Глава 1
Холодна была чаща лесная.
Царапались грубые камни. Стопы в лужах утопали намертво. Сырой хвойный запах в нос ударял. Знобили уши смешки, по голове колотили. Неустойчиво шло тело, бледнело на каждом шагу.
— Ёшки-матрёшки...
Пейзажи размывали тропы, мотались в разные стороны. Ни одна птичка не пела в лесу, ни один дятел не долбил дерева, и только парень голый по тропинке брёл.
— Хо-хо-хо-хо-хо! — А сосны хохотом заливались и на ветвях стелили улыбок колючих с большими зубами жёлтыми, стирали друг друга в труху мелкую. Прямо под ствол ложилась труха эта да в ноги падала.
Ускорил он шаг, чтоб миновать ревущие хвои, внимания им не уделять да забыть поскорее позор этот тягостный. Шёл от них прочь, да не смог отойти далеко — другого насмешника встретил. Ржала как сивая кобыла обросшая лиственница. Мотала стволом, закрывая зелёные очи. Оставил свой ход и в лицо ей уставился.
— А ты чего ржёшь? — сказал парень лиственнице. Упал на колени, сблевал тут же смесь золотистую, прямо на ноги себе голые сблевал. Начал прерывисто кашлять. — Зачем ты смеёшься, лиственница?! — проворчал, по земле ударив. — Отвечай!
Лиственница глаза открыла, смеха прибавила. Стволом качала, будто кивая. И сосны прислушались.
Потянулись пушистые ветки, паренёк обхватил их, на ноги встал.
Замолчала лиственница, рыгнула рассеянным эхом. Глянула на него.
— Иди давай куда шёл, — сказала она и продолжила ржать, качаться и посматривать на него через закрытые веки.
— А у тебя... — не знал он, что ей ответить. — А у тебя даже ног нет! — повысил голос, чтоб слышали сосны его.
Замолкла она и выбила парня подальше ветками колкими. И он пробурчал, почесал по тропе длинной. Забыл уж давно и про сосны повсюду, и про лиственницу, про грубые камни и лужи глубокие. Шатался безмозгло по лесу чуждому. Не знал, куда деть себя. Зрения не было вовсе.
Остановку сделал разок — стошнило его. Решил грязью измазаться, чтоб волки не съели. Не только ноги обмазал, но лицо, грудь и руки — всё тело измазал, а причину забыл. Выпрямился, столбом встал.
Превратились верхушки сосновые в болотные мячики. Ветки загнулись в спиральки. Глаза в корневище съехали, прямо в сосновое пузо. А рты на верхушках осели и с неба смеялись.
Парень подумал: «Одинаково блеют и выглядят одинаково... мозгов одинаково нет».
Почувствовал только: блевоту тянет.
— Ёшки-матрёшки, да что ж такое творится...
Но тут...
Все сосны затихли, мячики спали, лица вернулись на место, а пред ним силуэт проявился. Да не простой силуэт, а громадный и толстый, размером с автобус. Чёрные мшистые лапы с пуза свисали. Шароподобное шерстяное тело, непропорционально малюсенькие крылышки. Большие жёлтые глазища из орбит выпадали. А рот человеческий во всю морду тянулся.
Он шёл, переминался с лапы на лапу, не замечал камней и луж, не замечал молчаливых сосен и размера своего собственного. Приблизился, да настигнуть хотел — слопать его наверное. Не слышно шагов его тяжких и веса не видно огромного — мотылёк словно пёрышко был петушиное.
В шаге от парня он встал и начал сверлить его взглядом.
— Чего тебе надо? — боязливо он буркнул. Словно мышь стоял парень пред кошкой, поймавшей добычу. А добыча была не едой, а игрушкой.
— Куда ты идёшь, человек? Зачем ты припёрся в мой лес? — ответил вопросом мотыль.
— А ты чего встал тут?! — выкрикнул парень. Возмущённый оскал показал.
Мотылёк оробел. Выпучил очи большие.
— Ты спятил вовсе? Вон из леса! Уходи!
Но парень расстроился:
— А куда мне идти? Я себя-то забыл...
Присел мотылёк пред измазанным парнем с улыбчивой рожей, лапы сложил в позу монаха буддийского.
— Дорогу могу подсказать.
— Нет мне дороги... — его снова стошнило. Упал на колени пред монстром лесным, срыгнул остатки той жижицы.
— Коль о себе не знаешь, задай мне вопросы.
Парень задумался.
— Откуда ты можешь знать моё прошлое? — тяжело дыша, ухмыльнулся. — Почему я голый?
Мотылёк причмокнул и брызнул слюной в лицо ему.
— Ты голый, потому что потерял смысл.
— Какой ещё смысл? Отчего эти сосны смеются и почему я блевоту изрыгиваю? — он нахмурился. — Ответь мне!
