Страна в которой пролилась кровь (часть 1)

Глава 1

Страна в которой пролилась кровь

Тьма. Она была везде. Пустота и холод окутывали тело, сжимали грудь, проникали в самые глубины сознания. Кокабиэль плыл в этой глубокой пустоте, не чувствуя ни времени, ни пространства. Единственное, что оставалось, — мысль, бившаяся в голове, как загнанная птица: «Как я тут очутился?». Он не понимал, что произошло. Воспоминания распадались, не складываясь в целое. Но внезапно тишину разорвал голос — пришёл из ниоткуда, но был таким родным, таким знакомым.

— Сын мой. Кокабиэль. Пробудись от сна.

Это был голос Абелиона — тихий, спокойный, пронизывающий тьму, как первый луч света. Кокабиэль вздрогнул, почувствовав, как тепло разливается в груди, как надежда, почти забытая, вновь оживает.

— Отец? — голос архангела сорвался, в нём плескалась радость, которую он не мог сдержать. — Ты жив? Я уже подумал, что ты умер. Ха-ха!

Смех вырвался сам — нервный, счастливый, почти истеричный. Он не мог поверить. Отец здесь. Он говорит с ним. Значит, не всё потеряно.

Но голос Абелиона не разделил его радости. В нём послышалась печаль — глубокая, как бездна, в которой они сейчас находились.

— К сожалению, нет, сын… Моё тело мертво, и лишь душа ещё осталась в этом мире. И она скоро угаснет.

Кокабиэль замер. Слова упали в пустоту, как камни в ледяную воду, расходясь кругами боли.

— Что? — в его голосе прозвучало потрясение, смешанное с неверием. — Но как такое возможно? Я впервые слышу, чтобы такое случалось.

— Возможно, сын мой. Возможно, — голос Абелиона был тих, но в нём звучала тревожная спокойность. — Сын мой, прошу тебя, не мсти за меня, не нужно поддаваться гневу. Я заслужил свою смерть.

— Заслужил? — Кокабиэль насторожился, внутри закипало недоумение. — Я тебя не понимаю, отец.

— Да, тебе нужно услышать мой рассказ, — голос стал глубже, тяжелее, как будто каждое слово давалось с трудом. — Послушай, и ты всё поймёшь.

Тишина. Кокабиэль ждал. И Абелион начал говорить — медленно, с горечью, которая копилась веками.

— Эта история началась очень давно. Тогда был основан остров павших, тот, на котором мы живём. Как ты знаешь, я и четыре других бога основали свои королевства на этом острове. И очень скоро после этого мы обнаружили, что мы не одни. Глубоко в глубинах этих земель жил народ демонов. Они были гордыми и величественными существами. Они знали о нас, а мы о них. У нас был некий союз, пакт о ненападении.

Голос отца дрогнул. Кокабиэль чувствовал, как каждое слово врезается в сознание, оставляя на нём глубокие борозды.

— И вот однажды на острове родилась девочка с удивительными способностями. Она видела моменты из будущего. Все её предсказания сбывались точь-в-точь — не было ни одного случая, когда она ошиблась в своих видениях. Однажды она пожелала встречи и со мной. Я пришёл в назначенный час. И она поведала мне о том, что со мной произойдёт в будущем, а именно — как я умру. Пророчество было таковым: «В решающий день, сын первородного, Абелион, погибнет от рук сына древних демонов, первородного рода, голова слетит с плеч и обагрит кровью его народ и детей бога».

Кокабиэль слушал, не дыша. Слова отца повисли в воздухе тяжёлыми, каменными плитами.

— Первое время я сомневался, — продолжил Абелион, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Но меня стал постигать страх за свою жизнь. Я почти что начал сходить с ума. И тогда, в страхе за свою жизнь, я решил сделать ужасный поступок — вырезать весь род первородных демонов. Да, это ужасное деяние, но что сказать про бога, почти сошедшего с ума от страха смерти?

Кокабиэль почувствовал, как внутри всё обрывается. Он не мог произнести ни слова.

— Я ворвался в глубины острова, где жили демоны. Со мной был отряд моих лучших воинов. Мы убивали и убивали, не щадили никого на своём пути. Добравшись до замка первородного рода, я лично убил правителя демонов, его жену и их детей. Мои руки запятнаны кровью невинных. Упав на колени, я взвыл от того, что сотворил. В тот момент мой разум вернулся ко мне. Осознав, что сотворил, я захоронил семью первородных и ушёл. Я молил демонов о прощении, говорил, что был не в своём уме. Но кто станет слушать ублюдка, который вырезал всю королевскую семью?

Голос Абелиона дрогнул. Кокабиэль слышал, как тяжело даются ему слова, как боль, старая, застарелая, просачивается в каждую фразу.

— По крайней мере, я думал, что вырезал всех. Но у короля демонов Лорана было ещё два сына. Он спрятал их в глубинах замка. Они выросли, возмужали и собрали армию, заявив, что отомстят за свою семью. Тогда и началась война против демонов. Битвы были по всему острову, кровопролитные сражения длились неделями. В тот момент я задумался о создании воина, который будет сильнее других в десятки раз. Проведя множество экспериментов, я создал тебя, сын мой. Ты — мой сын Кокабиэль, мой шедевр, которого я люблю как родного. А что дальше, ты должен помнить сам.

Абелион замолчал. Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как свинцовое одеяло.

— Пророчество сыграло со мной злую шутку. Я умер именно так, как было предсказано. Так глупо, не правда ли? Мне приходит мысль — а если бы я не убил их тогда, сбылось ли пророчество? Впрочем, мне не стоит думать об этом. Сделанного не вернуть.

Рассказ Абелиона раскрыл правду о его прошлом — ужасном и пугающем. Кокабиэль стоял в этой тьме, и каждое слово отца врезалось в него, как удар клинка. Он чувствовал, как внутри разрастается что-то — не гнев, не печаль, а странная, ледяная пустота.

— Отец… Я… — Кокабиэль запнулся, слова застревали в горле, как осколки стекла. — Мне сложно что-то сказать. Это нельзя назвать рассказом о былых временах. Скорее… пугающая правда о твоём прошлом.

Архангел был шокирован. Правда, которую он только что услышал, била по сознанию, как ледяные волны, одна за другой. Его собственный отец — создатель, бог, которому он верил безоговорочно, — был убийцей. Нет, не просто убийцей. Он вырезал целый род, целую семью, включая детей. И эти руки, которые когда-то гладили Кокабиэля по голове, были запятнаны кровью невинных. Мысли путались, не находя опоры.

— Слушай, времени мало, — голос Абелиона стал собраннее, хотя в нём всё ещё слышалась та же глубокая, усталая горечь. — Вельзевул выкинул вас прочь с острова. И, как я понимаю, ты окажешься в землях, тебе незнакомых. Их зовут «Континент Первородных». Там всё совсем по-другому.

Кокабиэль заставил себя слушать, отодвигая шок на задний план. Отец не просто так говорит это — значит, это важно.

— Но ты должен найти человека по имени Хайдзо. Скажи ему, что пришёл за «Кровавым контрактом», который он должен мне. Он поймёт. Ты можешь попросить его о чём угодно, он сделает всё, что попросишь, но лишь раз. Будь готов к трудностям и проблемам, но я уверен, ты справишься. Самое главное… — голос Абелиона дрогнул, и в нём послышалась та самая отеческая теплота, которую Кокабиэль так отчаянно искал. — Живи как сам того захочешь. Делай что вздумается. И сохрани нити мироздания. Они имеют огромную силу.

Тишина. Секунда, две. А потом:

— А теперь набери побольше воздуха, сынок…

Голос затих. Родной, тёплый, такой близкий — исчез, растворился в пустоте, оставив после себя лишь эхо. Кокабиэль хотел крикнуть, позвать его, сказать что-то, но слова не успели сорваться с губ.

И снова тьма. Только в этот раз она была иной — не пустой, а плотной, давящей. На Кокабиэля оказывалось невероятное давление, сжимающее грудную клетку, выжимающее воздух из лёгких. Он почувствовал, что находится в воде. Холодной, тяжёлой, она обволакивала тело, проникала в уши, в нос. Воздуха почти не осталось. Он взглянул вверх — и увидел свет. Тусклый, дрожащий, но такой манящий.

Архангел начал плыть к свету. Глубина давила на него, сжимала мышцы, заставляла двигаться медленнее, тяжелее. Поверхность как будто не приближалась. Она маячила где-то там, далеко, насмехаясь над каждой попыткой. Воздух иссякал. Лёгкие горели огнём. Силы покидали тело с каждым ударом сердца, с каждым движением рук и ног.

Но оставалось одно — желание жить. Оно горело внутри ярче света наверху, сильнее, чем боль в груди, чем холод, сжимающий конечности. Кокабиэль рванул в последний раз, вкладывая в рывок всё, что у него оставалось. И в тот же миг из его спины вырвались крылья — белые, мощные, они взметнулись в воде, рассекая её, как клинок. Он взмахнул ими из последних сил, и вода, наконец, отпустила его. Он вырвался из толщи, взлетев высоко в небо — в небо, которого не видел уже так долго.

Воздух ворвался в лёгкие — холодный, чистый, живительный. Он задыхался, кашлял, жадно глотал его, чувствуя, как с каждым вдохом жизнь возвращается в тело, как боль уступает место облегчению.

Перед ним предстал новый мир. Бескрайние земли, которым не видно конца. Они простирались до самого горизонта — зелёные леса, голубые реки, далёкие горные хребты, города, утопающие в дымке. Всё здесь было чужим, незнакомым, но в то же время захватывающе прекрасным. Мир, полный новых существ, богов и путешествий.

— Хах, — выдохнул Кокабиэль, и его голос прозвучал хрипло, но в нём слышалась странная, почти спокойная усмешка. — Так вот каков Континент Первородных…

Он парил высоко над береговой линией, осматриваясь. Мысли вернулись к словам отца. «Найди Хайдзо. Кровавый контракт. Он поймёт». Значит, я должен найти некого Хайдзо. Вопрос — где его искать?

Осмотрев берег свысока, Кокабиэль заметил небольшой портовый городок, прилепившийся к побережью. Дома казались игрушечными с такой высоты, но он видел движение — люди, лодки, повозки. Жизнь. Он решил начать поиски оттуда.

Приземлившись за городом, он спрятал крылья — белые перья сложились и исчезли, втянувшись в спину. Никто из людей не заметил его появления. Кокабиэль зашёл в городок, и его встретила суета портового городка — запахи рыбы, морской соли, жареного мяса, крики торговцев, смех детей, стук колёс по булыжной мостовой.

Но не это привлекло его внимание. Архитектура домов была чужой — не те высокие башни и светлый камень Овердайна, а низкие, деревянные строения с загнутыми углами крыш, с резными ставнями и бумажными фонарями, колышущимися на ветру.

Одежда людей тоже отличалась — широкие рукава, пояса-оби, странные сандалии на деревянной подошве. Всё это было незнакомым, чуждым, но в то же время вызывало любопытство.

