Мой отец был человеком забывчивым.

Он одинаково забывал о своих обещаниях соседям и даже о просьбах моей матери, для него не было разницы.

У него в голове не оставалась даже сумма, которую он был должен в баре, и ему едва удавалось запомнить имя своего единственного чада, пусть и слышал его уже десять раз.

Жалкий и безнадёжный человек. Люди только и делали, что осуждали его, но нисколько его не жалели.

На самом деле это было правильно.

Он не помнил только то, что не желал запоминать. Обещания, пополняющие его карман, запоминались во всех деталях, и только обещания о плате за что-то полностью забывались.

Потому что выслушивать просьбу моей матери было скучно.

Потому что он не хотел оплачивать долг.

Потому что это было не в его интересах.

Будучи воистину безответственным примером человека, он не изменился даже после смерти матери.

«Айрис, ты единственная, кому твой отец доверяет.»

Человек, который из-за собственного чувства удобства даже не мог ничего вспомнить, был неспособен работать должным образом, и как только моя мать, заботившаяся о нашем проживании, скончалась, он начал возлагать надежды на меня. Хоть и ребёнку этого мужчины на тот момент было всего четыре года.

На деле его выбор был нелепым, хоть и забавным, он не имел оснований.

С рождения мои глаза были золотыми.

Они служили доказательством того, что я унаследовала кровь и силу Аурела, героя, спасшего мир от великого бедствия, и гения, имевшего девяносто девять высших способностей…

Люди говорили, что, следовательно, я сама того не зная обладаю особенной способностью, а «он» не сомневался в том, что это может принести денег.

Таким образом, умея лишь паразитировать на других, он не бросил и начал растить меня.

При жизни моей матери он не обращал на меня внимания, не знал, что я люблю и не люблю, прежде всего он ещё понятия не имел, как растить своего единственного ребёнка, но я помню, что он определённо заботился о моём питании.

Но то, что я не голодала, не делало из него хорошего воспитателя.

Я отвешивала поклон головой в знак благодарности ему за полмиски капустного супа, и когда он покупал то, из-за чего у меня болел живот, я продолжала есть, а когда он собирался что-то купить, то брал самое дешёвое. Потому что выбрав что-то чуть дороже, придётся слышать, какая же это роскошь для маленького ребёнка, не знающего тягот жизни, от родителей.

Даже в возрасте двадцати шести лет это звучало не особо хорошо, учитывая то, что во всех жизненных ситуациях использовались не его накопления, а оставленные матерью после себя деньги.

Его благосклонность была поверхностной, но цена её была высокой. Не будет ли неправильным сказать, что она была ужасной?

Конечно, живя вместе у нас накопились не только плохие воспоминания. Хоть и даже я думаю об этом с отчаянием, счастливые моменты были сладки.

Очень редко он давал мне покататься на лошади. Когда я в восхищении пела сверху песню, человек, научивший меня ей, напевал вместе со мной.

Может, это и был повод поблагодарить тебя?

Я не знаю. И теперь вовсе не хочу об этом ничего знать.

– …Почему я вспоминаю о своём прошлом утром?

Проснувшись, я встала с постели. Идти на работу было ещё рановато, но мне не лежалось на месте, возможно, из-за того, что я о чём-то думала.

Мне нужно поторопиться и сделать отложенные дела.

Если так и буду об этом думать, этому не будет конца, но…он присматривал за мной всего лишь три года.

«Хочешь сказать, единственная твоя способность это хорошая память?»

«Что ты хочешь сказать под «единственной»? Неужели запоминать то, что ты видела и слышала лишь единожды, – обыденное дело? Это же хорошо. Если дашь мне учиться, у меня всё будет хорошо.»

«Дать тебе учиться? Как? И чему же прямо сейчас? Если бы ты умела извергать пламя, могла бы сейчас присоединиться к труппе акробатов. Я вкладывал в тебя целых три года, и у меня больше не осталось денег!»

Спустя три года грандиозных мечт, когда моя способность раскрылась, он оказался в глубоком разочаровании. Казалось, будто он думал, что способность запоминать и не забывать всё, что я видела единожды (как и всё, что я чувствовала), не принесёт ровным счётом никакой пользы ему в ближайшей жизни.

