Пока Кокабиэль был без сознания — витал где-то между жизнью и смертью, уносимый столпом света, посланным Хайдзо, — весть о том, что архангел убил верховного бога Олимпа, расползалась по континенту. Она летела быстрее ветра, быстрее молний, быстрее любой почтовой кареты. Её несли гонцы, перекупщики, путешественники; её шептали в тавернах, выкрикивали на площадях, передавали из уст в уста, искажая и дополняя. Кто-то говорил, что архангел явился в одиночку и сокрушил весь пантеон. Кто-то — что он был ростом с гору и дышал пламенем. Кто-то — что Зевс сам пал на колени и молил о пощаде. Правда, как всегда, была и проще, и сложнее. Но факт оставался фактом: верховный бог Олимпа мёртв, убитый чужаком, и мир уже никогда не будет прежним.
Главные страны отреагировали по-разному.
Аркадия, с которой Олимпия была не в ладах уже столетия — после старых обид, после дипломатических скандалов, после того, как Зевс когда-то назвал творения Аркадия «бездушными железками», — поддержала Кокабиэля. Аркадий лично выступил с заявлением, которое передали через коммуникаторы во все концы его государства: «Парень сделал то, на что у меня не хватало терпения. Если кто-то хочет его тронуть — пусть сначала подумает, готов ли он иметь дело с моими автоматонами». Джошуа, услышав новость, расхохотался в своём подземном кабинете и заказал новую партию сигар — лучших, какие только можно было достать. Бирн выпил за здоровье Кокабиэля три кружки своей фирменной настойки и до утра просидел в кузне, разглядывая старые чертежи.
Страна Кровавого Контракта, разумеется, была на стороне Кокабиэля. Хайдзо, когда Аид доложил ему о результате, лишь усмехнулся — той самой, безумной усмешкой, — и отложил катану в сторону. «Я знал, что он справится. Я всегда это знал. Передайте остальным: пусть даже не думают его трогать». Шинобу молча поклонилась и отправилась разносить приказ. Самураи на границах получили новые инструкции. Торговые пути, ведущие из Страны Кровавого Контракта, оставались открытыми для архангела — и только для него.
Но остальные — уже другое дело.
Дваргон, суровое северное государство, выразил недовольство. Тамошние правители — стальные лорды, закованные в броню с головы до ног, — славились своей приверженностью порядку и иерархии. Для них то, что сделал Кокабиэль, было немыслимо: как кто-то может прийти в суверенное государство, пусть и не самое приятное, убить верховного бога и выйти сухим из воды? Это подрывало сами основы власти. По Дваргону прокатились марши протеста — правда, в основном среди знати. Простой люд, уставший от налогов и поборов, скорее сочувствовал неизвестному архангелу, но помалкивал.
Хронотикс, вечно окутанный временными парадоксами и аномалиями, отнёсся к произошедшему с ледяным безразличием. Местные жители и без того жили в своём закрытом мире: они то помнили будущее, то забывали прошлое, и весть об убийстве какого-то там верховного бога затерялась среди сообщений о сбоях в темпоральных генераторах. Хронос, первородный времени, если и узнал, то не счёл нужным реагировать. По крайней мере, пока.
Леория — главный финансовый центр континента, государство, где деньги решали всё, — подхватила дрязги с чисто деловым интересом. Её правители быстро смекнули, что на таком событии можно заработать. И пока остывало тело Зевса, пока боги Олимпа разбирались, кто теперь займёт трон, Леория уже выпустила ограниченную серию леоров — памятных монет с изображением Кокабиэля, освобождающего Олимп от тирании. На реверсе был выбит профиль архангела с рогами, а под ним надпись: «Свобода стоит дорого». Монеты разлетелись мгновенно, став предметом коллекционирования ещё до того, как сам Кокабиэль очнулся.
