Было тихо. Лунный свет заливал окрестности мягким, серебристым сиянием, и трава, покрытая росой, слегка колыхалась от лёгкого ветра. Лепестки сакуры срывались с ветвей и кружились в воздухе, медленно улетая вдаль, словно танцуя в ночной тишине. Покой был нарушен — ветер взвыл, проносясь над полем, и напротив друг друга стояли двое: учитель и ученик.
По одну сторону стоял мужчина лет двадцати пяти на вид. Его белоснежные волосы развивались, буквально плясали в преддверии боя, и золотые глаза смотрели на оппонента не со злобой — в них было желание. Желание доказать, желание победить, желание показать, чему он научился за эти долгие годы. Его рука сжимала рукоять клинка, и меч, казалось, был разумен — он пульсировал в такт сердцу хозяина, буквально рвался в бой.
По другую сторону стоял мальчишка, лет пятнадцати на вид. Но это была всего лишь оболочка — за ней скрывалась древняя, необъятная сила. Широкая улыбка, буквально до ушей, растягивалась на его лице, а взгляд, хищный и цепкий, был готов буквально сожрать своего оппонента. Он стоял расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась сжатая пружина — готовность сорваться с места в любой момент.
Ветер стих. Тишина завладела этим миром вновь, но ненадолго. Звон соприкоснувшихся мечей озарил округу, разрывая ночную тишину, — наконец-то долгожданное сражение начало свой ход. Первородный бог Хайдзо и архангел Кокабиэль сошлись в бою не на жизнь, а насмерть.
Кокабиэль напал первым. Его клинок взметнулся в воздухе, но удар был заблокирован — сталь встретилась со сталью, и звон от их столкновения разрушал тишину всё сильнее и сильнее. Скорость ударов Кокабиэля росла, он теснил Хайдзо, заставляя его отступать, но тот не ослаблял защиты. Он выжидал момент — ждал ошибки в движениях, окна для удачной атаки. Кокабиэль понимал, что хочет первородный, но он тоже выжидал. Хитрость обоих оппонентов пробивала потолок логики.
Он открылся. Всего на миг. Архангел открыл свой бок для удара, и Хайдзо, не упустив момента, незамедлительно вонзил клинок в его плоть. Хлестнула кровь, алая, тёплая, она закапала на траву, смешиваясь с росой.
— Неужели ты настолько невнимателен? — воскликнул Хайдзо, и в голосе его звучала насмешка. — Так легко открылся для удара, ты что, идиот?!
Но он рано раскрыл рот. Он даже не заметил, как в его плечо вонзился меч Кокабиэля. Удар был неимоверной силы — клинок вошёл глубоко, и плечо Первородного буквально раздробило.
Хайдзо выдернул меч из раны, отскочил назад, схватившись за плечо. Кровь, тёмная, почти чёрная, сочилась сквозь пальцы, и он взглянул на Кокабиэля в недоумении. У него был лишь один вопрос: как он это сделал?
Тяжело дыша, Кокабиэль получил небольшой момент на передышку — пускай и путём обмена ударами. Его грудь вздымалась, но в глазах горела холодная уверенность.
— Что-то не так? — спросил он, и голос его был ровным, спокойным. — Я думал, ты сможешь понять мой финт. Неужели первородный не в силах осознать действие своего ученика?
В голове у Кокабиэля был план. Он хотел вывести Хайдзо из себя — пока тот сконцентрирован и хладнокровен, у него не было шанса на победу. Но если выбить его из равновесия, заставить ошибиться… тогда шанс появится.
— Ха! — Хайдзо усмехнулся, и в его голосе, даже сквозь боль в раздробленном плече, звучала игривая насмешка. — А ты умён, мой дорогой. Неужели думаешь, что меня возьмёт такая мелочь?
Он явно клюнул на наживку Кокабиэля — в его глазах мелькнула искра раздражения, смешанная с любопытством. Но архангел не дал ему времени на раздумья.
— Ну, пожалуй, ты и так повёлся на мой план, — Кокабиэль усмехнулся, и в его усмешке было что-то холодное, почти хищное. — Давай поиграем по моим правилам хотя бы немного!
Ужас — длинной всего в секунду — пронзил Хайдзо. Выражение лица и манера поведения его ученика копировали первородного. Это было пугающе — словно он смотрел в зеркало, в котором его отражение вдруг ожило и пошло на него в атаку.
Архангел ринулся вперёд с небывалой скоростью — он источал жажду крови, и его движения было сложно разобрать. Он покрывал клинок Сору собственной кровью, пока нёсся на Хайдзо, и багровое лезвие пылало в лунном свете, как раскалённый уголь. Доли секунд отделяли первородного от тяжёлого ранения, но он успел встать в защитную стойку. Кровь на лезвии забурлила, закипела — она была готова убить противника.