Кокабиэль шёл по дороге меж домов, и его взгляд, пристальный и цепкий, скользил по прохожим. Он изучал их — их лица, походку, жесты. Люди так же косились в его сторону, но это было ожидаемо. Слишком необычной была его одежда — кожаный плащ с металлическими пластинами, сапоги, которые здесь носили иначе. Слишком необычными были цвет его волос, белых, как снег, и черты лица — точеные, не такие, как у этих людей. Взгляды прохожих были настороженными, но не враждебными — скорее любопытными, смешанными с опаской.

Кокабиэль вспомнил слова Абелиона. Когда-то отец рассказывал, что есть страна с особой культурой, которая в корне отличается от их собственной. И сейчас, глядя на эти дома, на этих людей, он понимал: видимо, это и есть та самая страна.

Он остановился на мгновение, втягивая воздух, смешанный с запахами жареной рыбы, морской соли и незнакомых пряностей. Город жил своей жизнью, и ему предстояло стать частью этой жизни — хотя бы на время. Вопрос был лишь в том, где искать того самого Хайдзо.

Впереди Кокабиэль приметил человека в доспехах — лёгких, но явно не декоративных, с тонким мечом в ножнах на поясе. Меч был изогнутым, с длинной рукоятью, обмотанной тёмной тканью. Кажется, он назывался катана — Кокабиэль смутно припоминал это слово из рассказов Абелиона о далёких странах. Человек шёл не спеша, но его походка выдавала в нём воина — уверенную, расслабленную, готовую в любой момент смениться на боевую.

Кокабиэль услышал, что люди вокруг начали шептаться. Голоса были тихими, но его слух, обострённый годами войны и тренировок, улавливал обрывки фраз. «Чужак…», «Странный…», «Белые волосы…» Но самое интересное, что он уловил, было сказано кем-то из толпы, почти шёпотом: «Наконец-то самурай пришёл, нечего тут чужаку шататься.»

Некий «Самурай» — как окрестили его в шепотках — заметил Кокабиэля и направился прямо к нему. Он остановился в нескольких шагах, и его взгляд, хмурый и подозрительный, скользнул по архангелу с ног до головы. Рука самурая легла на рукоять меча — не угрожающе, скорее настороженно, словно он был готов в любой момент обнажить клинок.

— Я посмотрю, ты не местный, — голос самурая был низким, ровным, без эмоций. — Да и кораблей с других стран не прибывало. Так вот, задам вопрос: ты кто такой?

Хмурый взгляд сверлил Кокабиэля, изучал каждую черту лица, каждую деталь одежды. Архангел чувствовал на себе этот тяжёлый взгляд, но не отводил глаз.

— Я ищу кое-кого, — ответил Кокабиэль, и его голос был таким же ровным, спокойным. — И, возможно, ты сможешь мне помочь, самурай. Его имя Хайдзо.

Пока самурай оценивал Кокабиэля, архангел делал то же самое. Доспехи — лёгкие, но надёжные, не сковывающие движений. Лицо — жёсткое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз и губ. Человек, который много видел и ещё больше пережил.

— Допустим, я знаю такого, — самурай перебирал пальцами на рукояти меча, словно размышляя. — Но с чего бы мне говорить, где он? Ты не местный. Откуда мне знать, что ты не причинишь никому вреда?

— Я ищу его по причине того, что он должен мне, — спокойно ответил Кокабиэль.

Самурай приподнял бровь, и его лицо на мгновение выразило удивление.

— И что же этот пацан должен тебе?

— Кровавый контракт.

На лице самурая промелькнула тень. Он побледнел — не так, чтобы сильно, но достаточно, чтобы Кокабиэль это заметил. Пальцы на мгновение замерли на рукояти, а затем продолжили своё движение.

— Да уж, — протянул самурай, и в его голосе послышалась смесь удивления и уважения. — Не ожидал, что он мог заключить его с кем-то. Что ж… он был в городке несколько часов назад. Как я слышал, он отправился в столицу. Иди по той дороге и не сворачивай — она ведёт в столицу Хаотоки.

Самурай указал в сторону дороги, что выходила из городка. Пыльный тракт уходил вдаль, теряясь среди зелёных холмов.

— Спасибо тебе за помощь, самурай, — Кокабиэль слегка наклонил голову в знак благодарности. — Пожалуй, я пойду.

— Пусть дорога будет лёгкой, «рони́н», — самурай помахал рукой и пошёл дальше по улице, патрулируя окрестности. Его шаги были такими же уверенными, как и раньше, но в них чувствовалась небольшая задумчивость.

Кокабиэль двинулся в путь. Дорога вывела его из города, и шум портового городка сменился тишиной полей и лугов. Здесь пахло иначе — не рыбой и солью, а травой, цветами и тёплой землёй. По пути встретилась парочка людей — крестьян, возвращавшихся с полей. Они так же странно косились на него, но Кокабиэль уже привык к этому. Он был чужим здесь, и это чувствовалось в каждом взгляде.

Далее начался небольшой лес. Он был безмятежным и спокойным — не таким, как тёмные чащи Овердайна, а светлым, пронизанным солнечными лучами. Деревья здесь тоже отличались: стройные, с гладкой корой и гибкими ветвями, они шелестели листвой, создавая тихую, убаюкивающую мелодию. Птицы пели где-то в кронах, и их голоса сливались с журчанием невидимого ручья.

Пройдя по дороге около тридцати минут, Кокабиэль заметил дым от костра. Он поднимался где-то недалеко, тонкой струйкой, почти незаметной среди зелени. Дорога вывела архангела на поляну. В центре её росло огромное дерево — ствол в три обхвата, с раскидистой кроной, дающей густую тень. А у дерева горел костёр.

Рядом на бревне сидел мальчик лет пятнадцати на вид. Худощавый, с тёмными, чуть растрёпанными волосами, он был одет в простую одежду, неброскую, но явно дорогую. В руках он держал палку, на которую был насажена какая-то птица, и методично поворачивал её над огнём. На его лице застыла странная ухмылка — не злая, не добрая, а скорее хитрая, как у человека, который знает что-то, чего не знают другие.

Кокабиэль остановился на краю поляны, оценивая ситуацию. Мальчик не выглядел опасным — но после встречи с самураем и долгого пути архангел уже не доверял первому впечатлению. Однако вопрос о Хайдзо требовал ответов, а этот парнишка мог знать что-то. Кокабиэль решил подойти к нему.

Он шагнул вперёд, и сухая трава хрустнула под его сапогами. Мальчик поднял голову, и его тёмные глаза блеснули в свете костра. Он явно заметил чужака, но не выказал ни страха, ни удивления — только ту же странную, загадочную ухмылку.

— Хей! Привет, парнишка, — Кокабиэль подошёл к мальчику и присел на рядом лежащее бревно. — Я не отвлеку тебя парой вопросов?

Мальчик поднял на него взгляд. Его глаза блеснули в свете костра, и на лице расплылась та самая загадочная ухмылка, которую Кокабиэль заметил ещё издалека. Он не выглядел испуганным или настороженным — скорее так, будто ему давно хотелось с кем-то поделиться своими мыслями.

— А? Не, ты лучше сначала послушай, что за смехотень здесь произошла! — парнишка оживился, заёрзал на бревне, пристраивая палку с птицей поудобнее. — Так! Я значит, решил здесь разбить лагерь. Потом решил глянуть в лесу — нет ли тут чего-нибудь перекусить, ну знаешь, грибы или ягоды там. Ну вот, подумал я спокойно так, тихо, ну и расслабился, выпустил свою ауру, смотрю наверх — и вижу птицу. И только я её увидел — она упала замертво! Из-за моей ауры!

Он расхохотался, запрокинув голову. Смех его был звонким, заразительным, но в нём чувствовалась какая-то странная искренность — будто он и правда считал эту историю невероятно смешной.

— Ха-ха! Вот умора! Но зато проблема с перекусом сама решилась! — он вытер уголки глаз, всё ещё улыбаясь, и уставился на Кокабиэля в ожидании реакции. — Ну как тебе история? Смешная? Или нет?

Кокабиэль слегка нахмурился. Слова мальчика заставили его задуматься. «Аура». Он слышал это слово раньше — Абелион упоминал что-то подобное, но тогда Кокабиэль не придал этому значения. Теперь же, в этом незнакомом мире, оно звучало иначе.

— Эм… Аура? — переспросил он, и в его голосе послышалось недоумение. — Прости, но я не знаю, что это такое. Звучит забавно, но, к сожалению, я не совсем понял.

Мальчик перестал улыбаться. Его лицо вытянулось, и он смотрел на Кокабиэля так, будто тот только что сказал что-то невероятно глупое.

— Блииииин… — протянул он с явным разочарованием. — Ну ты и зануда. Эх, как тебя звать?

— О! — Кокабиэль опомнился. — Прости меня, совсем забыл представиться. Меня зовут Кокабиэль. А как зовут тебя?

Мальчик приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли насмешка.

— Ха? Ты меня не знаешь? — переспросил он с таким видом, будто это было очевидно. — Я Хайдзо. Меня же вроде вся префектура знает.

Кокабиэль замер. Слова мальчика ударили по нему, как молния. Хайдзо. Тот самый, кого он искал. Архангел резко ободрился, чувствуя, как внутри разливается странное, почти лихорадочное возбуждение.

— Хайдзо? — переспросил он, и в голосе его послышалась надежда. — Постой… не тебя ли я ищу? Ты знал Абелиона?

На лице Хайдзо мгновенно погасла улыбка. Его тёмные глаза сузились, и в них появилась настороженность — как у зверя, почуявшего опасность.

— Что… — голос его стал ниже, без прежней игривости. — Откуда ты знаешь Абелиона? — он привстал с бревна, и рука его легла на рукоять катаны, лежащей рядом. — Ты кто вообще такой?

Кокабиэль поднял руки в успокаивающем жесте.

— Я его сын. Как я сказал, меня зовут Кокабиэль. Я искал тебя по последней просьбе отца.

Хайдзо застыл. Его лицо, ещё мгновение назад напряжённое и подозрительное, вдруг стало пустым. Он смотрел на Кокабиэля, но взгляд его был направлен куда-то в себя.

— Последней? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Он… мёртв?

Тишина повисла между ними. Только костёр потрескивал, да ветер шелестел листвой старого дерева.

— К сожалению, да, — голос Кокабиэля охладел, а глаза помутнели, словно он снова переживал тот момент, когда всё рухнуло. — Он погиб недавно.

Хайдзо молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но Кокабиэль видел, как под кожей на скулах напряглись желваки. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он заговорил снова — уже другим голосом, более собранным.

— Ясно, — сказал он. — Он прислал тебя за контрактом?

— Да. Именно за ним.

Хайдзо кивнул, и его взгляд стал острым, внимательным.

— Что ж, чего же ты желаешь?

Кокабиэль замешкался. Слова застревали в горле. Что он хотел? Отмщения? Силы? Понимания? Он не знал. Всё, что произошло за последние дни, смешалось в один тугой, болезненный клубок.

— Я не знаю, — честно признался он. — Честно не знаю. Мне сложно сейчас о чём-то думать.

Хайдзо уставился на него. А потом его лицо расплылось в широкой, почти озорной улыбке — совсем не той, что была минуту назад.