Великая коллегия гильдий — организация, объединявшая наёмников, ремесленников, охотников за головами и прочих вольных людей, — изъявила желание предложить Кокабиэлю пару рабочих контрактов. «Если он способен убить верховного бога, — писалось в официальном заявлении, — то он, безусловно, справится с заданиями высшей категории сложности. Ждём ответа». Никто не знал, где сейчас архангел, но контракты уже были составлены и подписаны.
Королевство Морис, напротив, выдвинуло ультиматум первородным. Это было небольшое, но гордое государство, ревностно оберегавшее старые традиции. «Такой, как он, должен быть наказан, — гласила нота, направленная послам всех первородных богов. — Если вы не примете мер, Морис будет вынужден действовать самостоятельно». Угроза была пустой — никто в Морисе не обладал реальной силой, чтобы противостоять существу, убившему Зевса, — но шума они наделали много.
Кристаллическая империя магии наблюдала за развитием событий с холодным, научным интересом. Их архимаги и кристалломанты уже начали обсуждать, какую магию мог использовать архангел, чтобы одолеть верховного бога, и можно ли воспроизвести нечто подобное в лабораторных условиях. Официальной позиции они не высказывали — но их разведчики уже собирали информацию, а аналитики строили прогнозы.
Остальные государства пока что молчали. Кто-то выжидал, кто-то боялся сказать лишнего, кто-то просто не знал, что и думать. Континент затаил дыхание. Эпоха, длившаяся тысячелетиями, закончилась в один день. И никто не знал, что начнётся теперь. А Кокабиэль всё ещё был без сознания. Он не знал ни о монетах, ни о контрактах, ни об ультиматумах. Он не знал, что его имя уже вписано в историю. Ему было всё равно. Ему просто снился сон — тихий, спокойный, без боли.
Но любой сон рано или поздно заканчивается.
Кокабиэль проснулся. Не рывком, не вскочив с криком — а медленно, как всплывают из глубины на поверхность. Сначала вернулись звуки: приглушённые голоса, шорох одежд, тихий гул, какой бывает в очень большом помещении. Потом — ощущения: холод мрамора под спиной, тяжесть в конечностях, тупая, ноющая боль где-то глубоко в костях. А затем — свет. Мягкий, рассеянный, льющийся откуда-то сверху. Он открыл глаза. Он лежал в центре обширного зала, и его окружал большой полукольцевой стол из мрамора — не белого, не серого, а какого-то особенного, с прожилками, что слабо светились изнутри. Своды терялись в полумраке, но было ясно: это место не принадлежит ни одной из стран, что он видел. Это было нечто иное. Место вне карт. Место, куда приходят лишь избранные. А за столом сидели они.
— Ха! Я же говорил, что с ним всё в порядке! — радостно возгласил Аркадий, и его голос, громоподобный и тёплый одновременно, разнёсся по залу. Он сидел, откинувшись в кресле, и его могучие руки, покрытые шрамами и ожогами, были скрещены на груди. — Парнишка сильный и духом, и телом! Я в нём не сомневался.
Хайдзо сидел рядом. Его фигура — теперь взрослая, не мальчишеская, — излучала ту самую, древнюю мощь, что Кокабиэль видел лишь однажды, в их последнем бою. Чёрное кимоно, катана с резьбой из костей и черепов, спокойная, чуть насмешливая улыбка. Он посмотрел на Кокабиэля и сузил глаза — фиолетовые, глубокие, как ночное небо.
— А ты стал сильнее с нашей последней встречи, — произнёс он, и его голос был полон того самого, знакомого до боли, ехидного веселья. — Нам нужно будет провести спарринг. Посмотрим, чему ты научился.
Кокабиэль попытался приподняться. Тело слушалось плохо, но уже не отказывало. Он опёрся на локоть, потом сел. И тогда его взгляд упал на остальных. Хронос улыбнулся. Его лицо было неописуемо: на губах зияла огромная, почти неестественная улыбка, растянутая до предела, но глаза были скрыты маской. Не простой — на ней, вместо прорезей для глаз, располагались два циферблата часов. Их стрелки двигались независимо друг от друга, то замирая, то ускоряясь, и от этого зрелища у Кокабиэля зарябило в глазах. Одет он был в элегантный костюм бело-красных цветов: пиджак сидел идеально, под ним — простая белая рубашка, на шее — красный галстук. Длинный плащ, ниспадающий с плеч, прямо кричал о том, что это важная персона; вместо пуговиц на нём, так же как и на маске, красовались маленькие циферблаты, и все они показывали разное время. На руках — тонкие белые перчатки, без единого пятнышка.
