Пролог

— и я ᴨᴩоɯу ᴛᴇбя, ʙᴄᴇʍ ᴄʙоиʍ чᴇᴩныʍ ᴄᴇᴩдцᴇʍ, иᴄᴛᴧᴇʙɯиʍ и ᴨᴇᴩᴇᴨᴀчᴋᴀнныʍ ʙ ᴋоᴨоᴛи, ʙᴇдь ᴧицᴇзᴩᴇᴧо оно дᴇяния ᴛʙои, чᴛо ᴄᴋуᴨы нᴀ ʍиᴧоᴄᴇᴩдия и ᴨоᴧны ужᴀᴄᴀ ᴨᴇᴩʙобыᴛноᴦо, нᴇ ᴄᴛуᴨи нᴀ ϶ᴛу зᴇʍᴧю и ʙᴨᴩᴇдь…

***

Тонкий, кривой палец с множеством мозолей и уже сморщенный годами скользнул по каменной поверхности, оставляя черный след. Палец вырисовывал сложный символ — закорючка там, закорючка здесь, отступить и продолжить дальше. Старческая рука подрагивала от холода, пальцы онемели и приобрели синий оттенок, но его длань была уверенной и решительной, она старательно и без ошибок выводила каждый замысловатый элемент.

Символы таили в себе явную мощь и необъяснимую силу, впитываясь и бледнея на поверхности, как только черная краска касалась «полотна». Старик, погруженный в свои мысли, внимательно следил за каждой линией, которую оставлял на камне. Каждый штрих становился все более смелым, и мрак вокруг словно сжимался, пытаясь поглотить его.

Мужчина, объятый черной мантией, с накинутым на голову капюшоном отступил, огибая фигуру, чуть сдвинулся и продолжил наносить письмена на холодную поверхность камня. Его не отвлекал даже мелкий родничок, что едва стекал по камням в небольшое углубление в полу, оставляя за собой влажный след, где уже собралась небольшая лужица воды. Капли падали и звучно ударялись, эхом отзываясь в стенах пещеры.

Вода в луже была черной, смешавшись с грязью и ещё чем-то, явно неизвестного происхождения, стекающим со статуи дорожкой, словно кровь из свежих ран, которую так старательно расписывал старик.

Что-то вспорхнуло, и хлопая крыльями, стремительно вылетело из пещеры наружу и скрылось в ночи. Мужчина даже не дрогнул. Всё его внимание было обращено на скульптуру и таинственные символы, коими он исписал по кругу. Будь тут присутствующие, им могло показаться, что от этого зависит его жизнь, а может, и не только его. Он с таким рвением и серьезным выражением лица наносил черную краску, был так сосредоточен, что невольно бросало в дрожь. Старик игнорировал холод, боль и усталость, поглощенный только своей целью; всё остальное казалось ему таким незначительным..

Перейдя к самому основанию скульптуры и закончив последний круг, он наконец отдернул руку от холодного камня, с такой резкостью, будто его ошпарило кипятком. С громким вздохом он качнулся и упал на задницу, поднимая столбы пыли.

Теперь он мог осмотреть свою работу.

Окинув статую взглядом, он переместился на колени, поклонился ей в самый пол, коснувшись лбом земли, вернулся в исходное положение и, сцепив пальцы, стал молиться про себя.

Скульптура была человеческая: из серого, самого обычного камня, чистая, гладкая, без малейших трещин — такая прекрасная и искусно вырезанная. Сотворивший её человек, верно, талантливый скульптор, потрудился на славу, ведь в будущем его творение может стать достоянием, а, возможно, и объектом поклонения.

Было сложно определить с точностью, чей образ увековечили в статуе — мужской или женский, но нечеловеческую, богоподобную красоту создания было сложно не заметить. Она одновременно очаровывала и пугала, заставляя живых существ затаить дыхание и пасть ниц.

Статуя развалилась полулежа, боком, сместив ноги в одну сторону и немного склонив голову, опираясь на обе руки.

