляд был направлен на партнёршу, но Изабелла готова была поклясться: он видит сквозь неё, сканируя зал поверх её плеча. Пальцы, лежавшие на талии дамы, не сжимали ткань — они лишь касались её, будто он был готов отпустить в любой миг.

Среди выхоленных, изнеженных аристократов он выглядел дикарём. Слишком собранным, слишком готовым к движению.

Их танец окончился, и едва он отпустил её руку, как вокруг него тут же закружились пышные юбки. Девушки, словно мотыльки на огонь, настойчиво предлагали себя на следующий вальс. Он смущённо улыбнулся — уголки губ дрогнули, выдав лёгкую растерянность, — и, пробормотав что-то о жажде, ретировался к столу с бокалами.

Но покоя ему не дали. Едва он взял бокал, как к нему подплыла очередная претендентка. Отступая от неё, он пятясь задел спиной массивную напольную вазу. Та качнулась, описала в воздухе зловещую дугу и с оглушительным грохотом разбилась о паркет, рассыпавшись тысячей бело-голубых осколков. Инерция бросила его дальше — он отшатнулся и почувствовал, как его рука цепляется за древний гобелен. Раздался сухой, рвущийся звук, и по бесценному полотну поползла безобразная зияющая линия.

Грохот, словно удар грома, прокатился по залу. Все разговоры разом умерли. В наступившей гробовой тишине прозвучал чей-то сдержанный, ядовитый смешок.

— Эхехе, кажется, я объявил о своём присутствии, — смущённо произнёс он, и его уши под светлыми волосами покраснели. Он тут же бросился на колени, помогая слугам подбирать осколки.

Изабелла уже хотела отвести взгляд от этого нелепого зрелища, но замерла. Когда он наклонялся, его движения были плавными и точными. Он подхватывал острые осколки двумя пальцами, не глядя, и аккуратно складывал их слуге в подол, ни разу не порезавшись. Но как только он выпрямился и поймал на себе взгляды гостей, его плечи снова ссутулились, а пальцы начали нервно теребить кружевной манжет. Словно он вспомнил, что должен быть неуклюжим.

Изабеллу тронула эта странность. В его движениях была какая-то настоящая, неотёсанная жизнь, но за ней пряталось что-то ещё.

Она плавно приблизилась, поднимая с ближайшего столика два бокала с игристым вином. Легкая улыбка тронула её губы.

— А Вы умеете привлекать внимание, — протянула она один из бокалов. — И, признаться, я немного удивлена. Вчера Вы не произвели такого… впечатляющего дебюта. Я бы обязательно это заметила. Как Ваше имя?

Он принял бокал, и его пальцы на мгновение коснулись её — сухие и тёплые.

— Извините, я не привык к подобным мероприятиям. Вчера мне, к сожалению, не удалось присутствовать. — Его голос прозвучал тихо, но чётко. — Но, кажется, я с лихвой навёрстываю упущенное. Моё имя — Рован Пирс. А Вы…?

— Изабелла Рейвенкрофт.

Он замер. Глаза под маской расширились от осознания. Лёгкий румянец выступил на скулах.

— Т… То есть… Ох, приношу тысячу извинений! Должно быть, эта ваза и гобелен невероятно дорогие…

Изабелла сделала шаг ближе, слегка наклонив голову, чтобы лучше видеть его лицо. Её шёпот был интимным и чуть насмешливым:

— Ничего страшного. Мне, если честно, никогда не нравился этот гобелен. Так что я Вам даже благодарна.

Она воспользовалась паузой, чтобы рассмотреть его внимательнее. В просвете между бархатом маски она увидела его глаза. Очень красивые, голубые — цвета зимнего неба на рассвете, чистые и глубокие. На мгновение она застыла, поражённая.

— Ваша фамилия звучит необычно. Вы не из этих мест?

Взгляд Рована дрогнул. В нём мелькнула тень чего-то неуловимого — то ли грусти, то ли усталости от дорог.

— Это так. Я сейчас много путешествую.

— Путешествия… — она задумчиво провела пальцем по ободку бокала. — Это, должно быть, так захватывающе. Видеть новые земли, чужие обычаи… А что привело Вас именно в Тар-Ватал?

Рован сделал небольшой глоток вина, будто выигрывая время. Его взгляд на мгновение метнулся в сторону — туда, где у камина стояла рыжеволосая женщина.

— Дела, — ответил он уклончиво, возвращая внимание к Изабелле. Его голубые глаза снова встретились с её взглядом, и в них появилась лёгкая искорка интереса. — И, должен признаться, слухи о балах в особняке Рейвенкрофт не лгали. Говорят, здесь можно стать свидетелем чего-то интересного.

— О, ещё бы, — она усмехнулась, приближаясь чуть ближе. Шелест её платья смешался с его дыханием. — Например, можно увидеть, как застенчивый путешественник одним махом уничтожает две семейные реликвии и… — она намеренно сделала паузу, — оказывается куда интереснее, чем все эти напудренные маркизы вместе взятые.

— Прошу прощения, леди Рейвенкрофт, — он смущённо улыбнулся, и на этот раз его смущение казалось почти искренним. — Боюсь, я… переоценил свои силы. Вино, жара… Голова идёт кругом. Пожалуй, мне стоит отойти, немного передохнуть.

— Может, Вам принести воды? Или проводить Вас?

— Нет-нет, не беспокойтесь, я справлюсь. — Он покачал головой, сделав шаг назад. — Просто нужен глоток свежего воздуха. Ещё раз простите за внезапность… и спасибо за прекрасную беседу.

Он поклонился, уже менее уверенно, чем раньше, и направился к одной из арок, ведущих в сад. Изабелла смотрела ему вслед с лёгкой тревогой и разочарованием, но теперь в её сердце не было недоумения — лишь сочувствие и странное, липкое любопытство.

Она перевела взгляд на арку, где он исчез. В стекле двери, ведущей в сад, на долю секунды отразилась та самая тень, что она видела раньше. Или ей снова показалось?

Изабелла сжала бокал крепче. Скучный вечер переставал быть скучным.

Изабелла ещё несколько минут стояла на том же месте, машинально следя за аркой, ведущей в сад. Рован не возвращался. Постепенно лёгкая тревога сменилась досадой. Вечер, который на мгновение обещал стать по-настоящему интересным, снова погрузился в трясину предсказуемости.

Она с вызовом влилась в самую шумную группу молодых аристократов. Смеялась громче всех, отпускала колкости, флиртовала с первым встречным офицером — делала всё, что положено на таком балу. Но каждый смех отдавался фальшью. Она ловила себя на том, что снова и снова мысленно возвращается к его глазам. К тому, как он краснел, разбивая вазу. К странной точности его пальцев, подбирающих осколки.

Когда бал пошёл на спад, Изабелла, сославшись на усталость, одной из первых поднялась в свои покои. Горничная помогла ей снять платье и расплести волосы, но ощущение незавершённости не отпускало. Подойдя к окну, она распахнула его и вдохнула прохладный ночной воздух, всматриваясь в тёмные очертания сада. Где-то там, среди мокрых деревьев, бродил странный путешественник, который смотрел на неё глазами цвета зимнего неба.

Последней мыслью перед сном была твёрдая решимость: если Рован Пирс снова появится в особняке Рейвенкрофт, она не упустит его из виду.

На следующий вечер особняк сиял с прежним великолепием, но для Изабеллы всё было иным. В воздухе висело ожидание. Она тщательно выбрала платье — изумрудно-зелёное, с глубоким вырезом, слишком смелое для незамужней девицы, но сегодня ей было плевать. Она искала глазами только одного гостя.

И когда он появился — всё тот же Рован Пирс в своём скромном камзоле, стоящий чуть в стороне, — её сердце ёкнуло от облегчения. Их взгляды встретились через зал. Изабелла, отбросив всякую церемонность, первая улыбнулась ему и сделала приглашающий жест.

— Я рада, что Вы оправились после вчерашнего, — сказала она, когда он подошёл. — Боюсь, наше вино бывает коварным для непривыкших.

На его губах появилась та самая лёгкая, смущённая улыбка.

— Видимо, так оно и есть. Я надеялся извиниться за своё внезапное исчезновение.

Их разговор потёк легко, будто и не прерывался. На сей раз не было ни разбитых ваз, ни неловких отступлений. Они болтали обо всём: о пыльных трактатах по алхимии, которые оба втайне обожали, о том, каково это — почувствовать на языке солёные брызги далёкого моря, и о смешных привычках гостей, которым они тут же придумывали нелепые биографии.

Он обронил что-то о детстве, пахнущем хвоей и свободой, а она, не думая, призналась, что иногда мечтает просто сесть на корабль и уплыть, не зная куда.

— Иногда самое сложное — не уехать, — тихо ответил он, и его взгляд на миг стал неуловимо грустным, — а найти место, куда хочется вернуться.

В его глазах вспыхнул тёплый, живой огонёк. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг резко замолк, будто споткнувшись о собственные мысли. Его голова повернулась в сторону, и Изабелле показалось, что даже через гул голосов и музыку она услышала отчётливый, сухой щелчок — звук раскрывающегося веера.

Её взгляд последовал за его взглядом.

На другом конце зала стояла та самая женщина с алыми волосами, что вчера разговаривала с её отцом. Сегодня на ней было бордовое платье с алыми и чёрными вставками, а волосы убраны в простую причёску. Она держала в руках тёмный веер, прикрывавший нижнюю часть лица, но по глазам — ясным и ярким — было видно: она усмехалась. И эта усмешка была направлена прямо на Рована.

Он обернулся к Изабелле, и его поза мгновенно изменилась. Сделав изящный, почти шутовской поклон, он наклонился так, что его маска оказалась на уровне её лица. Уголки его губ поднялись в самой что ни на есть хитрой, откровенно лисьей ухмылке.

— Прошу меня простить, госпожа. Мне нужно отойти. — В его голосе снова зазвучали дерзкие нотки. — Надеюсь, моё отсутствие будет недолгим.

Прежде чем она успела что-то ответить, он выпрямился и растворился в толпе, двигаясь с той самой кошачьей грацией, которая так контрастировала с его недавней неуклюжестью.

Изабелла осталась стоять с бокалом в руке, чувствуя лёгкое головокружение от этой очередной внезапной перемены. И тут же её окружило облако подруг — их глаза горели любопытством.

— Изабелла, кто этот восхитительный незнакомец?

— Откуда он? Мы никогда не видели его при дворе!

— Он просто очарователен!

Но Изабелла почти не слышала их. Её взгляд был прикован к паре, которая сходилась в центре зала.

Рован и рыжеволосая женщина встретились под светом люстр. Он склонился в изящном поклоне, его губы коснулись её руки.

— Кажется, мы не знакомы. Как насчёт танца?

Она в ответ лишь молча возложила свою руку на его ладонь.

Оркестр, словно повинуясь чьей-то незримой воле, сменил мелодию. Это не был ни один из принятых при дворе танцев. Музыка стала резкой, страстной, почти дерзкой — с томными, пульсирующими нотами.

Они замерли в начальной позе. Он повёл её в серии скрещенных шагов, их ноги перемещались в точном ритме, почти сталкиваясь, но никогда не касаясь. Затем — внезапная остановка. Она откинула голову назад, доверив шею его поддерживающей руке, образуя изогнутую линию от кончиков пальцев до пят.

Он вёл её резко и уверенно, а она отзывалась на каждое движение с опережающей точностью, будто читала его намерения по едва заметному напряжению мышц. Внезапно она зашла за его спину, и её руки скользнули по его рукам — от ладоней вверх, к плечам. На секунду Изабелле показалось, что в воздухе вспыхнула крошечная молния — то ли от статики шёлка, то ли от чистого напряжения, что висело между ними.

Затем он провернул её вокруг себя, притянул так близко, что между их телами не осталось и просвета, и так же внезапно отправил в низкий, головокружительный прогиб. Её спина изогнулась в совершенной дуге, а его рука, скользнув вниз, подняла подол её тяжёлого бордового платья, на мгновение обнажив стройную, бледную голень в алой туфельке.

Финал был отточенным, дерзким и вызывающим.

Изабелла почувствовала, как в груди кольнула странная, горькая зависть. Они выглядели не как двое танцоров, а как два компонента одного смертоносного и прекрасного механизма.

Аплодисменты стихли. Изабелла, отбросив сомнения, направилась к паре, всё ещё находившейся в центре всеобщего внимания. Она окинула рыжеволосую незнакомку холодным взглядом, прежде чем обратиться к Ровану:

— Это было… невероятно. Где Вы научились так танцевать?

Рован повернулся к ней. Маска скрывала часть его лица, но не могла скрыть лёгкую, уверенную улыбку. В его позе не осталось и следа прежней неуклюжести.

— Отголоски прошлой жизни, скажем так. — Его голос прозвучал низко и ровно, без тени смущения.

Прежде чем Изабелла успела что-то ответить, в разговор плавно влилась его спутница. Её бархатный голос был сладок, но глаза под маской оставались холодными и оценивающими.

— Ох, это же юная Рейвенкрофт. Рада встрече с Вами.

Изабелла почувствовала лёгкий укол раздражения от этого снисходительного тона. Эта женщина говорила так, будто была здесь хозяйкой, а не гостьей.

— Мы, кажется, с Вами не знакомы… — начала она, подчёркнуто холодно.