— Так! У меня есть идея! — он резко вскочил с бревна и встал напротив Кокабиэля, положив руку на катану. — Я хочу с тобой сразиться. Интересно посмотреть, что ты умеешь.

Кокабиэль моргнул, не веря своим ушам.

— Что? Прямо сейчас?

— Ага! — Хайдзо уже отступил на несколько шагов, освобождая место для боя. — Вставай! Я хочу взглянуть на то, чему научил тебя Абелион.

Кокабиэль медленно поднялся. Делать было нечего — Хайдзо явно не собирался отступать, и отказ мог только ухудшить положение. Архангел вытащил меч и встал в стойку — ту, которой его учили в Овердайне, надёжную, проверенную годами тренировок.

Хайдзо присвистнул, окинув его насмешливым взглядом.

— Боже мой, что у тебя за стойка такая, — протянул он, качая головой. — М-да… я тебя научу уму-разуму.

Его тело напряглось — Кокабиэль видел это. Каждая мышца Хайдзо подобралась, стала упругой и готовой к движению. Он был похож на сжатую пружину, готовую разжаться в любую секунду.

Тишина повисла над поляной. Только ветер шелестел листьями, да костёр потрескивал, отбрасывая пляшущие тени. Двое стояли друг напротив друга: один — уверенный, улыбающийся, почти игривый; второй — настороженный, готовый защищаться.

Перед боем противники всегда мысленно оценивают своего оппонента. Переглядываются, смотрят на стойку, думают, как ударить, куда нанести первый удар, как защититься от ответной атаки. Это был древний танец, который Кокабиэль знал с детства — танец смерти, где каждый шаг мог стать последним.

И вот Кокабиэль и Хайдзо смотрят друг на друга. Золотые глаза архангела встречаются с тёмными, почти чёрными глазами парнишки, который всего минуту назад весело смеялся над упавшей птицей. Секунда… Две… Три…

Кокабиэль даже не успел среагировать. Хайдзо исчез из обзора — просто растворился в воздухе, как мираж, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха. Архангел почувствовал, как что-то тёплое и влажное начало течь по его шее. Он дотронулся до неё, и пальцы окрасились в багровые оттенки — яркие, почти светящиеся в свете костра. А затем пришла боль. Резкая, жгучая, она пронзила тело Кокабиэля, как раскалённый прут, и он понял, что его горло перерезано.

Кровь начала затекать в глотку. Кокабиэль упал на колени, схватившись за шею обеими руками, пытаясь остановить кровотечение, но она просачивалась сквозь пальцы, заливала рубаху, капала на землю. Он захлёбывался собственной кровью, хрипя и кашляя, чувствуя, как сознание начинает уплывать. Хайдзо просто стоял в стороне и наблюдал. На его лице не было ни злобы, ни беспокойства — только холодное, профессиональное любопытство. Он даже не собирался ничего предпринимать.

Но Кокабиэль не хотел умирать. Не здесь. Не так.

Лежа на земле, чувствуя, как силы покидают его тело, он из последних сил поднёс руку к шее. Губы его шевелились, произнося что-то, но слова тонули в булькающем кашле, смешанном с кровью. Из его пальца — из указательного, того самого, где скрывалась нить жизни, — вырвался тонкий золотистый луч. Он впился в шею, в самую глубину раны, и Кокабиэль почувствовал, как края пореза начинают стягиваться, как кровотечение останавливается, как жгучая боль уступает место тупому, но терпимому жжению.

Он лежал на земле, тяжело дыша, откашлялся, выплёвывая сгустки крови, и начал жадно глотать воздух — холодный, свежий, живительный. Рана на шее затянулась, оставив после себя огромный шрам — багровый, выпуклый, как уродливое напоминание о том, как близко он был к смерти.

— Ну это никуда не годится, — раздался голос Хайдзо. Он стоял всё там же, спокойно смахивая кровь с клинка — крови Кокабиэля. — Слабоват ты, Кокабиэль. Я бы даже сказал — очень.

Кокабиэль закашлялся, вытирая кровь со рта тыльной стороной ладони. Он поднялся на ноги, пошатываясь, но удерживая равновесие. В груди всё ещё клокотало, но он заставил себя дышать ровнее.

— Кха! Ублюдок! — голос его был хриплым, сорванным. — Ты меня чуть не убил!

— Ничего подобного, — усмехнулся Хайдзо, и в его голосе снова зазвучала та самая лёгкая, игривая нотка. — Я бы не позволил тебе помереть. Вот теперь я вижу, что тебе нужно на самом деле. Твой меч — дерьмо. А стойка вообще ужас. Как ты раньше дрался?

Он смотрел на Кокабиэля с ухмылкой, широкой и почти насмешливой.

— Нормально я сражался! — огрызнулся Кокабиэль, всё ещё чувствуя жжение в шее. — Это ты просто монстр чёртов! Арррх! Шея из-за тебя горит. Что ты мне предлагаешь?

Хайдзо подошёл ближе, и его ухмылка стала чуть мягче, почти заговорщицкой.

— Давай так. Я дам тебе оружие, способное убить даже бога, и научу одному интересному стилю боя. Это тебе сильно поможет в будущем. Согласен?

Он протянул руку — ладонь открытая, без оружия, без угрозы.

Кокабиэль посмотрел на неё, потом на лицо Хайдзо. Внутри всё ещё кипело возмущение, но разум, холодный и расчётливый, уже оценивал предложение. Он кивнул.

— Да. Пожалуй, я соглашусь.

Он пожал руку Хайдзо. Ладонь первородного была тёплой, сухой, с крепким, уверенным пожатием.

— Хе-хе! — Хайдзо сжал его руку в ответ, и его голос вдруг стал торжественным, почти официальным. — Я, Первородный бог смерти Хайдзо, обязуюсь исполнить условия контракта: выдать Кокабиэлю оружие, способное разить богов, и научить его новому стилю боя. И на этом наш контракт считается открытым.

Вокруг них пробежал холодный ветерок. Он был странным — не из леса, не от костра, а откуда-то извне, как будто сам мир признал эти слова и запечатал их в воздухе.

Кокабиэль замер. Слова Хайдзо повисли в его голове, медленно, но верно осознаваясь.

— Погоди… — он уставился на парнишку, который только что перерезал ему горло и теперь улыбался, как ни в чём не бывало. — Что?! Ты — первородный бог?!

— Ой-ой! — Хайдзо притворно удивился. — Я что, забыл сказать об этом? Ну да, я — первородный бог. Один из первых, кто появился в этом мире.

Ухмылка на его лице долезла почти до ушей. В ней не было ни злобы, ни высокомерия — только та самая, знакомая уже игривость, которая, казалось, была его второй натурой.

— Так, стой, — Кокабиэль покачал головой, пытаясь переварить услышанное. — Я не совсем понимаю. Ты один из основателей этого мира? Тот, кто создал жизнь на этом континенте?

— Да-да, — Хайдзо отвернулся от архангела и убрал меч в ножны. — Я один из тех первородных богов. Думаю, я тебя шокировал, но не беда. Мне просто кажется, что нет смысла от тебя это скрывать. Ты должен знать, кто является твоим учителем.

Кокабиэль стоял, глядя на него, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Отец мёртв. Он на чужом континенте. Он только что встретил бога. Бога, который чуть не убил его, а теперь собирается учить.

— Да уж, — выдохнул он наконец. — Слишком много потрясений за один день. М-да… И что же мы будем делать дальше, Хайдзо?

Он подошёл к первородному и посмотрел на него сверлящим взглядом — не враждебным, но настойчивым, требующим ответа.

— Ой! — Хайдзо отшатнулся, притворно испуганно. — Ну не смотри на меня так! Шрамы вообще-то украшают мужчин! — он указал на шею Кокабиэля, где красовался свежий багровый шрам. — Ладно, слушай. Сейчас мы с тобой отправимся в столицу этой страны, город Хаотоки. В этом городе живёт лучший кузнец этих земель. Он настоящий монстр в кузнечном деле. Идти туда недолго — где-то час или около того. Так что не будем задерживаться. Отправляемся сейчас же!

Хайдзо рванул вперёд, не оглядываясь, и Кокабиэль, тяжело вздохнув, двинулся за ним. Шея всё ещё горела, в груди болело, но он чувствовал — это только начало. Впереди было что-то большее, и ему предстояло пройти через это, чтобы стать тем, кем он должен был стать.

Идя по тропе, Кокабиэль погрузился в свои мысли. Всё, что произошло за последние часы, казалось нереальным — смерть отца, разговор с его душой, падение в воду, этот чужой мир, встреча с мальчишкой, который оказался богом, и почти смертельная рана, оставившая на шее свежий шрам, всё ещё пульсирующий тупой болью. Он пытался осмыслить происходящее, но мысли путались, натыкаясь друг на друга, не складываясь в целостную картину. Голова действительно кипела, и архангел чувствовал, как внутри нарастает усталость — не физическая, а та, глубокая, что высасывает силы из самой души.

Но раздумья его продлились недолго. Хайдзо, шагавший впереди с лёгкостью, которая никак не вязалась с только что произошедшим боем, внезапно остановился и развернулся к нему, разрывая немую тишину.

— Хей! — окликнул он, и в его голосе звучала та же беззаботная игривость, что и раньше. — Ты чего такой кислый?

Кокабиэль поднял взгляд. Он тяжело выдохнул и провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него всю усталость и боль, накопившуюся за день.

— Знаешь, — ответил он, и голос его звучал глухо, приглушённо, — за последнее время произошло слишком много. Отец умер у меня на глазах. Я очутился на континенте, о котором ничего не знаю. Голова кипит просто.

Хайдзо остановился, развернулся к нему всем телом. Его лицо, ещё мгновение назад весёлое и беззаботное, стало чуть серьёзнее.

— Да уж, — сказал он, и в голосе его послышалось что-то похожее на понимание. — Я могу тебя понять. Тебе сейчас тяжело. Но знаешь что? Сконцентрируйся на том, что тебе нужно стать сильнее. Я сделаю из тебя отличного воина, чтобы впредь такого больше не произошло.

Он дружески похлопал Кокабиэля по спине — не сильно, скорее ободряюще, и в этом жесте чувствовалась странная, почти отеческая забота, которая никак не вязалась с его мальчишеской внешностью.

Кокабиэль посмотрел на него. И вдруг почувствовал, как внутри, где-то глубоко, отпускает. Слова Хайдзо, простые и тёплые, заставили его выдохнуть — по-настоящему, первый раз за весь этот день.

— Ты прав, — сказал он, и на его лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Я что-то расклеился. Мне нужно собраться. Сейчас не время унывать.

— А вот это правильная мысль! — Хайдзо просиял, и его лицо снова расплылось в широкой, озорной ухмылке. — О! Смотри!

Он резко развернулся и пробежал вперёд, встав напротив архангела и раскинув руки в стороны, словно обнимая открывающийся вид.

— Мы на подходе к столице! Узри же величие моей страны — город Хаотоки!