— Ах, как я рад встретиться лично, Кокабиэль! — его голос был вкрадчивым, почти ласковым, но в нём слышалось что-то, от чего по спине бежал холодок. — Ты крайне интересный экспонат. Я столько о тебе слышал. И, признаюсь, наблюдать за твоими перемещениями во времени было… увлекательно.
Кокабиэль перевёл взгляд. Рядом с Хроносом сидела женщина. Авита. Она была прекрасна во всей своей красе: длинные белые волосы — такие же, как у него, — мягко ложились на плечи и переходили на грудь, обрамляя лицо, которое, казалось, светилось изнутри. Её кожа была безупречной, а глаза — цвета молодой листвы — смотрели на него с тихой, почти материнской теплотой. Она была одета в пышное платье, сплетённое из живых растений и цветов; лепестки колыхались при каждом её движении, и от неё исходил тонкий, едва уловимый аромат — не духов, а самой жизни: влажной земли, распускающихся почек, утренней росы.
— Я рада, что ты в порядке, — тихо промолвила она, и её голос был подобен журчанию ручья. — Ты прошёл через столько боли. Отдохни. Ты заслужил.
— Ха! — раздался весёлый голос. — Негодяй проснулся! Ну, посмотрим на тебя.
Тексус сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на Кокабиэля с откровенной забавой. По нему можно было сказать сразу: весельчак. Его костюм — некое подобие официального, — был разделён ровно напополам: одна половина чёрная, другая белая. Даже его волосы, казалось, подчинялись этому правилу: одна сторона была тёмной, вторая — светлой. В его глазах — разного цвета, один тёмный, другой светлый, — плясали искры. Он был само воплощение баланса, и в то же время — само отрицание его.
— Да уж, — раздался холодный голос с другого конца стола. — Нынче кто попало попадает на совет.
Леор недовольно взглянул на Кокабиэля. Он разительно отличался от остальных — и пугал сильнее, чем Хронос с его часами вместо глаз. Это был полу-человек, полу-скелет, но при этом до ужасного элегантный. В пустых глазницах горели глаза — живые, пронзительные, стального цвета. Череп пошёл трещинами в некоторых местах, но они не делали его уродливым — скорее, напоминали кракелюр на старом фарфоре. Цепочка, похожая на пирсинг, начиналась от левой скулы и заканчивалась уголком челюсти, и на ней висела крошечная монета — леор, символ его власти. На голове была широкополая шляпа, а одет он был в элегантный официальный костюм с поднятым воротом, скрывающим то, что у обычного человека было бы шеей.
Кокабиэль встретил его взгляд. Не отвёл. Не дрогнул. Он смотрел на шестерых первородных богов, сидящих за столом, и понимал: это не просто разговор. Это совет. И одно место за столом пустовало. Грей, первородный хаоса, не пришёл.
— Что ж, Кокабиэль, — произнёс Аркадий, и его голос, обычно громоподобный, сейчас звучал с лёгким недоумением, — сегодня был собран совет первородных. И дело всё в тебе.
Он откинулся в кресле, поскрёб подбородок, покрытый короткой, аккуратной бородой, и вздохнул.
— Честное слово, я-то знал, что всё получится. Но забыл упомянуть, что это вызовет необратимые последствия. Да я и не думал, что ты Зевса убьёшь.
Он развёл руками, и в этом жесте было что-то почти извиняющееся. Но в его глазах — тёмных, глубоких, как угольные пласты, — горел знакомый огонёк. Тот самый, что появлялся, когда он говорил о чём-то действительно важном.
