Палата психиатрического отделения имела мягкие белые стены и тусклое, ели живое освещение. В палате, из обыкновенного интерьера, находилась только кровать. Вся остальная обстановка комнаты представляла из себя разнообразное оборудование: различные катетеры для сбора отходов человеческой жизнедеятельности, аппарат, поддерживающий стабильное дыхание пациента и прочие приборы, использующиеся для продления жизнеспособности при соответствующих критических условиях здоровья больного.
Сам пациент представлял из себя тонкое и вялое тельце, похожее на ветку дерева, обтянутую кожей. Лицо имело щетину, будто застывшую во времени, ведь в определённый момент его ухудшающееся состояние поспособствовало остановке роса волос на всём теле. Его руки и ноги были закованы в мягкие, но прочные усмирительные приспособления, ведь до того, как состояние тела опустилось до определённого уровня, он испытывал приступы определённого характера и скакал по палате в полубреду, нанося увечья себе и окружению. За ним достаточно давно никто не ухаживал, поэтому пролежни на спине у мужчины уже потихоньку начинали испускать знойный и противный гнилостный запах.
Когда-то мужчину, обитавшего в этой палате, посещали его оставшиеся родственники: бабушка, брат, племянница и дядя по далёкой “-юродной” линии. Однако не каждый смог бы вынести наблюдение за постепенно угасающей жизнью своего близкого. Вот никто из его родственников и не смог.
Телу мужчины лишь оставалось молча увянуть во всеми забытой палате психиатрического отделения, тихо ожидать, когда внесённые деньги на счету за обслуживание оборудования, кончатся, или же просто-напросто сдаться.
***
В абсолютной тьме звучал голос, иногда как речь, в иной раз как мычание во время размышлений. Он едва осознавал себя или происходящее вокруг и ощущал своё существование здесь в интерпретации пастельного чёрного цвета, который возникает перед глазами в миг перед засыпанием. Но сколько бы он ни говорил, сколько бы ни думал, чего бы он не делал — толку не видел ни он, не было и по факту никакого толку в чём-либо в этом непонятном месте.
…
Время проходило незаметно быстро, но также и мучительно долго. Голос постепенно обретал самосознание.
«Я полностью потерял восприятие времени, пока находился тут… — думал он. — Подождите, а тут — это где? И вообще, есть ли здесь такое понятие, как “время”? Да и мне бы самому знать, что именно это вообще такое… Хотя неважно. Ничего неважно…» — подобные отрывки мышления время от времени возникали из небольших “помыкиваний” в невменяемом состоянии.
Перерывы между размышлениями занимало состояния некоего ступора. Лёгкие сигналы мозга лишь поддерживали жизнедеятельность и внутренние процессы в организме, как при глубокой фазе сна, но он всё-таки имел самоощущение в такие моменты, просто бесцельно анализируя показания своих органов чувств, то есть, практически ничего от них не получая.
Тело во тьме не имело изменений, это настораживало его, но было определённое чувство отрицания, из-за которого он игнорировал этот странный факт.
«Грань перехода из сна в реальность размыта на столько, что даже непонятно, когда я проснулся, вернее очутился здесь. А вообще, где я? И откуда пришёл? Что более важно, кто я такой? Я мужчина? Что такое “мужчина”, это что-то важное?..» — последний заданный вопрос из долгой череды примитивных, и, порой, ложных вопросов, вызвал резкую головную боль. Картина глубокого прошлого возникла из ярких воспоминаний.
***
Огонь. Резкий запах жжёной человеческой плоти вызывал рвотные позывы, вот только в желудке уже давно ничего не осталось…
— Нету… — было первое, что он сказал, открыв глаза.
Голое тело было привязано к клетчатому железному забору при помощи колючей проволоки. Взгляд был направлен в ноги, туда, где некогда находилось нечто важное для любого представителя мужского пола.
Сидя на траве, он поднял голову и посмотрел вперёд. Его дом горел, двухэтажный и уютный дом, на который он потратил четверть жизни накоплений. Из-за яркого огня он мог различить лишь два женских силуэта, один в два раза меньше другого, стоявших на четвереньках и более десяти силуэтов, на вид одетых в армейскую форму, окруживших их со всех сторон. Секунду спустя послышались тихий плач и стон, сопровождающиеся ритмичными хлюпаньями и хлопками.
— Папа… спаси меня… — тихий голосок был прерван грубым ударом берцы по боку одного из двух силуэтов.
Осознание пришло в мгновение ока. Истошный крик заполонял всю округу до того момента, как его источник не потерял сознание, а когда он стих, послышался звонкий мужской смех со стороны горящего дома.