И тут же, словно в ответ на её невысказанный вопрос, сбоку раздался мужской голос, резкий и ядовитый.

— Не ожидал встретить Вас здесь, госпожа… — Незнакомец, высокий мужчина с пронзительным взглядом, на долю секунды бросил изучающий взгляд на Изабеллу, а затем продолжил, обращаясь к рыжеволосой даме: — Гленн Лестер… Кажется, так звучит Ваше имя?

В воздухе повисла тяжёлая, неловкая тишина. Госпожа Лестер не удостоила мужчину даже взглядом. Она не просто игнорировала его — её поза, малейший поворот плеч выражали такое полное, ледяное отрицание его присутствия, что казалось, будто она искренне желала, чтобы этого человека здесь физически не существовало.

— Что ж, — его голос вновь приобрёл лёгкие, почти светские нотки, — надеюсь, Вам и Вашему спутнику понравится этот вечер. Он обещает быть интересным.

С этими словами незнакомец коротко кивнул, развернулся и растворился в толпе так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь ощущение неприятного осадка.

После его ухода напряжение немного спало. Изабелла, всё ещё находясь под впечатлением от танца и странной сцены, решила не отпускать Рована так легко.

— «Интересный» — слабо сказано, — заметила она, подходя ближе. Её взгляд скользнул в сторону удалившегося незнакомца. — Похоже, у Вас есть не только восторженные поклонники, но и… другие интересные знакомые.

— В светском обществе, леди Рейвенкрофт, — Рован слегка наклонил голову, — редко встретишь кого-то, у кого нет ни друзей, ни врагов. Иногда их бывает трудно отличить.

В этот момент к ним подошла одна из подруг Изабеллы с двумя бокалами шампанского.

— Изабелла, ты просто обязана попробовать! Это новый сорт из погребов твоего отца — восхитительно!

Это на мгновение отвлекло маленькую группу. Изабелла взяла бокал, делая вид, что увлечена беседой с подругой, но краем глаза следила за парой. Рован что-то тихо сказал госпоже Лестер, и та в ответ едва заметно кивнула.

Не успела Изабелла закончить разговор с подругой, как её внимание привлёк голос отца. Герцог только что закончил разговор с епископом и теперь спускался по парадной лестнице, жестом призывая к себе капитана стражи. Его лицо было озабоченным.

Изабелла обернулась, чтобы снова заговорить с Рованом.

В этот момент с верхней галереи, прямо оттуда, где минуту назад стоял её отец, сорвалась тёмная масса. Она не упала — она пролетела вниз, тяжело и нелепо, нарушая изящную симметрию бала.

Раздался оглушительный, костяной хруст, заглушённый на мгновение музыкой.

А затем — леденящий душу женский визг.

Тёмная масса оказалась телом в чёрных одеяниях. Оно лежало в центре зала, неестественно выгнувшись, раскинув руки. Лужа крови медленно расползалась по белому мрамору, смешиваясь с лепестками роз, упавших с опрокинутой вазы.

Изабелла узнала лицо, искажённое гримасой последнего удивления.

Это был епископ Вальтер.

На мгновение зал перестал существовать. Не было ни гостей, ни света, ни музыки — только тело и пустота вокруг него.

Изабелла почувствовала, как холод поднимается от пола, проходит по ногам, добирается до груди и там застревает, не давая вдохнуть.

Рядом с ней Рован едва заметно выпрямился. Его взгляд скользнул по галерее, по телу, по ближайшим выходам. В нём не было ужаса — лишь холодное, собранное внимание охотника, который только что понял, что дичь у него увели из-под носа.

Лестер тоже смотрела. Спокойно, почти отстранённо. Её глаза нашли незнакомца, что подходил к ним минуту назад. Тот стоял у дальней колонны и, встретив её взгляд, едва заметно улыбнулся. А затем исчез в боковом проходе.

Крик герцога, раздавшийся с лестницы, разорвал оцепенение:

— Стража! Никто не покидает зал!

Паника вспыхнула мгновенно. Гости зашевелились, заговорили разом, кто-то закричал, кто-то попытался отступить к выходу, но стражники уже вклинивались в толпу, грубо оттесняя людей обратно в центр зала.

Трое в тяжёлых доспехах направлялись прямо к ним.

Изабелла шагнула вперёд, вставая между стражей и парой. Её голос дрожал от негодования.

— Постойте! Это возмутительно! Они всё время были на виду у всех. Что это за подозрения?

Капитан стражи — суровый мужчина со шрамом через всю щёку — холодно ей поклонился.

— Госпожа Изабелла, прошу Вас, отойдите. Имён Ваших спутников нет в списках приглашённых. Мы выполняем приказ герцога.

В его глазах не было сомнений. Он сделал шаг, чтобы обойти её.

В этот момент Рован, до этого стоявший с опущенной головой, будто смирившийся, резко поднял взгляд. Его глаза метнулись к ближайшей полке с реликвиями. Рука, быстрая как молния, схватила первый попавшийся предмет — массивный золотой кубок, украшенный сапфирами, фамильное сокровище Рейвенкрофтов.

— Эх, опять! — почти с комичной досадой выдохнул он.

И с размаху обрушил реликвию на шлем капитана.

Раздался оглушительный звон. Драгоценный металл смялся, сапфиры брызнули в стороны и покатились по мраморному полу, сверкая в свете люстр. Стражник грузно рухнул без сознания.

Почти не теряя темпа, Рован, всё ещё сжимая в руке погнутый кубок, сделал короткий выпад и основанием кубка ударил второго стражника в висок. Тот закачался и рухнул рядом с товарищем.

— На крышу! Быстро! — скомандовала Лестер, и её голос прозвучал с абсолютной, стальной властью.

Она рванулась к ближайшей боковой арке, ведущей в служебные помещения. Рован, безразлично отпустив испорченный кубок, бросился за ней.

Изабелла, не думая, сделала несколько шагов следом. Её сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. Она видела, как они исчезают в тёмном проходе, и слышала тяжёлые шаги преследователей. Скандал, которого она жаждала, обрёл плоть и кровь и теперь ускользал от неё в самое пекло.

Не раздумывая, она ринулась вслед.

Задыхаясь, они влетели на узкую каменную лестницу, ведущую в одну из башен особняка. Сзади гремели шаги и крики стражи. Маски были сброшены и потеряны ещё на лестнице, оставив лица открытыми ночи.

Лестер, не сбавляя хода, взбежала по ступеням и резко остановилась перед высоким арочным окном, упирающимся в свинцовый подоконник. За стеклом лежала крутая, скользкая черепица крыши и тёмное небо.

— И что дальше? — выдохнул Рован, оглядывая тупик.

— Прыгать.

— Прыгать?! — в его голосе смешались ужас и неверие. Он посмотрел вниз, на освещённые окна и уходящую в темноту черепицу.

Лестер, не удостоив его панику ответом, лёгким, отточенным движением локтя разбила стекло. Звон был оглушительным в маленьком помещении. Не боясь осколков, она вскочила на подоконник и, не колеблясь ни секунды, выпрыгнула в чёрную пустоту.

Рован застыл в ужасе. Тёмный силуэт исчез за краем. Глухой удар. Скрежет черепицы. Приземлилась.

Он сделал шаг к разбитому окну, собираясь последовать за ней.

Но в этот момент его рукав натянулся.

Он резко обернулся.

Позади, цепляясь за складки его камзола, стояла Изабелла. Её глаза были широко раскрыты, волосы растрепались, грудь вздымалась от бега. В пальцах, вцепившихся в ткань, были и страх, и отчаянная решимость.

— Вы… с ума сошли? — прошептала она, едва переводя дух. — Это же около двадцати футов вниз! Это слишком высоко.

Рован замер. Их взгляды встретились. В её глазах он увидел не только страх за него — там было что-то ещё. Нежелание отпускать, не получив ответов.

— Спасибо за беспокойство, — сказал он тихо и наклонился чуть ближе, так что она почувствовала его дыхание на своей щеке. — Но мне нельзя остаться.

Её пальцы медленно разжались.

— Тогда… — начала она и остановилась. Вопросы, которые она хотела задать, застряли в горле. Кто вы? Почему вы здесь? Вы убили епископа? Увижу ли я вас снова?

Он не стал ждать продолжения. Короткий кивок — и он уже был на подоконнике.

Ночная тьма сомкнулась за его спиной.

Изабелла осталась стоять у разбитого окна. В проём врывался холодный ветер с дождём. Она слышала, как внизу, на крыше, скрежещет черепица под чужими ногами. А затем — тишина.

Сзади уже гремели шаги стражи.

Она глубоко вздохнула, отступила от окна и поправила растрепавшиеся волосы. Когда стражники ворвались в башню, они увидели лишь леди Рейвенкрофт, стоящую у разбитого окна с выражением оскорблённого достоинства на лице.

— Они ушли через крышу, — сказала она ледяным тоном. — И если вы немедленно не организуете погоню, я лично прослежу, чтобы мой отец узнал о вашей нерасторопности.

Стражники, растерянно переглянувшись, бросились обратно на лестницу.

Изабелла ещё раз взглянула в тёмный проём окна. Дождь хлестал по подоконнику, смывая следы крови — не то от порезов Лестер, не то от её собственных ладоней, которые она, сама того не заметив, поранила осколками.

— Рован Пирс, — прошептала она в пустоту. — Кто же ты такой?

Рован грузно приземлился на скользкую черепицу. Ноги подкосились от удара и высоты. Он отчаянно замахал руками, пытаясь удержать равновесие, но Лестер уже схватила его за руку и резко притянула к себе, не дав сорваться вниз.

— Медлил бы ещё — оставила бы тебя с твоей аристократкой. — Её голос был ровным, но в нём явственно читалось раздражение. Она резко отпустила его.

Наклонившись, Лестер схватила подол своего роскошного платья и быстрым, решительным движением оторвала его по колено. Затем, не моргнув глазом, сбросила с ног изящные туфли на каблуках и швырнула их в темноту. Босые ноги уверенно встали на шершавую черепицу.

— Беги! — скомандовала она, уже двигаясь по скату крыши с грацией кошки.

Рован, всё ещё пытаясь отдышаться, поплёлся за ней.

— Ты же говорила, что мы тихо выйдем оттуда! — выдохнул он, перескакивая через водосточный жёлоб. — Я уже чувствую себя ходячим стихийным бедствием!

В этот момент с площади внизу послышался командирский крик, и в их сторону взметнулись несколько стрел. Свист наполнил воздух.

Лестер, не останавливаясь, резко обернулась, выбросив вперёд руку. Воздух перед ними задрожал и сгустился в полупрозрачный, переливающийся овальный щит. Стрелы, достигнув его, с тихим шипящим звуком обращались в мелкие щепки и пыль, осыпаясь вниз, словно конфетти.

Одним последним рывком они перемахнули с карниза особняка на более низкую крышу соседнего дома, больно приземлившись на шершавую черепицу. Ещё несколько минут бега по скатам, спуск по водосточной трубе — и вот они уже в тёмном, грязном переулке, пахнущем помоями и влажным камнем.

Рован упёрся ладонями в стену, тяжело дыша.

— Фух… — выдохнул он и резким движением рванул камзол, стаскивая его с плеч. — Наконец-то.

Кружевное жабо полетело под ноги. Он нетерпеливо расстегнул верхние пуговицы, словно каждая лишняя секунда в этой одежде стоила ему воздуха.

Лестер мельком взглянула на него — и тут же отвернулась, будто не увидела ничего нового.

Под камзолом оказалась плотная тёмная ткань, туго перехваченная ремнями. Она стягивала грудь, не позволяя вдохнуть полной грудью.

Рован дёрнул застёжку. Раздался короткий, сухой щелчок — и он наконец вдохнул глубоко, шумно, жадно. Плечи опустились, освобождённые от тяжести, и во всей фигуре проступила мягкость, которой не было раньше.

— Ненавижу эти штуки, — пробормотал он, проводя ладонью по рёбрам. Голос тоже изменился — стал мягче, свободнее, но в нём всё ещё звучала та же усталая насмешка.

Лестер усмехнулась, не оборачиваясь.

— Зато в образ ты вошла безупречно, Кэс. Пока не начала ломать мебель и ценности богатой семьи. В следующий раз не затягивай так туго.

— Надеюсь, следующего раза не будет. — Она откинула назад спутанные светлые волосы и провела ладонью по лицу, стирая остатки напряжения. — Ладно. Кто, чёрт возьми, убил епископа?

Лестер выпрямилась. В полумраке переулка её лицо казалось вырезанным из камня — холодное, спокойное, неуязвимое.

— Тот человек, который к нам подошёл. Маклауд, Макхау… — она небрежно махнула рукой. — Он из фракции ассимиляторов. Возможно, епископ им чем-то мешал.

— Значит, мы пришли не по адресу. — Кэссиди прислонилась спиной к холодной стене, запрокинула голову и уставилась в узкую полосу неба между крышами. — Герцог не наш клиент. Как и его гости. Мы рисковали шеями ради чужой разборки.

— Не совсем. — Лестер наконец повернулась к ней. — Ассимиляторы здесь. Скорее всего, охота на ведьм в Тар-Ватале — не только церковная инициатива. — Она подошла ближе, и её голос стал тише, почти ласковым, но это спокойствие было опаснее любого крика. — Кто-то очень влиятельный подпитывает этот огонь. И если мы хотим понять, кто следующая жертва в списке…

— Я поняла. — Кэссиди открыла глаза и посмотрела на неё. — Мы остаёмся?

