Коридор тянулся слишком долго. Мы уже давно миновали тяжёлую дубовую дверь кабинета графа, а шаги служанки всё так же размеренно стучали впереди — глухой, ровный стук каблуков о камень, будто кто-то отбивал мой срок молотком.
Каменный пол отдавался в костях каждой ступнёй — тупой, глухой, предательский удар, который поднимался от пятки до колена и дальше, в рёбра. Усталость ползла вверх тяжёлой, вязкой волной, знакомой до тошноты.
Стены здесь были высокими, почти до сводов, и по обе стороны висели картины — десятки, сотни, целая галерея, которую отец собирал годами. Масляные пейзажи северных равнин, где небо давило на землю серой тяжестью, портреты давно умерших предков с одинаково холодными глазами, сцены охоты, где самые разные звери падали с пронзёнными стрелами боками, и необычные, почти живые изображения драконов, чья чешуя переливалась даже в тусклом свете свечей, будто под ней ещё текла кровь.
Это было одним из немногих мест в доме, которое выставляло графа… живым. Человеком, у которого хоть раз в жизни находилось место для чего-то своего — тихого, непродуктивного, почти стыдливого. Здесь он иногда останавливался подолгу, рассматривая мазки, и я когда-то, ещё совсем маленькая, видела, как его пальцы едва касались рамы — будто боялся повредить.
Старшая служанка шла впереди, не оборачиваясь. Высокая, прямая, с холодным лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Её тёмное платье шуршало едва слышно — сухое, короткое шелестение ткани о ткань, — а седые пряди были собраны так туго, что кожа на висках блестела.
Я смотрела ей в спину и вдруг поймала себя на мысли, что за все эти годы так и не узнала её имени. Она была вместе с отцом ещё до переезда, до мамы, до всего. Как Мари была со мной с самого начала. Только Мари хотя бы позволяла себе тепло. А эта… эта чувствовала себя здесь хозяйкой.
Даже в своих годах она выглядела не старше тридцати: гладкая кожа, твёрдая осанка, глаза, в которых не было ни морщинки усталости. Красивая. Безупречно красивая. И это почему-то раздражало меня сильнее, чем я могла признаться.
Мы свернули, поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Каждый шаг отдавался в рёбрах тупой, ноющей болью — будто кто-то коротко бил кулаком изнутри. Деревянные ступени тихо скрипели под моим весом, а под её — почти молчали.
Мы Остановились у моей двери. Служанка толкнула её молча. Дверь глухо ударилась о стену, и в комнату ворвался запах пыли и старого дерева.
На кровати уже лежала одежда. Не платье. Не ночная рубашка. Уличная. Плотные суконные штаны, усиленные кожей с внутренней стороны бёдер и коленей, высокие сапоги из жёсткой кожи и утеплённый кафтан тёмно-серого цвета с меховой подкладкой у ворота. Всё практичное, тяжёлое, пахнущее маслом и холодом.
— Мари сейчас занята, — произнесла она ровным, почти металлическим голосом. — Переоденьтесь сами. Я подожду.
Она развернулась. Подол шуршанул ещё раз, дверь тихо, но плотно закрылась — короткий щелчок засова, и тишина стала гуще.
…
…
Бом.
Я не выдержала. Ударила ногой по комоду — жалко, слабо, почти по-детски. Удар вышел хиленьким, но боль всё равно прострелила стопу острой, злой вспышкой, будто я врезалась не в дерево, а в камень. Дерево глухо отозвалось, комод чуть качнулся, что-то внутри звякнуло.
Я тут же схватилась за ногу, согнувшись пополам, и зашипела сквозь зубы — короткий, злобный звук, больше похожий на рык, чем на стон.
«Да кем она себя вообще возомнила?! Бидоны отрастила и думает, что ей всё дозволено! Ходит тут, как будто это её поместье, а я — случайная тварина, которую можно гонять, пока ноги не отвалятся!»
Я выдохнула, выпрямилась и медленно стянула платье. Ткань соскользнула с плеч с тихим, почти мокрым шорохом, и тело сразу почувствовало холод воздуха — резкий, предательский, пробирающий до костей.
Рёбра всё ещё выпирали под кожей, почти прозрачной от долгих лет без солнца, руки дрожали, когда я натягивала штаны. Кожаные усилители неприятно тёрли внутреннюю сторону бёдер — сухое, жёсткое трение, которое отдавалось лёгким жжением. Кафтан оказался тяжёлым, но тёплым: мех приятно колол шею короткими, щекочущими уколами, будто чужие пальцы. Сапоги сели жёстко, с глухим шлёпающим звуком, но держали.
Я посмотрела на себя в тусклое зеркало.
