982 год Золотого Тысячелетия.
232 год после Коронации Короля Драконов.
82 год Пришествия Богини Вечного Света.
——— ✦ ———
«Бал в честь выхода в свет больной дочери графа после многолетнего заточения в четырёх стенах».
Довольно романтично. Даже очень, если бы это было в тех самых историях, где хрупкая героиня наконец встаёт с постели, надевает сверкающее платье и очаровывает всех одним взглядом.
Вот только реальность, как всегда, оказалась куда более непредсказуемой.
Я стояла у колонны, опираясь на неё так, будто она была последней живой вещью в этом зале, и чувствовала, как каждая косточка в моих ногах напоминает о себе. Восемнадцать лет. День рождения. И этот запоздалый выход, который мой отец, граф Аларик Вальденштейн, устроил скорее для того, чтобы сохранить лицо перед остальными аристократами, чем ради меня.
Годы болезни, когда я почти не покидала комнаты, сделали меня призраком даже для собственной семьи. А теперь вот — тяжёлое платье цвета полуночи, которое давило на плечи, словно пыталось добить меня окончательно. Весь зал вокруг превратился в один сплошной, блестящий, удушливый маскарад. Даже здесь, на севере, где холод с равнин пробирался сквозь толстые стены, духота и запахи казались невыносимыми.
Я заметно ослабла за эти годы. Рёбра выпирали под тканью, руки были слишком тонкими, чтобы держать бокал без дрожи, а в груди иногда возникала такая пустота, будто кто-то вынул оттуда всё, что должно было давать силу.
Лекари только разводили руками и бормотали что-то невнятное, тщательно подбирая слова, чтобы ненароком не обидеть высокородную знать. Я с самого начала знала правду: тело предало меня ещё в детстве, и с тех пор я жила, цепляясь за единственное, что оставалось — за разум, который отказывался сдаваться.
Отец привёл меня в этот дом когда-то давно, после смерти матери. А потом женился на баронессе, которая с поразительной скоростью освоилась в роли графини.
С тех пор всё и покатилось в пропасть.
Меня не ломали открыто. Пренебрежение. Шёпотки за спиной. Выбор, который всегда делался не в мою пользу. Мачеха всегда смотрела на меня так, будто я была грязным пятном на идеальной скатерти. Когда меня решили выдать за Юлиана, я даже не удивилась. Это было удобное решение. Для неё. Для него. Для того, чтобы спрятать меня подальше от глаз.
А потом Лилиана — дочь Изольды — тоже неожиданно заинтересовалась Юлианом. Раньше она едва замечала его присутствие, но после нескольких долгих разговоров с матерью её отношение вдруг резко изменилось. Непонятно, что вообще творилось в голове у этой женщины — она всегда умела менять планы так ловко, что никто не успевал заметить.
Я наблюдала, как они кружатся посреди зала, сияя, будто два вычурных павлина.
Лилиана была яркой, как конфетка из дорогой лавки: густые розовые волосы, собранные в высокую причёску с алой лентой, переливались под светом люстр, будто сахарная вата, которую слишком долго держали на солнце. Алый наряд плотно облегал её фигуру, слишком яркий, слишком праздничный — будто она пришла не на бал сестры, а на собственную коронацию.
Рядом с ней Юлиан выглядел точь-в-точь как выскочка, который купил себе место за столом настоящих аристократов. Его волосы были слишком гладко зачёсаны назад и блестели, словно он вылил на голову целый чан масла. На пальцах — слишком много колец с крупными камнями, на шее — цепь, которая звенела при каждом повороте, как у торговца на ярмарке.
«Кто вообще надевает цепь на такое мероприятие?»
Мысли внезапно оборвались, когда их взгляды встретились с моим.
Юлиан ухмыльнулся — нагло, с довольной искоркой в глазах, будто хотел показать, что теперь он точно не мой. Лилиана на мгновение посмотрела виновато — быстро, почти испуганно, будто сама себя считала виноватой во всём этом — но он тут же резко повернул её за талию, притянув ближе, так что ей пришлось смотреть только на него.