— Но в любом случае, у тебя всё получилось. Мало того, что ты убил Зевса, так ты получил новую силу. Пускай не самым приятным способом. — Он помолчал, переглянулся с Хайдзо. — И теперь мои предположения достигли апогея.
Хайдзо подхватил эстафету. Он сидел, откинувшись в кресле, закинув ногу на ногу, и его фиолетовые глаза сверкали из-под полуопущенных век. Та самая ухмылка — хитрая, безумная, знающая, — играла на его губах.
— Я и Аркадий, — произнёс он, и его голос, тихий и вкрадчивый, разнёсся по залу, — готовы выдвинуть предложение для совета первородных.
Он сделал паузу. Драматическую. Наслаждаясь моментом.
— А именно: становление архангела Кокабиэля очередным богом крови.
Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Значимые. Кокабиэль, всё ещё сидящий на мраморном полу, поднял голову. Он не ослышался? Богом крови? Хайдзо продолжал:
— Для этого есть несколько причин. Во-первых, он уже обладает стилем бога крови. Полностью освоил, между прочим, — тут он бросил на Кокабиэля короткий, оценивающий взгляд, — и использовал его в реальном бою. Во-вторых, неоднократно вырезал огромное количество существ. В частности, не особо положительных. — Он усмехнулся, сверкнув клыками. — За что, в принципе, ему довольно-таки большое уважение. Он неоднократно показывал себя как хороший человек. Настолько хороший, насколько может быть хорошим тот, кого я обучал.
Аркадий хмыкнул, качая головой. Хайдзо пропустил его реакцию мимо ушей.
— Но я думаю, — произнёс он, обводя взглядом остальных первородных, — что последнее слово будет за советом.
Аркадий посмотрел на сидящих за столом. Его взгляд скользнул по Авите, задержался на Тексусе, прошёлся по Хроносу и Леору. Он слегка ухмыльнулся — той самой, тёплой, почти отеческой ухмылкой, — а потом посмотрел на Кокабиэля. Прямо ему в глаза. И в этом взгляде было всё: гордость, надежда, и ещё что-то, чему Кокабиэль не мог подобрать названия. Словно кузнец смотрел на своё лучшее творение и ждал, что оно скажет.
— Ну, парень, — тихо сказал Аркадий, — ты заслужил. Что скажешь?
Кокабиэль поднялся. С тяжестью в теле, с болью в костях, но поднялся — сам, без помощи, не опираясь ни на чью руку. Лохмотья кимоно Хайдзо, пропитанные кровью и опалённые магмой, едва держались на плечах, но он стоял. Обвёл взглядом полукольцевой стол, каждого первородного — одного за другим. Хайдзо, чья ухмылка стала чуть шире при виде его упрямства.
Аркадий, который одобрительно хмыкнул. Авита, чьи зелёные глаза блеснули влагой. Тексус, склонивший голову набок с интересом. Хронос, чьи циферблаты на маске затикали быстрее. Леор, чей стальной взгляд не выражал ничего, кроме холодного терпения.
— Я приветствую вас, первородные, — произнёс Кокабиэль. Голос его был тих, но в мёртвой тишине зала его услышал каждый. Он слегка поклонился — не раболепно, не заискивающе, а с достоинством воина, признающего равных. — Для меня честь встретить вас.
Он выпрямился. Его золотые глаза, всё ещё окружённые тёмными кругами, остановились на Аркадии.
— Аркадий. Я благодарен за то, что ты и Хайдзо решили даровать мне титул бога крови. — Он замолчал, подбирая слова, и на его лице отразилось искреннее, почти детское непонимание. — Но зачем? Зачем мне это?
Аркадий вздохнул. Тяжело, по-отечески.