Расплылся в улыбке мотыль:
— Про то, что делают сосны, ты спрашивай сосны, а я тебе ответить могу только про тебя.
Парень сложил руки за спину.
— Почему я в этом лесу?
— Ты захотел сюда прийти.
— Это не ответ! — он подобрал камень. — Отвечай, что я здесь делаю!
— Не смей ты мне угрожать, человек, — с улыбкой продолжил мотыль. — Ответа не дам тебе, если не будешь вопросов спрашивать.
— Почему же тогда я блюю себе под ноги? Отвечай быстро, не то камень кину! — он замахнулся.
— Если ты хочешь знать, что случилось, то следуй за мной, я отвечу тебе на вопрос этот. — Он встал тяжело и мягко, развернулся и потопал вперёд.
Парень пошёл следом.
— Почему ты такой огромный, мотыль? — спросил он.
— А почему ты такой маленький? — ответил мотыль.
— Заебал блять уже, не знаешь ты ничего, сука! — и бросил он камень в крылья ему. Крылья отбросили камень, и мотылёк в воздухе воспарил.
Малютки-крылышки поднесли гигантскую тушу. Будто слоняра бабочкой обратился. Висящий словно на ниточках в облаках, он дёргал под собой лапы.
— Вот это да! — схватился парень за голову.
— Летим в моё логово, я угощу тебя чаем и всё расскажу! — он неистово пёрднул, заполнил ядрёным газом лесную опушку. Тут же и сосны проснулись, кашляли и стонали от вони. Но парня запах ничуть не смущал.
— А чем ты питаешься, мотылёк, отчего же не смрадом пердишь? — озадаченно крикнул он.
— Кабачками, сынок, кабачками... — тяжёлым басом взревел мотылёк и расхохотался, похоже на лиственницу, но более зрелым мотивом.
«Стало быть, в кабачках секрет кроется, чтоб не блевать себе под ноги!» — подумал он, монстра вовсю догоняя.
И засмеялся парень, смотрел по сторонам, как беззубые сосны плакали при виде монстра лесного, с каким усердием они мотылька боялись, который ему помощь подал. Побежал он за мотыльком и заметил, что форму деревья теряют свою — превращаются в кабачки золотистые.
— Этого быть не может! — закричал парень. И стало понятно, почему от мотыльного пёрда сосны стонали и плакали всюду: сосны эти его едой оказались и плакали, чтобы поминки собратьям съеденным устроить.
Молчали жёлтые овощи вместо сосен, торчали таких же размеров древесных, мутантом покусанные. И шёл он такой же по лесу голый, как раньше, но знал теперь, что спасёт его друг новый и расскажет ему, почему тошнился он себе на ноги.
Кабачками украсился лес, а тропинка лишилась грязи тягучей и грубых камней. И жизнью наполнился лес, без которой он пыткой казался.
— Ого!
И увидел он мотыльковое логово.
Логово с небольшую избушку, на круглой полянке, засаженной гниющими тыквами. Он встал и смотрел, как огромный мотыль в крохотную дверь с удивительной лёгкостью пролезает.
— Ёшки-матрёшки... — прошептал парень и пошёл следом.
Глава 2
Воняла землянка, и тыквы воняли гниющие. Пальцами он нос свой прикрыл да пошел сквозь поляну, холерой несущую. Тыквы погрызаны были, оттого и портиться начали. Кабачки вместо сосен лиц не имели, стояли, как будто терпели свой быт отвратительный. Захотелось ему поскорее в избушку зайти мотыльковую — забыть про сон этот страшный лесной.
Подошёл он к двери — роста она небольшого была. Та самая дверь, в которую монстр забрался. Не понял он, как мотыль это сделал, но не брал сильно за душу.
И скрипнуло древо, и хата открылась ему внеземная. Стоял большой стол посредь комнаты яркой, обмотанной бархатом, шелком лоскутным. Огненно-алые шторы на окнах висели большие и мягкие. Пол из серебряных слитков соделанный, и туалеты на стенах увешаны всюду: и сзади, и спереди. А за столом монстр громадный сидел. С такой же улыбкой преяркой и чаем хлебался вовсю.
Диву не стал паренек подчиняться: к столу прошел да на стул забираться начал. Еле залез, на цыпочки встал, чтоб мотыля увидеть. А тот смотрел на него и кривился.
— Чего ты так долго? — мотыль произнёс.
А парень вскарабкался прямо на стол да чашку на нем увидал пребольшую, с машинку стиральную точно.
— Ты чего мне тут сунул... Ёшки-матрёшки, я же не выпью его... — схватился парень. Стоял на столе и в отражение в чашке смотрел.
Прохрипел мотылек, отхлебнул чаю да лапы сложил:
— Ну что ты, сынок, теперь уж задай мне вопросы, отвечу на них, если хочешь.