Кокабиэль подошёл ближе и замер. Город раскинулся перед ними — огромный, живой, пульсирующий. Он был совсем не похож на тот портовый городок, где архангел оказался после падения. Здесь дома были выше, богаче, с резными фасадами, золотыми вкраплениями и яркими бумажными фонарями, колышущимися на ветру. Улицы были шире, мощёные светлым камнем, и по ним сновали люди — хорошо одетые, уверенные, спешащие по своим делам. Лавки продавцов простирались вдоль главной улицы, пестря товарами: ткани, посуда, сладости, оружие, украшения — глаза разбегались. Крики детей, смех, звон монет, запах жареного мяса и свежей выпечки — всё это сливалось в единую, живую симфонию процветания.

Сразу было понятно: город процветает, а его жители счастливы.

Кокабиэль остановился на мгновение, впитывая эту картину. И вдруг в его голове всплыл Овердайн — их родные земли, которые они с Абелионом в поте лица строили, защищали, растили. Он вспомнил отца, стоящего на балконе замка, глядящего на свои владения с гордостью. И сердце сжалось от боли, но не той, что разрывает, а той, что напоминает: ты был счастлив когда-то. Ты можешь быть счастлив снова.

— Идём, — сказал Хайдзо, и его голос вывел архангела из задумчивости. — Нам туда.

Они прошли ещё пару домов и лавок, и наконец перед ними оказалась вывеска. Она была массивной, деревянной, с вырезанными буквами, покрытыми лаком: «Стальной кулак Гинтоки». А чуть ниже, мелким шрифтом, было приписано: «кузнец на все руки».

Кокабиэль и Хайдзо не стали задерживаться. Они толкнули тяжёлую деревянную дверь и вошли внутрь.

Лавка оказалась просторной, заставленной всевозможными кузнечными изделиями. На стенах висели катаны — десятки, если не сотни, разных видов и форм: одни тонкие и изящные, другие широкие и массивные, с разной заточкой, разной отделкой. Другие стены были украшены молотками, лопатами, тяпками, вилами, топорами — всем, что только могло понадобиться человеку, работающему с металлом. В воздухе пахло железом, углём и чем-то ещё — старым, надёжным, настоящим.

В глубине комнаты, за массивным деревянным прилавком, на кресле сидел мужчина. На вид ему было лет пятьдесят, но его фигура не давала усомниться: перед ними был человек, который провёл всю жизнь за тяжёлым трудом. Он был огромным — широкие плечи, мощная грудь, руки толщиной с доброе бревно, покрытые шрамами и мозолями. Мышцы на руках перекатывались под кожей, выдавая силу, которую не спрятать за одеждой.

Борода у него была аккуратно ухожена — длинная, но без спутанных прядей, с седыми прядями, которые придавали ему вид мудрого старца. На лбу красовалась чёрно-белая повязка, перехватывающая потные волосы. На нём был кожаный кузнечный фартук, весь в прожжённых дырах и въевшейся саже, с множеством кармашков, из которых торчали молоточки разных форм и размеров.

Как только он увидел Хайдзо, его лицо мгновенно изменилось. Он вскочил с кресла так резко, что оно с грохотом отлетело назад и ударилось о стену.

— Ах ты скотина мелкая! — взревел кузнец, и его голос, казалось, заполнил всю лавку. — Какого хрена ты тут забыл, чертёнок?!

Хайдзо, только что ловко увернувшийся от молота, развёл руки в стороны, и его ухмылка натянулась до самых ушей — такая широкая, что, казалось, могла бы соперничать с размером кузнечного горна.

— Ой! Я испугался аж! — пропел он, и в голосе его не было ни капли раскаяния. — Ты чего так злишься, Гинтоки? Неужели я тебе не рад?

Гинтоки, всё ещё стоявший с занесённым вторым молотом, гневно сверкнул глазами. Его голос, низкий и раскатистый, прокатился по кузнице, заставляя дрожать подвешенные на стенах инструменты.

— Где мои деньги, мелочь?! — взревел он, и в его голосе слышалась искренняя, многомесячная обида. — Починил меч и смотался, не заплатив ни одного леора! Думаешь, я забыл?! Думаешь, у меня память, как у той твоей рыбы в пруду?!

Хайдзо, нисколько не смутившись, поднял руки в примирительном жесте — но ухмылка с его лица не исчезла.

— Стой! — выкрикнул он, и его рука метнулась к поясу. С лёгкостью, выдающей годы тренировок, он сорвал с пояса мешочек с монетами и швырнул его Гинтоки. Тот поймал его на лету, даже не глядя — чистая мышечная память кузнеца, привыкшего ловить раскалённый металл.

— Ну не было у меня тогда денег, — развёл руками Хайдзо, и в его голосе послышались виноватые, но всё равно игривые нотки. — Извини, старик. Там в два раза больше, чем я должен.

Гинтоки взвесил мешочек на ладони, прикидывая вес. Его лицо, ещё мгновение назад искажённое гневом, постепенно смягчилось, хотя в глазах всё ещё теплилась искра недоверия.

— Тьфу! — сплюнул он в сторону, но мешочек с монетами уже исчез в одном из карманов его засаленного фартука. — М-да… Ладно. Пожалуй, в этот раз я закрою глаза на это. — Он перевёл взгляд на Кокабиэля и ткнул в него пальцем. — А это что за хер с тобой?

Хайдзо оживился. Он подскочил к архангелу, хлопнул его по спине с такой силой, что Кокабиэль едва не качнулся вперёд, и гордо объявил:

— А я как раз хотел тебе его представить! Это Кокабиэль, мой ученик. А также он — сын Абелиона.

Гинтоки замер. Его глаза, ещё мгновение назад гневные и подозрительные, изменились — в них мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

— О! — протянул он, и его голос стал чуть мягче. — Вот это гость! Сын Абелиона… Даже не верится, что у него есть дети. — Он усмехнулся, и в его усмешке проскользнула тёплая, почти ностальгическая нотка. — Ха-ха, охомутал, видимо, себе девицу. Как он там поживает хоть?

Он скрестил руки на груди, с любопытством глядя на Кокабиэля. Но в следующее мгновение лицо архангела изменилось. Свет в его глазах померк, черты заострились, словно тень прошла по лицу, оставляя после себя только боль.

— Мой отец… — голос Кокабиэля дрогнул, и Гинтоки сразу понял, что сейчас услышит что-то, что не хотел бы слышать. — Он погиб… совсем недавно. Он был убит.

Тишина повисла в кузнице. Даже горн, казалось, затих, прислушиваясь к этим словам. Гинтоки медленно выдохнул, и его лицо стало серьёзным — по-настоящему серьёзным, без тени прежней грубости.

— Черт возьми… — произнёс он, и в его голосе послышалось искреннее, человеческое сочувствие. Он вышел из-за прилавка, подошёл к Кокабиэлю и положил свою тяжёлую, мозолистую руку ему на плечо. — Мне жаль, парнишка. Абелион был хорошим богом. И моим другом.

Он сжал плечо архангела, словно пытаясь передать ему часть своей силы, своей стойкости.

— Но не смей унывать, — добавил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Он ненавидел это. Даже если у него умирал близкий друг, он всегда провожал его с улыбкой на лице.

Кокабиэль поднял голову. Он встретил взгляд Гинтоки — и в этом взгляде было что-то, что помогло ему выпрямиться.

— Ты прав, — сказал он, и его голос, хоть и тихий, звучал твёрже. — Я не хочу, чтобы он грустил из-за меня. — Он перевёл взгляд на Хайдзо, указав пальцем в его сторону. — Пожалуй, поговорим о том, зачем мы пришли к тебе.

Хайдзо, услышав это, притворно возмутился.

— Эй! А я-то что? — он развёл руками, но ухмылка уже возвращалась на его лицо. — Ох… Гинтоки, ему нужен меч высшей пробы. Ты же поможешь нам? Пожалуйста, старик, помоги парню.

Он поклонился — низко, с театральной почтительностью. Гинтоки фыркнул, но в его глазах мелькнула искра интереса.

— Хитрец! — проворчал он, но беззлобно. — Хм… Ладно. Но я это сделаю только из-за него, а не ради тебя. — Он повернулся к Кокабиэлю и жестом подозвал его: — Идём к прилавку.

Они подошли к массивному деревянному прилавку, и Гинтоки, деловито засучив рукава, занырнул под него. Когда он выпрямился, на прилавке уже стояли три предмета: небольшая стеклянная склянка, бутылочка с мутноватой жидкостью и маленький, остро заточенный ножик. Кузнец ловко откупорил бутылочку, перелил её содержимое в склянку и поставил её перед Кокабиэлем. Затем взял в руку ножик и посмотрел на архангела в упор.

— Смотри, парнишка, — сказал он, и его голос стал серьёзным, почти торжественным. — Мне нужна твоя кровь. Вот тебе ножик, кольни палец и капни в эту ёмкость. И не спрашивай зачем, понял?

Кокабиэль встретил его взгляд. В глазах кузнеца не было злобы или подвоха — только холодная, профессиональная сосредоточенность.

— Да, понял, — ответил архангел, и без колебаний взял ножик.

Он уколол палец — острая боль, яркая и короткая, — и капнул свою кровь в склянку. Алая капля упала в мутную жидкость и медленно растворилась, окрашивая её в тёмно-багровые оттенки. Гинтоки тут же подхватил склянку, достал тонкую деревянную палочку, хорошенько размешал содержимое, поднёс к губам и выпил одним глотком.

На мгновение его лицо застыло. Глаза остекленели, как будто он провалился вглубь себя. Прошла секунда, другая — тишина в кузнице стала почти осязаемой. А потом Гинтоки разразился смехом — громким, раскатистым, искренним, от которого задребезжали подвешенные на стенах инструменты.

— Ха-ха-ха! — взревел он, и его глаза загорелись тем самым огнём, который Кокабиэль видел у безумных ремесленников, нашедших идеальный материал. — Вот это я понимаю! Наконец-то стоящая работа!

Он повернулся к Хайдзо, и его голос стал властным, требовательным:

— Хайдзо, мне нужен кровавый камень. Неважно как, но без него никак. Хватай его и дуйте за ним, а я пока подготовлю всё к работе.

Он уже не смотрел на них. Его взгляд был прикован к горну, который, словно повинуясь его воле, вспыхнул сам собой, заливая кузницу жарким, оранжевым светом. Гинтоки схватился за молот — огромный, тяжёлый, явно выкованный для его могучей руки, — и Кокабиэль понял: они больше не нужны здесь.

— Ладно, — сказал Хайдзо, хватая архангела за руку. — Не будем отвлекать старика от работы. Постараемся достать камень как можно раньше. Идём, Кокабиэль!

И он выскочил из лавки, увлекая Кокабиэля за собой.

На улице архангел остановился, переводя дух.

— Хайдзо? — спросил он, и в его голосе звучало искреннее недоумение. — Что ещё за кровавый камень? И куда мы вообще идём?

Хайдзо отпустил его руку и обернулся. Его лицо снова расплылось в той самой, озорной ухмылке.

— Я расскажу тебе обо всём потом, — пообещал он, уже отбегая вперёд. — А сейчас мы направляемся на горячие источники. Отдохнём, переждём ночь, а утром отправимся в путь!

Он побежал вперёд, и его смех ещё долго разносился по улицам Хаотоки, смешиваясь с криками торговцев и смехом детей.

