Том первый
Глава третья
Утро выдалось на удивление ясным для осени.
Айз проснулся раньше Мезеля — что само по себе было редкостью — и первым делом уставился в потолок, пытаясь понять, что именно его разбудило. Ответ пришел быстро: желудок. Тот самый желудок, который у синекожего работал, кажется, по каким-то своим, совершенно отдельным от остального тела законам.
Он тихо выбрался из комнаты, стараясь не разбудить сопящего рядом полукровку, и спустился вниз.
В таверне было пусто. Только Вермилль гремела кружками за стойкой, что-то бормоча себе под нос — судя по интонациям, ругала поставщика эля.
— О, звездный. Ранняя пташка, — хмыкнула дварфийка, не оборачиваясь. — Мезель дрыхнет?
— Дрыхнет, — подтвердил Айз, усаживаясь на табурет и с интересом разглядывая вчерашние объедки на соседнем столе. — Верм, а можно мне...
— Нет.
— Ты даже не дослушала.
— Мне не нужно. Ты хотел спросить про капустный пирог, который стоит здесь со вчерашнего вечера и уже слегка позеленел.
Айз посмотрел на пирог. Потом на Вермилль. Потом снова на пирог.
— Он не позеленел, он приобрел характер.
— Он приобрел плесень, — отрезала дварфийка. — Иди прогуляйся, что ли. У тебя целый день впереди, а ты тут воздух коптишь и мою выпечку разглядываешь голодными глазами.
Айз задумался. Мысль о прогулке ему понравилась почти сразу — так же быстро, как и любая другая мысль, что приходила ему в голову. У него не было пункта назначения. У него вообще редко бывали пункты назначения. Просто иногда хотелось идти, и он шел.
— А деньги дашь? На еду?
— Дам подзатыльник, если не уберешься с моей стойки.
— Понял. Значит, сам заработаю.
С этими словами Айз поднялся, сунул руку в дыру на груди — привычным жестом, каким обычный человек лезет в карман — и, порывшись там немного, выудил горсть мелких бликов.
Вермилль на секунду замерла, глядя на монеты.
— Откуда это у тебя.
— Не помню, — честно ответил Айз. — Наверное, само завелось. У меня там иногда что-то заводится.
— Заводится, — эхом повторила дварфийка, растирая переносицу. — Ты хоть представляешь, насколько дикую фразу ты только что произнес?
— Не особо, — Айз пожал плечами и, весело помахав ей рукой, направился к выходу.
Город встретил его привычным утренним шумом.
Торговцы раскладывали товар на прилавках, где-то вдалеке кричал петух, явно не выспавшийся так же, как и все остальные, а по мощеной улице катилась телега, груженая бочками, скрипя так, будто вот-вот развалится на части.
Айз любил такие звуки. Они не имели для него никакого особого смысла — просто были частью общего гула жизни, в котором он существовал без прошлого и, судя по всему, без особого будущего тоже. Настоящее у него получалось получше всего.
Первым делом он направился к рыночной площади. Не потому, что искал что-то конкретное — просто там всегда было интересно.
— Свежая рыба! Утренний улов! — надрывался торговец у дальнего прилавка.
Айз подошел ближе и уставился на разложенных на льду рыб с искренним восхищением.
— А они живые?
— Уже нет, — торговец покосился на синюю кожу и звездные точки, пробежавшие по лбу незнакомца, и на всякий случай отступил на полшага назад.
— Жалко, — вздохнул Айз. — Я бы с одной подружился.
— С... рыбой?
— А почему нет. У меня много с кем не задалось начало, а потом все хорошо получалось.
Торговец решил, что лучше не уточнять, и молча протянул ему одну рыбину — просто чтобы странный посетитель поскорее ушел. Айз, впрочем, истолковал это как подарок, широко улыбнулся, поблагодарил и двинулся дальше, неся рыбину подмышкой, как драгоценность.
Спустя пару прилавков рыба перекочевала в дыру на груди — туда же, где раньше обнаруживались пропавшие ложки, — и Айз, довольный, зашагал дальше, уже забыв о ней.
На углу двух улиц компания детей играла в какую-то местную вариацию салок, с визгом носясь между телег и прохожими. Один из мальчишек, увлекшись погоней, налетел прямо на ноги Айза и с размаху сел на мостовую.
— Ай!
Айз присел рядом, с любопытством разглядывая ребенка.
— Ты сломался?
— Не... не сломался, — мальчишка, шмыгнув носом, уставился на синюю кожу и светящиеся точки перед собой широко раскрытыми глазами. — А ты кто?