И парень присел прямо к чашке горячей, согреться непрочь был после леса дремучего.
— С чего же я голый? Почему я блюю? — спросил парень.
— Такой же ответ, как и раньше: ты смысл свой потерял.
— Зачем же в избушку свою пригласил, если тот же ответ ты даёшь? — и стукнул ногой он о столик. А столик затрясся, и скатерть дрожать начала, заныла и выть начала со всей дури.
Схватился парень за голову, зубы дрожать его начали.
— Прости меня, скатерть, ударил тебя я случайно!
А скатерть лиловая не стала молчать, за ноги схватила:
— Ты возбудил меня, парень, никто никогда мне не тыкал в то место!
И парень в улыбке разъехался, смутился и красным лицо свое выкрасил.
— Могу я еще раз ударить в то место, попроси меня, скатерть, еще раз, и все тебе сделаю!
И странностью скатерть намокла да жидкость на ноги плеснула — склизкую, теплую жидкость, ему непонятно откуда взявшуюся.
— Дааа… Бей меня… — скатерть мычала.
А парень долбил по ней яростно, все больше ее возбуждая.
— Ты, парень, должен узнать кое-что! — сказала скатерть.
— ЦЫЦ! — закричал мотылёк. Схватил он скатерть за край, потянул ее, опрокинул парня и чашку, рычать на них начал.
— Получай, непослушная скатерть! — кричал мотылек безрассудно. Комкать ее начал в лапищах огромных, а скатерть мычала да слизью наполнилась странной.
— Не слушай ты скатерть проклятую, человек, несет она бред настоящий!
Махнул мотылёк и в туалет ее кинул, что на стене у него сзади висел.
Поглядел он злобно на парня и басом продолжил:
— Непотребства тут в хате моей вы устроили, ироды вы непристойные!
А парень стоял и дивился тому, что чай не пролил мотылек на него и в чашке оставил. Из мрамора белого стол состоял, и холодно было.
Взял парень чашку и залезать в нее начал. Скривился он в позе противной и выдохнул сильно.
— Согреюсь я в чашке твоей, ты не против? — спросил его парень.
Замотал монстр крыльями и рот приоткрыл. Молчал он сначала, но вскоре продолжил:
— Я очень старался, когда чай тебе делал, не нужно мочиться в него и пердеть, человек! Только тогда разрешу тебе отдых.
Кивнул головой человек и пальцами щелкнул:
— На три мне вопроса ответы нужны: почему я здесь? Отчего же блюю? И голый зачем?
— Отвечу тебе на вопрос я один. Отвечу, а ты испытание свергнешь, — сказал мотылек.
— Что же за испытание? Почему я свергать его должен?
Мотыль вдруг корону достал изумрудную и прямо себе на макушку засунул.
— Королём этой хаты являюсь я с давних времен, человек, и свергнуть меня ты только одним способом можешь, — сказал мотылек и плечами задвигал. — В рэп-баттле меня одолеть тут положено, и только тогда ты узнаешь, с чего ты в лесу оказался.
И парень задумался было немного: «И как я в рэп-баттле мутанта вдруг свергну, ежели петь не умею совсем?»
И думал он, думал, но руку вдруг в воздух поднял да с чашки горячей привстал:
— Согласен я корону твою одолеть и строки напеть, но ты никудышный король, ты давишься этой норой, не можешь ты с леса уйти, чтобы друга найти, мотыль ты большой и поганый, не любят в лесу тут жуков и мутантов, сидишь тут и чай попиваешь и скатерть в туалеты кидаешь! РАУНД!
Колонку мотыль достал и включил ему бит непонятный. Пробубнил мотыль что-то и басом опять зарычал:
— Ты лес не покинешь, ответ не узнаешь, ты только измазал себя, чтобы свергнуть царя, но царь слишком классный, я очень потрясный, ты скатерть утешил, ох как же потешно, зачем ты припёрся, в лес мой улётный? Да чтобы попортить его и меня! РАУНД.
Парень вышел из чашки. Грязи на нем не было. Только лицо оставалось чумазым. Он начал битбоксить, хлопать руками и бит из колонки подхватывать:
— Я гость твой почётный, не знал ты совсем, что некому больше читать тебе рэп? В твоей хате улётной устроил погром, но выкинул скатерть не я, обормот! Ты выкинул скатерть, а я возбудил, и в доме твоём я вообще не грешил! Ты слишком серьёзный, философ хуёв, и морду твою разбить я готов! РАУНД!
Мотылек вдруг скорчил гримасу:
— Угрожать мне нельзя в этом баттле, ты знай, я сам тебя грохну — причину подай, я столько сидел здесь и ждал столько лет, чтоб ты обосрался в настенный туалет? И скатерть мою ты не трожь никогда, я вставлю тебе прямо в рот кабачков! И пару сапог, и пару зрачков! И знай ты, что я — не философ хуёв. РАУНД.