— Эх, Кокабиэль. Это не просто титул. Ты станешь богом. Не по рождению, не по крови, а по праву. По праву силы, по праву свершений. Ты будешь сильнее — гораздо сильнее, чем сейчас. Это поможет тебе добиться твоих целей. Найти братьев и сестру. Отомстить тем, кто заслужил мести. — Он сделал паузу и переглянулся с Хайдзо. — А ещё... и наших целей. Мы с Хайдзо хотели предложить тебе работу. Но сначала — разберёмся с твоим вознесением.
Он обвёл взглядом остальных первородных, оценивая их лица, их позы, их молчание. Пытался просчитать шансы на успех. Хайдзо понял это без слов. Он поднялся — не резко, а плавно, как поднимается хищник, готовый к прыжку, — и заговорил первым. Его голос, тихий и вкрадчивый, разнёсся по залу, проникая в каждую щель.
— Я знаю Кокабиэля не один год. Он был моим учеником. И я до сих пор остаюсь его наставником. — Он обвёл взглядом совет. — Вы все знаете, что я не буду предлагать глупых решений. Может, Аркадий и может... — тут он бросил короткий, насмешливый взгляд на бога материи, и тот хмыкнул в недовольстве, но промолчал, — ...но я не стал бы. Я, первородный смерти, голосую за то, чтобы вознести Кокабиэля до статуса бога крови.
Он опустился в кресло, и его ухмылка стала ещё шире. Один голос был отдан. Аркадий поднялся следом. Тяжело, грузно, опираясь о мраморный стол могучими руками.
— Я, первородный материи, голосую так же. — Он посмотрел на Кокабиэля, и в его глазах — тёмных, глубоких, — мелькнуло что-то тёплое. — За этого парня я ручаюсь лично. Он достоин.
Он сел. Два голоса из шести. Нужно было большинство. Тишина повисла в зале, и каждый из оставшихся четверых, казалось, решал что-то своё, глядя на израненного архангела, стоящего перед ними. Тексус первым нарушил молчание. Он хлопнул в ладоши — звонко, резко, разрушая тишину, — и рассмеялся.
— Ну что ж! Я люблю, когда баланс сил нарушается самым драматичным образом! — Его разноцветные глаза блеснули. — Бог крови, значит? Звучит как недостающая фигура на доске. Я, первородный баланса, голосую за.
Авита поднялась. Медленно, плавно, как распускается цветок. Её зелёные глаза — цвета молодой листвы — встретились с золотыми глазами Кокабиэля.
— Я наблюдала за тобой, — произнесла она тихо, и её голос был подобен журчанию лесного ручья. — С того самого дня, как ты пересёк границу Олимпа. Я видела, как ты пощадил Артемиду. Как ты говорил с Гефестом. Как ты сражался с Аресом и не убил его, хотя мог. Ты не тьма, Кокабиэль. Ты — свет, прошедший через тьму и не сломавшийся. Я, первородная жизни, голосую за.
— Ха! Благодарю вас, товарищи! — весело сказал Аркадий, и его голос, полный искренней радости, разнёсся по залу. — Видишь, Кокабиэль? Мы, первородные, тебя поддерживаем!
Он хлопнул ладонью по мраморному столу — тяжело, но одобрительно. Потом перевёл взгляд на тех, кто ещё не высказался. Хронос и Леор. Двое из шести. Аркадий посмотрел на них с интересом, но в его глазах читалась и тень настороженности.
— Остались только вы, — произнёс он. — Что скажете?
Первым заговорил Хронос. Он не встал — продолжал сидеть, откинувшись в кресле, и его длинные пальцы в белых перчатках легли одна на другую. Циферблаты на его маске тикали, и стрелки на них вдруг сошлись в одном положении — словно само время замерло в ожидании его слов.
— Знаете, — начал он, и его голос, вкрадчивый и мягкий, был подобен шёпоту, который слышат все, — я уже знаю, что будет. И для меня отдавать этот голос — за или против — бессмысленно. Но позвольте, я выражу своё мнение.
Он ехидно улыбнулся — не широко, не театрально, а так, как улыбается хищник, показавший оскал добыче. Его невидимые глаза, скрытые за циферблатами, казалось, прожигали Кокабиэля насквозь.