Хайдзо прибежал к огромному зданию, которое возвышалось над улицей, привлекая внимание яркой, искусно выполненной вывеской. На самой вывеске крупными иероглифами было выведено «Горячие источники братьев Идзуми», а ниже — изящный узор, изображающий волны и пар, поднимающийся над водой. Здание было сложено из тёмного дерева, с резными карнизами и бумажными фонарями, колыхавшимися на вечернем ветру. Хайдзо, не сбавляя шага, влетел внутрь, и Кокабиэль, немного помедлив, последовал за ним.

Внутри было тепло и уютно. Приглушённый свет масляных ламп отражался от полированного дерева, а воздух пах древесиной, благовониями и едва уловимым запахом серы — тем самым, что всегда сопутствует горячим источникам. У входа, за невысоким деревянным прилавком, стоял человек. Он был одет в простую, но опрятную одежду — тёмно-синее кимоно с аккуратными складками, — и его лицо, круглое и приветливое, расплылось в улыбке при виде вошедших. Хайдзо уже завёл с ним разговор, облокотившись на прилавок с той непринуждённой лёгкостью, которая, казалось, была его второй натурой.

— Привет, Сато! — воскликнул Хайдзо, и его голос, мягкий и с хитринкой, разнёсся по небольшому холлу. — Сегодня хотел бы провести ночь у тебя.

— О! Хайдзо! — ответил Сато, и его улыбка стала ещё шире. — Конечно, для тебя всегда найдётся место! Ты у нас редкий гость, но всегда желанный.

Хайдзо игриво подмигнул, и его ухмылка натянулась до ушей.

— Смотри, мне нужно две комнаты, — начал перечислять он, загибая пальцы, словно составляя список покупок. — На меня и моего спутника. Так же проходной на купальни. И ближе к ночи отправь по девушке в наши номера. В принципе, всё. Если что-то будет нужно, я к тебе отдельно подойду.

Он положил руки на прилавок, подавшись вперёд с таким видом, будто только что сообщил Сато величайшую новость.

Сато, нисколько не удивлённый таким напором, лишь усмехнулся и потянулся за ключами, висевшими на деревянном щите за его спиной.

— Ого! — протянул он, приподнимая бровь. — Да ты решил хорошенько отдохнуть! Ну что же, будет сделано. — Он снял два ключа с деревянными бирками и протянул их Хайдзо. — Вот ключи от комнат. По оплате как? Записать на твой счёт?

Сато взял кисть, окунул её в чернильницу и уже приготовился сделать запись в толстой книге, лежащей перед ним.

— Записывай, — кивнул Хайдзо, забирая ключи. Он повернулся к Кокабиэлю и, не теряя времени, сунул ему в руку один из ключей. — Кокабиэль, идём, не будем тормозить. Твоя комната под третьим номером. Вот тебе ключ — иди туда, располагайся. Я пока отойду, чуть позже зайду за тобой.

С этими словами он уже развернулся и, насвистывая какую-то весёлую мелодию, ускакал в глубь коридора, оставив Кокабиэля стоять у прилавка с ключом в руке.

Архангел проводил его взглядом, затем перевёл взгляд на ключ — деревянная бирка с вырезанной цифрой «3» была приятно тёплой от прикосновения. Он вздохнул и двинулся по коридору, отсчитывая двери.

Комната оказалась небольшой, но уютной. Пол был застелен татами — циновками из прессованного риса, которые приятно пружинили под ногами. В центре стоял низкий деревянный столик, покрытый лаком, а на нём — небольшая ваза с живым цветком. В углу лежал сложенный матрас, а рядом — аккуратно уложенное одеяло. Никаких стульев, только подушки для сидения на полу. Это слегка смутило Кокабиэля, но он решил не придавать этому значения — он уже начал привыкать к тому, что в этой стране всё устроено иначе.

Он скинул плащ, который лежал на плечах тяжестью, и под ним открылся кожаный жилет, плотно облегающий торс. На поясе, помимо кошеля и сумочек со всякой всячиной, висела его белоснежная маска с огромным чёрным крестом. Кокабиэль снял её с пояса, взял обеими руками и пристально уставился на неё.

Его руки затряслись. Пальцы дрожали, не в силах удержать маску, и она выскользнула из них, упала на пол и глухо стукнулась о деревянную поверхность. Кокабиэль замер, глядя на неё, и внутри него что-то перевернулось. Он дал себе пощёчину — резко, с хлестким звуком, — встряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение, и тяжело выдохнул.

«Соберись, — сказал он себе мысленно. — Ты не имеешь права разваливаться».

Он наклонился, поднял маску и положил её на столик в центре комнаты. Затем расстегнул пояс и положил его рядом, на освободившееся место. Прошло какое-то время, пока он просто стоял, глядя на маску, на свои руки, на этот незнакомый мир, в который его забросила судьба.

Он сел на пол рядом со столиком, скрестив ноги. Привычная поза медитации — та, что помогала ему собраться в самые тяжёлые моменты. Он начал копаться в сумочках, висевших на поясе — всё, что осталось от его прошлой жизни. Книга отца, несколько амулетов, маленькая бутылочка с вином для горла… Всё это было таким родным и таким далёким одновременно.

Послышался стук в дверь. Короткий, настойчивый. Кокабиэль поднялся, открыл — за дверью стоял Хайдзо, уже без верхней одежды, только в лёгком халате. Его лицо сияло предвкушением.

— Ну что, не заскучал тут? — спросил он, оглядывая комнату. — Идём, пора на источники. Там ты точно расслабишься.

Он схватил Кокабиэля за руку, вытянул его из комнаты, не давая даже возразить, закрыл дверь и потянул за собой по коридору.

Они прошли через несколько переходов, и Хайдзо остановился у дверного прохода, завешанного плотной тканью. Он отодвинул её — за ней оказалась просторная раздевалка, с деревянными скамьями и корзинами для одежды.

— Раздевайся здесь, — сказал Хайдзо, жестом указывая на одну из скамей. — Я подготовил для тебя новые вещи, а то твои изрядно изношены. Полотенца лежат на полке при входе в купальни.

И, не дожидаясь ответа, Хайдзо скинул с себя одежду — одним ловким движением, — и, уже обнажённый, вылетел в двери купален. Послышался громкий всплеск воды и его довольный смех.

Кокабиэль вздохнул. Он неторопливо снял с себя оставшуюся одежду, сложил её в корзину, обмотал полотенце вокруг пояса и шагнул в проход.

Купальни оказались огромным помещением под открытым небом, но окружённым высокими деревянными стенами, чтобы укрыть от посторонних глаз. В центре, в вырубленном в скале бассейне, пузырилась и парила горячая вода. Пар поднимался вверх, смешиваясь с вечерним воздухом, и в этом свете огни фонарей казались мягкими, почти сказочными.

Хайдзо плескался в воде, хохоча и разбрызгивая её во все стороны. Увидев Кокабиэля, он помахал ему рукой.

Архангел медленно спустился по каменным ступеням в воду. Она была горячей — почти обжигающей, — но он погрузился в неё, чувствуя, как тепло обволакивает тело, проникает в уставшие мышцы, расслабляет их.

— Ну что? — Хайдзо подплыл ближе, его глаза блеснули в отражении воды, а на губах заиграла та самая, знакомая уже улыбка. — Как тебе горячий источник?

Кокабиэль сидел неподвижно, погрузившись в воду почти до самого подбородка. Пар поднимался от поверхности, оседая на его белых волосах мелкими каплями. Он чувствовал, как тепло проникает в мышцы, разглаживает усталость, которую он носил в себе весь этот долгий день.

— Вполне-вполне, — ответил он, и голос его звучал ровно, без лишних эмоций. — Мне нравится.

Он повернул голову, и в его золотых глазах, только что расслабленных и почти сонных, снова зажглась та самая холодная, сверлящая искра. Он смотрел на Хайдзо в упор, не отводя взгляда.

— А теперь я, пожалуй, спрошу у тебя кое-что. Что такое кровавый камень?

— А? — Хайдзо приподнял бровь, и его улыбка стала чуть шире. — Кровавый камень-то? — Он откинулся назад, опираясь руками о край бассейна, и задумчиво посмотрел вверх. — Сложно объяснить, что это такое. Скажем так — это предмет, таящий в себе силу страдания и боли тысяч существ. О! — он резко повернулся к Кокабиэлю, и в его глазах мелькнул озорной огонёк. — А получить его невер… впрочем, так будет даже интереснее. Тебя будет ждать испытание. И если осилишь его — сможешь заполучить камень.

Его улыбка растянулась до самых ушей, и Кокабиэль почувствовал, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие.

— Не нравится мне твоя ухмылка, — сказал он, и в голосе его послышалось неприкрытое недовольство. — Тебе явно что-то хреновое в голову пришло. Могу предположить, что мне опять будет очень хреново.

Хайдзо расхохотался — громко, заливисто, запрокинув голову. Его смех разнёсся над водой и отразился от высоких стен.

— Ха-ха-ха! Ты такой смешной, Кокабиэль! — он вытер уголки глаз, всё ещё улыбаясь. — Я тебе ничего не скажу, так будет даже интереснее!

Он поднял руку и щёлкнул пальцами. Звук был сухим, отчётливым — и через мгновение откуда-то сбоку, из тени, появился парнишка с подносом. Он был одет в простую одежду, двигался быстро и бесшумно, как прислуга, привыкшая не привлекать к себе лишнего внимания. На подносе стоял небольшой кувшин и две мисочки — маленькие, керамические, покрытые бледно-голубой глазурью.

— Пришла пора выпить! — объявил Хайдзо, принимая поднос и ставя его на воду, где он, к удивлению Кокабиэля, не утонул, а спокойно закачался на поверхности, удерживаемый какой-то хитроумной конструкцией. — Кокабиэль, держи миску. Это сакэ. Смотри поаккуратнее — напиток очень жгучий!

Хайдзо взял одну из мисок, поднёс к губам и опрокинул в себя одним глотком. Его лицо на мгновение исказилось, а потом он выдохнул с явным удовольствием.

— Пха! Вот это настоящий дар богов!

Он поставил пустую миску на поднос и смотрел на Кокабиэля в ожидании, пока тот тоже выпьет.

Кокабиэль взял вторую миску в руки. Она была тёплой от воды, и сквозь глазурь чувствовалась шероховатость керамики. Он поднёс её к носу — и аромат ударил в него, смешанный, сложный, неуловимый. Фруктово-цветочные нотки переплетались с чем-то ореховым, земляным и едва уловимым алкогольным запахом. Всё это напоминало ему… что-то далёкое. Что-то, чего он не мог вспомнить.

— Ох… — протянул он. — Ну раз ты настаиваешь, так и быть, попробую.

Он поднёс миску к губам и сделал глоток. Сакэ оказалось мягким, тёплым, с фруктово-ореховым привкусом, который буквально обхватил его вкусовые рецепторы. Оно не обжигало, как вино его родины, а скорее согревало изнутри, мягко и приятно. Кокабиэль сделал ещё глоток, потом ещё — и поставил миску обратно на поднос.

— Ого, — сказал он, и в его голосе послышалось удивление. — Вкус очень даже ничего. Мне нравится.