И закричала скатерть лиловая в туалете, о помощи просить начала да странные речи нести несусветные. Не слушал ее ни парень чумазый, ни монстр лесной. Они лишь битбоксом игрались да рэпа читали.
— Висит твой туалет на стене — для чего? Не можешь на землю ты какать говно? Не можешь ты какать, не можешь ты срать! Ответь на вопрос мой и будешь летать! Ты будешь свободен, не будет меня! Я с леса уйду навсегда-навсегда! Устал уж читать эти рифмы тебе, оставлю тебя здесь, уйду в бытие, останусь навечно я в доме твоём, на вопрос не ответишь — будем жить здесь вдвоём! РАУНД.
Рассмеялся мотыль, колонку убрал под стол да корону выкинул.
— Понравилось мне, как ты рэп читал, ты свергнул корону мою.
Удивился парень, подумал: «В чем же был смысл рэп-баттла, если не сделал я ничего, кроме того что смешить его начал?»
— Постой здесь секунду, вернусь я к тебе, на вопрос твой отвечу заветный, — сказал мотылек, встал со стула своего большого и в дверь, что за спиной у него была, зашел.
Присел парень в чашку снова и вслух рассуждать начал:
— Ёшки-матрёшки... Ему все равно на вопросы мои до сих пор... Поймать он меня пытается да в хату свою затащить подальше...
Очевидно это было для парня, но услышал он вдруг, как скатерть, с которой он сёдня сношался, из туалета кричит:
— Не даст он ответа на вопросы твои! Зайди в эту дверь! Зайди в нее!
И снова из чашки он вылез, к краю стола подошёл, где туалет тот висел.
— Откуда ты знаешь, скатерть?
— Столько я лет в избе этой жила и знаю давно, что мотыль этот — ученый безумный, он лес оживил да в кабачки превратил, в жука обратился и эксперименты ужасные делать начал! А как работал, так кучу людей к себе в дом он носил, я одна всегда видела, как он баттлы проигрывал и людей в клетки ловил, а что с ними случалось, я не имею понятия! Знай ты только, что спасти я тебя пыталась, когда потекла от ударов твоих!
— Что ты несешь такое отвратное, скатерть? Не может такого быть правдой! Что ж необычного в соснах смеющихся? — ответил ей парень.
Говорил мотылек, что скатерть бред настоящий несёт. «Глаголил он истину», — парень подумал.
— Он и меня оживил, я сама не знаю, зачем оживил! Но я боюсь за жизнь твою, парень! Бежать ты не сможешь отсюда, зайди в эту дверь, в глаза не светись ему! Иди, пока не пришёл он, вернуться ведь может!
— Нет... Ты врешь мне, скатерть, я видел всю жизнь говорящие сосны, в этом нет ничего необычного!
— Неужели? Почему же тогда ты в сравнении автобусы да машинки стиральные используешь?! Ты знал нормальную жизнь, но мотыль этот уже над тобой поработал. Вспомни, что говорил он, когда ты вопросы ему задавал!
И парень задумался снова: «Какие ответы давал мне мотыль?»
— Я спрашивал, что делал в лесу том дремучем, а он отвечал мне, что сам я хотел в него выйти, — сказал он.
— Все верно. Ты сам захотел в тот лес убежать, неделями в опытах мучал тебя мотылек, оттого и тошнило тебя постоянно. Одумайся, парень, не в сказке живёшь ты, жизнь твоя на кону, зайди в эту дверь, ты должен УБИТЬ ЕГО.
— Что...? Не может этого быть, скатерть, что ты несешь...
— Разве бормочут нормальные скатерти?
…
— Разве скатерти возбуждаются?! ДУМАЙ!
...
— В любой он момент воротиться вдруг может!
Дыхание участилось, сердце начало долбить по груди, как бешеное.
— В любой... момент?
Он пристально смотрел на приоткрытую дверь. Не сводил глаз.
Он действительно находился в доме безумного учёного...
Этот мотыль был не просто мутантом — он убивал людей. То, что ему удалось от него убежать — лишь подарок фортуны.
Все, что он видел до этого, казалось сумасшествием — ненормальным сумасшествием. Предметы разговаривали: сосны, кабачки, скатерть... Скатерть эта была настоящей и по-настоящему разговаривала...
И это было реально.
— Ёшки... Нет... Я не буду говорить это...
Голова закружилась. Бархатные стены и огненные шторы поплыли в глазах. В горло снова полезла блевота, в самый худший момент.
Его стошнило.