Я не отвела глаз первой. Просто продолжала смотреть, пока они не скрылись за другими парами.
Вокруг меня продолжался этот абсурдный спектакль. Воздух был густым от духов, воска и пота. Пахло жареным мясом, дорогими винами и ещё чем-то сладковато-гнилым — ароматом свежих сплетен. Музыка лилась из оркестра — скрипки стонали так, будто их пытали медленно и со вкусом. Аристократы кружились в вальсе, как мухи над падалью свежих интриг.
Зал был огромным, с высокими сводами, где хрустальные люстры свисали, будто застывшие слёзы усталой богини. Свет падал неровно, создавая длинные тени. Гобелены на стенах изображали старые сцены — драконы, поднимающие головы из-под гор, и богини, которые простирали руки над смертными, даруя им силу, откровение и благословение. Но трещины в штукатурке уже пробегали по этим славным картинам, как старые шрамы.
Если богини и впрямь не скупятся на причуды, то моя — точно та, что дала мне разум острый, как игла, а тело — как тряпку для вытирания пыли с этих самых игл. Я не была Золушкой. Я была той, кого уже списали со счетов.
И именно поэтому, когда я заметила взгляд Ксавьера через весь зал, я не могла понять, чего он от меня хочет. Бывший жених Лилианы, теперь свободный.
Он стоял у противоположной колонны — высокий, с тёмно-каштановыми волосами, которые падали чуть небрежно, будто он не тратил на них полчаса перед зеркалом. В полумраке зала особенно ярко горели его жёлтые глаза, как два маленьких солнца. На фоне остальных он выглядел… настоящим. Не выскочкой. Не позолотой. Просто мужчина, который не пытался казаться кем-то большим, чем был.
«И почему сестра решила отказаться от него?»
Я собиралась сделать небольшой глоток вина, как вдруг в отражении бокала увидела собственную улыбку. Так вот оно что. Он заметил. В целом я не удивлена — кто ещё мог заметить, кроме как кандидат на звание мастера меча.
Годы в комнате научили меня одному: если ты связан по рукам и ногам — учись точить клинок внутри себя. А сегодня я собиралась нанести удар, от которого мой отец не оправится так просто. Удар по самому слабому месту любого аристократа — по-
Двери в дальнем конце зала широко распахнулись. Граф Аларик Вальденштейн вошёл вместе с графиней Изольдой. Отец был высок, с лицом, высеченным из серого камня, на котором уже начали проступать глубокие морщины — следы постоянного недовольства и плохих решений. Голубые волосы у висков поседели, а взгляд привык смотреть свысока, будто весь мир уже давно должен ему отчитываться.
Изольда шла рядом — высокая, стройная женщина с тёмно-бордовыми волосами, аккуратно уложенными в низкий пучок, и лицом, которое могло бы быть красивым, если бы не постоянная холодная маска превосходства. Её платье было идеальным, как и всегда: глубокий изумрудный цвет, который подчёркивал бледность кожи и делал её похожей на мраморную статую, готовую вот-вот треснуть от собственного высокомерия. Они двигались рядом, будто идеальная пара на портрете.
Гости застыли на полупоклоне, улыбки стали ещё шире и ещё фальшивее.
Мачеха первой заметила меня и слегка приподняла бровь. Голос её был сладок, как самый дорогой мёд, густой и приторный, от которого во рту оставался привкус фальши:
— Колетт, дорогая… ты выглядишь бледной. Может, тебе стоит вернуться в комнату? Мы так не хотели тебя переутомлять, бедняжка моя.
Я медленно раскрыла веер чёрного шёлка с серебряными прожилками — лёгким, почти небрежным движением запястья — и подняла его так, чтобы нижняя половина лица осталась скрытой. Только глаза остались видимыми. Холодные. Спокойные.