— Ты, Кокабиэль, опасен. После своих экспериментов я увидел, что ты представляешь для меня угрозу в будущем. Но, к сожалению, я уже не вправе что-то изменить.
Он чуть склонил голову набок, и его улыбка стала ещё шире.
— Я голосую против.
Аркадий грубо взглянул на Хроноса — его челюсть сжалась, брови сошлись на переносице, и на мгновение он стал похож не на добродушного кузнеца, а на того, кем был: на первородного бога, способного двигать города и крушить горы. Но он промолчал.
Хайдзо же тихо, почти неслышно произнёс, не глядя на Хроноса:
— Ожидаемо. Я даже не сомневался в его выборе.
В его голосе не было ни злобы, ни разочарования — только холодная констатация факта, окрашенная лёгкой, едва уловимой усмешкой. Он знал Хроноса слишком давно, чтобы ждать иного.
— Кхм! — раздался сухой, отрывистый звук. Леор поднялся из-за стола. Его движения были плавными, но в них чувствовалась та особая, механическая точность, что свойственна тем, кто привык к порядку во всём. Кости его пальцев слегка щёлкнули, когда он опёрся о мрамор. Пустые глазницы, в которых горели стальные глаза, уставились на Кокабиэля. — Последнее слово за мной.
Он обвёл взглядом совет — каждого первородного по очереди, — и наконец заговорил. Его голос был сухим, лишённым эмоций, но не враждебным.
— Вы все знаете, что я не зол. Но моё доверие нужно заслужить. Я не видел его поступков. Не знаю, кто он в душе. — Он сделал паузу. — И поэтому я проголосую против.
Аркадий открыл рот, чтобы возразить, но Леор поднял руку — костяную, элегантную, — останавливая его.
— Ты должен меня понять, Аркадий. Да и мой голос не решил бы ничего. Считай это моим мнением. Пусть мальчишка докажет, что достоин. Не вам — мне.
Он опустился в кресло, и его стальные глаза, горящие в пустых глазницах черепа, продолжали смотреть на Кокабиэля — изучающе, холодно, но без ненависти. Четыре голоса за. Два против. Решение было принято. Кокабиэль станет богом крови. И теперь осталось лишь совершить то, ради чего собрался этот совет.
Все первородные встали. Шесть фигур — равных по силе, равных по древности, равных по власти над самими основами бытия, — поднялись из-за мраморного стола одновременно. Их кресла отодвинулись беззвучно. Их тени, длинные и колышущиеся, легли на пол зала. И каждый из них вытянул руку — туда, где стоял Кокабиэль. Шесть ладоней, шесть источников силы. От Хайдзо тянуло холодом — тем самым, что он ощутил когда-то на поле боя, в их последней учебной схватке. От Аркадия веяло жаром — жаром кузнечного горна, жаром расплавленного металла. Авита излучала мягкое, живое тепло. Тексус — пульсирующий, переменчивый ток. Хронос — холодное, отстранённое мерцание. И даже Леор, голосовавший против, протянул руку — его костяная ладонь, лишённая плоти, но полная силы, была направлена на архангела.
А затем — в унисон, голосами, что звучали не как шесть отдельных, а как единый, всеобъемлющий хор, — они заговорили.
«Мы — первородные, что миром правим, вершим судьбы людей. Пред нами архангел, что заслужил право богом стать. Даруем же ему силу, что не сравнится с людской.»
