Бабушка... Больница... Два слова, которые до сих пор отзываются во мне ледяным ужасом. Это место стало последним гвоздем в крышку гроба моей наивности. Бабушка была единственным человеком, кто любил меня, несмотря ни на что. И вот, она умирает в этом проклятом месте.
Я приходила к ней каждый день, как на Голгофу. Старалась улыбаться, говорить что-то ободряющее, но слова часто застревали в горле комом. Я знала, чувствовала, что конец близок. И я ничего не могла сделать. Бессилие – вот что убивало меня больше всего.
В тот день все было по-другому. Когда я вошла в палату, меня словно окатили ледяной водой. Передо мной лежала не моя сильная, мудрая бабушка, а лишь ее тень, жалкая и беспомощная. Кожа натянулась на костях, глаза ввалились, а дыхание... Это хриплое, прерывистое дыхание до сих пор преследует меня в кошмарах.
Но это было еще не самое страшное. Вокруг бабушки пировали духи – омерзительные твари, высасывающие из нее последние крохи жизни. Они шептали, шептали гадости, их голоса звучали, как скрежет ржавого железа. Они говорили, что бабушка уже мертва, что то, что лежит в кровати, – лишь оболочка, которую удерживают лицемерные родственники, выдавая это за попытки спасти и лишая возможности спокойно умереть. На самом деле им была безразлична судьба бабушки, они лишь хотели хорошо выглядеть в глазах своего окружения.
Я знала… Я чувствовала, что это правда. Они всегда смотрели на бабушку как на источник дохода. Ждали, когда она умрет, чтобы поделить ее скудные сбережения. Но тогда я еще отказывалась в это верить. Я хотела верить в добро, в человечность… Глупая, наивная Хотару.
Слова духов жгли, словно кислота. Они показывали мне то, что я старалась не видеть, то, во что отказывалась верить. Дядя, лицемерно заявлявший о любви к бабушке, своей тёще, мечтал о ее квартире. Сестра моя, льстиво улыбаясь, примеряла ее украшения. Даже мать… Даже она уже строила планы, как потратить бабушкины деньги.
Их жадность, их корысть, их лицемерие… Они заразили все вокруг. Даже моя любовь к бабушке казалась теперь грязной, эгоистичной. Я ведь тоже нуждалась в ней, в ее любви, в ее поддержке. Я хотела, чтобы она гордилась мной, чтобы она видела во мне свою самую любимую внучку из всех. Но разве это не эгоизм? Разве это не попытка использовать ее любовь ради собственного утешения?
От этого осознания меня затошнило. Мир вокруг меня рухнул. Боль, отчаяние, ненависть… Они смешались в один удушающий ком. Я не могла больше этого выносить.
Я выскочила из палаты, как ошпаренная. Побежала по коридорам, не видя ничего перед собой. Мне казалось, что духи преследуют меня, шепчут свои мерзкие слова прямо в ухо. Они хотели сломать меня, убедить в том, что нет ничего светлого, ничего доброго в этом мире. И они почти преуспели.
Я бежала, бежала, пытаясь убежать от них, от себя, от этого всего кошмара. Но убежать не выйдет, это всегда будет преследовать меня, как тень. И я должна… Я должна научиться жить с этим. Должна найти в себе силы, чтобы бороться с тьмой внутри себя. Должна доказать, что я не такое чудовище как они все…
Вырвавшись на улицу, я задыхалась, как рыба, выброшенная на берег. Город кипел жизнью, но для меня он был лишь кладбищем надежд. Люди смеялись, толкались, спешили по своим делам, слепые к той гнили, что пронизывала каждый его кирпич. Они не видели духов, не слышали их шепот, не видели души людей. Они жили в своем мире, не подозревая о той тьме, что их окружает.
Я обернулась на больницу – серую, безликую громадину, возвышавшуюся над городом, как надгробный камень. Мне показалось, что из темных окон на меня смотрят те самые духи, голодные и злобные. Они тянули меня обратно, в свою тьму, хотели поглотить меня, сделать частью своего кошмара.
Я отвернулась и побежала. Бежала от больницы, от города, от этого проклятого мира. Я должна была бежать, должна была найти способ избавиться от проклятия, которое меня преследовало. Должна была найти способ вернуть себе себя.
Я решила уехать в горы. В глушь, где нет людей, нет лжи и лицемерия. Где я смогу побыть одна, в тишине и покое. Может быть, там я смогу понять, что со мной произошло, и найти способ исцелиться.
Я знала, что это наивно. Знала, что проклятие преследует меня не снаружи, а внутри. Но я должна была попытаться. Должна была найти место, где я смогу хоть немного перевести дух, прежде чем снова вступить в борьбу.
В глубине души я боялась. Боялась, что даже в горах я не смогу скрыться от своего прошлого, от духов, от самой себя. Боялась, что гниль и уродство уже проникли слишком глубоко в мою душу, отравили ее изнутри.
Но я не могла сдаваться. Должна была бороться, даже если это всего лишь иллюзия. Должна была верить, что где-то есть место, где я смогу найти покой. Или хотя бы его подобие.