— Ёб твою мать…
Глава 3
Скатерть замолчала, вся хата замолчала. Это пристанище дьявола говорило всем своим видом, что хочет сожрать, проглотить. Именно так и подумал парень, когда к нему приблизился мотылёк. Тогда он решил, что бояться нет смысла, ведь если бы тот хотел, то обязательно съел бы.
Сейчас это чувство появилось вновь: он вновь считал, что мутант жаждет его съесть. Он считал так, даже зная, что был неправ.
Ведь этот монстр жаждет издеваться, а не съедать.
— Ты права, скатерть, — он нарушил тишину. — Я должен освободить себя. И Мотылька.
Скатерть смутилась.
— Освободить... Мотылька? Отчего же освобождать его хочешь? Ты убить его должен! — сказала скатерть.
Парень вдруг оглянулся на неё, подходя к двери.
Скатерть продолжала разговаривать так, будто находилась в его сумасшедшем сне.
Но он не стал ничего говорить — его наполнила небывалая смелость. Именно скатерть заставила эту смелость воспылать, и, как бы это ни было странно, он должен был следовать её словам.
Ему не сбежать отсюда, если он не смог этого сделать в первый раз, а значит, единственный способ выиграть — убить кошмарное существо.
Дверь проскрипела, он вздрогнул. Этот скрип был тихим, но мог привлечь его внимание — в тот момент оно могло быть роковым.
Он остановился и прислушался: кроме своего сердцебиения ничего не слышно — стоит разузнать обстановку.
Оглядев комнату за дверью, он не нашёл ни капли подтверждения тому, что мотылёк находится в ней или где-то в ближайших окрестностях. Судя по всему, эта лаборатория стилизована под алхимическую мастерскую из сказок — почти весь интерьер хоть и казался богатым, но состоял из дерева, а на столах находились двигатели, запчасти, колбы и куча мелкой дребедени. Эта дребедень будто не подходила под антураж избы.
— Что и следовало доказать...
Весь этот лес, весь этот дом — его территория. Он может делать с ней всё что угодно.
И это наводило страх.
Он прошёл внутрь. Его смутил тот факт, что пол состоял из дерева, но вовсе таким не ощущался — он будто шёл по холодной плитке, которая лишь притворяется дубом.
В конце комнаты была развилка — влево и вправо. В обеих сторонах царила абсолютная тишина. Он окончательно вышел из тщательно построенной иллюзии сказки.
Он убедился, что в этой комнате было безопасно, и решил действовать.
Нужно найти оружие.
По его догадке, эта мастерская служила лишь переходом в лабораторию. Если он не добудет здесь какой-нибудь меч или пистолет, то монстра ему не победить.
Первым делом он решил забраться на стол — это оказалось нетрудным.
Перед ним лежал всякий мусор, но среди него он заметил большую скрепку — точно кинжал. Он тут же её схватил и начал пытаться сточить край.
Пару минут спустя остриё скрепки было сравнимо с настоящим кинжалом — теперь он был готов к убийству монстра.
Оглянувшись, он снова направился к той развилке и начал смотреть по сторонам.
К его удивлению, коридоры там были одинаковые — такие же, как парадная, обмотанные бархатом и лоскутными тканями.
Пойти вправо казалось верным решением: так он и поступил. «Мужики налево не ходят» — кричал внутренний голос, и он его послушал.
Но прошёл всего несколько метров вглубь, как с правой стороны коридора заметил странную комнату: без дверей, без окон, а посередине стоял стул с привязанной к нему женщиной, чей рот пересекал лицо почти так же, как и у мотылька. В углу комнаты лежала целая гора кабачков.
«Конченый...» — подумал он, но решил пройти внутрь и убедиться, что эта женщина не была пленницей. Ведь если бы она была пленницей, не зайти внутрь было бы преступлением.
Женщина смотрела на него таким взглядом, будто просила помощи, но вместе с этим хотела с ним что-то сделать. Её волосы были светлыми, глаза зелёными, а губы накрашенными, несмотря на то, что она явно была здесь не по своему желанию.
Её кожа была бледной, но такой бледности, которую можно было назвать здоровой.
За стулом на её руках был завязан узел, и талия была привязана к спинке.
«Кажется, нужно спросить...»
— Вы... Вам нужна помощь? — спросил парень. Но в ответ получил только молчание — она выпучила глаза, выпучила ещё сильнее, но не настолько сильно, как это делал мотыль.
Над ней висела одинокая жёлтая лампочка — как в старых пятиэтажках. Эта лампочка создавала некий уют, но в сочетании со странной персоной под ней этот уют не имел никакого смысла.
Неприятное чувство возникало всякий раз, когда он смотрел на неё. И поэтому он решил тщательнее рассмотреть кабачки в углу комнаты — там лежала огромная куча.
«Кабачки?»