— Ну а я о чём! — Хайдзо явно гордился собой, и в его голосе слышалась нескрываемая похвальба. — Сакэ — это лучшая выпивка в мире. Лучше не найдёшь на всём континенте!

Кокабиэль помолчал, чувствуя, как тепло разливается по телу, смешиваясь с теплом воды. Он посмотрел на Хайдзо, и взгляд его стал серьёзным.

— Ох… — начал он, и голос его прозвучал тихо, но настойчиво. — Что будет после того, как мы получим камень?

Хайдзо прищурился, словно обдумывая ответ.

— А? — переспросил он, и его лицо стало чуть более задумчивым. — Ну смотри. Отнесём камень к Гинтоки, он сделает тебе оружие. После этого мы отправимся в моё додзё, и там я тебя конкретно загоняю тренировками. И обучу одному стилю боя. А дальше — всё будет в твоих руках. Иди куда хочешь.

Он поднялся из воды — резко, одним движением, разбрызгивая капли, которые засверкали в свете фонарей.

— Я пошёл, — объявил он, хватая кувшин с сакэ. — Нам стоит отдохнуть. Да и меня там девчонка ждёт. И тебя, кстати, тоже. — Он усмехнулся, стянул полотенце, которое висело на краю, и накинул его на плечо, совершенно не заботясь о том, что его тело, мокрое и обнажённое, осталось открытым взглядам. — Ты ещё посидишь?

Кокабиэль откинул голову назад, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Вода вокруг него была тёплой и спокойной, а над головой, сквозь пар, поблёскивали звёзды — не те, что он привык видеть в Овердайне, а чужие, незнакомые, но всё равно прекрасные.

— Я, наверное, посижу ещё немного, — ответил он тихо. — Иди без меня.

Хайдзо пожал плечами и направился к выходу.

— Как хочешь. Я пошёл. Увидимся утром.

Его шаги затихли в коридоре, и Кокабиэль остался один. Только пар поднимался от воды, да звёзды смотрели на него сверху, холодные и далёкие. Он сидел в горячей воде и смотрел на них, пытаясь понять, что он здесь делает и что ждёт его впереди.

Кокабиэль решил побыть в одиночестве. Мысли сами лезли в голову, одна за другой, тягучие и липкие, как та смола, что окружала его во тьме. За один день он потерял всё, что имел. Отца. Дом. Свой мир. Всё, что составляло его жизнь, рухнуло в одночасье, и теперь он сидел в горячей воде чужой страны, глядя на чужие звёзды.

Сцена смерти Абелиона появлялась перед глазами раз за разом. Коса Вельзевула, взметнувшаяся в воздухе. Голова отца, падающая на землю. Кровь, обагрившая поле. Он видел это снова и снова, как заевшую пластинку, и не мог остановить.

Чувства бушевали в его сердце — гнев, боль, отчаяние, — но пока что они оставались под контролем. Он сжимал кулаки под водой, чувствуя, как дрожат мышцы, и заставлял себя дышать ровно.

А потом он задумался. Если он очутился здесь, на этом континенте, то, может быть, и его архангелы тоже? Братья и сестра, разбросанные по миру после того, как Вельзевул вышвырнул их прочь. Он вспомнил их лица — Баракиэля с его вечной улыбкой, Ананиэль с её голубыми глазами, Аббадона с его холодной ненавистью, — и внутри что-то дрогнуло. Если они живы, если они тоже где-то здесь… он должен их найти.

Кокабиэль твёрдо решил отправиться на их поиски после завершения обучения у Хайдзо. Это станет его новой целью. Его новым смыслом.

Последняя мысль, остающаяся в его голове, была о последних словах отца. Те слова не давали ему покоя: «Самое главное, живи как сам того захочешь, делай что вздумается». Он снова и снова прокручивал их в голове. Неужели моя служба окончена? — подумал он. Неужели всё, чему меня учили, все клятвы, все битвы — больше не имеют значения?

Осознание пришло само. Абелион отпустил его. Дал ему возможность жить свободно, никому не подчиняясь. Не быть оружием. Не быть инструментом. Просто быть.

Кокабиэль встал из воды. Пар поднимался от его тела, смешиваясь с прохладным ночным воздухом. Он раскинул руки в стороны, и слёзы — те, что он сдерживал весь день, — наконец потекли по его щекам. Он смотрел на небо, на чужие звёзды, и чувствовал, как внутри разрывается что-то, что держало его в плену все эти годы.

— Спасибо, отец! — прокричал он в пустоту, и голос его разнёсся над водой. — Я не упущу этот шанс! Я буду жить как захочу! Я сво-бо-де-е-е-ен!!!

Эхо его крика затихло где-то в горах, и Кокабиэль опустил руки. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы смешиваются с каплями воды на его лице. Странное чувство охватило его — ощущение, будто он скинул с плеч груз, который тянул его на дно все эти годы. Он не знал, сколько продлится это чувство, но сейчас, в этот момент, оно было настоящим.

Он вылез из купальни и направился в раздевалку. Внутри было тепло, пахло деревом и сухим полотенцем. Он заметил, что его старая одежда исчезла — на скамье остался только аккуратно сложенный комплект, оставленный Хайдзо. Кокабиэль взял его, примерил. Оказалось, что новая одежда сидит идеально — не слишком свободно, но и не стесняя движений. Ткань была мягкой, приятной к телу, и он почувствовал, как она впитывает оставшуюся влагу. Она отличалась от той, что он носил в Овердайне — больше напоминала лёгкий халат, чем привычную одежду. Но сейчас ему было всё равно. Главное, что она была сухой и тёплой.

Выйдя из раздевалки, он направился в свою комнату. В коридоре было тихо — только редкие шаги прислуги, да где-то вдалеке слышался смех и звон посуды. Он подошёл к своей двери, открыл её и зашёл внутрь.

И замер.

На полу, на расстеленном матрасе, сидела девушка. Она была молодой, с тёмными, блестящими волосами и тонкими чертами лица. Её одежда была простой, но изящной, и когда она увидела Кокабиэля, она тут же встала и подошла к нему.

— Здравствуйте, господин, — сказала она, и голос её был тихим, мягким, как шёпот ветра. — Я Юма. И сегодня я проведу с вами ночь. Прошу, позаботьтесь обо мне.

Она поклонилась — низко, почтительно, — затем вернулась к матрасу. Её пальцы потянулись к поясу, и она, не колеблясь, развязала его. Одежда соскользнула с её плеч, и она осталась полностью обнажённой. Её тело было стройным, изящным, и она смотрела на Кокабиэля с лёгкой, застенчивой улыбкой.

Кокабиэль застыл на мгновение. Он спешно захлопнул дверь, и звук щелчка разнёсся по комнате. Он посмотрел на девушку, и внутри него что-то дрогнуло.

— Кхм… — прокашлялся он. — Здравствуй. Зови меня Кокабиэль.

Он сглотнул, чувствуя, как краска заливает его лицо.

— Я не ожидал, что Хайдзо был серьёзен насчёт девушек…

Юма чуть наклонила голову, и её щёки покрылись лёгким румянцем.

— Ох… Господин Кокабиэль, неужели я не в вашем вкусе? — спросила она, и в её голосе послышалась лёгкая обида, смешанная с кокетством. Она слегка прикрыла обнажённую грудь рукой, но в этом жесте не было стыда — скорее игривость.

— Нет, — сказал Кокабиэль, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Дело не в этом. Ох… — он вздохнул, и его плечи поникли. — Если ты не против, я бы просто поспал рядом с тобой.

Юма посмотрела на него с удивлением, но затем на её лице появилась тёплая, понимающая улыбка. Она не стала спорить или настаивать.

— Хорошо, господин, — сказала она и прилегла на матрас, приглашая его взглядом.

Кокабиэль не стал медлить. Он развязал пояс, снял одежду, кинул её на столик и подошёл к девушке. Она смотрела на него, и когда её взгляд скользнул ниже пояса, она внезапно ахнула и отвернулась. Её щёки вспыхнули ярким румянцем, но она ничего не сказала.

Он лёг рядом с ней, и она обняла его, прижавшись всем телом. Её тепло было мягким и успокаивающим, оно согревало его после долгого дня, полного боли и потрясений.

Кокабиэль чувствовал, как усталость наваливается на него, как веки тяжелеют, и сознание начинает уплывать. Он закрыл глаза и почти сразу отключился, проваливаясь в глубокий, безмолвный сон.

Сон был глубоким и спокойным. Тепло Юмы согревало Кокабиэля всю ночь, проникая в мышцы, разглаживая напряжение, которое он носил в себе. Она разбудила его нежным поцелуем — лёгким, едва ощутимым прикосновением губ к щеке. Он открыл глаза и увидел её уже одетой, стоящей у двери с мягкой улыбкой.

— Господин Кокабиэль, доброе утро, — сказала она, и её голос был тихим, как утренний ветерок. — Господин Хайдзо ожидает вас у входа. Он просил вас поторопиться. Я, пожалуй, пойду. Буду ждать вашего визита вновь.

Она улыбнулась ему напоследок и выскользнула за дверь, оставив после себя лёгкий аромат цветов.

Кокабиэль немного очухался, потёр лицо руками, прогоняя остатки сна, и вскочил с кровати. Он быстро оделся — натянул одежду, оставленную Хайдзо, повесил на пояс свои вещи и закрепил на нём маску. Белая, с чёрным крестом, она легла на место привычной тяжестью.

Выйдя из комнаты, он направился к выходу. Хайдзо уже ждал его у входа, прислонившись к стене и покусывая травинку. Его лицо расплылось в той самой ухмылке, которая тянулась до ушей, и в ней чувствовалось что-то загадочное, почти зловещее.

— Ну и долго же ты просыпаешься, — сказал он, и голос его был полон лёгкой насмешки. — Мы отправляемся прямо сейчас. Ты готов?

Кокабиэль подошёл ближе, чувствуя, как мышцы всё ещё слегка ноют после вчерашнего дня.

— Ох… — выдохнул он. — Ты меня прости, не ожидал, что так вырублюсь. Сам понимаешь — вчерашний день был полон потрясений.

По нему было видно, что он буквально только что вскочил с кровати и накинул одежду на скорую руку.

Хайдзо рассмеялся — громко, заливисто, запрокинув голову.

— Ха-ха-ха! Да ничего страшного, я понимаю. А сейчас мы выдвигаемся за кровавым камнем. Идти не так уж и долго — до конца дня доберёмся.

Он положил руку на рукоять меча и первым вышел из здания, не оборачиваясь.

Кокабиэль последовал за ним.

Они выдвинулись за главным материалом для нового меча. Выйдя из города, они пошли по дороге, которая вилась между полей и холмов. Примерно через час они вышли на развилку. Хайдзо, не замедляя шага, указал вправо:

— Нам сюда. Дорога налево ведёт к городу Хоруми.

Они двинулись к бамбуковым лесам. Густые заросли зелёных стеблей возвышались над ними, создавая прохладную тень. В этих лесах располагались многочисленные додзё — школы боевых искусств, и пара человек, встретившихся им на пути, почтительно поприветствовали Хайдзо, кланяясь и скрещивая руки в знак уважения.