Мои собственные волосы — ледяные, почти белые с лёгким голубым оттенком от болезни и долгих лет без солнца — слегка спадали на плечи, и я знала, как они контрастируют с розовой гривой Лилианы.
— Как мило, что вы беспокоитесь обо мне, — произнесла я достаточно громко, чтобы слышали все вокруг. Голос был ровным, почти ласковым. — Хотя даже не зашли ко мне ни разу за все эти годы проведать мою одинокую душу.
По залу прокатился тихий, но отчётливый шёпот. Несколько гостей переглянулись. Кто-то прикрыл рот веером. Кто-то отложил шампанское.
Изольда на мгновение потеряла улыбку. Отец сжал челюсти.
— Николетта, — начал он низко, — это не место…
Я сделала шаг вперёд. Веер слегка качнулся в моей руке.
— Не место? — перебила я. — Тогда где место для разговора о том, что ваша старшая дочь годами сидела взаперти, пока младшая получала всё? Где место для разговора о том, что лекари писали вам, умоляя дать мне нормальное лечение в столице, а вы отвечали, что слабые не выживают в нашем роду? Вот.
Я медленно вытащила из складок веера сложенный старый свиток — тот самый, который я сама подготовила несколько дней назад.
— Хотите, зачитаю при всех?
Публика ахнула. Кто-то из гостей сделал шаг назад. Шёпоты стали громче. Толпа уже начала делиться на тех, кто смотрел с жалостью, и тех, кто просто жадно ловил скандал.
Отец побагровел. В глазах у него читалось не просто недоумение, а холодное раздражение.
— Что на тебя нашло сегодня? — спросил он низким, ровным голосом. — Говори яснее. Чего ты хочешь?
Я медленно опустила веер на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы все увидели мою холодную, элегантную улыбку. Глаза остались совершенно спокойными. Постучала краем веера по ладони — тихий, размеренный звук.
Я выдержала паузу, давая его вопросу повиснуть в воздухе, прежде чем ответить.
— Я хочу, чтобы ты хотя бы раз в жизни принял сторону своей старшей дочери, а не той, которая громче кричит. Я хочу компенсацию за годы, когда меня прятали и считали обузой. И я хочу Позвоночник Тысячелетней Обезьяны!
На этот раз шёпот в зале стал почти оглушительным. Кто-то резко втянул воздух. Несколько гостей переглянулись. Лилиана вместе со своим женишком смотрели выпученными глазами. Даже Ксавьер чуть приподнял бровь.
Отец смотрел на меня долго и тяжело. Лицо его постепенно меняло цвет. Когда он наконец заговорил, голос его был тихим, но дрожащим от сдерживаемого гнева.
— Ты… ты сошла с ума, — произнёс он. — Ты даже не понимаешь, о чём просишь. Это невозможно. Это позор.
Я сделала ещё один шаг. Театрально потеряла равновесие — лёгкое, контролируемое покачивание — и почти упала. Он инстинктивно подхватил меня за локоть. Публика ахнула громче. Кто-то из гостей даже сделал шаг вперёд, будто хотел помочь бедной больной девушке. Я с трудом выпрямилась, но всё ещё опиралась на его руку — идеальная картина: хрупкая дочь и отец, который её держит.
Веер в моей руке слегка дрожал — ровно настолько, чтобы все видели слабость. Я подняла его обратно, закрывая нижнюю половину лица, и посмотрела на отца поверх края — взгляд был острым, как лезвие.
— Тогда у вас есть выбор, отец, — сказала я уже громче, чтобы слышали те, кто стояли ближе. — Либо вы позволите мне получить позвоночник… и весь двор будет шептать, что дочь графа Вальденштейна сошла с ума от болезни. Либо вы откажетесь — и все будут знать, что вы самый ужасный отец, который годами прятал и унижал собственную дочь, а теперь отказывает ей в последнем шансе. Выбирайте. Стать позором как отец… или позволить своей крови стать дикаркой на глазах у всех.