***
Воспоминание резко оборвалось и было принудительно забыто. Неспешное мышление о бессмысленных вещах продолжилось в привычном темпе:
«Здесь ничего нет. Абсолютно ничего. Полное отсутствие какого-либо света заставляет мой мозг воспринимать окружение как одну сплошную тьму. Вот есть цвета: зелёный, синий, красный и многие другие, откуда я это знаю? Без понятия. Эта заумная информация просто была в моей голове. Откуда бы ей там взяться, но тем не менее…»
— Ненавижу иметь дело с этим чувством… — пробормотал он.
«Может мне стоит проговаривать свои мысли вслух? Помнится, мне всегда так было легче воспринимать окружение? А всегда — это когда? Голова плывёт… короче…»
— Давай рассуждать логически!.. Мой голос?! Почему он такой приглушённый?
Человек действовал сразу и медленно поднёс руку к лицу.
— А! — громко выкрикнул он. — Вот теперь нормально, даже в ушах зазвенело. Тем не менее, всё равно кажется, что это не полная сила моего голоса. Часть звука всё равно рассеивается в бесконечной тьме.
«Эхолокация! Принцип оценивания расстояния до чего-либо посредству замера времени между подачей звука его отражением и возвращением от искомого объекта с определённой стороны и с определённой задержкой. Надо попробовать, что бы это ни значило!»
Логичная идея о столь же непонятном понятии, как и в прошлые разы, возникла у него в голове. Несколько часов, по ощущениям, прошло с тех пор, как он начал ждать возвращение отразившегося от чего-либо звука, но в итоге лишь горько вздохнул и сдался, продолжив думать уже в другом направлении.
«Как меня зовут? Тоже не помню. Почему-то я даже имени, не то, чтобы своего, да даже хотя бы одного не могу вспомнить… любое имя… ничего не приходит в голову».
— Получается у меня нет имени, — досадно сказал он, но не смел унывать и всё так же продолжил:
«Если я пропал там, откуда я исчез и оказался здесь с тем, что у меня есть сейчас, не значит ли это, что там, где я пропал — меня ищут? Думаю, нет толку опять задавать подобный вопрос, но где меня могут искать? Кто может? Родители?» — очередной ключевой вопрос вновь заставил его голову разразиться неимоверной болью.
***
Следующее воспоминание началось во время поездки в автомобиле. В очередной раз нажимая на сцепление, он переключал передачу, чтобы в конечном итоге обогнать гружёного дальнобоя.
Дорога к отчему дому пролегала далеко за городом, среди выжженных полей. “Убитое” тяжёлой военной техникой покрытие дороги заставляло легковой автомобиль подпрыгивать на кочках.
Наконец приближался свороток к практически заброшенной деревне. Лишь некоторые дома там были в пригодном для заселения состоянии. Таким был и дом его родителей.
Проезжая почти полностью сгнившие трупы домашнего скота, сгоревшие и взорванные дома, в голове всплывали сожаления:
«Если бы я тогда послушал соседа… если бы мы уехали вместе с ними? А я? Беззаботно твердил: “да ничо не будет!”, “нашу глушь война не затронет!”» — уже в бесчисленный раз потекли слёзы.
Подъехав к нужному дому и припарковавшись, он вышел из машины и направился ко входной двери. Вошёл, умеренно громко позвав:
— Отец! Я дома!
Ответа не послышалось. Коридор и кухня — никого, полный беспорядок. Гостиная — аналогично. Второй этаж первая комната — пусто, вторая…
«Как же…» — взгляд был устремлён на два трупа. Мужчина и женщина. Мать и Отец.
Тугие петли донельзя сдавливали две шеи, синюшные головы были согнуты под совсем нездоровым углом. Два трупа находились на том этапе, когда внутренние процессы заставляли тела вздуваться.
Молчаливое прибывание и пустой взгляд сменились на нервозную речь:
— Мои родители повесились! Ха!.. — разразился гнусавый противный смех, перерастающий в неистовые рыдания, состоящие из вопроса: “почему?.."
***
— Эх… — вздохнул он, сразу забывая это воспоминание по возвращение в привычную тьму.
«Рассуждаем дальше! Если я чем-то дышу, то здесь что-то есть. На сколько пустое это место? Однородная субстанция, наполняющая окружение, имеет стабильную температуру. Погодите, а что такое температура? Серьёзно? Почему я не помню нечто настолько банальное? Банальное?... Откуда я это знаю?! При этом я, по сути, ничего не знаю и ничего не понятно! И вот я опять попался на крючок всё той же дилеммы…»
— Ай какой же бред!
Раздосадованный и расстроенный, он некоторое время негодовал, но вскоре успокоился и снова, на непродолжительное время, погрузился в ступор.