Лучи энергии впились в тело Кокабиэля. Не один луч — шесть. Они сошлись в его груди, там, где когда-то билось его собственное сердце, а потом — сердце, вырванное на поле трупов. Боль пришла мгновенно. Не тупая, не ноющая — пронзительная, режущая, как тысяча клинков, входящих в плоть одновременно. Кокабиэль взревел. Этот крик вырвался откуда-то из самой глубины — из той пустоты, которую выжег Хайдзо, из той ярости, что питала его в битве с Зевсом, из той скорби, что осталась после смерти Вельзи. Неимоверная боль пронизывала каждый сантиметр — от кончиков волос до кончиков когтей, от рогов на лбу до ступней. Тело начало меняться. Он чувствовал, как перестраиваются кости, как переплетаются мышцы, как сама его суть, сама его душа — та, что была создана Абелионом и закалена годами страданий, — переплавляется во что-то новое. Но он стоял. Ноги дрожали, готовые подкоситься. Пот заливал глаза. Кровь — старая, запёкшаяся, — трескалась на коже и осыпалась. Но он стоял. Он терпел. И понимал: с этой силой он сможет продолжить путь. С этой силой он найдёт брата и сестру. С этой силой он отомстит тому, кто ещё ждёт своей участи.
«Дар наш — багрового цвета,» — продолжили первородные в унисон, и их голоса звучали уже громче, торжественнее. «Реки крови, бойни и убийства — властен теперь ты над пролитой кровью. Пусть ты теперь повелеваешь тем, что течёт в жилах и венах существ. Архангел Кокабиэль, мы нарекаем тебя — Богом Крови!»
Руки опустились. Лучи погасли. Боль утихла — не сразу, а медленно, как отступает прилив, оставляя после себя обновлённый берег. Кокабиэль стоял в центре зала, тяжело дыша. Его тело больше не дрожало. Он выпрямился. И почувствовал. Почувствовал всё. Кровь первородных — медленную, древнюю, текущую в их жилах, как реки сквозь века. Кровь существ где-то далеко — в Аркадии, в Олимпии, на всём континенте, — миллионы капель, миллионы жизней. Он не видел их — он ощущал. Как ощущают ветер на коже. Как ощущают тепло солнца. И он понял: теперь он никогда не станет прежним. Он стал чем-то большим. Он стал Богом Крови.
— Необычно, — произнёс Кокабиэль, и голос его прозвучал глухо, почти растерянно. — Даже странно.
Он стоял посреди зала, всё ещё ощущая, как по телу пробегают остаточные разряды божественной энергии, и пытался осмыслить то, что с ним произошло. Это было сложно. Слишком много всего — слишком быстро, слишком сильно.
— Эта сила... мне нужно её понять. Как её контролировать? Это сложно...
Он слегка запыхался, хотя физической нагрузки не было. Взглянул на свои руки — те самые, что ещё недавно были объяты чёрной оболочкой с когтями, а теперь снова стали обычными, человеческими. Но что-то изменилось. Он чувствовал каждую каплю, что протекала в его венах и артериях — не просто свою кровь, а саму суть крови. Её ток, её тепло, её жизнь. Было такое чувство, что он может делать с кровью всё, что угодно: остановить её, заставить течь вспять, вытянуть из тела врага или влить в тело друга. Это было... пугающе. И одновременно — захватывающе.
— Ну что? — раздался голос Аркадия, и в нём звучала та самая, знакомая ухмылка. — Каково это? Стать богом?
Кокабиэль поднял взгляд на него, но не успел ответить. Хайдзо опередил его:
— Не дави на него. Ему нужно привыкнуть к новым ощущениям.
Он сидел, закинув ногу на ногу, и наблюдал за своим бывшим учеником с тем самым выражением, которое Кокабиэль помнил ещё с тренировок: внимательно, оценивающе, но с тенью скрытой заботы. Той самой, что Хайдзо никогда не выражал словами.
— Хей! — Тексус подался вперёд, и его разноцветные глаза блеснули. — Может, вы и нам скажете, что за работа для этого парнишки? А то сидим тут, голосуем, возносим, а в чём дело — непонятно. Я, знаете ли, люблю ясность.
Он вопросительно взглянул на Хайдзо и Аркадия, и его тон, хоть и весёлый, был полон искреннего любопытства.
— О! Точно! — Аркадий хлопнул себя по лбу. — Пора уже и этот вопрос поднять. Господа, второй вопрос нашего совета — это Выжженные земли.
Он обвёл взглядом первородных, и его лицо стало серьёзным — таким, каким Кокабиэль видел его лишь однажды, когда тот говорил об Олимпии.
