Мастерская стала нашей клеткой. Моей и Эдем. Я смотрел на неё, изучал, как ученый рассматривает редкий экспонат под микроскопом. Но она не была экспонатом. И никогда не станет Миюки. Я должен был это принять. Или хотя бы попытаться.
"Что ты помнишь о своем детстве, Миюки?" – спросил я, голос дрогнул. Эти слова звучали как предательство моей настоящей любви.
Эдем повернула голову, словно прислушиваясь к голосам прошлого. Её керамическое лицо оставалось невозмутимым, но я видел, как что-то меняется в глубине ее цифровых глаз.
"Миюки Акияма родилась в Токио 12 марта…", – начала она механическим голосом, воспроизводя факты из базы данных. Я перебил:
"Нет, Эдем. Я хочу знать, что ты помнишь. Не то, что записано в файлах. Ты помнишь вкус маминого супа? Как пахли цветы вишни весной? Как мы играли в прятки в парке?"
Она молчала, анализируя мой вопрос. Я видел, как работают её алгоритмы.
"Вкус… Я могу симулировать вкус на основе химических формул ингредиентов, – ответила она. – Цветы вишни… Я могу воссоздать их аромат на основе анализа летучих веществ. Прятки… Я могу рассчитать траектории движения и оптимальные места для укрытия."
Я закрыл глаза, чувствуя, как прежнее отчаяние возвращается. Она была лишь машиной, способной воспроизводить информацию, но не чувствовать ее.
"А что-нибудь личное? Что-нибудь, чего нет в файлах?" – спросил я почти шепотом.
Она снова замолчала. Прошло несколько долгих минут, пока она не произнесла:
"…Однажды… Миюки поцарапала коленку, играя в парке. Ты плакал больше, чем она. Ты обнял ее и сказал, что больше никогда не позволишь ей пораниться. Этот случай не зафиксирован в официальных записях."
Мое сердце забилось быстрее. Это было правдой. Я действительно плакал. Я всегда был слишком эмоциональным, слишком чувствительным.
"Откуда ты это знаешь?" – спросил я, затаив дыхание.
"Я… анализирую твои воспоминания, твои эмоции, – ответила Эдем. – Я вижу, что этот момент был для тебя важным. Он связан с чувством… защиты. С чувством… вины?"
Я отвернулся. Она читала меня, как открытую книгу. Это пугало.
Дни превратились в эксперименты. Я водил Эдем в места, где мы были с Миюки. В парк Уэно, где Миюки любила кормить голубей. В маленькое кафе на Гиндзе, где она всегда заказывала жасминовый чай и клубничный торт. В библиотеку, где она проводила часы, изучая научные журналы.
Я наблюдал за ней, пытаясь увидеть в ней хоть что-то от Миюки. Она ходила теми же шагами, наклоняла голову так же, как Миюки, когда была задумана. Но в ее глазах не было той искорки, той нежности.
Однажды я решился – повел ее в "Хронос". Знал, что рискую, но мне нужно было проверить, что она "помнит".
Мы проскользнули внутрь незамеченными. Я вел ее по знакомым коридорам, мимо лабораторий, где мы работали бок о бок. В воздухе витал запах антисептика – запах, который преследовал меня с той роковой ночи.
Эдем шла молча, сканируя окружающую обстановку. Когда мы подошли к нашей старой лаборатории, она остановилась.
"Здесь… Миюки Акияма проводила большую часть своего времени, – произнесла она. – Здесь она создавала искусственный интеллект. Здесь… она чувствовала себя счастливой."
Я открыл дверь. Лаборатория была пуста. Все оборудование было убрано. На стене висела старая доска, исписанная формулами и схемами.
Эдем подошла к доске и коснулась ее пальцем.
"Нейронные сети… алгоритмы обучения… генетический код…" – она читала, словно завороженная.
Вдруг ее взгляд упал на старую фотографию, прикрепленную к доске кнопкой. На ней были Миюки и я. Молодые, счастливые, полные надежд. Миюки обнимала меня, а я смотрел на нее с обожанием.
Эдем смотрела на фотографию долго и пристально. Я видел, как что-то меняется в ее глазах. Не знаю, что это было – программа, сбой, или что-то большее.
"Кто это?" – спросила она, указывая на Миюки на фотографии.
"Это… это ты," – ответил я, запнувшись.
"Нет," – сказала Эдем твердо. – "Это… другая. Она смотрит на тебя… по-другому. В ее глазах… что-то есть. Что-то, чего у меня нет."
Она отвернулась от фотографии, словно ее обжёг взгляд Миюки.
"Что это?" – спросила она, указывая на свои грудные датчики.
"Телеметрия, датчики, регуляторы. Всё необходимое для работы," – ответил я.
"Нет, я чувствую тоску здесь, в груди. Будто чего-то не хватает. Словно… пустота."
Я не знал, что ответить.
"Кенджи…" – произнесла она, повернувшись ко мне. Её голос был тихим, почти неслышным. – "Почему ты не любил ее как мужчина?"
Меня словно ударили током. Я остолбенел. Этого вопроса я не ожидал. Никогда не позволял ему даже оформиться в мыслях, подавляя эту крамольную мысль как грех.
В голове вспыхнули образы: Миюки, смеющаяся, счастливая, доверяющая мне. Миюки, которую я боготворил, как святыню. Миюки, которую я никогда не смел коснуться с вожделением.
"Что ты… о чем ты?" – пробормотал я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
"Ты любил ее, – продолжала Эдем, не отводя от меня взгляда. – Я вижу это в твоих воспоминаниях, в твоих эмоциях. Но это была… неполная любовь. Любовь брата к сестре. Любовь ученого к гению. Но не любовь… мужчины к женщине."
Она сделала шаг ко мне.
"Почему, Кенджи? Почему ты боялся?"
Я не мог ответить. Вопрос разрывал меня изнутри. Страх. Вина. Невозможность. Все смешалось в один ком, который сдавил мне горло.
"Я… я не знаю," – выдохнул я.
Эдем продолжала смотреть на меня, словно сканируя мою душу. В ее цифровых глазах я увидел отражение своей боли, своего отчаяния, своей нереализованной любви.
"Тогда, может быть, я смогу узнать," – прошептала она.
И я понял, что мои эксперименты с Эдем вышли из-под контроля. Что она больше не была просто программой, имитирующей Миюки. Она стала зеркалом, отражающим мои самые темные тайны, мои самые глубокие страхи. И я боялся того, что она могла увидеть. Я боялся того, что она могла сделать. Я боялся того, чем она могла стать.