Лестер издала звук, больше похожий на фырканье лисы — ленивое и усталое, и стало понятно, насколько ей самой этого не хочется.

— Неееет, не буду в это вмешиваться. — Она пожала плечами. — Пойдём лучше домой, Кэссиди.

Они стояли в грязном переулке, обе в разодранных нарядах: одна — в платье с подолом, оторванным по колено, другая — в мужском камзоле, наброшенном на плечи поверх тугой повязки. Со стороны они могли показаться кем угодно: беглянками, воровками, парой сумасшедших.

— Ты сегодня хорошо держалась. — Голос Лестер был ровным, но в нём проступило что-то тёплое, что она обычно прятала глубоко. — Испугалась?

Кэссиди усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

— Когда ты разбила окно и выпрыгнула, я была уверена, что ты сломаешь шею.

— А ты побежала за мной.

— Я побежала за тобой. — В её голосе не было насмешки. — Идиотка.

Лестер на мгновение замерла. А потом — Кэссиди готова была поклясться, что это просто игра теней — уголок её губ дрогнул вверх.

— Идём, — сказала Лестер, и впервые за этот вечер её голос звучал просто, без масок, без ролей. — Нужно переодеться, пока нас не хватились.

Она развернулась и зашагала вглубь переулка, не оглядываясь. Босая, в разорванном платье, с осколками стекла в волосах, которые поблёскивали в свете далёкой луны.

Кэссиди секунду смотрела ей вслед, потом оттолкнулась от стены и пошла следом. На ходу она стянула с себя остатки мужского костюма и бросила их в грязную лужу.

— Фелида, — окликнула она.

Та остановилась, не оборачиваясь.

— В следующий раз предупреждай, когда собираешься выпрыгивать из окна.

Фелида повернула голову. В свете луны её лицо казалось молодым — почти таким же, каким оно было, когда они впервые встретились.

— Не обещаю, — сказала она, и в её голосе проскользнуло что-то очень похожее на смех.

Они пошли дальше — две тени в лабиринте переулков. Город Тар-Ватал остался позади, вместе с балом, убийством, погоней и золотым кубком, который так и лежал на мраморном полу.

10.07.917 г. Эпохи Убывающей Луны. Дорога в Орондор.

Повозку трясло на ухабах. Эмма сидела на мешках с зерном, придерживая свой тощий узелок, и смотрела, как мимо проплывают серые поля, сменяясь перелесками. Возница — молчаливый старик с трубкой в зубах — правил лошадью, не оборачиваясь. Рядом с Эммой, свесив ноги с края повозки, сидела девушка. Чуть старше неё, с короткими тёмными волосами, в поношенной куртке и с парой тонких шрамов на костяшках пальцев — такие бывают у тех, кто часто дерётся.

— И зачем ты вообще попёрлась к этому Малхусу? — спросила девушка, не глядя на Эмму. Она чистила ногти маленьким ножом. — Про него такие слухи ходят, что я бы на твоём месте в другую сторону побежала.

Эмма помолчала, подбирая слова.

— Я хочу научиться магии.

Девушка хмыкнула.

— Магии. Ага. А я хочу замок на берегу моря и принца без вредных привычек. — Она покосилась на Эмму. — Ладно. И как ты его нашла?

Эмма вздохнула и начала рассказывать.

— Я пришла в Адарос. На рынке спросила, где живёт Малхус. Торговцы меня отговаривали — мол, он сумасшедший, ученики от него сбегают, девкам вообще нечего в магии делать. Но одна травница объяснила дорогу. Как выяснилось, живет он у кладбища.

— Уже звучит обнадёживающе, — вставила девушка.

— Когда я пришла, дверь была открыта. Он сидел в кресле, курил трубку и гладил бороду. Сказал, что не берёт учеников, и выставил меня за дверь магией. Я просидела на крыльце всю ночь. А утром, когда он открыл дверь, я сказала, что никуда не уйду.

Девушка перестала чистить ногти и посмотрела на Эмму с интересом.

— И он согласился?

— Он сказал: «Принеси мне книгу. Она в библиотеке богини знаний в Орондор.» — Эмма попыталась изобразить старческий голос, сгобилась и почесала невидимую бороду, изображая мага.

Девушка присвистнула.

— Библиотека богини знаний. Ничего себе порученьице. И ты вот так просто поехала?

— А что мне оставалось? — Эмма пожала плечами. — Либо вернуться в деревню и выйти замуж за того, кого выберет дядя, либо попытаться.

Девушка сунула нож в голенище сапога и протянула Эмме руку.

— Меня зовут Лира. Я в Орондор еду, чтобы работать в пекарне. Если что, обращайся.

Эмма пожала ей руку. Ладонь была сухой и твёрдой.

— Эмма. Спасибо.

Повозка качнулась на очередном ухабе, и за поворотом показались белые башни Орондора.

Город стоял на холмах, и Эмма замерла, разглядывая его.

Белые дома спускались к реке широкими террасами, черепичные крыши блестели на солнце, а над всем этим возвышались башни — высокие, тонкие, с острыми шпилями. Некоторые были из белого камня, другие — из тёмного, почти чёрного, третьи — стеклянные, переливающиеся на свету.

Ничего подобного она раньше не видела. В её деревне дома лепились друг к другу, улицы тонули в грязи после первого дождя, а самым высоким зданием была старая колокольня, которую уже десять лет никто не чинил. Орондор был другим. Он казался ненастоящим — слишком правильным, слишком красивым, будто его нарисовали на пергаменте, а потом вырезали из бумаги и поставили на холмы.

— Красиво, — выдохнула она.

— Ага, — согласилась Лира, спрыгивая с повозки. — Только в этой красоте людей пропадает больше, чем в лесу. Будь осторожна.

Она махнула рукой и растворилась в толпе у ворот. Эмма поправила мешок и шагнула под арку.

Город накрыл её шумом — не крикливым, как на рынке в Адаросе, а ровным, гудящим. Торговцы сидели за деревянными столами, разложив товар аккуратно, почти красиво. Овощи и фрукты — пирамидками. Ткани — рулонами, перевязанными лентами. Амулеты и украшения — на бархатных подушечках. Люди ходили между рядами, не толкаясь, не спеша. Кто-то торговался, но тихо, почти вежливо. Эмма чувствовала себя чужой. Её плащ выделялся среди светлых одежд горожан. Мешок за плечами — грубый, залатанный — казался насмешкой над кожаными сумками и расшитыми кошельками.

Эмма прошла мимо фонтана, разглядывая улицы. Она уже собиралась свернуть к рынку, когда краем глаза заметила движение.

У стены дома, наискосок от фонтана, стоял человек в сером плаще с капюшоном. Он не двигался. Просто стоял и смотрел в её сторону.

Эмма обернулась — вокруг было полно народу. Торговцы, дети, пары, прогуливающиеся вдоль лавок. Она снова посмотрела на стену.

Человек исчез.

Показалось, — решила она и пошла дальше.

Но когда она свернула к рыночной площади, то снова увидела его. Серый плащ мелькнул в толпе и пропал за лотком с тканями.

Эмма ускорила шаг.

Библиотека оказалась в центре города. Здание было похоже на дворец — огромное, из белого камня, с десятками колонн и высокими узкими окнами. Вход украшали две массивные двери из тёмного дерева, окованные бронзой. Над дверями — витраж: женщина с книгой в руках, окружённая свитками и звёздами.

Эмма поднялась по ступеням и толкнула дверь.

Внутри было тихо — так тихо, что собственное дыхание казалось оглушительным. Зал простирался вверх на несколько этажей. Балконы с резными перилами опоясывали стены, и везде стояли книги. Тысячи книг.

В центре зала за длинной стойкой сидел старик в тёмной мантии, расшитой золотыми нитями. Маленькие очки сидели на носу, седая борода спускалась на грудь. Он перелистывал книгу и, казалось, не замечал Эмму.

Она подошла к стойке.

— Извините...

Старик поднял голову. Посмотрел на неё поверх очков.

— Да?

— Я ищу книгу.

— Это библиотека, — сказал старик. — Здесь все ищут книги. Название?

— Я не знаю названия.

— Автор?

— Тоже не знаю.

Старик отложил книгу. Снял очки. Теперь он смотрел на неё иначе — оценивающе.

— Ты знаешь хоть что-нибудь об этой книге?

— Она старая, — сказала Эмма. — В кожаном переплёте. С серебряными застёжками. На обложке — глаз, вписанный в круг.

Старик замер.

На секунду его лицо потеряло равнодушное выражение. Пальцы, лежавшие на стойке, побелели.

— Зачем тебе эта книга? — спросил он. Голос изменился — стал ниже, тише.

— Мне нужна для обучения. Мой учитель...

— Назови имя учителя.

Эмма замолчала. Сказать правду? Малхус. Но что, если это имя здесь под запретом?

— Он не велел называть своё имя.

Старик медленно снял очки. Его глаза — светло-серые, почти бесцветные — впились в неё.

— Послушай меня, девочка. — Он подался вперёд. — Эта книга не просто старая. Она проклята. Последний, кто держал её в руках, сошёл с ума и выбросился из окна этого самого зала. Ты понимаешь, о чём я?

Эмма сглотнула.

— Мне всё равно.

Старик откинулся на спинку стула. Его лицо снова стало непроницаемым.

— Тогда ничем не могу помочь. Такие книги выдаются только по разрешению. Или в присутствии самого учителя. Придёшь с ним — тогда поговорим.

Он снова надел очки и углубился в чтение.

Эмма отошла от стойки. Она бродила между стеллажами, не глядя на корешки..

Она свернула в боковой проход, потом в другой. Коридоры петляли, уводили вверх и вниз, и Эмма скоро перестала понимать, где находится. Вокруг были только книги — высокие шкафы до потолка, заполненные до отказа, с тиснёными корешками, с кожаными переплётами, с позолоченными буквами. Она остановилась. Прислонилась спиной к шкафу и закрыла глаза. Мысли путались. Что теперь делать? Малхус не дал ей никакого разрешения, никакого плана. Просто сказал: «Принеси книгу». Будто это было так же просто, как сходить за водой

— Заблудилась?

Эмма вздрогнула и открыла глаза.

В конце ряда стояла девочка лет двенадцати. Светлые волосы заплетены в косу, на голове — большая широкополая шляпа. В руке — посох почти с неё ростом, с резным навершием. Одета как путешественница: длинный плащ, сапоги, на поясе — мешочек и ножны с тонким кинжалом.

— Нет, — сказала Эмма. — Я ищу книгу.

— Все здесь ищут книги. Какая именно?

Эмма колебалась. Но выбора не было.

— Старая. В кожаном переплёте. С серебряными застёжками. На обложке — глаз.

Голубые глаза девочки блеснули любопытством.

— Интересно, зачем такой юной девушке книга из запретной секции?

— Учитель сказал, что ему нужна.

Девочка подошла ближе, разглядывая Эмму с головы до ног. В её взгляде не было осуждения — скорее оценка.

— Скажи, что для тебя значит судьба. Я провожу исследование. Каждый человек хотя бы раз в жизни размышлял об этом. Судьбу идеально видно только в зеркале заднего вида. Когда Вы в настоящем, выбор кажется свободным. А через 10 лет Вы говорите: «Точно, меня вела судьба». Нередко мнение об этом феномене меняется со временем. Мы сами придумываем сюжет, чтобы выдержать хаос жизни.

Эмма задумалась. Странный вопрос. Но она вспомнила ночь на крыльце Малхуса, дорогу в Орондор, человека в сером плаще.

— Судьба — это диалог между характером и обстоятельствами. Если ты слабовольный, обстоятельства пишут ответ за тебя. Если сильный — ты меняешь обстоятельства. И только когда ты принимаешь свои ограничения и действуешь вопреки им, ты перестаёшь быть рабом судьбы и становишься её соавтором.

Девочка смотрела на неё не отрываясь. Лицо её не изменилось — всё та же хладнокровность, всё та же отстранённость. Но в глазах, в самой их глубине, мелькнуло что-то. Не удивление. Скорее — интерес. Как будто она увидела в Эмме то, чего не ожидала.

— Забавная ты, — сказала девочка. — Идём, я тебя провожу.

— Да, пожалуйста, — выдохнула Эмма с облегчением. — А то я уже вряд ли найду выход отсюда сама.

— Я покажу, где книга лежит.

Эмма замерла.

— Что? Ты мне поможешь?

Девочка поправила шляпу.

— Ты позабавила меня. К тому же я завтра уже не буду здесь работать.

— Увольняешься? — удивилась Эмма. — Почему?

Девочка посмотрела на неё долгим, спокойным взглядом.

— Они зарплату задерживают.

Она развернулась и зашагала вперёд, посохом отбивая ритм по каменному полу. Эмма пошла следом и вдруг заметила странность: шаги девочки были совершенно бесшумными. Только стук посоха — тук, тук, тук — разносился по коридору.

— Как тебя зовут? — спросила Эмма.

— Фэми.

Они шли через залы и коридоры. Фэми двигалась уверенно, сворачивала без колебаний. На некоторых поворотах Фэми проводила посохом по воздуху, казалось, будто она что-то деактивирует. Наконец они остановились перед неприметной дверью в боковом проходе.