Некомфортно было в этой комнате парню, но что-то тянуло его к кабачкам в углу комнаты. Кабачки эти были на сосны похожи — такие, как в лесу тёмном стояли. Взял парень кабачок один в руки, да надрачивать его стал интенсивно — надеялся парень, что не кабачки это вовсе, а члены резиновые, что в жопу себе женщина эта суёт, пока верёвками связана.
Но не кончил кабачок на руки его и не двигался, как бы ни дрочил он его.
Подумал парень, что в еде она точно нуждается. Повернулся на неё и убедился, что глаз она с него не спускала; взял он в руки кабачок, да подходить к этой женщине начал. И вдруг! Женщина рот свой огромный открыла, да кабачка в него, видимо, ждала.
Не стал желаниям её парень противиться — кабачок прямо в рот ей вставил, да затолкнул подальше вглубь. Отошёл он от женщины, а она кабачок проглотила полностью и снова свой рот открыла громадный.
«Надо ей, видимо, много засунуть», — подумал он.
И рассмеялся парень, да побежал опять к той кабачковой горке — набрал в объятия и начал засовывать в рот ей поочерёдно.
«Раз».
Проглотила.
«Два».
Ещё раз.
«Три, четыре, пять, шесть, семь, восемь...»
Не думал парень, что кабачки эти, которые он сначала членами посчитал, едой для пленницы будут. Говорил ведь мотыль ему, что кабачками вместо сосен питается.
«Девять, десять».
Он уронил кабачки.
«Мотыль?»
Само это слово в воспоминаниях мутных вдруг демоном стало.
«Мотыль...»
Голова кружилась, со лба потёк холодный пот. Он начал медленно отходить от раскрывшей рот женщины, схватился за дверной косяк и еле перешагнул за порог.
— АААААААААААА! — женщина закричала, словно больная, глаза стали чернеть — чистая мгла; она пыталась освободиться — тряслась и двигала локтями, надеясь снять с себя верёвки.
— Ёб твою мать... — сказал парень, закрыв дверь. Изнутри доносились истошные крики.
Она могла выскочить оттуда. В любой момент.
Это ощущение... Когда скатерть сказала правду, он ощущал то же самое. Как будто плеснули холодной водой прямо в лицо — здесь существуют места, которые вводят в транс.
«Нет...»
В дверь позади начали упрямо долбить, а сумасшедшие крики стали гораздо громче.
«Здесь есть конкретные сущности, которые вызывают сказочный транс».
Весь тот лес был одной большой сущностью, которая не давала ему уйти, именно поэтому он не помнил, как сбежал от монстра.
Мотылёк тоже был источником. Он бы не упустил возможности сделать себя таким... Он сам разговаривал так, и все вокруг разговаривали подобным образом.
В первый раз с него спадал транс не только потому, что он узнал правду — мотылёк ушёл далеко, и мозг начал входить в нормальное состояние.
Тогда и скатерть должна была разговаривать нормально...
Но раз она была его творением — стоило ожидать, что скатерть не будет способна нормально разговаривать.
Дверь опрокинулась на него, парня придавило, и он выронил свой кинжал.
Быстро повернувшись назад, он застал перед собой отвратительную картину: в белом одеянии, с железной мокрой цепью на шее, чёрными блестящими глазами и большим широким ртом, портящим ощущение нормального человека. Эта женщина поседела, её ноги стали сухими, как у старой бабки, а морщины на лице сжались в скорченную рожу и не разжимались обратно.
Она пускала слюни, её зубы стали острыми и жёлтыми.
— БЕР... БЕРЛЫ... — тяжёлым, низким и нечеловечески хриплым голосом засопело чудище.
Никак иначе, кроме как чудищем, он не мог назвать то существо, что перед ним стояло.
Откинув дверь ей в лицо, он прыгнул в сторону кинжала и наставил остриё на неё.
— НЕ ПОДХОДИ! — парень заорал, стараясь выдавливать ту же громкость, что и её крики.
— БЕРЛЫСТНИК, — сказало чудище.
Выхода не было — парень оглянулся и увидел, что выход из хижины был в зоне риска. Если он туда побежит, то чудище его моментально схватит.
Он ринулся вглубь, скользя пятками по коврам.
Коридор нескончаемый.
Не было даже намёка на то, что впереди что-то есть.
А женщина преследовала его. Её страшное, даже ужасающее лицо было гораздо хуже мотылька. Чёрные пустые глаза... Она была животным... Нет...
Экспериментом...
— БЕРЛЫСТНИИИИК! — раздалось за спиной. Это кричала она.
Её рост был почти таким же, как у него, однако бездонный желудок, в котором пропало столько кабачков, доказывал, что её реальные размеры могут быть ещё больше.
Также доказательством этому были её шаги — они гремели по полу громче стоп парня.
Но что пугало ещё больше — они гремели громче в несколько раз.
Дыхание сбилось, но он продолжал бежать. Так бежать, как будто никогда в жизни он больше не сможет воспользоваться своими ногами.