Если подумать об этом сейчас, это было просто смешно. Я могла бы принести денег, если бы тот привёл меня к игорному столу и заставил запомнить порядок карт, но до чего же люди глупы.

В любом случае, он решил, что не может больше тратить деньги на меня, и это решение скоро стало конечным.

И это оно, решение бросить своего одного и единственного ребёнка.

«Айрис, эти люди присмотрят за тобой некоторое время. Папа пойдёт и вернётся с деньгами.»

Всё же моя память была хорошей. Нет, недостаточно называть её хорошей.

Я помнила всё, что видела, слышала и чувствовала до этих пор, не считая момента, когда только родилась и было не о чем думать.

Например, то, как мой отец имел привычку подёргивать губы каждый раз, когда лгал, или то, как в тот день он свернул с лёгкого и удобного пути к тяжёлому, подбросив меня в приют.

«Когда ты вернёшься?»

«Эмм… Когда заработаю много денег? Не волнуйся! Это продлится недолго. Я приду забирать тебя, как только заработаю много денег, так почему бы тебе не пойти и терпеливо ждать меня здесь? И ещё…ты помнишь, как мы сюда добирались?

Конечно. Даже после я помнила это достаточно чётко, что могла бы нарисовать дорожную карту. Потому что это была способность, унаследованная мной от Аурела.

Но в тот раз я не смогла сказать, что помню её. Как говорится, это не имело большого значения.

Мой отец мог легко обо всём забыть. Он слегка безмозглый парень, но это лишь из-за того, что он человек, желающий избегать практически всего, даже забывая о том, что ненавидит.

Так что неважно, сказала ли я, что помню его или нет, покинул ли он деревню или нет, было ясно, что не вернётся забирать меня.

В любом случае, было очевидно, что тот собирался покончить со всем своим прошлым. Желаете ли вы, чтобы я избавилась от воспоминаний ребёнка, брошенного отцом и оставленного в приюте? Я даже понятия не имела, куда мне идти и жить, когда стану старой и больной…

Но это история тех времён, когда я была глупой. В придачу это была история той поры, когда я была невероятно упёртой.

Пока я обильно лила слёзы и качала головой, будучи неспособной оставить столь тщетные надежды на то, что если бы тот оставил меня в деревне, где мы жили вместе, он мог бы вновь подумать обо мне и однажды забрать.

А затем некто с чувством облегчения и дрожи добавил:

«Моя дорогая доченька, я вернусь.»

И даже бесполезно спорить, были ли его словам искренними…

Естественно, что отец так и не пришёл забрать меня, а мне, уже будучи взрослой, пришлось покинуть приют.

К счастью, я была потомком Аурела.

Не считая некоторые исключения, повзрослевшие потомки должны были работать на государство, поэтому я смогла устроиться на работу, как только покинула приют. Я работала библиотекаршей в Национальной Библиотеке Монреаля.

Кроме того, я просто не могла быть не благодарной за это. Для человека, не имеющего ровным счётом ничего, нет ничего ценнее, чем постоянное место работы.

В любом случае, даже спустя восемь лет я всё ещё работаю библиотекаршей.

Я вышла из заднего выхода общежития и пошла по лесной тропинке.

Дорога до работы занимала долгое время. Длинные, тёмные дорожки под густыми старыми деревьями. Жужжание насекомых спозаранку кружило голову.

Говорят, что это всё прелести лета, но с каких пор разглядеть романтику времени легко, если почва буквально кипит?

Макушка греется на солнце, которое лишь изредка встречается с ней. Мои шаги ускорились.

И только после того, как я приняла в лёгкие влажный воздух, словно промачивая своё пересохшее горло, вдали что-то показалось.

Ссылье для библиотекарей.

Официальное название – «Четырнадцатая Библиотека», но библиотекари прозвали её по-иному. Причина не ахти.

Моё место работы, иными словами, «Четырнадцатая Библиотека Монреаля», изначально было ничем больше, как складом хлама.

Однако по мере того, как остальные тринадцать библиотек заполнялись, для размещения лишних книг требовалось пространство, поэтому это место переоборудовали и стали использовать в качестве четырнадцатой библиотеки.