— На удивление… я выгляжу неплохо…
Я ещё некоторое время покрутилась перед зеркалом — непривычно, странно, почти чужое отражение в грубой одежде, — и направилась к выходу. Когда я вышла, никого уже не было. На узком столике у двери лежала сложенная записка. Почерк строгий, без завитков:
«Проследуйте к конюшне.»
Я быстро скомкала бумагу — сухой, шуршащий хруст — и сунула в карман.
«Ненавидит. Прямо-таки ненавидит. Эта большегрудая баба знает, как мне тяжело подниматься, и специально заставила тащиться на второй этаж только ради этого. Могла бы сказать мне это сделать в любой другой комнате, но нет... Да ещё и выбрала самый длинный путь! Я обязательно это ей припомню!»
Я спустилась по чёрной лестнице, ругаясь в мыслях. Каждая ступенька отдавалась в коленях тупым ударом. Прошла через ход для прислуг — узкий, пахнущий сыростью и старым жиром — и вышла задним выходом.
Холод ударил сразу. Свежий, резкий, с привкусом хвои и далёкого снега. Лёгкие наполнились им жадно, почти с болью — после спёртого воздуха коридоров это было похоже на глоток чистой воды после долгой жажды. Холодный воздух хлестнул по лицу, заставил глаза слезиться.
Небо было высоким, бледно-голубым, без единого облака. Снег ещё блестел на тёмных елях у стены поместья, а дальше, за низким забором, уже виднелась длинная крыша конюшни. Дым из трубы тянулся тонкой серой ниткой.
Я сделала несколько шагов — сапоги глухо хрустели по мёрзлой земле — и остановилась. Мои глаза сфокусировались сквозь лучи солнца и пар, выходящий из носа белыми рваными облачками.
— Это же…
У открытых ворот конюшни стоял человек. Высокий, в простом тёмном плаще поверх дорожной одежды. Он держал в руке широкую деревянную щётку и медленно, почти нежно проводил ею по густому белому меху. Каждый взмах сопровождался мягким, глубоким шорохом — будто кто-то гладил огромный ковёр.
Зверь был крупным — мощный, с вытянутой мордой, больше похожей на волчью, чем на рысью, и огромными мягкими лапами, которые казались слишком большими даже для такого тела. Мех сиял на солнце, густой, почти ослепительно белый. Янтарные глаза смотрели спокойно, но живо, с тем странным вниманием, какое бывает только у этих тварей.
Отец.
Я не видела его лица при дневном свете уже… бог знает сколько. Обычно только вечерами, в полумраке кабинета или зала, когда тени сглаживали всё лишнее. А сейчас солнце безжалостно высвечивало каждую морщину. Их стало больше. Глубокие складки у глаз, жёсткие линии вокруг рта, седина, которая уже не пряталась, а открыто серебрилась у висков.
Взгляд был усталым. Не раздражённым, не холодным — именно усталым, будто он нёс что-то тяжёлое слишком долго и уже почти привык.
Он всегда лично ухаживал за этим снежнопалом. Больше, чем за мной. Я это знала. И всё равно в груди на миг что-то странно сжалось — не боль, не злость, а какое-то глупое, детское чувство, которое я уже почти забыла.
Я подошла ближе. Сапоги тихо скрипнули по мёрзлой земле — короткий, сухой хруст. Снежнопал даже не повернул голову в мою сторону — будто меня здесь и не было. Только когда отец чуть сильнее провёл щёткой по шее, тварь низко, почти неслышно заурчала — глубокий, вибрирующий звук, который чувствовался даже в воздухе, — и подалась ему навстречу, трусь огромной головой о ладонь. Мягкий, тяжёлый толчок.
— Отец…
Он повернулся. Взгляд тот же — стоический, ровный, будто ничего особенного не происходило. Тёмный плащ лежал на широких плечах, под ним — простая серая рубаха и кожаный пояс. Руки были сильными, с заметными венами, и сейчас он аккуратно положил щётку на край кормушки — короткий деревянный стук.
— Ты пришла, — сказал он низким, ровным голосом. — Думаю, тебе интересно, зачем я тебя позвал.
Я кивнула.
— Я думала, вы собираетесь сказать мне своё ре—
Он поднял ладонь, прерывая, и мгновенно сказал:
— Давай сюда руку.
Прежде чем я успела возразить, его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья. Тёплые, сухие, сильные — сжатие было коротким, уверенным, почти болезненным. Он повёл меня к снежнопалу. Тот даже не фыркнул — просто продолжал смотреть мимо меня янтарными глазами, будто я была частью воздуха.
А потом… земля начала уходить из-под ног.
— Хах?..
Отец подхватил меня резко, почти грубо — и одним движением поднял. Воздух вышибло из лёгких коротким, хриплым выдохом. Мир на мгновение качнулся.