— Смотри, здесь проходит охрана. Я их отвлеку, но времени у тебя будет немного. За этой дверью — западное крыло, третий ярус. Книга стоит в конце зала. Не трогай ничего другого.

— А ты?

— Я посторожу здесь. — Фэми прислонилась к стене и достала из кармана яблоко. — И если что — ты меня не знаешь.

Эмма толкнула дверь и шагнула внутрь.

Зал был огромным.

Высокий потолок терялся в темноте. Редкие светильники — голубоватые, парящие в воздухе — освещали ряды стеллажей, уходящих вглубь, насколько хватало глаз. Книги здесь выглядели иначе — старее, темнее. Некоторые были окованы металлом, другие перевязаны цепями.

Эмма сделала шаг. Под ногой скрипнула половица.

И тут она услышала это.

Шёпот. Тихий, множественный, идущий со всех сторон сразу. Словно сотни ртов шевелились за корешками книг. Эмма замерла. Шёпот стих.

Показалось.

Она пошла дальше.

Шёпот возобновился. Теперь она различала слова — обрывки, бессвязные, на незнакомых языках. И одно слово, повторяющееся снова и снова:

«Уходи.»

Она прошла мимо стеллажа, и краем глаза заметила, как одна из книг — толстая, в тёмно-красном переплёте — медленно сползла с полки и с глухим стуком упала на пол. Эмма вздрогнула.

— Кто здесь? — выдохнула она.

Тишина.

Она ускорила шаг. Первый ряд. Второй. Третий. На шестом ряду, в самом углу, на верхней полке, она увидела книгу. Старую, в кожаном переплёте, с потускневшими серебряными застёжками. На обложке — глаз, вписанный в круг.

— Нашла, — прошептала Эмма.

Она потянулась к полке, но было слишком высоко. Пришлось подпрыгнуть. Пальцы скользнули по корешку.

В этот момент воздух за её спиной сдвинулся.

Эмма не услышала шагов — только почувствовала чужое присутствие, как холод на затылке. Она начала оборачиваться, но не успела.

Сильный толчок в плечо отбросил её в сторону. Она ударилась о стеллаж, книги посыпались на пол. Перед глазами мелькнул серый плащ.

Человек в капюшоне — тот самый, с площади — прыгнул, ухватился за край полки и одним движением сорвал книгу. Приземлился мягко, по-кошачьи.

Эмма вскочила на ноги. В голове звенело, плечо ныло, но она не думала об этом. Она думала только об одном: книга. Малхус. Я не могу вернуться с пустыми руками.

— Отдай! — крикнула она и бросилась на него.

Мужчина в плаще даже не обернулся. Он сделал шаг к выходу — и тут Эмма вцепилась в его плащ обеими руками. Ткань была грубой, пахла пылью и чем-то металлическим. Она дёрнула изо всех сил.

Вор пошатнулся, но устоял. Тогда Эмма повисла на нём всем весом. Он попытался стряхнуть её, но она вцепилась мёртвой хваткой.

— Отцепись, — бросил он, не повышая голоса.

— Отдай книгу!

Он резко развернулся и ударил её локтем в плечо. Эмма охнула, но пальцы не разжала. Тогда он схватил её за шиворот и отшвырнул в сторону, как котёнка.

Она пролетела пару футов и врезалась спиной в стеллаж. Книги посыпались дождём — тяжёлые тома в кожаных переплётах били по плечам, по голове. Одна раскрылась в падении, и со страниц сорвался тонкий, едва слышный вопль.

Человек в плаще, не теряя времени, рванулся к выходу. Дверь с грохотом распахнулась, и он исчез в коридоре.

Эмма, шатаясь, поднялась на ноги и бросилась следом.

Она вылетела в коридор.

Фэми стояла у стены с яблоком в руке. Увидев Эмму — растрёпанную, в синяках, тяжело дышащую, — она подняла бровь.

— Э-э-э... Что происходит?

— Он украл книгу! — выпалила Эмма, тыча пальцем в сторону убегающего вора. — Человек в сером плаще!

Фэми посмотрела в конец коридора, где уже исчезал серый силуэт.

— Да где ваша стража, когда она так нужна?! — закричала Эмма.

Фэми пожала плечами, откусывая от яблока.

— Ну я же сказала, что отвлеку их. Ты не уточняла, что будут ещё воры.

— Что?!

Но Фэми уже не слушала. Она отбросила яблоко и сорвалась с места.

Человек в плаще бежал по коридору, но остановился, занёс ногу и с чудовищной силой ударил пяткой в пол. Мраморная плита треснула, проломилась, и он рухнул вниз, на первый этаж.

— Он сейчас уйдёт! — крикнула Эмма, когда они добежали до пролома.

Фэми остановилась. Её лицо изменилось — исчезло выражение скучающего любопытства, уступив место холодной, спокойной ярости.

— Никто, — сказала она негромко, но её голос разнёсся по всему залу, — не смеет красть в моей библиотеке!

Она выбросила руку вперёд.

Воздух вокруг беглеца сгустился, задрожал. Человек в плаще замер на полушаге. Его тело окаменело — он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Только глаза бешено вращались в глазницах.

В зале воцарилась тишина.

Старик-библиотекарь вышел из-за стойки и медленно направился к месту происшествия. Его лицо было бледным, но спокойным.

— Что здесь происходит? — спросил он, переводя взгляд с застывшего вора на Фэми и обратно.

Фэми подошла к человеку в плаще. Тот стоял, как статуя, не в силах пошевелиться. Она спокойно запустила руку в его сумку и достала книгу.

— Этот человек пытался украсть книгу, — сказала Фэми, показывая находку библиотекарю. Однако не ту, за которой пришла Эмма. Другую — маленькую, в чёрном переплёте, с красным корешком. — Редкий экземпляр «Хроник Первой Луны».

Она повернулась к Эмме и кивнула в её сторону.

— А эта девушка пыталась помочь его поймать.

Библиотекарь перевёл взгляд на Эмму. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

Вора увели. Библиотекарь забрал украденную книгу и, бросив последний взгляд на Фэми, вернулся за стойку.

Фэми повернулась к Эмме. В её руке, неизвестно откуда, появилась другая книга — та самая, за которой она пришла. Девочка сунула книгу в сумку Эммы.

— Держи, — сказала она.— Ты заслужила.

Она развернулась и пошла прочь, посохом отбивая ритм по мраморному полу. Тук. Тук. Тук.

Эмма смотрела ей вслед, пока маленькая фигурка не скрылась за поворотом.

Когда Эмма вернулась, Малхус сидел на крыльце. Он курил трубку и медленно покачивался, глядя куда-то в сторону леса. Седая борода стелилась по груди, глаза были полузакрыты.

Дорога, с отсутствием денег и коня, вымотала ее. Хотелось есть, пить, выспаться и вымыться. Летнее солнце пекло так, что одежда прилипла к телу и, казалось, соединилась с кожей.

Эмма подошла, вытащила из мешка рукопись и протянула ему. Малхус взял книгу, потом поднял глаза на Эмму — на её грязное платье, синяки, спутанные волосы.

— На кухне хлеб и сыр, — сказал он, отводя взгляд. — Поешь, потом поговорим.

Он пролистал несколько страниц. Потом — неожиданно — откинул голову и рассмеялся. Громко, искренне, так, что его смех разнёсся по всему кладбищу, распугивая птиц.

— Ахахахахаха! — Он хлопнул себя по колену, чуть не выронил трубку. — Вот это да! Фэми, наверное, в ярости будет! Ахахаха!

Эмма замерла.

— Фэми? — переспросила она.

Малхус вытер глаза свободной рукой, всё ещё посмеиваясь.

— Богиня знаний, — сказал он, а когда заметил недоумение на ее лице, добавил. — Её статуи в городе на каждом шагу. Ты что, даже имени богини не знаешь, которую ограбила?

Малхус усмехнулся, раскуривая потухшую трубку.

— Хранительница знаний, повелительница библиотек, та, чьё имя знает каждый школьник.

Эмма не слушала. В голове крутились обрывки разговора, взгляд Фэми, её странные вопросы.

Малхус взял книгу в обе руки. Посмотрел на обложку — глаз, вписанный в круг. Погладил серебряные застёжки.

А потом книга вспыхнула.

Эмма не успела вскрикнуть. Пламя взметнулось вверх — жёлтое, жаркое, неестественно яркое. Кожаный переплёт почернел и скрутился, страницы затрепетали, превращаясь в пепел. Через несколько секунд от книги осталась только горстка чёрной золы, рассыпавшейся между пальцами Малхуса.

— Что ?! — закричала Эмма. — Какого чёрта?!

— Это всё равно была подделка, — спокойно сказал Малхус, отряхивая остатки пепла с рук.

Он поднялся с кресла. Кресло перестало качаться.

— Что ж, — сказал он. — Раз тебе удалось то, на что не отваживались даже опытные маги... возможно, из тебя что-то выйдет.

Он развернулся и пошёл к дому.

Эмма стояла на крыльце, глядя на горстку пепла. Она чувствовала себя обманутой. И глупой. И злой. Но внутри, глубоко, там, где живёт самое глупое упрямство, теплилось что-то ещё. Она не знала, радоваться этому или плакать. Но она была внутри.

Эмма переступила порог.

Дверь за ней закрылась.

15.04.1060 г. Эпохи Растущей Луны. Разрушенная деревня на границе теллурских и ноктурских земель.

Амадео забился в угол погреба и зажал уши ладонями, но это не помогало.

Крики проникали сквозь доски пола, сквозь пальцы, сквозь стиснутые веки. Сначала кричала мать — долго, страшно, а потом резко замолчала. Потом закричал кто-то из соседей — он не разобрал кто. Потом всё смешалось: рёв тварей, треск горящих балок, звон разбитой посуды.

Он сидел, обхватив колени, и считал. Раз. Два. Три. Отец говорил: «Если страшно — считай. Пока считаешь, ты жив».

Четыре. Пять. Шесть.

Сверху что-то рухнуло — тяжело, с грохотом. Крыша? Балка? Он не знал. В щели между досками потолка посыпалась пыль, за ней — струйка дыма. Где-то горело.

Семь. Восемь.

В голове крутились воспоминания. Всего пару часов назад. Как вечером мать заплела ему косу.

— Сиди смирно, — ворчала она, распутывая колтун на затылке. — Вечно как дикарь ходишь.

Амадео ерзал на лавке. За окном садилось солнце, красило крыши в рыжий. Пахло хлебом — мать пекла с утра, и тёплая корочка ещё лежала на столе под полотенцем.

Отец вошёл, стряхивая с рукава стружки. Пахло деревом и потом.

— Опять вертится? — Он усмехнулся, потрепал Амадео по макушке. — В мать. Та тоже минуты на месте не сидит.

— Я сижу! — возмутился Амадео.

— Конечно-конечно. — Отец подмигнул матери. — Самый усидчивый ребенок в деревне.

Мать фыркнула, но уголки губ дрогнули. Она затянула косу, хлопнула Амадео по плечу:

— Всё. Иди мой руки.

Он спрыгнул с лавки и побежал к умывальнику. За спиной отец что-то тихо говорил матери — про урожай, про соседа, который опять задолжал. Обычные слова. Обычный вечер.

Последний обычный вечер.

А ночью пришли они.

Он услышал шаги. Медленные, тяжёлые. Не человеческие. Когти царапали половицы прямо над его головой. Амадео перестал дышать. Тварь остановилась. Он слышал, как она втягивает воздух — влажно, с присвистом. Вынюхивает.

Девять. Десять. Одиннадцать.

Шаги двинулись дальше. К выходу? Нет. В сторону кладовой. Там никого не было — только мешки с мукой и солонина. Тварь зарычала разочарованно и чем-то швырнула. Что-то разбилось.

А потом он услышал новый звук.

Голос. Женский. Спокойный, почти ленивый.

— Здесь тоже.

И тишина. Даже тварь замерла. А потом — рывок, удар, хруст. И тяжёлое тело рухнуло на пол прямо над ним. Доски потолка прогнулись, но выдержали.

Тишина. Долгая, звенящая.

Амадео считал про себя: двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Он не помнил, что дальше. После четырнадцати он никогда не считал — дальше было только «много».

Дверь погреба распахнулась.

На фоне огня стояла женщина. Высокая, с алыми волосами, разметавшимися по плечам. В одной руке она держала что-то, похожее на сгусток тьмы — он дымился и таял.

Сзади нее полыхало. Крыша соседнего дома рухнула, взметнув сноп искр. Но женщина не обернулась. Она смотрела прямо в погреб. Прямо на него.

Амадео вжался в угол. Пальцы нашарили что-то острое — обломок вил. Он выставил его перед собой дрожащими руками.

— Не подходи! — голос сорвался на визг. — Монстр!

Женщина не двинулась. Только подняла пустую ладонь — и над ней вспыхнул огонёк. Маленький, жёлтый, почти безобидный. Она посмотрела на него, потом на мальчика. И погасила, сжав кулак.

— Монстры уже ушли, — сказала она. Голос был низким, с хрипотцой. — Я пришла поздно. Выходи, там безопасно.

Амадео не шевелился. Вилы дрожали в его руках.

— Ты... ведьма?

Она слегка усмехнулась — уголком рта, без веселья.

— Меня и так называют. — Она обвела взглядом погреб, задержалась на пустых полках, на рассыпанной муке. — Ты один?