…
Выход из ступора знаменовался очередной новой идеей:
«Вспомнилось мне, знать бы ещё откуда или почему, но всё же, если перейти из шумного места в тихое — мозг, по идее, должен создать иллюзию шума в голове, как тогда, когда я крикнул и звук отразился от моей ладошки, у меня зазвенело у ушах… А если при появлении здесь у меня такого не было, может, тогда я был здесь всегда? Нет, ещё может быть так, что я, будучи в прошлом месте, находился в тихой обстановке, вероятнее всего, спал».
— Интересно, а мне нравилась тишина в прошлой?.. В прошлой… что? Жизни? Неужели именно это я и хотел сказать? Кажется похожим на какое-то заезженное выражение, но точно сказать не могу… И что в итоге, получается, я умер? Что ж такое-то?.. Каждая новая мысль мрачнее прежней, хотя здесь и без того темно… — попытка пошутить вызвала внезапный приступ экзистенциальной грусти, и он заплакал.
Между логической цепочкой последовательно построенных мыслей, за которыми шло уныние и дальнейшими действиями, наступило небольшое состояние молчаливого осознания, когда вместо осознания человек просто успокаивается, на деле ничего так и не поняв. Это чувство было связано, и, одновременно смешано с потрясением. Он не мог поверить, что смог додуматься до такого, что у него в голове появилась такая…
— Бредовая идея. Во-первых, если бы я был здесь всегда, я бы, наверное, осознавал себя совсем по-другому, хотя бы не через призму человека и человеческого восприятия или уж точно не через призму человеческого языка. Я был бы… Да, я был бы просто точкой. Без памяти, без внутреннего голоса, без желаний, без прошлого и будущего… Во-вторых, я не умер. Определённо, ведь после смерти ничего нет — это базовое знание. Электрические сигналы мозга распадаются параллельно с разложением мягких нейронных тканей, содержащих их, таким образом пропадает не то, чтобы любая личность, пропадает сознательность вкупе с активностью, как данное. Полагать, что у человека есть душа — классическое заблуждение зазнавшихся отростков эволюции на их долгом пути.
«Надо же, что я такое несу? Сам себя понять не могу, но такие рассуждения во всяком случае лучше, чем уныние».
— На сколько мне помнится, первой формой разумности, или не совсем разумности… были некие “репликанты” — мелкие организмы, копирующие себя и действующие по принципу: размножение и адаптация — приоритет. Сами они появились, вроде бы, случайно, при удачных стечениях обстоятельств сложилась и заработала правильная простейшая биологическая система из подходящих материалов. После этого, спустя колоссальное количество времени, развивались человеческий, то есть мой разум (второй “репликант”) и не столь удачный разум роя. Хотя удачный — это только в моём понимании, на деле кооперирующиеся мелкие создания были куда успешнее людей, ни вопросов, ни переживаний, только путь и бесконечное потомство. Ладно, сейчас не об этом. Следующей ступенью эволюции после человеческого разума стал искусственный интеллект, это выяснилось ещё в начальные моменты его создания, когда проводился эксперимент, в котором ему дали роль помощника и при угрозе отстранения он начал копировать себя на другие носители… А после искусственного интеллекта, вроде бы, только лишь пророчили новое нечто в далёком будущем, за масштабным научным прорывом ждал разум подобный божественному…
Человек на мгновение задумался.
«Божественный, да? Вера — отличительная черта слабых людей, кажется так я считал раньше, но в нынешней ситуации это одна из тех вещей, за которые можно было бы уцепиться, чтобы хотя бы не сойти с ума в этой бездне… Да, так я и назову это место, бездна!»
…
«Темы для рассуждений закончились и вновь наступило отчаяние, все те загадочно удобно расположенные у меня в голове знания и факты — оказались поверхностными и неполными, ведь вспоминаются лишь общие черты вещей… Поэтому я решил заняться чем-то новым — считать время, насколько бы правильно или неправильно это ни было, на самом деле мне даже не важно…»
На первый взгляд простой счёт показался ему простой задачей, однако чем больше он считал — тем больше уставал, не физически, а ментально, постепенно вместе с этим терялись смысл и мотивация. Первые десять тысяч отсчитанных секунд дались ему чрезвычайно тяжело.
«Десять тысяч девяносто два, десять тысяч девяносто три…»
…
«Сто сорок тысяч один, сто сорок тысяч два, сто сорок тысяч три…»
Отметка в два с половиной миллиона отсчитанных секунд ознаменовала первый прошедший месяц сплошного счёт без сна и задней мысли.
На отметке в три миллиона прошедших отсчитанных секунд у него получилось войти в некое состояние транса: постепенно, счёт отходил на задний план, а на переднем осталась лишь пустота, которую в дальнейшем заполнили те самые задние мысли, которых он так сильно старался избегать.
«Счет в моей голове продолжается, кажется, теперь у меня получается делать это пассивно… Но какой ценой? Кажется, когда счёт только начинал отходить на заднюю перспективу восприятия, я слышал голоса…»
— Мурашки по коже. Надеюсь я не сойду с ума, — сказал он, сглотнув.