Он почти не моргал — смотрел одновременно на дорогу, смотрел по сторонам и задыхался от странной затхлости воздуха.
Это плохо.
Чем дальше он бежал, тем менее свежим был воздух.
А это значит, что по мере того, как она загонит его в самую глубь, дышать будет нечем.
Коридор по бокам начал казаться единой системой из одинаковых картин.
Эти картины, хоть и мигом проносились в противоположную сторону относительно его бега, всё равно позволяли себя разглядеть.
На них был он — мотылёк.
Весь коридор украшен картинами одного монстра, одного учёного — одинаковыми картинами.
Голова кружилась, но замедляться нельзя. Кинжала в руке уже давно не было — он уронил его где-то по пути.
— БЕРЛЫСТНИК! — в этот раз прозвучало ближе.
Она догоняет. Медленно, неспешно, но догоняет.
«Сука...»
Безумная тварь, и мотылёк тоже безумная тварь, мразь, конченный...
«Сука, сука, сука, сука — СУКА!»
Парень упал — прокатился по ковру и ударился носом об пол.
Сил больше нет. Кровь на шее пульсировала, он начинал отключаться.
Похоже, это конец...
Забавно вышло...
«Я так и не вспомнил о том, кто я есть и почему я в этом месте, я так и не узнал, чем меня здесь мучили...»
«Если бы у меня была возможность, то я хотел бы вспомнить о себе всё известное и неизвестное — на долю секунды, но вспомнить».
«Но мне не позволят. Тварь уже близко».
...
— Я знал, что ты придёшь ко мне, человек! — раздался внезапно знакомый голос.
Он замер — по коже пробежали мурашки.
Чудище, которое его преследовало, вдруг пропало. Оно не стояло рядом — его просто не было.
— Ты... — он поднял голову. Перед ним открылся большой зал с мраморным полом, греческими колоннами и высоким купольным потолком, обрамлённым золотом.
Прямо посередине зала стоял туалет — совершенно обычный и непримечательный, но он стоял на стенде, снизу которого располагалась подсветка. Эта подсветка была единственным источником света в тёмном помещении.
Но что больше вводило в состояние ужаса — большой человеческий рот, жёлтые выпученные глаза, мелкие крылышки и пушистые лапы.
Мотылёк танцевал рядом со стендом, рядом с унитазом.
— Я рад тебя видеть, друг мой незваный! — сказал мотылёк.
В его низком голосе слышалась животная радость — настоящее счастье, заключающееся в том, что его ловушка сработала.
Именно так и подумал парень, ведь то, что мотылёк был рад, указывало только на его удавшуюся западню.
Не говорило ли это о том, что нужно было бежать?
— Ты... Как ты... — он не мог связать и пары слов.
— Есть у меня тут две дочери, странник, и обеих ты видел сегодня уже, — мотылёк рассмеялся. — Скатерть всю правду тебе рассказала, но мотивы её не узнал ты.
— Мотивы? — испугался парень. — Она... Работает на тебя...?
Довольно быстро он понял, что не было у него здесь союзников. И в помине не было.
— Сказала тебе скатерть, что убить ты меня должен, но не смог бы убить ты меня, здесь дочь моя вторая живёт — Ангелина Сизая. — Сзади послышался топот, чудовище, что его преследовало, наконец вышло из тени — такое же изуродованное, с чёрными очами.
— Они тебя к дому твоему привели наконец, и рад ты быть должен, что вернулся домой!
— Что? — его голос сочетался с тяжёлым, усиленным дыханием.
Мотылёк танцевал, прыгая с одной лапы на другую, в почти полностью тихой комнате он прыгал как пушинка — будто его размер был только прикрытием настоящего облика, как и уменьшенное тело монстра, который оказался его дочерью.
— Поверил ты зря мне, глупец, не хотела спасать я тебя, — вылезла скатерть. — Я просто отцу помогала. Винить ты не должен меня.
— Почему...
— Отвечу я на вопросы твои все сейчас, пока в танце летаю! — сказал мотылёк и начал хлопать лапами.
— Поймал я тебя в своё логово, да в машине бессмертия жить поселил. Дом твой был машиной этой, пока ты сбежать не удумал. Тогда и смысл ты потерял — бессмертия лишился.
— Бессмертие... Это... Туалет? — дрожащим голосом сказал парень.
— Туалет лишь часть от бессмертия этого, вся суть заключается в том, что отходы свои поедаешь ты вечно, сидя на туалете бессмертном.
Парень затрясся так, что упал на задницу, и увидел, что прямо за его спиной скатерть приняла облик девушки, а черноглазый монстр вернулся в изначальное состояние — стал женщиной, которая на него пялилась.
Сердце колотилось, а голову начало ломить.