Он хотел сказать «нет». Хотел сказать, что мама скоро вернётся, что отец просто ушёл за помощью, что соседи... Но слова застряли в горле. Вместо них по щекам потекли слёзы. Горячие, быстрые. Он даже не заметил, когда начал плакать.

Женщина смотрела на него. Не жалела. Не утешала. Просто смотрела.

— У меня нет конфет, — сказала она наконец. Голос стал тише, мягче — настолько, насколько вообще мог быть мягким у человека, который только что убил тварь голыми руками. — И нет добрых слов. Мир — жестокое место. Это правда. Но ты можешь выбрать.

Она присела на корточки. Теперь их лица были почти на одном уровне. В её глазах — зелёных, ярких — не было ни жалости, ни обещаний. Только что-то похожее на понимание.

— Ты можешь остаться здесь. Сидеть в этом погребе и плакать, пока слёзы не превратят тебя в соль. Или пойти со мной.

Она протянула руку. Ладонь была пустой — та самая, что только что держала огонь.

Амадео смотрел на её ладонь. Маленькая, но крепкая. С тонкими шрамами на пальцах — такими, какие бывают у тех, кто много работает руками. Или у тех, кто много дерется.

Снаружи догорала его деревня. Где-то там лежали его родители. Его дом. Его жизнь — та, что кончилась сегодня.

Он опустил обломок вил. Медленно, очень медленно, вложил свою маленькую руку в её ладонь.

Пальцы были холодными. Грязными. Дрожащими.

Её пальцы сжались — не сильно, но крепко. Так, что он почувствовал: она не отпустит.

— Тогда идём, — сказала она и выпрямилась, потянув его за собой.

Он вышел из погреба. Вокруг дымились руины. У колодца лежала тварь — огромная, с вывернутыми конечностями. Её глаза были открыты, но уже остекленели.

Деревня пахла смертью. Не той чистой, холодной смертью, что приходит от старости или болезни. Эта была горячей — палёная плоть, пропитанная кровью земля, тяжёлый, сладковатый дух разложения, который уже начал вытеснять запах дыма. Небо над деревней было низким, серым, будто налитым свинцом. Дым от ещё тлеющих головешек тянулся вверх тонкими нитями, путался в ветвях обгоревших деревьев. Воздух здесь был плотным, тяжёлым — его хотелось не вдыхать, а отталкивать от себя.

У ворот деревни стояла ещё одна женщина. Тёмно-лиловые волосы, красноватые глаза. Она смотрела на мальчика с жалостью, которую не пыталась скрыть.

— Ох, — выдохнула она. — Ты...

— Идём, Эрида, — перебила Фелида. — Здесь больше нечего делать.

Эрида хотела что-то сказать, но промолчала. Только посмотрела на маленькую руку, сжимающую ладонь Фелиды, и отвела взгляд.

— Хочешь, я понесу тебя? — спросила Эрида у мальчика. — Дорога неблизкая.

Амадео покачал головой. Посмотрел на свои ноги. Потом на Фелиду.

— Я сам, — сказал он.

Фелида посмотрела на него. Кивнула — едва заметно, будто подтверждая что-то самой себе.

Они двинулись прочь из деревни. Амадео шёл, вцепившись в её руку, иногда спотыкаясь, иногда замедляясь, но каждый раз, когда Фелида думала, что сейчас придётся его нести, он выпрямлялся и продолжал идти.

Эрида шла с другой стороны, не вмешиваясь. Только раз, когда мальчик чуть не упал, перешагивая через поваленное бревно, она подхватила его под локоть, а потом также молча отстранилась.

Амадео смотрел вперёд — туда, где над холмами поднималось солнце.

И считал про себя.

Раз. Два. Три.

Они шли дальше. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет старой крови. Эрида запела что-то тихое, ноктурское — мелодию без слов, которая плыла над полем, как дым.

Амадео, уставший, ссутулился, но продолжал идти. Первые полчаса он оглядывался. Деревня ещё горела — маленький оранжевый сгусток на тёмном поле, похожий на забытый в траве костёр. Амадео смотрел, пока пламя не стало размером с ноготь, а потом — пока и ноготь не исчез. Фелида не оборачивалась. Эрида обернулась один раз, вздохнула и отвернулась.

Ноги у Амадео были босыми. Он не помнил, когда потерял лапти — то ли когда бежал в погреб, то ли когда выбирался оттуда. Сначала земля была горячей, потом тёплой, потом просто колючей. Он не жаловался. Он вообще перестал издавать звуки, кроме сбитого дыхания

Амадео устал так, как никогда в жизни. Не просто тело — сама кость внутри него болела. Ноги стали подкашиваться, но он продолжал идти. Один шаг. Второй. Третий. Считать стало некогда — все силы уходили на то, чтобы не упасть.

Фелида остановилась первой. Не спросила, хочет ли он передохнуть. Просто села на поваленный ствол, посадила мальчика под бок, а сама вытянула ноги и закрыла глаза. Эрида опустилась рядом на траву.

Амадео сел, не разжимая руки. Только тогда, когда Фелида осторожно высвободила пальцы, он понял, что всё это время держал её так, словно она была единственным, что удерживает его на земле.

— Поспи, — сказала Фелида.

Он не хотел спать. Боялся, что если закроет глаза — откроет их снова в погребе. Или не откроет никогда.

Но тело поддалось сну.

Эрида накинула на него свой плащ — грубый, но такой теплый, пахнущий дымом и чем-то чужим. Амадео сначала отшатнулся. Чужая ткань. Чужой запах. Всё чужое, кроме Фелиды, которая сидела рядом и смотрела в темноту немигающим взглядом.

— Не бойся, — сказала Эрида тихо и улыбнулась. — Я не кусаюсь. В отличие от неё.

Амадео лёг. Сжался в комок рядом с Фелидой, подтянул колени к подбородку. Глаза закрылись сами. И перед тем, как провалиться в темноту, он снова начал считать. Сейчас — чтобы не заплакать. И счет почти получался — только цифры путались Один. Три. Два. Четыре. Пять. Восемь.

Он не помнил, на каком числе уснул.

А когда проснулся — Фелида всё так же сидела рядом. Не спала. Может, не спала всю ночь.

— Отведём его в Саргас. Тамошний староста берёт сирот. К утру дойдём.

Эрида скептически прищурилась.

— В Саргас? К этому лицемеру?

Амадео сильно сжал руку Фелиды. Пальцы побелели.

— Нет. — Амадео двинулся вперёд. Его лицо было очень серьезным, он сдвинул брови и сощурил глаза. Он был слишком мал, чтобы пугать грозным лицом, так что казался милым и даже смешным. — Зачем ты меня тогда из погреба вытащила? Чтобы в другом погребе оставить?

Тишина.

Эрида отвернулась, прикрыв рот рукой. Похоже, она сдерживала улыбку. Фелида посмотрела на его хватку. Потом ему в лицо.

— Я не нянька. И не мать. Там, куда мы идём, тебе будет больно. Каждый день.

— Она права, — тихо добавила Эрида и развела руками. — Мы не хорошие люди, Амадео. Мы убиваем. И нас убивают. Ты заслуживаешь...

— Я не хочу заслуживать, — перебил он. Голос дрожал, но не сломался. — Я хочу идти с вами.

Фелида молчала. Долго.

— Почему? — спросила наконец Фелида.

Амадео посмотрел на дым от костра, который развели после того как он уснул. Потом на свои руки. Потом снова на неё.

— Потому что вы сильные, я тоже хочу быть таким же как вы. — Он сказал это так, будто речь шла не о магии, а о том, чтобы научиться не плакать.

Фелида разжала его пальцы — он испугался, что она уходит — но она только перехватила его руку поудобнее. Крепче.

— Тогда я научу тебя жечь так, чтобы никто больше не мог отнять у тебя дом.

Они снова двинулись в путь. Солнце уже поднялось над холмами — холодное, бледное, как старая кость. Амадео шёл молча, переставляя ноги, которые давно перестали болеть и теперь просто не чувствовались. Эрида держалась чуть позади, иногда бросая на него взгляды, которые он не видел.

— Амадео, — тихо позвала она.

Он не ответил. Не потому, что не хотел. Просто не услышал — мысли были заняты другим. Отсчитывал шаги, чтобы не думать о доме.

— Амадео, — повторила Эрида, поравнявшись с ним. Голос был мягким, почти извиняющимся. — Ты молодец. Что не испугался.

Он посмотрел на неё. Красноватые глаза смотрели серьёзно, без той лёгкой насмешки, что была раньше.

— Испугался, — сказал Амадео просто. — Очень.

— Но не отступил. Это важнее.

Эрида помолчала, потом наклонилась к самому его уху и сказала так тихо, чтобы Фелида, идущая впереди, не услышала:

— Она не хотела тебя брать. — Эрида добавила почти шёпотом: — Но я рада, что ты не отступил. И она тоже. Просто никогда не признает.

Амадео не ответил. Он смотрел на спину Фелиды — прямую, неподвижную, как копьё. Алые волосы растрепались, на плечах осела утренняя роса. Она не оборачивалась. Может, и правда не слышала. А может, слышала всё. Амадео догнал ее и взял ее за руку.

Он шёл и считал про себя. Раз. Два. Три. Теперь счёт был другим. Не от страха. Не чтобы не заплакать. А чтобы запомнить: этот день — начало.

Пока они шли по мокрой траве, Эрида запела снова — ту же тихую ноктурскую мелодию, без слов. Фелида молчала. Амадео сжимал её руку и смотрел вперёд, туда, где между холмов угадывалась дорога.

Семь. Восемь. Девять.

Он не плакал. Он решил, что больше никогда не будет плакать. Это была его первая ложь самому себе. Его рука в руке Фелиды была холодной и цепкой.

Она не знала, что этот мальчик однажды придёт её убить.

Но это будет потом. А пока — она держала его за руку, и он считал.

25.08.1000 г. Эпохи Растущей Луны. Город Лисса.

Он пах пряностями и верблюдами.

Фелида почувствовала этот запах ещё за милю до ворот — тяжёлый, сладковатый дым сандалового дерева, смешанный с терпким ароматом сушёного мяса и нагретой на солнце кожи. Эрида рядом поморщилась и натянула платок на лицо.

— Ненавижу пустыню, — сказала она, отплёвываясь от песка, который ветер нёс прямо в рот.

— Ты ненавидишь всё, где нет нормальной крыши над головой, — ответила Фелида, не оборачиваясь.

— Это тоже. Но песок — отдельная тема. Он везде. За шиворотом, в сапогах, в еде…

— Ты сама изъявила желание сюда прийти. — заметила Фелида и с усмешкой посмотрела на спутницу.

— Здесь есть то, что мне нужно.

Въездная арка Лиссы была сложена из грубого песчаника, стёсанного ветрами до гладкости. Над аркой — никакого герба, никаких знамён. Только обгоревшая доска с выжженным названием, которое давно уже никто не читал — все и так знали, куда пришли.

Стражников у ворот не было. В Лиссе они были, конечно, но сидели в тени ближайшей таверны и не отсвечивали. Платить им за охрану города никто не собирался — здесь каждый платил только за себя.

Фелида оглянулась на пустую сторожку, хмыкнула.

— Уютно.

— Это город контрабандистов, — сказала Эрида. — Несмотря на обстановочку, тут можно достать практически все что угодно.

Они шагнули под арку.

Лисса был некрасивым городом.

Дома из обожжённой глины лепились друг к другу, как пчёлы в сотах, — кривые, низкие, с плоскими крышами, на которых сушились ковры и кожа. Ставни на окнах были наглухо заколочены, чтобы не пускать песок, и от этого улицы казались слепыми.

Узкие улочки вились, как змеи, не давая увидеть дальше, чем на двадцать шагов. Каждая сворачивала неожиданно, выводила к тупику или к маленькой площади, где старухи торговали водой из глиняных кувшинов.

Но здесь было оживленно. Торговцы сидели прямо на земле, разложив товар на ковриках и рваных покрывалах. Кожа, пряности, сушеное мясо, оружие — ножи, кинжалы, даже несколько мечей. Стеклянные бусы, амулеты из бивней, черепашьи панцири. Всё, что можно было украсть, найти в пустыне или перекупить у караванщиков, продавалось здесь.

Люди ходили между рядами неспешно, но напряженно. Никто не смотрел в глаза. Никто не здоровался. Покупатель показывал на товар пальцем, продавец называл цену вполголоса — и сделка заключалась без лишних слов.

Фелида провела рукой по поясу, проверяя, на месте ли кошель. На месте. В Лиссе кошельки исчезали быстрее, чем песок с кожи.

Ветер гнал по мостовой сухие колючки. Где-то за городом выл шакал — или просто скрипела вывеска. В Лиссе трудно было отличить одно от другого.

Фелида остановилась, оглядывая главную улицу. В конце, там, где дома расступались, виднелась большая площадь. На ней толпилось больше народу, чем в переулках.

— Рынок? — спросила Фелида.

— Ага, — кивнула Эрида. — И таверны. Начнем оттуда.

Они двинулись вперёд, и песок скрипел под сапогами, как набиравший силу ветер с юга.

Рынок встретил их гулом. Не таким, как в Адаросе — там кричали, спорили, ругались. Здесь говорили тихо, но от этого шум казался плотнее, будто сотни голосов сливались в один непрерывный, давящий гул. Торговцы не зазывали покупателей — они сидели на своих местах и ждали. Те, кому было нужно, сами подходили.