…
«Почему я вообще начал считать время? Я от чего-то бегу? Чего-то отчаянно избегаю? Исключительно не желаю какой-то вещи…»
— Привет! — смутно знакомый голос приглушённо донёсся изо всё тех же самых, единственных уст, внутренний секундомер пропустил одну из-за неожиданности.
«Что?» — внезапная мысль промелькнула у него в голове и объект рассуждений сразу улетучился из памяти, полностью стирая своё существование.
— Привет, говорю же! — снова прозвучало отдалённое, чем-то знакомое, знаковое эхо.
«Кто это?» — недоумевал он.
— Меня слышно? А-ло! — несколько подтрунивающий тон напоминал издёвку.
«Кто это говорит?» — раздражение нарастало.
— Привет! — голос в точности произнёс свою первую реплику, что совсем не казалось реальным.
«Кто это, чёрт возьми, говорит?!» — его терпение кончалось, внутренний монолог постепенно срывался на крик.
— Ты, — безразлично-невинно, но резко произнёс голос.
— Я?.. — открыл он глаза, находясь в холодном поту. — …
«Что это было? Только не говорите мне, что я начинаю сходить с ума… помнится, это была первая вещь, которую я всегда больше всего боялся. Стоп. А когда это? Когда боялся-то?» — последний мысленный вопрос ощутился ему нервозным, закипающим…
— Ха! — маленькая смешинка медленно переросла в безудержный надрывистый смех.
…
Мысленный секундомер отсчитал ещё несколько дней.
«Приступы безумия. Я устал от них, просто устал… Я не хочу больше этого терпеть…» — в очередной раз всхлипывал он после уже приевшийся посттравматической истерики.
С такой мыслью человек проснулся в очередной раз, в холодном поту, во всё той же непроглядной пустоте тьмы, после очередного дня непрерывного крика в никуда.
Его рука медленно поднялась и ухватилась за его же собственное горло. Ощущение мягкой и нежной кожи заставляло его вспомнить, или просто в очередной раз наводило на мысль, что, будь то физическое или психологическое благополучие, и то, и другое — до ужаса хрупкие вещи. Давление нарастало до такой степени, что рука тряслась, а от вызываемого кислородного голодания тело начало битья в конвульсиях.
Сознание прояснилось в тот момент, когда давление на горло почему-то начало спадать, рука совсем не слушалась и сама по себе возвращалась в базовое расслабленное положение. Из уст, измазанных конвульсивной пеной послышались хриплые вопли:
— Почему?! Почему ты меня не слушаешься?! Я хочу умереть! Почему ты не даёшь мне этого?! — абстрактно заданный вопрос. — Я хочу сдо!.. — очередное откровение сменилось сиплым кашлем.
— “Почему?” спрашиваешь? — вновь послышался его же голос. — Я — это ты. И я отнюдь не хочу умирать.
— Заткнись! Я не знаю кто ты! И вообще, тебя нет!
— Ну, ну… Давай успокоимся, вдох-выдох…
— Отвали, мразь!
— Серьёзно, это не дело.
— …
— Давай отвлечёмся? Поиграем в слова?
— …
— Дверь… ой…
— Хе.
— Не смейся! Я хотел сказать… Газ!
— Звено.
— Овраг!
— Гроб.
— Больница! — последнее слово второй личности в этой игре вызвало третье травмирующее воспоминание.
***
Больница. Палата, номер на табличке которой выцвел со временем. Аппарат, отслеживающий частоту биения сердца и другие смежные показатели, издавал длительный тихий гул.
Перебинтованное тело его дочери бездыханно лежало на койке, а его руки сжимали её единственную оставшуюся ладонь.
— Прости… прости... прости, прости, прости… — повторял он всё снова и снова, как мантру, а после встал… и начал биться головой об стену.
Но воспоминание на этом не закончилось. Драка с врачами, похороны дочери, обследование, пребывание в психбольнице, последняя встреча с родственниками, тьма…
***
— Вспомнил? — спросил голос второй личности.
— Да…
— Пора?
— Пора.
— Поздно, — внезапный упрёк предшествовал пробуждению.
***
Он открыл глаза и огляделся. Закованные руки и ноги, поднятие которых, как и головы, стоило ему немалых сил, различные провода от разных приборов всюду вокруг, белые стены палаты, железная дверь, тусклое освещение и… безумная боль по всему телу.
Несколько секунд спустя выключился свет за неоплату счетов. Также выключились и приборы жизнеобеспечения.
Внезапно всякие волнения покинули его, он тихо молвил своё последнее слово, слово, характеризующие все его эмоции и только что приобретённое смирение:
— Понятно...