— Хороший вопрос, — Айз задумчиво почесал подбородок. — Я сам не до конца разобрался. Но точно не сломанный.
— А почему ты светишься?
— Потому что внутри тепло. У всех же внутри что-то есть, просто у меня это видно снаружи.
Мальчишка, кажется, счел это исчерпывающим ответом, кивнул с деловитым видом и, поднявшись, побежал обратно к своим товарищам, крича что-то вроде "там дядька весь светится, пошли смотреть!"
Айз проводил их взглядом, довольно улыбнулся и пошел дальше — уже в компании доброго десятка любопытных детских глаз, следивших за ним из-за телег.
К полудню он забрел в квартал ремесленников — туда, где стучали молотки, шипел раскаленный металл, а воздух пах гарью и металлической стружкой.
Возле кузницы Айз остановился как вкопанный.
Огонь.
Он мог смотреть на огонь бесконечно. В нем было что-то одновременно живое и совершенно чуждое — как будто пламя тоже пыталось что-то сказать, просто на своем, непонятном языке.
— Эй, синий, отойди от горна, а то без бровей останешься, — беззлобно бросил кузнец, орудуя молотом.
— А если я его попрошу не жечь мне брови, он послушает?
Кузнец на секунду замер, вопросительно глядя на странного посетителя, потом фыркнул и решил, что это была шутка.
— Ну попроси, — усмехнулся он, продолжая ковать.
Айз серьезно посмотрел на пламя и, наклонившись чуть ближе, что-то беззвучно прошептал.
Пламя в горне дернулось — не сильно, едва заметно, будто от сквозняка, — и на мгновение слегка сжалось внутрь, словно кланяясь.
Кузнец замер с занесенным молотом, уставившись на горн, потом на Айза, потом снова на горн.
— Показалось, — пробормотал он себе под нос, тряхнул головой и вернулся к работе.
Айз счастливо улыбнулся, помахал ему рукой и пошел дальше, даже не заметив, что произошло что-то, чего вообще-то происходить не должно было.
Ближе к вечеру голод — тот самый, что разбудил его с утра, — напомнил о себе с новой силой.
Заработанных у Вермилль бликов, впрочем, уже почти не осталось: часть ушла на большой пирог с мясом у уличного торговца, часть — на нечто, что продавец гордо называл "заморским лакомством", а оказавшееся просто засахаренным орехом, и еще немного — на странную деревянную свистульку, которая привлекла его внимание одним своим видом.
Свистулька, к слову, отправилась туда же, куда и рыба.
Айз побрел на окраину города — туда, где дома редели, сменяясь пустырями и редкими покосившимися заборами. Не потому что искал что-то конкретное. Просто ноги сами понесли его в ту сторону, где было тише и меньше людей, а значит, меньше шансов, что кто-то опять испуганно шарахнется в сторону.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в теплые оранжевые тона, когда он вышел на широкий, поросший увядшей травой пустырь за окраиной.
И остановился.
Что-то здесь было не так. Он не смог бы объяснить, что именно — просто воздух казался чуть более плотным, чем обычно, а под ногами, среди пожухлой травы, темнело выжженное кольцо земли, усыпанное почерневшими углями.
Айз склонил голову набок, разглядывая место.
Трава внутри кольца была примята не хаотично, а как-то... равномерно. Будто много людей стояли здесь плечом к плечу, а потом одновременно ушли. Кое-где среди пепла виднелись оплывшие огарки свечей, а у самого края кольца зацепился за ветку куста маленький клочок темной ткани с неровно вышитым узором — то ли спираль, то ли какой-то знак, Айз не разбирался в подобных вещах и не особо ими интересовался.
На секунду по коже у него пробежал странный холодок — не от ветра, потому что ветра не было вовсе. Что-то в этом месте вызывало смутное, едва уловимое беспокойство, похожее на далекий гул за стеной, который слышишь, только если специально прислушаться.
Айз нахмурился, попытался понять, что это за чувство, но оно оказалось слишком скользким, слишком незнакомым, чтобы за него зацепиться. Он пожал плечами. Может, просто устал за день.
И тут его взгляд зацепился за нечто, торчащее из-под слоя пепла у самого центра кольца.
Что-то маленькое. И явно рукотворное.
Айз присел на корточки и осторожно выкопал находку пальцами.
Это была кукла.