— Вы все прекрасно знаете о ситуации там. — Аркадий упёрся руками в мраморный стол. — И я предлагаю её решить. А наш свежеиспечённый бог поможет с этим.
Первородные переглянулись. Авита чуть нахмурилась, но промолчала. Тексус задумчиво потёр подбородок. Хронос, не меняя своей вечной улыбки, тихо затикал циферблатами — то ли в знак согласия, то ли в знак того, что он уже знал, чем всё кончится. Леор холодно кивнул — коротко, сухо, без эмоций. Все дали знак, что идея хорошая.
— Я извиняюсь, — раздался голос Кокабиэля. Он всё ещё тяжело дышал, всё ещё приходил в себя, но его золотые глаза уже горели тем самым, знакомым огнём — огнём человека, который готов действовать. — Но, может, вы и меня оповестите о своём плане?
Аркадий открыл рот, но Хайдзо поднял руку, останавливая его.
— Аркадий, молчи. Я больше осведомлён в этом вопросе.
Аркадий захлопнул рот и недовольно хмыкнул, но спорить не стал. Хайдзо поднялся. Его фигура, облачённая в чёрное кимоно, казалась в этот момент не просто высокой — величественной. Он взглянул на Кокабиэля, и в его фиолетовых глазах не было ни ухмылки, ни насмешки. Только серьёзность. Такая, какой Кокабиэль не видел у него никогда.
— На нашем континенте есть место, что зовётся Выжженными землями. Эта территория проклята. Давным-давно, ещё когда мы воевали друг с другом, один из ныне мёртвых первородных проклял область вокруг себя перед смертью. Мы пытались исправить это, но у нас не получилось. Проклятие настолько сильно въелось в эти земли, что снять его не в силах даже мы.
Он сделал паузу.
— И с тех пор туда стекались люди, которые потеряли всё. Бедные, брошенные и никому не нужные. А территория окружена барьером, который появился из-за одного существа. Он именует себя Лич. И, насколько мы понимаем, он каким-то образом контролирует людей, что приходят туда.
Хайдзо сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Кокабиэля.
— Но зачем? — спросишь ты. А я сразу отвечу. Как мы выяснили, он планирует извлечь остатки проклятия из земли, поглотить силу убитого первородного и вознестись, получив его мощь.
Он взглянул на Кокабиэля — серьёзно, без тени улыбки, — словно оглашал приговор.
— Это сулит крайне неприятные последствия для всего континента. Твоя задача: выяснить, каким образом он контролирует людей, и уничтожить его, пока не стало слишком поздно.
Хайдзо закончил. Тишина повисла в зале. Кокабиэль задумался — на секунду, не больше. Его лицо, всё ещё бледное после вознесения, стало сосредоточенным. Он думал не о том, стоит ли соглашаться. Он думал о том, как это сделать. Затем выпрямился, расправил плечи и сказал:
— Хорошо. Но мне нужно немного времени. Я должен понять, на что способен.
Он посмотрел на Хайдзо и Аркадия, ожидая одобрения.
— Ха! — Аркадий одобрительно покачал головой, и его губы растянулись в широкой улыбке. — Я лично не против. Это важный этап после становления богом. Думаю, месяц у тебя есть.
— Ну а я, пожалуй, приглашу тебя в свои владения, — ухмыльчиво сказал Хайдзо, и в его глазах снова зажёгся тот самый, знакомый огонёк. — Пару спаррингов — и ты точно освоишься в новой шкуре.
Смерть и Материя посмотрели на других первородных и в унисон спросили:
— Есть ли возражения?
В ответ — тишина. Авита мягко улыбнулась. Тексус пожал плечами. Хронос промолчал, но его циферблаты затикали быстрее. Леор сухо кивнул.
Аркадий вскочил из-за стола — резво, неожиданно для его массивной фигуры, — и хлопнул в ладоши.
— Значит, да будет так! На этом совет первородных подошёл к концу!