Фелида шла между рядами, не глядя по сторонам. Её алые волосы, стянутые в низкий хвост, привлекали внимание — слишком яркие для этого выцветшего города. Но никто не пялился открыто. В Лиссе не пялились.

Эрида, напротив, вертела головой во все стороны. Её тёмно-лиловые пряди выбились из-под платка, и она то и дело поправляла их, раздраженно шипя.

— Ты могла бы быть чуть менее заметной, — заметила Фелида.

— Я? — Эрида округлила глаза. — Это я-то? Ты посмотри на себя. Твои волосы видны за версту.

— Мои волосы — не магический маяк.

— Твои волосы — вызов для каждого вора в этом городе.

Фелида не ответила. Она остановилась у лотка, где торговали амулетами — серебряными, медными, из необработанных камней. Эрида тут же оказалась рядом, прилипнув к побрякушкам, как муха к мёду.

— Посмотри, — она подняла подвеску в виде полумесяца. — Какая прелесть.

— Она сломается через три дня.

— А мне и не надо на три дня. Мне надо на сегодня.

Фелида вздохнула, но улыбнулась. Эрида умела быть невыносимой. И почему-то это не раздражало.

Они уже почти договорились о цене с торговцем — сухоньким стариком с длинными усами, который говорил шёпотом, будто боялся, что кто-то подслушает, — когда сбоку раздался голос:

— Фелида? Вы ли это?

Они обернулись.

Соседний лоток был завален фруктами. Горки фиников, сушёных абрикосов, гранатов — и яблоки. Красные, гладкие, начищенные до блеска, они лежали на отдельной деревянной доске, как драгоценности.

Продавец стоял за прилавком — мужчина средних лет, с обветренным лицом и глубокими морщинами вокруг глаз. Его одежда была простой, но чистой, руки — в ссадинах и мозолях. Он смотрел на Фелиду с таким выражением, будто увидел привидение.

— Это же Вы, — сказал он тихо. — Я не ошибся.

Фелида нахмурилась. Она не узнавала этого лица.

— Вы меня вряд ли помните, — продавец смущённо улыбнулся, теребя край фартука. — Столько лет прошло. Но я Вас никогда не забуду. Вы спасли мне жизнь. Мое имя — Лоран.

Эрида подняла бровь, но промолчала. Отложила полумесяц в сторону и скрестила руки на груди, наблюдая.

— Когда это было? — спросила Фелида.

— Давно. Очень давно.… — Он замялся, будто считал про себя. — Лет 30 назад. Я тогда был ещё мальчишка. Мы караваном шли по пустыне. На нас напал тогда кантиллен, огромный песчаный змей. К сожалению, мой младший брат тогда погиб..

Фелида молчала. Её лицо ничего не выражало — только глаза чуть сузились, будто она пыталась пробить памятью эту стену лет.

— Я не помню, — сказала она наконец.

— Не удивительно, — Лоран не обиделся. — Вы, наверное, многих спасли.

Он потянулся к прилавку, взял несколько яблок — самых красных, самых крупных — и протянул ей.

— Возьмите, пожалуйста. Лучшие во всём Лиссе. Я их из южных оазисов привожу, за три пустыни. Таких больше ни у кого нет.

Фелида посмотрела на яблоки. Потом на него.

— Это подарок. — Он улыбнулся тепло, по-отечески. — От того, кто помнит.

Эрида, не дожидаясь, пока Фелида решится, взяла яблоко из его рук и надкусила.

— Ммм, — протянула она с неожиданным удовольствием. — А он не врёт. Вкусные.

Фелида вздохнула. Взяла яблоко. Надкусила.

Сок был сладким, холодным — таким бывает только вода из глубокого колодца в самый жаркий день. Фелида почувствовала, как по телу разливается что-то тёплое, почти забытое.

— Спасибо, — сказала она.

— Вам спасибо, — ответил продавец. — И берегите себя. В Лиссе сейчас неспокойно.

Он уже хотел что-то добавить, но в этот момент к нему подошёл покупатель — грузный мужчина в пыльном плаще — и продавец отвлёкся.

Фелида и Эрида отошли.

— Я купила, — сказала Эрида, вертя в пальцах тот самый полумесяц. — Скидку дал.

— Удивительно, — сухо ответила Фелида.

— А ты не рада? Мы и яблоки получили, и побрякушку. Удачный день.

Фелида посмотрела на надкушенное яблоко в своей руке.

— Удачный, — повторила она. Но в её голосе не было уверенности.

Эрида заметила это, но ничего не сказала. Только убрала полумесяц в мешочек и потянула Фелиду за рукав.

— Пошли. Найдём таверну, поедим горячего. А то от твоих яблок сыт не будешь.

Они двинулись в сторону площади, где виднелись вывески таверн. Песок скрипел под сапогами, а с юга тянуло ветром — сухим, горячим, предвещающим бурю.

Фелида шла и думала о том, сколько лиц она уже забыла. И сколько лиц помнят её.

Таверна называлась «Верблюжий горб» — судя по вывеске, где изображённое животное страдало сколиозом. Но внутри оказалось чище, чем снаружи. Пахло пряностями, жареным мясом и чем-то сладким — может, мёдом, может, финиками.

Хозяин — лысый здоровяк с бычьей шеей — молча кивнул им, когда они вошли, и указал на свободный столик в углу. Фелида села лицом к выходу, Эрида — напротив.

Подошла служанка — худая девушка с тёмными кругами под глазами. Эрида сделала заказ: мясо, овощи, хлеб, вино.

— И мне то же самое, — сказала Фелида.

Эрида подняла бровь.

— Ты будешь есть?

— Иногда я это делаю.

— Я думала, ты питаешься чужими страданиями.

— Только твоими.

Служанка ушла. Эрида усмехнулась — уголком рта, по-лисьи. Фелида поймала себя на мысли, что почти улыбается в ответ.

Они сидели в тишине, слушая гул зала. За соседним столом торговцы обсуждали цены на верблюдов. В углу двое стражников пили что-то крепкое и молчали. У камина, где огонь почти погас, сидела женщина в черном платье и накидке с капюшоном.

Фелида заметила её не сразу. А когда заметила — внутри что-то ёкнуло. Не страх. Предчувствие.

— О нет, — прошептала Эрида.

— Что?

— Не оборачивайся.

Фелида обернулась.

Женщина подняла голову. У неё были светлые, почти прозрачные глаза и тонкие губы, которые расплылись в широкой, радостной улыбке. Она вскочила с места — чётки звякнули о край стола — и зашагала к ним, раскинув руки для объятий, которых никто не собирался ей давать.

— Мы снова встретились! — голос Агаты звенел от восторга. — Какая благодать! Сама судьба сводит нас в этом гиблом месте!

Эрида закатила глаза. Фелида видела, как её пальцы под столом сжались в кулак.

— Сестра Агата, — сухо сказала Фелида. — Какая неожиданность.

— Неожиданность? Это знак! — Агата плюхнулась на свободный стул без приглашения. — Вы подумайте: я молилась сегодня утром, просила богиню направить меня к тем, кто нуждается в свете. И вот — вы!

— Мы не нуждаемся, — отрезала Эрида.

— О, дитя моё, все нуждаются. Даже те, кто считает себя сильным. Особенно они.

Агата перевела взгляд на Фелиду. В глазах — не осуждение, не жалость. Что-то другое. Почти азарт.

— Ты выглядишь усталой, Фелида. Всё носишь этот груз одна? Богиня даёт отдых тем, кто доверяется ей.

— Моя спина привыкла, — ответила Фелида.

— Вот-вот! — Агата хлопнула ладонью по столу. — Типичный ответ. Я слышала его сотни раз. «Я справлюсь», «Я сама», «Мне не нужна помощь». — Она передразнила их голоса, переходя на фальцет. — А потом вы падаете, и кто вас поднимает? Я. Потому что я здесь. Потому что богиня милосердна.

— Мы не твои случаи, — сказала Фелида.

— Конечно-конечно. — Агата отмахнулась, будто речь шла о погоде. — Ты просто подумай. Когда устанешь быть сильной — я здесь. Моя дверь открыта. Мой храм всегда принимает заблудших овец.

— Мы не овцы, — буркнула Эрида.

— А кто? Волки? — Агата рассмеялась — звонко, по-детски. — Милые мои волчата. Вы даже кусаться не умеете.

Она поднялась, поправляя накидку.

— О, и ещё, Фелида.

Агата порылась в складках своей рясы, вытащила что-то маленькое и протянула. Фелида машинально взяла — на ладони лежала деревянная подвеска. Грубая работа, явно ручная.

— Оберег, — сказала Агата. — Святая вещь. Моя богиня благословила его собственной рукой.

— Твоя богиня не благословляла ничего уже лет сто, — заметила Эрида.

— А это тайна. — Агата приложила палец к губам. — Носи, Фелида. Он защитит тебя. От злых духов, от дурных мыслей, от… ну, от всего, от чего ты сама себя защитить не можешь.

Фелида посмотрела на подвеску. Дерево было тёплым, почти живым.

— Она не святая, — сказала Фелида. — Ты сама её вырезала.

— Может, да. А может, нет. — Агата улыбнулась той же широкой, чуть безумной улыбкой. — Главное — вера, дитя моё. С верой и простая деревяшка станет щитом.

Эрида фыркнула.

— А без веры — просто деревяшка.

— Вот именно! — Агата хлопнула в ладоши. — Ты поняла! Я в тебя верю, Эрида. Когда-нибудь и ты придёшь к свету.

— Я приду к свету только через твой труп.

— Святая мученица! — Агата прижала руки к груди. — Какая славная смерть. Я согласна.

Фелида сунула подвеску в карман, не глядя.

— Спасибо, Агата. Мы подумаем.

— Вот и славно. — Агата кивнула, развернулась и наконец ушла к своему камину.

Эрида посмотрела на Фелиду.

— Ты выбросишь это, да?

— Не знаю, — сказала Фелида. — Деревяшка как деревяшка.

Фелида взяла ложку. Мясо было мягким, пропитанным травами, хлеб — горячим, хрустящим.

Из соседнего столика доносился разговор. Там сидели трое — лица скрывали плотные тряпичные повязки, оставляя открытыми только глаза. В Лиссе было много кочевников — они приходили с караванами, торговали, потом исчезали в пустыне.

— Слыхал, тут дети пропадают? — спросил один, помешивая похлёбку.

— Да. Перед бурей. Уже шестеро, — ответил второй, тот, что сидел лицом к залу. — Сначала пропадают, а потом возле дома находят деревянные игрушки. Звери такие. А через несколько дней — тела.

— Тела? — первый кочевник отодвинул миску. — Где находят?

— Где попало. В пустыне, в канавах, у старых колодцев. Главное — на телах нет следов насилия. Будто уснули. И уснули навсегда…

Дальше все ели в тишине.

Фелида подошла к стойке. Хозяин вытирал кружку грязной тряпкой.

— Нам нужна комната, — сказала Эрида, вставая рядом.

— Есть только одна, последняя, — ответил он, даже не подняв головы.

Он протянул ключ — тяжёлый, железный, с деревянной биркой, на которой было выцарапано число.

— Вторая дверь направо, на втором этаже. Ключ не потеряйте.

Фелида взяла ключ, отсчитала монеты. Хозяин молча сгрёб их в ящик стола и снова взялся за кружку.

Они поднялись по скрипучей лестнице. В коридоре пахло пылью, старой кожей и чем-то сладким — может, ладаном. Из-за одной из дверей доносилось тихое бормотание. Фелида узнала бы этот голос где угодно.

— Она здесь, — сказала она.

— Кто бы сомневался, — вздохнула Эрида. — Агата, наверное, уже молится за наше спасение.

— Или проклинает.

— Это одно и то же.

Они нашли свою дверь. Фелида вставила ключ, повернула. Дверь открылась без скрипа, что было неожиданно для такой таверны.

Комната оказалась маленькой — даже меньше, чем казалось с порога. Окно выходило на восток, туда, где небо уже наливалось жёлтым. У стены стояла кровать. Одна. И одноместная.

— Чёртов человечишка, — проворчала Эрида, окинув её взглядом. — Даже не предупредил, что кровать одна и такая маленькая.

Она скинула сапоги, залезла на кровать с левой стороны и вытянулась, заняв больше половины.

— Я сплю с левой стороны.

— Ты спишь на полу, — сказала Фелида, снимая плащ. — Слезай.

— Ну уж нет. — девушка притворно закрыла глаза.

— Эрида.

— Я не слышуууу, ла-ла-ла.

Фелида подошла, схватила её за лодыжку и потянула. Эрида вцепилась в край матраса.

— Ты что творишь?!

— Освобождаю место для нормального человека.

— Ты — не нормальный человек! Ты ведьма!

— Это не лишает меня права на кровать.

Эрида дёрнулась, вывернулась, и заодно потянула Фелиду за рукав. Та потеряла равновесие, рухнула на кровать и тут же получила пяткой в лицо, из-за чего свалилась с кровати, но потащила Эриду за собой.

А потом они обе рассмеялись. Негромко, но искренне. Эрида уткнулась лицом в сложенные руки, плечи её тряслись. Фелида откинула голову, глядя в потолок, и поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз смеялась.

— Ты невыносима, — сказала Эрида, вытирая глаза.

