Месяцы тянулись, словно прилипшая к подошвам смола, они не приносили ни грамма облегчения. Я по-прежнему жила в этом горном городке, словно прикованная к нему невидимыми цепями. Целиком поглощенная заботами о тяжело заболевшей на старости Юки, я опекала её, словно хрупкий росток. Господи, как же я хотела ее излечить. Как же я хотела, чтобы она не повторила участь моей бабушки…Нет! Нет! Я не могу этого допустить!
Проклятый дар, некогда казавшийся мне благословением, превратился в мой личный, тщательно выстроенный ад. Ясновидение, вместо того чтобы нести мудрость и просветление, теперь терзало меня, подобно стае голодных псов, рвущих на части мою плоть. Я не могла отключиться, не могла хоть на миг забыть о жутких видениях предвещающих смерть Юки. Не могла перестать видеть ее лицо наполненное страданиями и страхом смерти и смирения загнанного хищником животного.
Мой дар мутировал, разрастаясь внутри меня, словно злокачественная опухоль, пускающая метастазы во все уголки моего сознания. Я видела не только текущую сущность людей, их гнилые помыслы и фальшивые улыбки, за которыми скрывались горькие слезы. Я погружалась в их прошлое, вытаскивая на свет давно забытые скелеты, их тайные страхи, их самые темные секреты. И, словно этого было мало, я предсказывала их будущее, словно читала страницы давно написанной, заранее предрешенной книги. Я чувствовала чужую боль так остро, словно это мои собственные раны кровоточили, отравляя мою кровь, заражая меня их безнадежностью.
Эта невыносимая эмпатия изматывала меня до обмороков. Я была словно губка, неумолимо впитывающая в себя всю грязь и мерзость окружающего мира, пока не начинала истекать ей обратно, заражая все вокруг. Я боялась. Боялась, что однажды просто не выдержу, что мое сознание лопнет, словно переполненный сосуд, что я попросту исчезну, растворившись в чужом горе, став его частью. По ночам мне снились кошмары – бесконечные вереницы лиц, искаженных страданием, протягивающих ко мне руки, молящих о помощи, умоляющих о спасении. Я просыпалась в холодном поту, задыхаясь от ужаса, не в силах отличить реальность от порождений больного разума, от ядовитых испарений моего проклятого дара.
И вот, в этой кромешной тьме, в моем личном Аду, поселился Кенджи.
Он был словно луч солнца, пробившийся сквозь самые густые тучи, словно первый росток надежды, пробившийся сквозь мертвую землю. В его глазах не было ни тени злобы или корысти. Только свет, только тепло, только безграничная доброта. Он был воплощением чистоты, невинности, того самого мира, которого я так отчаянно желала, но в который боялась поверить.
Он пришел ко мне, не требуя ничего взамен, лишь желая разделить свою душевную теплоту. Он был словно ангел-хранитель, посланный мне в самый темный час.
И чем больше времени я проводила с ним, тем больше света он привносил в мою жизнь. Его присутствие было исцеляющим бальзамом для моей израненной души. Он был единственным, кто мог вытащить меня из этой бездны отчаяния.
Но… даже сквозь этот свет, сквозь это безупречное сияние, мой проклятый дар шептал мне о грядущей беде.
В очередном полубреду, словно сквозь пелену кошмара, меня настигло видение, обрушившееся, как ледяная лавина. Я увидела Кенджи, запятнанного кровью реальности, от которой не сбежать. Его прошлое, словно гнойная рана, вскрылось, отравив все вокруг. Обвинение — тяжкое, безжалостное — прозвучало эхом в моем кошмаре: убийство. И вот она, прелестная девушка чья юность оборвалась с чудовищной жестокостью. Лежит, раскинувшись, словно сломанная кукла, на полу, утопая в багровом озере собственной крови. Глаза... их уже не застилает дымка девичьих грез. В них застыл ужас, немой крик, навеки запечатленный в стекленеющих зрачках. Невинность, растоптанная и оскверненная. И Кенджи, стоящий над этим кошмаром, с руками, дрожащими от... чего? Ужаса? Или...? Как? Как такое возможно? Как такое могло случиться с этим воплощением света и добра? Мой дар явно сошел с ума. Или… или я чего-то не вижу?