Леса были довольно большими. Они шли через них несколько часов, и то, что Кокабиэль увидел дальше, поразило его невероятно сильно. На их пути раскинулись рисовые поля — настолько огромные, что Овердайн со своими пшеничными полями плакал в сторонке. Бескрайние зелёные просторы уходили к горизонту, перемежаясь с каналами и мелкими ручьями. Люди работали здесь не щадя своих сил — сотни фигур, согнутых над водой, двигались в такт какому-то древнему ритму. Крестьяне трудились для пропитания своей страны, и в их движениях чувствовалась неспешная, вековая уверенность.

По пути встречались небольшие дома, прилепившиеся прямо к полям. Видимо, люди жили здесь же, рядом с землёй, которую обрабатывали.

Пройдя их, они вошли в небольшой лес. Атмосфера здесь была совсем иной — спокойной, почти умиротворяющей. Птицы пели в кронах, ветер шелестел листвой, и солнечные лучи пробивались сквозь ветви, рисуя на земле золотые узоры. Кокабиэль поймал себя на том, что его дыхание становится глубже, а шаги — легче.

Но Хайдзо вызывал странные ощущения. На его лице застыла невероятно жуткая улыбка — садистская, предвкушающая. Она не вязалась с этим спокойным лесом, с этим мягким ветерком.

И вскоре Кокабиэль понял почему.

Приятный аромат лесной чащи сменился на давно знакомый, тошнотворный запах. Кровь. Разлагающиеся трупы. Он врезался в нос, вызывая мерзкие воспоминания, которые Кокабиэль пытался забыть. Вонь была густой, тягучей, она оседала на языке, проникала в лёгкие, заставляя желудок сжиматься.

Выйдя из леса, он увидел причину этого запаха.

Поле боя. Огромное, усеянное телами. Кучи трупов просто валялись на земле — вперемешку, в неестественных позах, некоторые были частично прикрыты землёй или ветками, будто кто-то пытался их похоронить, но бросил на полпути. Сотни. Если не тысячи. Кокабиэль замер на мгновение, чувствуя, как внутри всё сжимается от знакомого, леденящего ужаса.

— Вот мы и на месте, Кокабиэль, — Хайдзо остановился на краю поля и упёр руки в бока. Его голос был ровным, почти будничным, словно они пришли не на поле боя, а на прогулку. — Именно здесь ты получишь кровавый камень.

— Твою же мать! — вырвалось у него. — Какого хера тут произошло?!

Хайдзо повернулся к нему, и его лицо, только что расслабленное, стало невероятно серьёзным. В глазах его не было ни тени улыбки.

— А? Ты про это? — переспросил он, будто не понимая причины шока. — Всё просто. Битва за территории. Кланы дерутся за клочки земли.

Кокабиэль шагнул ближе, вглядываясь в его лицо. Он пытался найти в этих глазах хоть что-то человеческое, но они были пусты — как у того, кто видел такое слишком много раз, чтобы чувствовать.

— Погоди, — сказал он, и голос его звучал глухо. — Но почему в Хаотоки всё так спокойно? Неужели никто не пытается напасть на город, чтобы завладеть им?

Он подошёл к Хайдзо вплотную и взглянул ему прямо в глаза. Те смотрели сквозь него, в никуда.

— Хочешь знать почему? — Хайдзо усмехнулся, и его улыбка была холодной, как лезвие. — Всё просто. Это территория сёгуната. Другими словами — земли правителя. Мои, так скажем. И если кто-то нападёт на них…

Он замолчал и улыбнулся шире.

— Я бы вырезал весь клан ублюдков, что посмели это сделать.

Кокабиэль сглотнул. Слова Хайдзо прозвучали не как угроза — как обещание, произнесённое с той же лёгкостью, с какой другие говорят о погоде.

— Да уж, — выдохнул он. — А я и забыл, что ты — первородный бог смерти.

Он перевёл взгляд на поле, на груды тел, и чувство реальности снова вернулось к нему.

— Ладно, давай к делу. Как мы получим камень?

Хайдзо покачал головой, и его серьёзность уступила место привычной ухмылке.

— Не торопись, Кокабиэль. Всему своё время. Для начала разведём лагерь. Подготовишься. Начнём поутру.

Он уже начал собирать хворост, и Кокабиэль заметил, как быстро опускается солнце. Небо окрасилось в багровые тона, смешиваясь с цветом земли.

Делать было нечего. Они разбили простенький лагерь прямо на краю поля, под прикрытием редких деревьев. Костёр разгорелся, отбрасывая жёлтые отблески на лица. Лежанки сделали из веток и листьев — грубых, но сносных. Пока Кокабиэль осматривал местность, Хайдзо исчез в лесу. Через некоторое время он вернулся с двумя небольшими птицами, уже освежёванными, и расселся у костра с довольным видом. Он насадил их на палки и воткнул рядом с огнём.

Вечер прошёл спокойно. Костёр потрескивал, мясо шипело, и воздух вокруг пах дымом и жареным. Только вонь с поля, тягучая и тошнотворная, время от времени напоминала о том, что находится рядом. После еды стемнело окончательно. Они улеглись спать, и Кокабиэль чувствовал, как отвращение смешивается с усталостью. Запах был сильным, но ему было не впервой мириться с таким. Он закрыл глаза и провалился в сон быстрее, чем ожидал.

Утро началось спокойно, почти размеренно. Когда Кокабиэль проснулся, Хайдзо уже сидел у костра и что-то готовил. Архангел потянулся, потёр лицо руками, прогоняя остатки сна, и поднялся с лежанки. Подошёл к костру — на плоском камне жарилась яичница. Пока Кокабиэль спал, Хайдзо снова сходил в лес и раздобыл пару яиц, и теперь они шипели на раскалённом камне, источая аппетитный запах, смешивающийся с утренней прохладой.

— О! — воскликнул Хайдзо, заметив, что Кокабиэль подошёл. — Ты уже проснулся? Сейчас мы поедим, и я введу тебя в курс дела.

Он открыл сумку с вещами, немного покопался в ней и достал две деревянные дощечки — гладкие, отполированные, с едва заметными следами от ножа. Ловким движением он разделил яичницу небольшим ножиком, положил на дощечку и протянул Кокабиэлю.

— Ого, — сказал архангел, принимая дощечку. — Спасибо, Хайдзо. А чем мне её есть?

Он с недоумением взглянул на первородного, чувствуя себя немного неловко.

Хайдзо хлопнул себя по лбу, и на его лице расплылась виноватая ухмылка.

— Упс… Прости, совсем забыл дать тебе палочки для еды.

Он засунул руку в сумку и извлёк две тонкие деревянные палочки, протянув их Кокабиэлю.

— Эм, — Кокабиэль взял палочки, покрутил их в руках и посмотрел на Хайдзо с ещё большим недоумением. — Не пойми неправильно, но как я должен палочками есть?

Хайдзо замер на мгновение, а потом расхохотался — громко, заливисто, чуть ли не до слёз.

— Ха-ха-ха! Я и забыл, что ты не умеешь ими пользоваться! — он вытер выступившие слёзы и всё ещё улыбаясь, полез в сумку. — Не расстраивайся, я сейчас кое-что найду.

Он покопался ещё немного и вытащил простенькую вилку — металлическую, с четырьмя зубцами, самую обычную.

— Вот, — протянул он её Кокабиэлю. — Думаю, это тебе знакомо.

Кокабиэль взял вилку с облегчением. Она была привычной, такой же, какой он пользовался дома, в Овердайне.

— О, спасибо, — сказал он, и на его губах появилась лёгкая улыбка. — Приятного аппетита, Хайдзо.

— Приятного, — ответил Хайдзо и уже схватил свои палочки, принявшись за еду с явным удовольствием.

Кокабиэль приступил к завтраку. Яичница оказалась обычной — ничем не отличалась от той, что он ел раньше. Простой, знакомый вкус, который не вызвал у него никаких воспоминаний, кроме одного: он давно не ел просто так, без спешки, без мысли о том, что будет дальше. Это было приятно.

Поев, они почистили столовые приборы и дощечки — Кокабиэль протёр их травой, Хайдзо просто сполоснул водой из фляги. И настал момент, ради которого они были здесь. Получение кровавого камня.

— Ну что, — Хайдзо посмотрел на него с улыбкой, в которой читалась смесь любопытства и предвкушения. — Готов, дорогой?

Кокабиэль поднял взгляд на поле, на груды тел, на багровый отблеск зари, ещё не успевшей подняться над горизонтом. Он прохрустел пальцами — сухие, отчётливые щелчки разнеслись в утренней тишине.

— Да, — ответил он. — Хоть пока и не понятно, к чему именно.

Хайдзо одобрительно кивнул, и лицо его стало серьёзным, почти торжественным.

— Тогда слушай. Это будет испытанием, проверкой, другими словами. Сейчас станет ясно, достоин ли ты получить кровавый камень. Что от тебя требуется? А ничего особенного. Просто иди. Там, вдали, горит красный огонёк. Думаю, ты его видишь. Иди к нему. Что бы ни случилось, как бы ни было тяжело и что бы ни случилось — иди. Понял?

Он вопросительно взглянул на Кокабиэля.

Кокабиэль перевёл взгляд на поле. Вдалеке, едва заметно, мерцал красный огонёк — крошечный, почти невидимый на фоне утреннего неба. Он чувствовал, что подвох есть, но медлить было нельзя. Каждая секунда промедления только усиливала тяжесть в груди.

— Да, — сказал он. — Тут нет ничего сложного. Но подвох явно есть. Не суть. Я пошёл. Не стоит тратить время и медлить.

Он сделал шаг вперёд и вступил на поле трупов.

Вонь ударила в нос сразу — густая, приторно-сладкая, она обволакивала, проникала в лёгкие, заставляла желудок сжиматься. Земля под ногами была влажной, тёмной от крови, и при каждом шаге раздавался тихий, чавкающий звук. Кокабиэль шёл вперёд, не оглядываясь, и внутри него нарастала глухая, леденящая пустота.

Вонь гниющих тел врезалась в нос, густая и приторная, но это было терпимо. Кокабиэль привык к подобным запахам — они были частью его жизни, частью войны, частью того мира, который он оставил позади. Навскидку он мог сказать, что здесь лежит около двух-трёх тысяч трупов. Мужчины, женщины, старики, даже дети — они лежали вперемешку, в неестественных позах, некоторые частично прикрытые землёй или ветками. Видимо, делёжка территорий здесь была в порядке вещей.

Огонёк вдали манил к себе. Он мерцал, пульсировал, словно живой, и, казалось, говорил: «Иди ко мне, я тебя жду». На самом деле это было мерзкое чувство — будто сама смерть зазывала его в свои объятия. Но идти было недалеко — примерно метров четыреста, может быть, чуть больше.

По началу было спокойно. Всё сопровождалось только неприятным зрелищем куч тел, но Кокабиэль старался не смотреть вниз, не задерживать взгляд на лицах, не пытаться угадать, кем они были при жизни. Но пройдя немного, всё изменилось. Чувства обострились, голова начала кружиться, и внезапно его затошнило. Он чувствовал, что это только начало.