Подлетевший Кокабиэль сделал вертикальный замах, напрягая каждую мышцу для этого удара. Клинок понёсся вниз, навстречу Хайдзо, и кровь под высоким давлением стала буквально продолжением меча. Она вырвалась из лезвия, удлиняя его, делая смертоноснее. Первородный попытался уйти из-под удара, но ранение в плечо дало ему понять, что он теперь не такой ловкий, как раньше. Он успел отвести тело от удара, но не полностью — клинок снял кусок плоти с его плеча, и тёмная, почти чёрная кровь брызнула в воздух.
Резкая боль заставила Хайдзо драться на полную. Он совершил молниеносный удар кулаком — невероятно быстрый, сокрушительный — прямо в грудь Кокабиэля. Трава в округе содрогнулась, и архангел отлетел в противоположную сторону поля боя.
Воздух с хрипом вырвался из лёгких Кокабиэля, когда он врезался в ствол старой сакуры. Древесина треснула, и с дерева посыпались лепестки, кружась в воздухе. Он едва удержал Сору в онемевших пальцах — рука дрожала, но он не выпустил клинок. Перед глазами проплыли тёмные пятна, а в ушах зазвенело. Но сквозь этот звон он услышал нечто иное — низкий, нарастающий гул, будто проснулась сама земля.
Хайдзо не шёл на него. Он поднимался. Оттолкнувшись от земли, он взмыл в воздух, и пространство вокруг него затрепетало. Исчезла мальчишеская ухмылка, исчезла даже хищная лёгкость. Его лицо исказила гримаса холодной, безразличной ярости. Из его тела — из пор, из самого воздуха — вырвалась тёмно-фиолетовая аура. Она была не светом, а тьмой, поглощающей лунный свет, жидкой и вязкой, как смола. В её пульсирующих клубах зародилось нечто.
На его голове проступил и затвердел череп — будто выкованный из теней. Не надетый, а выросший из самой плоти. Он был покрыт мерцающими рунами, которые перетекали, как черви, испещряя лик смерти древними письменами, говорившими о конце всех вещей.
КР-РАК! КР-РАК!
Два изогнутых, чёрных, как ночь без звёзд, клинка выросли из его костяшек, со скрежетом вылезая из плоти. Но это было лишь начало. Со спины Хайдзо, с хрустом ломающихся и перестраивающихся позвонков, вырвались две костяные руки — чудовищные, огромные, лишённые плоти. В их цепких пальцах сжимались железные клинки, но какие это были клинки! Ржавые, зазубренные, будто вытащенные из тысячелетней братской могилы, они источали запах тлена и отчаяния.
— ХА-ХА-ХА-ХА! — раскатился смех, теперь лишённый чего-либо человеческого. Голос был тройным: скрипучий дискант мальчишки, холодный бас мужчины и леденящий душу скрежет самой смерти. — Вот теперь начинается праздник, червь! Давай, побегай! ПОПЛЯШИ ДЛЯ МЕНЯ!
Четыре клинка — два в руках, два в костяных хватках — обрушились на Кокабиэля. Это был не бой. Это был разгул стихии. Гигантские ржавые лезвия рубили землю, выворачивая пласты дёрна, вздымая фонтаны грязи. Более быстрые и точные чёрные клинки пронзали воздух, рисуя смертельные узоры. Хайдзо парил в центре этого ада, его фиолетовая аура клубилась, питая кошмарное обличье.
Кокабиэль не сражался. Он выживал. Разум, закалённый годами медитаций и пустоты, работал с ледяной чёткостью. Он не видел четырёх клинков — он видел траектории, зоны смерти, микроскопические окна. Его тело, избитое и сломанное за годы тренировок, двигалось на чистом инстинкте, который теперь стал его вторым «я».
Он провалился под сокрушительный удар ржавого меча, едва не задевший его спину. Кувыркнулся в сторону, пропуская рядом чёрный клинок, разрезавший его плащ. Взвился в прыжке, оттолкнувшись от спины одной из костяных рук, и, пролетев над Хайдзо, обрушил вниз «Багровый шар». Сгусток кипящей крови врезался в ауру, шипя и разъедая её, но не пробивая.
— СЛАБО! ЖАЛКО! ТЫ — НИЧТО! — кричал Хайдзо, и костяные руки ринулись за Кокабиэлем, пытаясь схватить его в клещи.
В момент падения, когда земля неслась навстречу, Кокабиэль вложил в «Мясной слайд» всю свою ярость и отчаяние. Он присел, кровь сбежала на клинок Сору, и он рванул вперёд в подкате, несясь прямо между ног чудовища. Его удар снизу вверх, прочертивший в воздухе багровую дугу, вонзился не в плоть, а в сустав одной из костяных рук. Раздался оглушительный хруст — не кости, а сгущённой магии смерти. Огромный ржавый клинок вместе с пальцами выронился и воткнулся в землю, а сама рука на миг обвисла, свет в её костях померк.
Рёв Хайдзо был полон не боли, а безграничного бешенства. Он на миг опустился на землю. В этот миг Кокабиэль, не давая опомниться, взмыл в воздух и обрушил на него «Ударный всплеск». Сору с гулом врезался в землю, и волна алых, заострённых брызг, будто шипы гигантского зверя, взметнулась к ногам и туловищу первородного. Аура гасила их, но они заставляли его отшатнуться, на миг теряя концентрацию.