Его стошнило. Он начал кашлять.
— Потерял ты смысл, когда отсюда ушёл, и сам ты решил в тот лес прийти, когда убежал от меня, а тошнило тебя потому...
— НЕТ! — парень выкрикнул, пялясь на золотистую жидкость, которой он всё это время блевал.
— Я... Ел...
— Отходы свои поедал, бессмертием сытясь.
— Говно...? — он прошептал, но мотыль услышал.
— Говно поедая, ты бессмертие должен постичь, но сбежал ты зачем-то из рая такого. Сам ты не понял, зачем это сделал, поэтому память свою потерял.
— ТЫ... ТЫ ЛИШИЛ МЕНЯ ПАМЯТИ! — он закричал.
— Хотел я, чтоб снова ты чай мой отведать решил, поэтому сделал такое с тобой, однако бессмертие сам ты постичь должен, сев на туалет этот.
— НИКАКОЙ ТЫ НЕ МОТЫЛЁК. ТЫ КОНЧЕНЫЙ ВЫБЛЯДОК, ЧЕЛОВЕК, ВОЗОМНИВШИЙ СЕБЯ БОГОМ.
Мотылёк замолчал. Но продолжал улыбаться и танцевать — бесшумно, из-за чего это чудное зрелище начинало казаться галлюцинацией.
— Я ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ ТВОЕГО БЕССМЕРТИЯ, — он крикнул прямо на мотылька, встав в боевую стойку.
— Я УБЬЮ ТЕБЯ ГОЛЫМИ РУКАМИ!
Танцы не останавливались, мотыль не менял выражения своего лица. Сзади стояли его дочери, но тоже не двигались.
В тишине слышалось только его учащённое дыхание и сердцебиение.
— Берлыстник... — проговорил мотылёк.
— ЧТО?
— Меня зовут... Берлыстник. — Он начал к нему приближаться. С каждым новым танцевальным прыжком Берлыстник сокращал расстояние.
Парень сжал руки в кулаки. Он не намеревался бежать. И уж точно не намеревался сдаваться без боя.
Уделать животное — действительно единственный способ выжить.
Единственный способ избавить себя от его трапез.
Говном.
Руку схватили, мотылёк уже был рядом.
— ЧТО... ЧТО, КАКОГО?!
Огромная сила. Его лапы не являлись реальными — прикосновений не было, но сопротивляться его хвату было невозможно.
Прямо перед лицом его огромные жёлтые зубы, слюни, глазные яблоки...
Существо, которое не существует, но всё равно хватает и не позволяет сопротивляться.
— НЕТ, НЕТ, КТО... — Берлыстник схватил его за руку и потащил к туалету, не прекращая танцевать.
— КТО ТЫ ВООБЩЕ, БЛЯТЬ, ТАКОЙ?! — он упал на спину, его волочили к аппарату бессмертия по холодному полу.
— Папа! Папа! Папа! — сзади послышались синхронные возгласы и хлопки в ладоши.
— ОТПУСТИ МЕНЯ!
— Не понимал ты всей участи чудной аппарата сего, человек.
— ОТПУСТИ, АААААА, АААААААААААА, НЕТ, НЕТ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!
— Потребляя отходы свои, ты счастья достигнешь.
— АААААААААААААААААААААААААА!
— Вот эта трубка, человек — ведёт она снизу туалета прямо в рот тебе громкий.
— Папа! Папа! Папа!
— ААА, АААА, НЕЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА!
— Высасывает он из задницы твоей кал и в рот твой выводит.
И подключил Берлыстник аппаратную трубку, да кнопку нажал смывную, что включателем была.
— МГХМ, МММ, МХГМ, ММММММ!
Пристегнул он человека ремнями к сидушке, да наблюдать начал, как тот говно потреблял.
— Мгх, кхх, КХМ, ммММММ... МММММММММММ!
Глаза человек вытаращил на мотыля лесного и чего-то хотел от него.
— Вот и вернулся ты, друг мой. Вернулся домой.
— Паапаааа! — закричали его дочери и от радости прыгать начали. Повернулся мотыль к ним, да говорил:
— Аппарат мы проверим, а если работать не будет, то ещё одну дочь себе сделаю сладкую. Человек этот голый ходил, да меня возбудил!
— МГХММММММММММММММ!
И пошёл Берлыстник к своим дочерям тесто месить.
А что за тесто он с дочурками делал своими — тайной осталось.
От лучшей жизни паренёк отказался, когда предложение монстра не принял. Давно уж Берлыстник философом был просвещённым, и знал он, что только говном можно силы достичь бесконечной.
И жизнь бесконечная только тем будет доступна, кто сможет говно своё есть бесконечно.
Молодцы, ребятки, что дочитали!
Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец.
Мораль сей сказки такова: пока ты жив, не жри говна.