Пройдя дальше, стало хуже. Кровь… Много крови… Она начала течь почти отовсюду — из носа, из ушей, даже из глаз. Тёплая, липкая, она заливала лицо, смешиваясь с потом и грязью. Его начало мутить, и он начал слышать голоса — они кричали, им было больно, они звали на помощь, проклинали, умоляли. Превозмогая это, Кокабиэль старался не свалиться с ног, но каждый шаг давался с трудом. Идти оставалось не так много, но в глазах начало мутнеть, крики разрывали голову, по всему телу началось жжение, будто его кожу обдирали наждаком. Кровь хлестала без остановки, заливая глаза, мешая видеть.

Из него вырвался дикий крик — от накатившей боли, что скреблась внутри, разрывала его на куски. Он не выдержал, свалился с ног, и кровавая рвота вывернула его наизнанку. Он не мог встать. Боль разрывала его на куски, но он полз. Свет становился всё ярче и ярче, голоса выли, руки и ноги немели, кровь заливалась в глаза, он буквально захлёбывался в ней. Но в голове кричал истинный я — его воля, его жажда жизни. Она орала, чтобы он полз, не останавливался ни на секунду.

Свет был всё ближе. Оставалось буквально метров пять, когда он почувствовал, что теряет сознание. Разрываясь от боли, истекая кровью, он дополз до огонька. Но где он? Свет пропал, оставив только темноту и пустоту.

Внезапно в груди вспыхнул небывалый жар. Он был похож на раскалённый металл, приложенный к коже, и Кокабиэль взвыл. Он кричал взахлёб от боли, которую никогда не ощущал. Что-то было внутри него — жгло изнутри, разрывало плоть, и мысли затуманились. Через эту невероятную боль, извиваясь и корчась на пропитанной кровью земле, он начал раздирать свою грудь. Он буквально вырывал куски плоти, не чувствуя ничего, кроме жжения. Оставались рёбра — белые, окровавленные, они торчали наружу.

Собрав последние силы, он ударил себя в грудь так сильно, что раскрошил их и выдрал. И вонзив руку в себя, он наконец вырвал то, что так жгло его изнутри. Его сердце…

Оно было тёплым, пульсирующим в его ладони. Кокабиэль смотрел на него, и глаза его слипались. Рана на груди затянулась мгновенно, и боль исчезла, оставив после себя только опустошение. Обессиленный, он не мог пошевелиться. Его взгляд был направлен на сердце. Оно твердело на глазах, становясь желанным, кровавым, камнем.

От лица Хайдзо:

Хайдзо стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал за тем, как Кокабиэль бредёт по полю трупов, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Он видел, как архангела накрывает волна боли, как он корчится, истекает кровью, как из него вырываются крики, полные агонии. На лице первородного не было ни жалости, ни беспокойства — только холодное, профессиональное любопытство, смешанное с лёгкой, почти садистской усмешкой.

— Отправить на это Кокабиэля было не такой уж плохой идеей, — пробормотал он себе под нос, и его голос звучал задумчиво, почти мечтательно. — Мне не особо хочется жертвовать своё сердце… Хоть оно и восстановится, но мне лень терпеть эту боль.

Он помолчал, глядя, как Кокабиэль снова падает, и на его губах расплылась широкая, довольная улыбка.

— О! Как он сладко кричит… больно, наверное. — Хайдзо покачал головой, словно наслаждаясь зрелищем. — Ой… Он свалился с ног. Ну хоть жив ещё, ползёт вроде.

Он выпрямился и лёгким, почти беззаботным шагом двинулся в сторону Кокабиэля. Трава под его ногами почти не шевелилась — он двигался бесшумно, как тень, как сама смерть, к которой он имел прямое отношение.

— Ой-ой, — протянул он, оглядывая поле. — Нужно будет сообщить в сёгунат. Не валяться же этим трупам здесь вечно.

Он остановился, когда подошёл к Кокабиэлю. Архангел лежал без сознания, его грудь тяжело вздымалась, а на лице застыла маска боли. Он был жив, но состояние его оставляло желать лучшего. Хайдзо опустился на корточки и поднял кровавый камень, который всё ещё сжимала рука Кокабиэля. Он покрутил его в пальцах, рассматривая на свет.

— Хм, — произнёс он, и в голосе его послышалось удовлетворение. — Очень хорошо. Я бы даже сказал — превосходно.

Он открыл сумку, аккуратно положил камень внутрь и затянул ремешок. Затем с лёгкостью поднял Кокабиэля, закинул его на плечо и, не оглядываясь, отправился обратно в лагерь. Шаги его были ровными, уверенными — ни малейшего усилия, будто он нёс не взрослого мужчину, а пустой мешок.

Вечер опустился на лагерь. Костер потрескивал, отбрасывая жёлтые отблески на лица. Хайдзо сидел на бревне, подложив руки под голову, и смотрел вдаль, туда, где линия горизонта уже тонула в темноте. Он о чём-то думал — его глаза были пустыми, но в них чувствовалась сосредоточенность. Рядом, на лежанке из веток и листьев, лежал Кокабиэль. Его состояние было лучше, чем днём — раны затянулись, дыхание стало глубже, — но он всё ещё нуждался в покое.

Внезапно Хайдзо услышал шуршание в кустах. Тихий, едва уловимый звук, который выдал бы только самый острый слух. Но у Хайдзо слух был острым.

Он не обернулся. Его рука скользнула к рукояти меча, и когда он заговорил, голос его был низким, холодным, без тени обычной игривости.

— Эй! Не забывай, кто я такой. Выходи, или убью на месте.

— Ой-ой, — раздался из темноты голос, мягкий, вкрадчивый, с лёгкой насмешкой. — Это так ты встречаешь давнего товарища? М?

Из кустов вышел мужчина. Он был высоким, худощавым, с острыми, почти хищными чертами лица. Его одежда была тёмной, неприметной, но в ней чувствовался стиль — дорогая ткань, аккуратные складки. Он улыбался — не широко, а слегка, как будто дразнил.

— Товарища!? — Хайдзо усмехнулся, и на его лице появилась гримаса отвращения. — Не смеши меня, Хронос. После того, что ты творил на войне, мне мерзко тебя видеть.

Хронос остановился в нескольких шагах от костра, и его улыбка стала чуть шире.

— Ну ладно тебе, — сказал он, и голос его был мягким, почти убаюкивающим. — Что было — то прошло. Не будем вспоминать прошлое. Да и тем более, не забывай о пакте о ненападении между первородными. Я здесь не с целью битвы.

Он указал пальцем на лежащего Кокабиэля.

— Мне интересен тот мальчишка.

Хайдзо не расслабился. Его рука всё ещё лежала на рукояти меча, и он пристально смотрел на Хроноса, изучая каждое его движение.

— И что же первородному времени нужно от него? — спросил он, и голос его звучал настороженно.

Хронос развёл руками, демонстрируя, что он безоружен.

— Спокойно. Всего лишь его кровь. Не больше, не меньше. Возьму немного крови и уйду по своим делам.

Хайдзо прищурился. Его рука на мече чуть ослабла.

— Крови? — переспросил он, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Опять эксперименты твои?

— Да, — просто ответил Хронос, и его улыбка стала чуть шире. — Только она. Ты не против?

Он сверлил Хайдзо взглядом, не ослабляя улыбки — жуткой, искусственной, в которой не было ни капли тепла.

Хайдзо помедлил. Потом убрал руку с меча, но его взгляд остался цепким, настороженным.

— Бери, — сказал он коротко. — Только быстро. А потом проваливай из моих владений. Понял?

— Вот и славно, — Хронос кивнул, и его улыбка стала почти вежливой. — Благодарю.

Он подошёл к лежащему Кокабиэлю, припал на одно колено и распахнул свой плащ. Внутренний карман был полон странных предметов — колб, склянок, каких-то амулетов. Он достал оттуда кусочек белой ткани и небольшую пробирку, закрытую пробкой. Осторожно, почти невесомо, он раздвинул повязку на груди Кокабиэля — рана затянулась, но ещё не до конца, и на ткани остались свежие следы крови. Хронос смочил ткань в крови архангела, затем аккуратно положил её в пробирку и убрал во внутренний карман плаща.

— Ой-ой, — протянул он, поднимаясь. — Рана-то не затянулась до конца. Ты уж проследи, чтобы он не умер.

Он застегнул плащ и посмотрел на Хайдзо. Его лицо стало серьёзным, почти торжественным.

— На этом всё. Перед уходом скажу тебе кое-что. Он изменит мир. Не знаю точно, к лучшему или к худшему, но это будет очень интересно. Ты очень многого о нём не знаешь. Но в будущем старайся с ним не конфликтовать.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то загадочное.

— Удачи, «Смерть».

Хронос исчез так же внезапно, как и появился — беззвучно, бесследно, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха, которое быстро растворилось в ночной прохладе. Хайдзо постоял мгновение, провожая взглядом пустоту, где только что стоял его незваный гость, затем покачал головой, прогоняя остатки раздражения. Он перевёл взгляд на Кокабиэля, всё ещё лежащего без сознания на лежанке.

Рана на груди архангела затянулась, но не полностью — края её ещё были влажными, а кожа вокруг оставалась бледной, почти прозрачной.

Хайдзо опустился на колено рядом с ним и взял руку Кокабиэля. Пальцы его были холодными, но в них ещё чувствовалась жизнь. Первородный поднёс кисть архангела к своим губам, затем, щипковым движением, вытянул из указательного пальца тонкую золотистую нить. Она замерцала в ночи, переливаясь мягким тёплым светом, и Хайдзо прикрыл глаза, сосредотачиваясь.

— Услышь меня, мироздание, — произнёс он, и голос его, обычно такой игривый и насмешливый, стал низким, торжественным, почти благоговейным. — Я, сама смерть, прошу тебя — излечи раны этого существа, вытяни боль, даруй ему жизнь.

Нить дрогнула в его пальцах, затем вырвалась из его хватки и, подобно молнии, вонзилась в грудь Кокабиэля. Архангел вздрогнул, его тело выгнулось дугой, и из горла вырвался глухой, хриплый стон. Нить извивалась под кожей, пульсируя, словно живое существо, проникая вглубь, в самую суть раны. Несколько мгновений она металась, не находя покоя, а затем — резко вырвалась из груди Кокабиэля, втянулась обратно в его палец и исчезла, оставив после себя лишь едва заметное золотистое свечение, которое медленно угасло.

Хайдзо аккуратно снял бинты с груди архангела. Кожа под ними была целой — ни следа от раны, ни кровоточащих краёв. Только огромный шрам. Он был грубым, неровным, словно сама ткань плоти срослась в спешке, торопясь закрыть рану. Хайдзо провёл пальцем по его краю, оценивая работу, и удовлетворённо кивнул.

— Теперь остаётся только ждать его пробуждения, — пробормотал он, поднимаясь на ноги. Он вернулся к костру, подбросил в огонь сухих веток и сел на своё место, глядя, как пламя пожирает древесину, отбрасывая тёплые отблески на лицо спящего архангела. Тишина вокруг была почти полной — только треск костра и далёкий шум ветра в кронах деревьев.