И тогда наступило затишье. Кокабиэль стоял в двадцати шагах. Вся его одежда была изорвана, по лицу и рукам струилась кровь из десятков порезов. Он тяжело, хрипло дышал. Но глаза… Золотые глаза горели не яростью, не страхом, а ледяной, безошибочной решимостью. Он видел. Видел пульсацию ауры вокруг головы Хайдзо, видел, как руны на черепе слабеют на долю секунды после каждой мощной атаки. Видел сердцевину — того самого мальчишку, спрятанного в этой броне из ужаса.
Он медленно, с театральной чёткостью, обнажил своё запястье и провёл по нему остриём Сору. Артериальная кровь хлынула ручьём, но не упала на землю. Её подхватила его собственная, алая аура, смешала с кровью, уже пролитой на поле, с каплями, что висели в воздухе. Вся багровая масса устремилась к клинку, обвивая его, сжимаясь, уплотняясь. Сору затрепетал и издал протяжный, жаждущий вой, который услышали все души в его хранилище.
— БАГРОВЫЙ АД, — просто произнёс Кокабиэль. Слова не были криком. Они были приговором.
Он не прыгнул высоко. Он оттолкнулся от земли с такой силой, что она под ним просела. За ним потянулся шлейф из сгущённой крови, образуя крыло, клинок, доспех — всё сразу. Он был ядром летящей кометы. Хайдзо, оправившись, взревел и встретил его всей своей мощью. Четыре клинка, аура, костяные руки — всё слилось в один сокрушительный контрудар, чтобы встретить пике.
И Кокабиэль применил последнее, чему научился. Не силу против силы. Точность против мощи.
Вместо того чтобы рубить с размаха, он в последнее мгновение изменил хват. Его удар стал не вертикальным, а молниеносным, почти незаметным уколом вперёд. Остриё Сору, удлинённое и закалённое всей его волей, всей болью, всей пролитой кровью, пронзило фиолетовую ауру не как таран, а как игла. Оно прошло сквозь щель между двумя чёрными клинками, чиркнуло по ржавому лезвию костяной руки, отклонилось, но не остановилось.
Целью была не грудь. Целью было основание черепа — там, где сходились руны, питающие эту форму.
Раздался звук, похожий на треск ломающегося хрусталя и рвущейся плоти одновременно. Чудовищная аура Хайдзо схлопнулась. Фиолетовый свет погас, будто его выключили. Костяные руки, не успев исчезнуть, рассыпались в пыль. Чёрные клинки выпали из рук и растаяли в воздухе. Череп на голове покрылся паутиной трещин и осыпался, как гипсовая маска.
Хайдзо рухнул на колени. Перед Кокабиэлем снова стоял мальчишка лет пятнадцати — бледный, с широко открытыми фиолетовыми глазами, в которых бушевала буря из шока, непонимания и… странного, безмерного облегчения. Из его шеи, из того самого места, сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Не смертельная рана. Но рана, перерезавшая связь с силой, которая его питала.
Наступила тишина. Даже ветер замер. Лунный свет, больше не поглощаемый фиолетовой тьмой, залил поле битвы, выхватывая двух израненных бойцов. Хайдзо пытался что-то сказать, но из его рта только хлынула струйка крови.
Кокабиэль подошёл. Шаг. Два. Его лицо было маской. Ни ненависти, ни триумфа. Только пустота, которую завещал ему учитель. Он поднял Сору. Лезвие было чистым, будто на нём не кипела кровь минуту назад.
— Урок окончен, — тихо сказал Кокабиэль.
И взмахнул.
Не было богатой вспышки, не было рёва энергии. Был лишь чистый, свистящий звук рассекаемого воздуха и глухой, влажный щелчок.
Всё.
Голова Хайдзо на миг задержалась на плечах, будто не веря в случившееся. Потом она скатилась, упала на потемневшую от крови траву и покатилась, оставляя за собой багровый след. Тело, лишённое воли, медленно повалилось набок.
Тишина.
Фонтан тёмной, почти чёрной крови, бьющей из шеи, был почти беззвучен. Он обагрил траву, залил землю вокруг, запятнал одежду Кокабиэля. Брызги долетели до его лица — тёплые и липкие. Он не моргнул.
Он смотрел на то, что совершил. На тело учителя. На откатившуюся голову, с которой навек слетела ухмылка, оставив лишь пустое, детское удивление. Внезапно наступившая тишина оглушала. Шелеста травы не было. Пения цикад не было. Была только всепоглощающая, давящая тишь, нарушаемая лишь тихим шипением крови, впитывающейся в землю.
Кокабиэль опустил клинок. Он стоял посреди поля, один под холодной луной — палач, ученик, освободившийся раб. Воздух пах медью, железом и сырой землёй. Он сделал шаг назад. Его рука дрожала. Не от слабости. От осознания.
Он это сделал.