Я наклонилась ближе и прошептала уже только ему на ухо:
— Лучше согласись. Потому что если откажешь — я буду устраивать каждый день новые проблемы для твоей безупречной репутации.
Я замерла. Мои глаза расширились.
Тело его напряглось. Лицо стало пепельно-серым. Впервые он смотрел на меня не как на надоедливую дворнягу, а как на человека.
Раньше во взгляде отца было только раздражение, усталость или безразличие. А сейчас… сейчас он смотрел на меня так, будто я была кем-то, кто имеет право с ним спорить. Это было странно. И неожиданно приятно. Словно я впервые за долгие годы почувствовала, что существую не только как обуза.
Я медленно отступила, выпрямилась и опустила веер. Потом сделала глубокий, безупречный реверанс — плавно, как положено леди, держа веер в одной руке, а другой чуть придерживая подол платья. Публика замерла. Это был не просто поклон. Это был реверанс благодарности… и одновременно демонстрация того, что я всё ещё леди, даже когда требую невозможного.
— Спасибо за понимание, — сказала я достаточно громко. — Я, кажется, действительно переутомилась.
Я не стала задерживаться ни на секунду. Слишком велик был риск, что кто-то решит задать вопросы о письме или усомнится в его подлинности. Поэтому я поспешила уйти, пока шок ещё не прошёл и никто не успел прийти в себя.
Медленно, но с достоинством я двинулась к выходу. Каждое движение было выверено. Публика расступалась, а шёпоты уже переросли в густой, возбуждённый гул.
Я прошла мимо двух павлинов. Подняла веер к лицу, прикрыла им нижнюю половину и подмигнула им поверх края — медленно, холодно, но с изяществом настоящей леди. Лилиана побледнела, губы слегка приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но не решилась. Юлиан же резко сжал челюсти, а в глазах вспыхнула злость, которую он не успел скрыть.
Я шла медленно. Потому что тело требовало. Однако сегодня я не могла себе позволить даже такой роскоши. Каждое движение было рассчитано так, чтобы уйти как можно быстрее, пока никто не пришёл в себя и не начал задавать вопросы о письме.
Ктук.
Дверь за спиной закрылась, оставив меня наедине в тускло освещённом коридоре.
…
— Хааах…
Я тяжело выдохнула и привалилась спиной к холодной стене. Руки сами собой вцепились в волосы, и я несколько раз сильно дёрнула за них, будто это могло хоть как-то прояснить голову.
«Пиздец… что я вообще натворила?»
Я медленно пошла по коридору. Шаги отдавались эхом. Дойдя до большого окна в конце, я остановилась и посмотрела наружу. За стеклом была ночь — тёмная, тяжёлая, с редкими огоньками далёких окон. Холод пробирался даже сквозь толстое стекло.
Мои глаза пробежались по тёмному стеклу, а потом ушли в ночь за окном. Я тихо, нервно рассмеялась. Всё было настолько клишированно, что даже самой себе стало стыдно.
«Юлиан… этот тупорылый осёл, который зачем-то нацепил на себя эти дурацкие тяжёлые цепи. Какие нахрен цепи? Как он сам со стыда не умер? Весь мой не менее тупой план чуть не пошёл коту под хвост, только из-за этого.»
Я зажала рот ладонью, чтобы не засмеяться в голос, и прижалась лбом к холодному стеклу. Щёки горели.
— Ну хоть продержалась, уже что-то…
Я несколько раз глубоко вдохнула, пока дрожь в руках немного не утихла. Постепенно смех начал уходить, оставляя после себя только усталость и странную пустоту. Я выпрямилась, поправила волосы и ещё раз посмотрела в окно.
Ксавьер, наверное, уже пошёл следом. Уж больно долго он на меня пялился. Наверное, ждал, когда я останусь одна.
Мне нужно было полностью вернуть самообладание, пока это не случилось. Моя спина снова выгнулась в идеальное прямое положение, а глаза вернули свой холод и привычную невозмутимость.