Все эти дни после "пробуждения" – это было настоящее испытание. Я забаррикадировалась в своей комнате, цепляясь за тоненькую ниточку надежды, что это всего лишь кошмар, вызванный стрессом. Я избегала людей, словно они были разносчиками какой-то жуткой заразы. Телефон выключен, шторы наглухо задернуты, превращая мою комнату в мрачную тюрьму. Я молилась, бормотала бессвязные слова, медитировала до изнеможения, лишь бы найти лазейку, способ избавиться от этого проклятого дара, этой способности видеть сквозь фальшь.
Но видения не отступали. Наоборот, они становились ярче, навязчивее, словно голодные звери, терзающие мой разум. Они преследовали меня повсюду, проникали в сны, отравляли каждый уголок моего сознания. Я больше не могла спокойно идти по улице, не вздрагивая от вида человеческих лиц. Не могла смотреть телевизор, не содрогаясь от фальшивых улыбок и скрытых мотивов. Даже книги, которые раньше приносили утешение, стали невыносимы – за каждой строчкой я видела отражение человеческой гнили.
Зеркало… Раньше это был просто предмет обихода. Я смотрела в него и видела обычную девушку, со своими достоинствами и недостатками, надеждами и мечтами. Теперь же в отражении маячил призрак – уродливое, искаженное подобие меня прежней, оскверненной прикосновением той старухи. Я увидела "червоточину", которой он наградила меня вместе со своим чертовым “даром”, и с ужасом наблюдала, как она разрастается, пожирая меня изнутри, заражая каждую клетку.
Аппетит пропал напрочь. Еда казалась мне отвратительной, пропитанной той же самой гнилью, что я видела в людях. Даже запах готовящейся пищи вызывал тошноту и рвотные позывы. Запах жареного мяса вызвал рвотный рефлекс. Мне казалось, что это человеческая плоть Я стремительно теряла вес, превращаясь в бледную, изможденную тень самой себя. Родители, обеспокоенные, стучались в мою дверь, умоляли выйти, пытались поговорить. Но я избегала их, как прокаженных. Я не могла смотреть им в глаза, видя их уставшие, измученные души, полные разочарования не только в мире, но и во мне самой. Я чувствовала их тревогу, их страх, их растущее недоверие. Меня тошнило от этого всего.
Я отчаянно хотела рассказать им, что со мной происходит, выплеснуть на них весь этот ужас, что терзает меня изнутри. Но слова застревали в горле, как комья сухой земли. Как я могла рассказать им о старухе, о даре, о той гнили, что разъедает этот мир? Они бы просто посчитали меня сумасшедшей, отправили в психиатрическую лечебницу, навсегда заклеймив безумной. И я боялась этого больше всего. Эта мысль парализовала меня.
Но хуже всего было то, что я начала видеть эту гниль и в себе самой. Раньше я считала себя хорошей дочерью, хорошей подругой, хорошим человеком. Гордилась своей честностью, порядочностью, способностью к состраданию. Но теперь я видела, что даже мои самые "благородные" поступки продиктованы эгоистичными мотивами. Я помогала другим не из альтруизма, а из желания почувствовать себя лучше, заслужить одобрение, избежать чувства вины. Я жертвовала временем и энергией не ради других, а ради собственного душевного комфорта. Даже моя любовь к родителям была отравлена – моим страхом одиночества, моей потребностью в их любви и поддержке, моей жалкой попыткой заслужить их одобрение. Я поняла, что все мои "добрые" дела были лишь маской, за которой скрывался обычный, эгоистичный человек. И это осознание было невыносимым. Меня тошнило от самой себя. Я чувствовала себя предателем, обманувшим не только окружающих, но и саму себя.