— Взаимно, — ответила Фелида.

Они поднялись с пола. Эрида молча забралась на кровать — все на тот же левый край. Фелида легла рядом. Кровать была слишком узкой для двоих, но они уместились.

— Если толкнёшь меня ночью, — сказала Эрида, — я тебя укушу.

— Я буду иметь в виду.

— Спокойной ночи, Фелида.

— Спокойной ночи.

Эрида хмыкнула. Через минуту её дыхание стало ровным — уснула.

Ветер за окном набирал силу. Где-то вдалеке завывал песок. Но в комнате было тепло.

Фелида проснулась от грохота.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и едва не слетела с петель. В проёме стояла Эрида — растрёпанная, с горящими глазами, держа в руках поднос, на котором опасно покачивались две глиняные миски и кувшин.

— Фелида, вставай немедленно!

Фелида приоткрыла один глаз. Солнце било в окно — судя по свету, было далеко за полдень.

— Ты чуть не сломала дверь, — сказала она хрипло.

— Не важно! — Эрида плюхнула поднос на кровать, едва не опрокинув кувшин. — Ты не поверишь, что я узнала на рынке!

Фелида села, потёрла лицо. Во рту было сухо, как в пустыне за окном.

— Дай угадаю. На верблюдов скидка.

— Нет! — Эрида схватила её за плечи. — Тот убийца, о котором говорили вчера. Он похитил мальчика. Мальчика ноктура.

Фелида замерла. Сонливость исчезла мгновенно.

— Мне сказала женщина на рынке. Он сирота. — Голос Эриды дрогнул. — Я просто обязана его спасти. Сейчас ты завтракаешь, и мы идём на поиски. Срочно.

Фелида посмотрела на поднос. В мисках дымилась каша с кусочками сушеного мяса. Хлеб. Финики.

— Ты приготовила завтрак?

— Не отвлекайся! Ешь!

Через пять минут они уже спускались по лестнице. Эрида тараторила без остановки, Фелида молча застёгивала плащ.

Рынок встретил их обычным гулом, но сегодня Фелида смотрела на него иначе. Не как на место, где можно что-то купить, а как на поле для охоты.

Первая же женщина, к которой они подошли, замахала руками и скрылась в толпе. Вторая сделала вид, что не слышит. Третья процедила: «Не лезьте не в своё дело» — и задвинула ставни лотка.

Они провели остаток дня, расспрашивая жителей. Никто не хотел особо говорить. Люди отводили глаза, плевали через плечо. Только к вечеру, когда солнце уже садилось, они смогли собрать все места где были найдены тела детей.

Фелида разложила на столе в таверне грубую карту города и окрестностей. Эрида отмечала точки угольком.

Первое тело — у южных ворот. Второе — у заброшенного храма. Третье — у старого колодца, откуда пропал мальчик. Четвёртое, пятое, шестое...

— Их семь, — сказала Эрида, закончив.

Фелида долго смотрела на карту. Точки казались случайными, разбросанными без смысла. Но что-то в их расположении цепляло взгляд.

— Дай уголь, — сказала она.

Фелида соединила точки линиями. Получилась ломаная фигура — вытянутая, с изгибом посередине.

— Что это? — спросила Эрида.

— Похоже на созвездие, — ответила Фелида. — Песчаный Змей.

Эрида прищурилась.

— Его видно только из пустыни. Смотри. — Фелида ткнула пальцем в карту. — У этого созвездия есть самая яркая звезда. Глаз Змея. — Она обвела кружком точку, которая не была местом преступления. — Вот здесь. За городом, у восточных скал.

— Думаешь, там может что-то быть ?

— Не знаю. Но стоит проверить, песчаная буря должна скоро начаться.

Они вышли из города, когда солнце уже коснулось горизонта. Ветер усиливался, песок летел в лицо, забивался в складки одежды.

Лачугу они увидели издалека. Она стояла у подножия скалы — низкая, сложенная из грубого камня, с плоской крышей. Вокруг — ни души. Только ветер и песок.

Дверь была приоткрыта. Внутри пахло деревом. Свежей стружкой. И чем-то сладким.

Повсюду были куклы. Они сидели на полках, на полу, свисали с потолка на верёвках. Звери, птицы, человечки. Все с пустыми глазницами. Все смотрели на вошедших.

А в углу, связанный по рукам и ногам, сидел мальчик. Светлые волосы, красноватые глаза — ноктур. Увидев их, он дёрнулся, попытался закричать, но изо рта вырвался только сдавленный хрип — на нём был кляп.

— Тихо, — сказала Эрида, бросаясь к нему. — Мы свои. Сейчас...

Договорить она не успела. Дверь за их спинами захлопнулась.

В лачуге стало тихо. Только ветер снаружи да скрип деревянных кукол, покачивающихся на верёвках.

Из тени, отбрасываемой полками, вышел человек.

— Так-так-так, — протянул он. — Кажется, у нас гости.

Фелида узнала голос раньше, чем лицо. Обветренная кожа, глубокие морщины вокруг глаз, простой фартук.

Это был Лоран, тот самый который поделился яблоками на рынке и был таким добродушным.

Эрида замерла с мальчиком на руках.

— Ты?.. — выдохнула она.

Он улыбнулся. Не тепло, как вчера. Холодно. Как человек, который больше не притворяется.

— Я же говорил. В Лиссе сейчас неспокойно.

Он поднял руку. И мир за стенами лачуги взревел. Песчаная буря ударила в дом, как кулак великана, унося Лорена на улицу. Ставни сорвало с петель, в окна хлынул песок — плотный, колючий, слепящий. Куклы посыпались с полок, закружились в воздухе, будто живые.

Эрида прижала мальчика к груди и отшатнулась к стене.

— Он маг!

Лоран рассмеялся. Песок вокруг него закрутился спиралью, сгущаясь, принимая форму. Огромная змея поднялась над ним — с жёлтыми глазами, с разинутой пастью, из которой сыпались струйки песка.

Фелида шагнула вперёд, заслоняя собой Эриду и мальчика.

— Уведи его, — бросила она, не оборачиваясь.

— Не забирай все лавры себе!

— Уводи, я сказала, — Фелида рявкнула, явно раздраженная.

Эрида колебалась мгновение. Потом рванулась к задней двери, пригибаясь под летящим песком. Фелида же пошла к двери, через которую они вошли.

Змея ударила. Фелида выбросила руку. Воздух перед ней задрожал, сгущаясь в щит. Песок обрушился на него и рассыпался, но тут же собрался снова. Змея извивалась, нападала с разных сторон, пытаясь обойти защиту.

Фелида закрыла глаза

Пламя вырвалось из ладоней — белое, ослепительное. Песок вокруг неё вспыхнул, превращаясь в стекло. Змея взвыла, рассыпаясь дождём расплавленных капель.

Фелида сделала шаг. Ещё один. Пламя вокруг неё угасло, оставив только запах озона и горячего стекла.

Лоран стоял на коленях, Фелида схватила его за горло и впечатала в стену.

Он не сопротивлялся. Силы оставили его. Только смотрел на неё — глазами, в которых плескался ужас.

Фелида ослабила хватку. Он сполз по стене. Тишина. Только песок осыпается с балок. Фелида стояла над ним. Её лицо ничего не выражало.

— Зачем ты это делал? Почему ты убивал детей?

Он молчал, тяжело дыша.

— Если скажешь, — продолжила она ровным голосом, — я дарую тебе быструю смерть. Возможно.

Он поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

— Бог Эсме, — прошептал он. — Он пришёл ко мне. Он сказал... сказал, что если я создам созвездие... если я отмечу все звёзды... он вернёт моего брата.

Фелида молчала.

— Каждая звезда — это жизнь, — продолжал он. — Я не хотел... я думал, что смогу... что это будет быстро. Они не мучились. Я делал всё, как он велел.

Фелида опустилась на корточки. Их лица оказались на одном уровне.

— Эсме — бог обмана, — сказала она тихо. — Он не воскрешает. Он пожирает. Твой брат не вернулся бы. Ты отдал бы ему жизни и остался ни с чем.

Продавец закрыл глаза. По щекам потекли слёзы.

— Я знаю, — выдохнул он. — Я знал это с самого начала. Но я не мог... не мог просто жить дальше. Ты не понимаешь.

Фелида смотрела на него долго. Очень долго.

— Понимаю, — сказала она наконец.

Она поднялась.

— Ты обещала, — сказал он, не открывая глаз. — Быструю смерть.

Она навела палец ему на лоб. Он вздрогнул, но не отстранился.

Пламя вспыхнуло и погасло, пробив мужчине голову насквозь.

Фелида постояла над ним мгновение. Потом развернулась и двинулась в сторону лачуги. Песок оседал, и над пустыней снова сияло солнце.

Эрида стояла в двадцати шагах, прижимая к себе мальчика. Тот уже не плакал — только смотрел на Фелиду огромными красноватыми глазами.

— Ты убила его? — спросила Эрида.

— Да.

— Он что-нибудь сказал?

Фелида посмотрела на пустыню, на бесконечный песок, на небо, где таяли остатки бури.

— Сказал, что верил в бога, который не держит обещаний. — Она сунула руки в карманы плаща. — Идём. Нужно вернуть мальчика.

Но Эрида не двинулась с места. Она опустилась на корточки, чтобы быть вровень с ребёнком, и заглянула ему в глаза.

— Как тебя зовут?

Мальчик помолчал, будто решая, можно ли им доверять. Потом ответил тихо, но твёрдо:

— Макото.

— Макото, — повторила Эрида, и её голос потеплел. — Я слышала, ты совсем один... — Эрида бросила быстрый взгляд на Фелиду. Та стояла чуть поодаль и смотрела на горизонт, но Эрида знала: она слушает. — Мы можем проводить тебя, — сказала Эрида. — В другое место. В город побольше, где безопаснее. Или... есть места, где живут такие, как мы. Ноктуры. Там тебя примут.

Макото задумался. Его маленькие пальцы теребили край рваного рукава. Он смотрел то на Эриду, то на песок под ногами, то на далёкие башни Лиссы.

Потом покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я останусь. Я научусь быть сильным. Чтобы больше никто не смог меня забрать.

Эрида открыла рот, чтобы возразить, но Фелида положила руку ей на плечо.

— Он сделал выбор, — сказала она тихо.

Эрида сжала губы. Потом вздохнула и поднялась.

— Упрямый, — буркнула она, но в голосе слышалось что-то похожее на уважение.

Она порылась в мешочке на поясе и достала ту самую подвеску-полумесяц, которую купила на рынке.

— Держи. — Она вложила её в ладонь мальчика. — На удачу. Или на память. Как хочешь.

Макото посмотрел на подвеску, потом на Эриду. Его губы дрогнули — не улыбка, но почти.

— Спасибо.

Эрида кивнула. Они пошли обратно к Лиссе. Впереди — Эрида с ребёнком на руках. Позади — лачуга, полная пустых кукол, и тело человека, который не смог жить с памятью.

В кармане Фелиды лежала деревянная подвеска Агаты. Она сжала её в кулаке. Дерево оказалось тёплым. Фелида замерла. Оно было тёплым с того самого момента, как Агата вложила его ей в ладонь. Как уголёк, завёрнутый в ткань. Она вспомнила слова Эриды: «Твоя богиня не благословляла ничего уже лет сто». И ответ Агаты: «А это тайна». Фелида разжала пальцы, посмотрела на грубую, неказистую подвеску. Никакого золота, никаких рун. Просто деревяшка. Которая её, кажется, защищала.

Утро следующего дня встретило Лиссу прохладой — редкой для этого города. Ветер стих, песок улегся, и улицы, обычно слепые и пыльные, казались почти умытыми.

Фелида стояла у ворот таверны, застегивая плащ. Вчерашняя усталость еще сидела в костях, но спалось ей на удивление крепко. Может, дело было в узкой кровати. Может, в Эриде, которая всю ночь ворчала во сне, но не сдвинулась ни на дюйм.

Из толпы появилась Эрида — растрёпанная, с горящими глазами и каким-то свёртком в руках.

— Я НАШЛА ЕГО!

— Поверить не могу, — сказала Фелида ровным голосом. — Мы проделали такой длинный путь. Пересекли пустыню. Терпели песок в сапогах. Дрались с песчаным магом. Чуть не погибли в буре. Всё это — только ради ноктурского вина.

Эрида прижала сверток к груди, как младенца.

— Ты не понимаешь! Это не просто вино! Это «Слеза Заката»! Его делают раз в пятьдесят лет из ягод, которые собирают за одну ночь во время Кровавой Луны на полях Кор-Анора! О нём слагают легенды!

Фелида посмотрела на свёрток. Потом на Эриду.

— И сколько ты за него отдала?

Эрида замялась.

— Ну... неважно. Главное — оно у меня есть.

Фелида вздохнула и пошла к воротам.

Они вышли за ворота Лиссы. Позади остался город слепых окон и песка. Впереди лежала пустыня.

18.10.914 г. Эпохи Убывающей Луны. Адарос.

Грязный переулок в портовом районе города Адарос. Поздний вечер. Воздух был густым и влажным, словно пропитанным потом тысяч моряков и соленым дыханием океана. Приглушенный гомон с главной улицы — песни пьяных матросов, крики зазывал и скрип телег — смешивался с пронзительными криками чаек, круживших над рыбными лотками. Пахло соленой морской водой, гниющими отбросами в сточных канавах и едким дымом от жаровен, где на вертелах жарилась дешевая рыба. Стеной стоял запах дегтя и влажной древесины.