Небольшая, размером с ладонь, вырезанная из темного дерева и одетая в лоскут потрепанной, некогда явно дорогой ткани — теперь закопченной и порванной. Лицо куклы было тщательно проработано: острые скулы, суровый прищур, короткая аккуратная бородка. По груди фигурки тянулись несколько глубоких проколов, будто кто-то с силой втыкал в нее что-то острое, а один из швов на боку был грубо надорван, из прорехи торчал клочок соломенной набивки.
Айз повертел куклу в руках, стряхивая с нее пепел.
— О, — протянул он с искренним узнаванием. — А я тебя знаю.
Действительно, лицо куклы показалось ему смутно знакомым — Айз мог поклясться, что видел точно такое же суровое выражение и такую же бородку совсем недавно. Он наморщил лоб, вспоминая, и наконец сообразил.
Портрет. Тот самый, что висел на стене таверны Вермилль, прямо над лестницей — потемневший от времени, в потрескавшейся золоченой раме, с изображением какого-то важного дядьки в короне. Мезель как-то говорил, что это очень важный портрет, и что снимать его нельзя, потому что "так положено".
Кукла была вылитой копией этого дядьки. Только маленькой. И слегка помятой жизнью.
— Надо же, — Айз довольно хмыкнул, разглядывая находку со всех сторон. — Совпадение какое интересное.
Беспокойство, охватившее его несколько минут назад, стремительно улетучивалось — так же быстро, как обычно улетучивались из его головы почти все мысли, не касавшиеся еды или чего-то блестящего. Кукла определенно относилась ко второй категории: хоть и закопченная, она была вырезана искусно, а на маленькой деревянной короне все еще виднелись остатки позолоты.
Айз решил, что это отличная находка. Может быть, даже лучшая за сегодняшний день — не считая рыбы.
Он поднялся, отряхнул колени и, не раздумывая больше ни секунды, засунул куклу в дыру на груди — туда же, где уже покоились свистулька, рыба и еще какая-то мелочь, накопленная за месяцы странствий по городу.
Внутри что-то едва ощутимо кольнуло — не больно, скорее странно, будто дыра на мгновение стала чуть холоднее обычного. Айз недоуменно моргнул, потер грудь ладонью, но ощущение тут же прошло, и он решил, что ему показалось.
Солнце почти скрылось за крышами домов. Пора было возвращаться — хотя бы для того, чтобы успеть застать Мезеля до того, как тот заснет, и рассказать ему, как прошел день.
Айз бросил последний взгляд на выжженное кольцо, пожал плечами и зашагал обратно в сторону города, насвистывая на ходу нехитрый мотивчик, который случайно услышал утром от уличного музыканта.
К тому моменту, когда он добрался до таверны, на улице уже стемнело, а окна заведения светились теплым желтым светом, обещая тепло и еду.
Внутри было людно — обычный вечерний гул голосов, звон кружек, чей-то смех у дальнего стола. Вермилль металась между посетителями с подносом, а Мезель, как всегда, сидел на своем привычном месте у стойки, погруженный в чтение потрепанной книги.
— Мези! — радостно окликнул его Айз, протискиваясь между столами.
Полукровка поднял взгляд от книги и слегка приподнял бровь, разглядывая друга.
— Где ты пропадал весь день? От тебя пахнет гарью и почему-то рыбой.
— Долгая история, — отмахнулся Айз, плюхаясь на соседний табурет. — Верм! Иди сюда тоже, есть что показать!
Дварфийка, как раз проходившая мимо с пустым подносом, притормозила и подозрительно прищурилась.
— Опять что-то стащил?
— Не стащил, а нашел, — обиженно поправил Айз. — Есть разница.
— Для закона разницы обычно нет, — хмыкнул Мезель, откладывая книгу в сторону. — Ну, показывай уже, раз начал.
Айз довольно улыбнулся, окинул взглядом обоих — Мезеля, скептически поднявшего бровь, и Вермилль, уже вытирающую руки о фартук в предвкушении очередной странной истории, — и с гордостью произнес:
— Короче, я нашел классную куклу. Прикиньте, она прям как тот дядька с картины над лестницей! Вот прям один в один, только маленькая.
Мезель замер.
Вермилль замерла тоже, только чуть медленнее, будто до нее смысл сказанного дошел с небольшой задержкой.
— Какая... картина? — медленно переспросил Мезель, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.
Айз, не замечая повисшей за столом гробовой тишины, уже с довольным видом полез рукой в дыру на груди.
— Да вон та, — он мотнул головой в сторону лестницы, где в раме темнел портрет сурового мужчины в короне. — Сейчас покажу...