Замкнутость и раздражительность стали моими постоянными спутниками, как злые духи, привязанные ко мне невидимыми цепями. Я срывалась на родителях из-за малейших пустяков, отравляя колкой болью саркастичных замечаний те редкие минуты, когда они пытались пробиться сквозь мою броню. Грубила друзьям, отталкивая их, прежде чем они успевали увидеть ту бездну отчаяния, что зияла у меня внутри. Я чувствовала себя инородным телом, отвратительным и опасным, обреченным на вечное скитание в этом чужом, враждебном мире.
Былая чистота и невинность, которой я так дорожила, превратилась в проклятие – в болезненное осознание вселенской мерзости, что пронизывала все вокруг, оставаясь незамеченной для остальных, словно они жили в каком-то зачарованном сне. Я чувствовала себя человеком, внезапно прозревшим в мире слепых, зная страшную правду, но не имея возможности донести её до тех, кто продолжал блаженно пребывать в неведении. Я отчаянно пыталась предупредить других, протянуть им руку, но мои слова тонули в пустоте, оставаясь неуслышанными, непонятыми.
Однажды я решилась довериться своей лучшей подруге, Акари. Выбрав момент, когда она казалась особенно чуткой и внимательной, я, запинаясь и сбиваясь, рассказала ей о старухе, о даре, о той гнили, что я видела в людях. Акари слушала меня с нарастающим недоверием, с явным беспокойством, отражающимся в её глазах. В конце концов, она неуверенно произнесла: "Хотару, милая, мне кажется, тебе нужно обратиться к врачу. Ты слишком много работаешь, совсем не отдыхаешь. Это просто нервное истощение" Ее слова ранили меня, как нож.
В её голосе звучало сочувствие, но в нём не было и капли понимания.
В тот момент я окончательно осознала: Акари мне не верит. Она видела во мне лишь больную, сломленную девушку, нуждающуюся в профессиональной помощи. Она не могла понять, что я видела истинную правду, правду, от которой другие отворачивались, закрывая глаза и затыкая уши.И в этот момент я поняла, что между мной и остальным миром пролегла пропасть. Я стала изгоем, проклятой, обреченной на вечное одиночество. В глубине души Акари, возможно, и чувствовала что-то неладное, но предпочитала игнорировать это, цепляясь за привычную, комфортную ложь.
После этого разговора я перестала пытаться кому-либо что-либо объяснять. Бесполезно. Я поняла, что обречена на одиночество, на вечное страдание в своем собственном, искаженном мире. Я почувствовала, как последняя нить, связывающая меня с реальностью, обрывается.
Запершись в своей комнате, я добровольно погрузилась в непроглядную тьму. Я перестала спать, терзаемая кошмарами наяву. Я перестала есть, ощущая тошнотворное отвращение к любой пище. Я перестала жить, превратившись в тень, обреченную на медленное угасание. Я просто существовала, в полузабытьи ожидая, когда этот бесконечный кошмар наконец закончится, когда смерть милосердно прервет мои страдания. Я чувствовала себя так, словно меня медленно, мучительно убивают изнутри, высасывая жизнь по капле, и я была бессильна что-либо изменить.
Изоляция стала моим единственным убежищем, моей единственной защитой от мира, который я больше не могла выносить. Но даже в этой самоизоляции я не находила покоя. Видения преследовали меня повсюду, словно рой назойливых мух, проникали в мои мысли, отравляли мое сознание. Даже в темноте, даже в тишине я не могла избежать их мерзкого присутствия.
Я понимала, что долго так не протяну. Я чувствовала, что медленно, но верно схожу с ума, теряя связь с реальностью. И это пугало меня больше всего. Потому что я боялась, что однажды я сама превращусь в такое же чудовище, как и те, которых я видела вокруг. Что однажды гниль, которую я так ненавидела, поглотит и меня, оставив лишь пустую, злобную оболочку, способную лишь причинять боль. Страх деградации, страх превращения в то, что я так презирала, был самым сильным, самым парализующим страхом. Я чувствовала, как эта гниль растет внутри меня.