Готовят, что вместо этого города раньше стоял другой, но три богини разгневались и уничтожили его. Их гнев был настолько силен, что после разрушения города образовалось целое море.

Аллен прислонился к холодной, шершавой каменной стене, закрыв глаза. В кармане его поношенных, пропахших потом штанов жалко позванивали пять медных монет — «крабы», как их здесь звали, с вычеканенным профилем какого-то забытого короля. Плата за день каторжной работы в порту — разгрузки ящиков с леви-камнем. Он уехал в город два года назад, но все это время перебивался случайной работой, получал копейки и был измотан не только физически, но и морально. Руки горели, спина ныла, а в висках стучала тупая, назойливая боль, которую он никак не мог прогнать. Она была похожа на далекий колокольный звон, но только внутри черепа.

Он мечтал о ферме. О запахе свежего сена и влажной земли после дождя, а не этой удушающей городской вони. Он приехал сюда, чтобы заработать денег на новую крышу и сберечь скудные средства родителей. А вместо этого...

Из тени, поглотившей дальний конец переулка, вышла фигура. Высокая, в темной, дорогой, но неброской мантии из плотной шерсти, которую городская грязь, казалось, боялась запачкать. Аллен насторожился, сжимая монеты в кармане. Городские жулики были проворнее и жесточе деревенских.

— Тяжелый день? — голос у незнакомца был спокойным, глубоким, без единой нотки сочувствия. Он был похож на скрежет камня под землей.

Аллен выпрямился, стараясь выглядеть увереннее, и почувствовал, как ноет поясница.

— День как день. Вам что-то нужно? — он бросил быстрый взгляд по сторонам, ища путь к отступлению, но переулок был тупиковым.

Незнакомец сделал шаг вперед, и тусклый свет из оконца таверны «Тонущий моряк» упал на него. Это был старик, но старик особого склада. Его осанка была прямой, как стальной прут, а из-под капюшона выбивалась длинная, ухоженная седая борода, заплетенная в несколько сложных кос, перехваченных простыми, но явно магическими бронзовыми зажимами, на которых мерцали руны. Лицо было изрезано морщинами, словно карта неизведанных земель, но глаза... глаза были молодыми, цвета льда, пронзительными и невероятно усталыми. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Он смотрел не на Аллена, а как будто сквозь него, видя не тело, а нечто внутри.

— Я наблюдал за тобой, — он сделал еще один шаг ближе. В воздухе вокруг него запахло пылью древних фолиантов, сухими травами и слабым, но отчетливым запахом озона — запахом магии. — Ты разгружал ящики с леви-камнем. Знаешь, что происходит с обычными людьми, которые проводят рядом с ним больше часа?

Аллен пожал плечами, чувствуя неловкость под этим пронзительным взглядом.

— Мигрень? Слышал. Мне просто... повезло.

— Нет. Не повезло. — Старик покачал головой. — Каждый второй рабочий к полудню падает в обморок. Их мозг не выдерживает постоянного давления магического поля. А ты... — он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, — ты лишь вспотел. Почему?

— Не знаю! — немного раздраженно ответил Аллен. Эта тема была ему неприятна. — Просто... не обращал внимания. Думал о другом. О доме.

Старик медленно кивнул, и в уголках его губ дрогнула тень чего-то, что можно было принять за улыбку.

— «Не обращал внимания». Любопытно. Магическое поле, способное свалить быка, а ты просто «не обращал внимания», думая о доме.

Он сделал еще шаг, сократив дистанцию до минимума. Воздух вокруг стал гуще, запах моря и гнили исчез, сменившись запахом старого пергамента, ладана.

— У тебя есть потенциал, мальчик. Потратить его на таскание чужих корзин — преступление против самой природы.

Аллен фыркнул, пытаясь скрыть нарастающую тревогу.

— На что Вы вообще намекаете? — он сказал это с насмешкой, но в его голосе прозвучала крошечная, неистребимая надежда. Может, это какой-то богатый чудак, предлагающий работу? В детстве Аллену рассказывали старшие мальчишки о том, как в городе злые колдуны и ведьмы похищают людей на улице и делают из их черепов подсвечники. Но это ведь все детские байки, да ?

Внезапно старик склонился в сухом, порывистом кашле. Он достал из складок мантии темный шелковый платок и прикрыл рот. Кашель звучал глухо и болезненно, будто что-то рвалось у него внутри. Когда приступ прошел, он убрал платок, и Аллен мельком заметил на темной ткани крошечное пятнышко, отдававшее слабым серебристым свечением. Старик продолжил, будто ничего не произошло.

— Я предлагаю истину. О мире. О тебе самом. Мое имя — Малхус. — голос стал тише, но от этого только весомее, заполняя собой все пространство переулка.

Он внезапно поднял руку — длинные, узловатые пальцы, испещренные старыми шрамами и пятнами от химикатов, — и легонько коснулся пальцем груди Аллена, прямо над сердцем. Парень вздрогнул, будто от удара током. В месте прикосновения вспыхнуло странное тепло.

— Ты чувствуешь пустоту, да? — прошептал Малхус. Его глаза, казалось, светились в сгущающихся сумерках собственным холодным светом. — Вот здесь. Будто ты забыл что-то очень важное, самое главное, но не можешь вспомнить что. Будто твоя жизнь — это сон, а настоящая реальность скрыта за пеленой.

Аллен не смог выдержать его взгляд и опустил глаза. В горле встал ком. Это была... чистейшая правда. Это чувство стало его постоянно проследовать. Он списывал его на тоску по дому, но это было глубже. Глубже костей.

— Я... — его голос сорвался.

— Я могу дать тебе ответы, — Малхус убрал руку. — И силу. Не ту, что для поднятия мешков. А ту, что может снести с лица земли этот вонючий порт, если ты того пожелаешь. Всего одной мыслью.

Он наконец отступил, давая Аллену вздохнуть. И с этим шагом знакомые, удушающие запахи города вернулись, ударив в нос с новой силой.

— Или... — он развел руками, указывая на грязный переулок, залитый помоями и крысами, — ты предпочитаешь вернуться к своим мешкам? К этим пятакам? К этой пустоте внутри?

Аллен смотрел на свои мозолистые, в ссадинах и царапинах руки. Он вспомнил насмешки надсмотрщиков, унизительную подачку в конце дня, вечный голод и ту самую гнетущую пустоту, о которой говорил незнакомец. Потом он поднял взгляд и снова встретился глазами с Малхусом. В них не было ни лжи, ни жалости. Лишь холодная, всевидящая уверенность и бездна обещаний.

Его сердце бешено заколотилось. Это был страх. Но это было и... искушение. Шанс вырваться. Узнать, что эта пустота значит.

Он сделал шаг вперед, прочь от стены. Прочь от своей старой жизни.

— Что мне нужно сделать? — тихо спросил Аллен, и его голос больше не дрожал.

Малхус повернулся и пошел вглубь сгущающихся теней, не оглядываясь.

— Следовать за мной. Твое обучение начинается.

И Аллен, после мгновения мучительного колебания, пошел. Он не оглянулся на порт, не бросил прощальный взгляд на огни таверны. Аллен шёл, и каждый шаг отдавался в груди. Он не оглянулся на порт — не потому, что не хотел, а потому что боялся: если оглянется, то ноги сами понесут обратно. Страх и любопытство смешались в одно, и он не мог понять, чего больше.

Он шел за своим будущим, не подозревая, что оно окажется в тысячу раз страшнее любой грязной работы, но и в миллион раз значительнее.

Малхус шел быстро, и его темная мантия сливалась с вечерними тенями, словно поглощала свет. Аллен почти бежал за ним, стараясь не отставать. Они миновали шумные улицы, свернули в лабиринт тихих, пахнущих плесенью и мочой переулков и наконец остановились у ничем не примечательной каменной стены, поросшей влажным мхом.

— Где... где мы? — выдохнул Аллен, переводя дух.

Малхус не ответил. Он провел пальцем по грубой кладке, выводя в воздухе светящийся символ. Камень послушно пополз в сторону без единого звука, открывая низкую, темную арку. Изнутри пахло пылью, сухими травами: полынь, чертополох, болиголов, Аллен прекрасно знал эти запахи, его отец был травником, правда отцовское дело никогда не нравилось парню, но некоторые растения он запомнил. Пахло чем-то металлическим, словно в старой кузнице.

— Входи.

Комната, в которую они попали, была крошечной и аскетичной. Голая каменная клетушка с одним узким оконцем под самым потолком, через которое лился бледный свет луны. В углу — соломенный тюфяк, накрытый простым серым одеялом. В центре — простой деревянный стол, заваленный не кожаными фолиантами, а скромными тетрадями в потрескавшихся переплетах, испещренных заметками на полях. На полках стояли склянки с странными веществами, мерцающими костями и засушенными существами, которых Аллен никогда не видел. В центре стола лежал тот самый леви-камень, небольшой, тускло мерцающий осколок, от которого исходила едва заметная вибрация, заставляющая зубы ныть.

— Сядь, — приказал Малхус, заняв место напротив. Его пальцы, длинные и узловатые, сомкнулись на столе.

Аллен сел на указанный стул, стараясь не глазеть по сторонам слишком откровенно. Получалось плохо. Взгляд то и дело цеплялся за склянки с мерцающими веществами, за засушенные существа, за кости, на которых кто-то вырезал символы.

Малхус опустился напротив. Сложил руки на столе — длинные, узловатые пальцы переплелись, как корни старого дерева.

— Прежде чем мы начнём, — сказал он, — мне нужно понять твои знания о природе магии. Без этого я не смогу продуктивно работать над твоим обучением.

Аллен напрягся. В деревне он слышал о магии только из сказок и пугалок — про ведьм, которые крадут детей, да про колдунов, насылающих мор на скот. Ничего полезного.

Малхус продолжил:

— Ты, разумеется, знаешь, что магия делится на четыре ветви: элементальная, алхимическая, руническая и заклинательская?

Повисла пауза.

Аллен смотрел на старика. Старик смотрел на Аллена.

— Нет, — сказал Аллен.

Малхус моргнул. Единственный раз. Потом кивнул — коротко, без раздражения.

— Что ж. Хорошо. — Он поднялся, взял с полки чистую тетрадь и положил перед Алленом. — Поговорим об этом завтра. А пока...

Он пододвинул к центру стола леви-камень — тот самый, что Аллен таскал весь день в порту. Только этот был меньше, тусклее, но вибрация от него шла та же: нудная, давящая, как комариный писк где-то в глубине черепа.

— Вот с этого и начнём. Это — не просто груз. Это концентратор. Он создает поле, которое давит на разум. Обычный человек бессознательно пытается ему противостоять и проигрывает. Ты... — Малхус пристально посмотрел на Аллена, — ты не сопротивлялся. Ты его игнорировал. Как?

Аллен сглотнул, глядя на камень. Голова снова начала ныть.

— Я не знаю. Я просто... думал о другом. О том, как закончить работу поскорее, купить хлеб и... написать письмо домой.

— Именно. Ты не тратил силы на борьбу. Ты просто... “перенаправил” свое сознание. Твоя воля, твое внимание — это луч света. Ты можешь направить его на камень и сгореть. А можешь осветить им свои мысли, и тогда камень останется в темноте. Для тебя его не будет существовать.

Малхус отодвинул камень в сторону. Движение было резким, и от этого жеста по комнате пробежала легкая ударная волна, заставившая пламя единственной свечи на столе затрепетать.

— Магия — это не сила. Это воля. Управляемая, сфокусированная, несгибаемая. Эмоции — слабость. Страх, гнев, радость — все это туманит разум. Ты должен научиться господствовать над ними. Понял?

— Кажется... да, — неуверенно кивнул Аллен.

— Нет, не понял, — холодно парировал Малхус. — Но это придет. Со временем. А теперь, тебе нужны еда и отдых. — Он снова слегка покашлял, прежде чем указать на дверь в глубине комнаты. — Пройди туда. Я принесу тебе поесть.

Аллен, все еще не в силах вымолвить ни слова, машинально направился к указанной двери. На пороге он обернулся.

— Учитель... а зачем Вам все это? Зачем я Вам?

Малхус стоял у стола, глядя на мерцающий осколок леви-камня. Его профиль в тусклом свете казался высеченным из камня.

— Мир болен, мальчик. Он расколот. И я ищу тех, кто способен помочь мне его исцелить. Собирать осколки. И запомни, юнец, за магию всегда приходится платить.

Дверь закрылась, оставив Аллена в темноте маленькой каморке. Он смотрел на свои руки, которые всего час назад таскали ящики. Теперь... теперь он был учеником. Он не знал, пугает его это или восхищает. Но он знал одно: обратной дороги к мешкам с камнями и медным «крабам» у него больше не было.

Аллен сел на кровать. Она оказалась на удивление мягкой и удобной, пахла чистой шерстью и сушеными травами — разительный контраст с его прежним ночлегом в портовых сараях.

«Поскорее бы написать письмо домой...»

Веки стали тяжелеть, и он провалился в сон, полный тревожных образов мерцающих камней, пронзительного взгляда старого мага и далекого, зовущего звона, который, как он теперь понимал, исходил не извне, а из самой глубины его существа.