Это было неминуемое решение. Потому что те не могли избавиться от хороших книг лишь из-за того, что они оставались позади. Но и то было не лучшим решением.

Хоть и книг было достаточно для лицезрения посетителями, качество сортировки в четырнадцатой библиотеке было низким, ибо большинство имеющихся книг было из остальных библиотек.

Более того, так как это здание изначально использовалось как склад, оно располагалось в укромном пространстве. Простыми словами, её общедоступность была ну просто худшей.

В первые дни люди, которым был любопытен вид новой библиотеки, часто её посещали, но вскоре те отвернулись от библиотеки, терпящей неудачи во всех аспектах.

По мере уменьшения количества посетителей получать поддержку с верхушки стало невозможно, а без поддержки проблемы не решались, поэтому количество посетителей продолжало уменьшаться.

Из-за этого «Четырнадцатая Библиотека» имела всего несколько посетителей в год. Конечно же, с уверенностью можно сказать, что даже те заблудившиеся в просторной библиотеке не были настоящими посетителями.

Из-за сложившейся ситуации не хватало рабочей силы. Вероятно, именно из-за этого потом появилось прозвище «Ссылье для библиотекарей».

Практически из упомянутых посетителей не было ни одного, кто бы не знал и половинки крысиного хвоста(?), поэтому те велели оставить только садовников и уборщиков.

Это как пребывать одному на карантине в библиотеке, оказаться невезучим и получить тяжелую рабочую нагрузку, тогда назвать это ссыльем не будет ошибочным.

Но что это за ситуация?

С чего же мне начать объяснять? Тут так много странных углов, что сложно собрать их всех месте.

А если проще, то когда я появилась в библиотеке, незнакомый мужчина в чёрном пальто в скромной позе поливал цветочную клумбу. Я понимаю, как странно звучит это предложение, но, к удивлению, это правда.

С аккуратно подвернутыми рукавами пальто, и чтобы не повредить цветы, тот стоял с опущенной спиной и наклонённой вниз лейкой.

Если добавлю то, что персона, обязанная на самом деле поливать цветы, это я, и то, что я вижу этого мужчину сегодня впервые, поймёте ли вы, что у меня сейчас на уме?

Кроме того, чёрное пальто на мужчине было военным символом. Поэтому я тем более ничего не понимала.

«Солдат, почему ты здесь? В первую очередь нормально ли солдату вообще посещать это место? Будь ты обычным посетителем, не стал бы брать лейку, спрятанную мной куда подальше в складе, и поливать цветочную клумбу.»

Нет, странно то, что он делает это, даже посетив это место как солдат.

Так или иначе, как он нашёл лейку?

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять: это проблема, на которую не будет ответа, если буду думать над ней одна.

Всё же я единственная работница. Я единственная кому спрашивать.

– Прошу прощения, но что происходит? Я не получала официального предупреждения о визите военных.

Вот как я к нему обратилась. Только после этого мужчина, узнав о моём существовании, медленно повернулся и посмотрел на меня.

У меня к нему много вопросов. И это не из-за моего личного любопытства, а из-за того, что я должна всё подтвердить как единственная библиотекарша и заведующая «Четырнадцатой библиотеки».

Однако, как только я увидела его лицо, я не смогла заговорить.

Чистые чёрные волосы, тёмные брови, дерзко упёртые глаза, переносица, которая кажется возвышающейся над тенью, и твёрдая гладкая челюсть.

Если спросите меня, была ли я очарована его внешностью, которую я едва разглядела с поднятой головой, то ответом послужит категорическое «нет». В чём смысл это знать, если узнаёшь, что у человека блистающая внешность, а всё прочее снизу лучше всего на свете?(?)

Его выражение лица не дало мне заговорить. Оно было сложным и слегка искажённым.

В итоге потом я не могла сказать, улыбается он или плачет.

Какой сегодня день?

Всё это непостижимо. Вообще лицезрение неопределённого выражения лица мужчины впервые в жизни меня не касалось, но что странно, я осталась без слов. Что ещё страннее, я не могла оторвать от него глаз.

Что странно, он выглядел очень довольным.