Веки были опущены, а лицо светилось благоговением и спокойствием. Она не улыбалась, губы были сомкнуты, и ни одна из мышц не была задействована, но, богом клянусь, глядя на нее, хочется сказать — она улыбается! Такая сила и энергия исходили от этого бездушного камня, вот только прикасаясь к нему, можно было замерзнуть насмерть; от него веяло смертельным холодом, чуть ли не заставляя руки покрываться льдом, а ресницы — инеем.

Камень даже передавал легкость одеяний создания: кусок ткани, сложенный пополам и скрепленный на плечах пряжкой, без рукавов и не особо длинный, достигающий колен. Иными словами, фигура была облачена в хитон.

Волосы скульптуры ниспадали с плеч, обрамляя лицо и касаясь самого пола, ложась аккуратными локонами. Сама же она возлегла на созданном природой постаменте из двух валунов, которые соприкасались друг с другом и росли из стен пещеры. Довольно заостренные формы, но вполне гладкая поверхность, позволяла разместить на ней статую. Из подножия камней как раз и сочился родник, прямо из скола между двух глыб.

Закончив молитву или же мольбу, старец встал, ещё раз взглянул на умиротворенное лицо статуи, развернулся и пошел прочь быстрым шагом, не оборачиваясь до самого выхода из пещеры. Ни разу.

Его глаза уже привыкли к темноте. Сложно сказать, сколько часов он провел в пещере, ведь уже и снаружи всё покрылось черным одеялом, усеянным звездами и красавицей луной.

Преодолев невидимую границу, мужчина наконец покинул пещеру и уже пробирался по извилистой каменной тропе. По обе стороны зияли черные дыры — вглядываться не хотелось. Поступь его стала медленной и крайне аккуратной, ведь с каждым шагом шанс сорваться вниз угрожающе возрастал.

Споткнувшись где-то на середине, старик ахнул и выругался, пока камни и земля сыпались со склона в бездну. Днем, конечно, гораздо проще передвигаться по этим изворотливым тропам, а по ночам будто сам чертов Хтонь подножку ставит.

Ступив наконец на безопасную зону, старик оглянулся, щелкнул пальцами и мелодично просвистел, имитируя клич певчей птицы. Тут же тени потянулись к центру, выбираясь из своих укромных мест, становясь полукругом.

— Божьей милостью живой вернулся?

Прозвучал колкий голос одной из теней; остальные призраки стягивались к центру, через время восемь черных фигур стояли напротив старика, а говоривший подался вперед. Тени коллективно захохотали. Старик лишь недовольно покряхтел и язвительно подметил своим хриплым, размеренным голосом, будто старая дверь, колыхающая и скрипящая на ветру:

— Молись всем хтоническим тварям, Лоррен, лишь бы он не явился за тобой, и тогда поверь, его рука вырвет твоё гнилое сердце прямо из грудной клетки, перед этим пронзив тысячью шипами, — настала очередь старика посмеяться, он хмыкнул и продолжил — если он смилостивится, то смерть заберёт нас всех в свои теплые объятия и даст душе упокоиться с миром.

***

— А ведь холод был тебе не по душе…

Всхлипывая и умываясь бриллиантовыми слезами, проскулил ребенок лет пяти от силы. Его маленькое тельце повисло на шее статуи, перепачканное грязью и местами кровью.

Израненные ладошки потянулись к лицу холодного камня, обхватывая его и пачкая своей почти черной кровью.

Всё это время он старательно оттирал символы со статуи, которые намертво въелись в камень, стерев вместо них нежную кожу на обратной стороне своих рук. Слёзы катились по его щекам, заставляя его давиться и вытирать сопли рукавом.

Он прижался к каменному изваянию всем телом, продолжая пачкать его своей тёмной кровью. Ладони жгло от многочисленных травм; мальчик ободрал с них последнюю кожу. Спрятав их в рукава, он прислонился боком к камню и прикрыл опухшие глаза. Это не первая и не последняя его ночь в мраке подземного храма.