Я вцепилась в густой мех на холке, чувствуя, как пальцы тонут в нём слишком глубоко, а тело мгновенно напряглось. Высота, движение, чужое живое тепло под бёдрами — всё это обрушилось разом. Мех был мягким, почти шелковистым, но под ним чувствовалась мощная, горячая мышца. Штаны неприятно натянулись с сухим шорохом, кафтан чуть сбился.
Отец уже сидел сзади, его грудь почти касалась моей спины — тяжёлое, тёплое давление, — руки уверенно легли на мощную шею снежнопала, пальцы чуть вплелись в мех.
— Куда это мы?.. — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Сегодня хороший день. Подышим немного.
Сухой, почти безжизненный ответ. Он тихо щёлкнул языком — короткий, сухой звук, — слегка сжал пальцы в меху, и снежнопал тронулся. Лапы ступали почти бесшумно — мягко, стелющейся походкой, будто снег под ними был ковром. Только глухой, едва уловимый шорох и лёгкое покачивание мощного тела под нами.
Мы выехали из ворот конюшни. Позади остались тёмные стены поместья, редкие окна, дым из труб. Впереди открывались низкие холмы, покрытые снегом, и тёмные еловые полосы. Воздух становился всё чище, всё холоднее. Я чувствовала, как его тепло за спиной контрастирует с ледяным ветром, который хлестал в лицо короткими, злыми ударами.
«Да что вообще происходит? Неужели меня решили вывести в лес и избавиться, чтобы я не создавала ещё больше проблем? Боже мой, надеюсь, я выживу… БОЖЕ МОЙ, ЕСЛИ УЗНАЮТ, ЧТО КСАВЬЕР СОГЛАСИЛСЯ МНЕ ПОМОЧЬ, ТО И ЕГО ПОВЕСЯТ!»
Зверь шёл ровно, но живо. Иногда слегка покачивал головой, будто принюхиваясь к ветру, и тогда мощная шея под моими ладонями напрягалась, мех едва слышно шуршал. Отец почти не двигался, только иногда чуть сильнее вжимал пальцы в мех.
Мы проехали мимо старого амбара, свернули на узкую тропу между елей — ветки тихо цеплялись за кафтан, — и постепенно лес отступил.
А потом равнина.
Белоснежная. Бесконечная. Под высоким зимним солнцем она сияла так ярко, что глаза сначала заслезились — острая, режущая белизна. Снег покрывал каждую травинку, каждый холмик, превращая всё в сверкающее, почти нереальное пространство.
Горизонт был далёким, чистым, без единой линии дыма или человеческой постройки. Только белизна, голубое небо и редкие тёмные пятна далёких лесов. Ветер здесь был мягче, но всё равно холодный — он приносил запах чистого снега и чего-то древнего, нетронутого, и тихо свистел в ушах.
Мне нравилось… хоть и было пустовато. Грудь чуть расширилась, несмотря на кафтан. Внутри на мгновение стало тихо.
Отец слегка сжал пальцы, и снежнопал остановился. Даже не дёрнулся — просто замер, будто уже знал, что сейчас будет. Только глубокий, спокойный выдох из ноздрей — белое облачко, которое сразу растаяло.
— Что ты видишь, смотря на это?
Я моргнула, не ожидая такого.
— Вы про пейзаж?
— Нет. Что ты чувствуешь, смотря на это?
Я молчала. Дыхание вырывалось изо рта и носа белыми облачками — тихий, рваный пар. Смотрела вдаль, туда, где белизна сливалась с небом.
— Ну… Мне нравится, но я бы не сказала, что что-то особенное.
— …
— Тут ничего нет, отец. Я понимаю, что это неплохо. Но тут такой простор для действий. Я бы сделала это место более значимым, чем просто обычным пейзажем.
— И как же?
Я издала слабый смешок — короткий, сухой звук, который сразу унёс ветер.
— Если бы ответы на такие вопросы были всем известны, то любой бы стал героем.
Он не ответил сразу. Только слегка тронул мех на шее — едва слышный шорох, — и снежнопал снова пошёл медленным, ровным, почти бесшумным шагом. Молчание тянулось, пока огромные мягкие лапы не начали оставлять глубокие, округлые следы в снегу. Каждый шаг сопровождался тихим, хрустящим продавливанием снега.
— А если бы у тебя была возможность получить что угодно, — произнёс он наконец. Голос всё ещё был сухим, почти официальным, как будто он спрашивал отчёт у управляющего. — Что бы ты пожелала?
Я чуть повернула голову, но увидела только край его плаща. С каждой секундой нашего разговора я всё меньше понимала, чего он хочет.
— Здоровое тело, — сказала я просто. — И спокойствия, наверное.
Он хмыкнул — коротко, почти незаметно, низкий звук где-то в груди.
— Только это?
— Этого уже слишком много для одной жизни.
Мы двигались дальше. Солнце медленно ползло по небу, свет становился чуть теплее, золотистее. Тени от редких холмов удлинялись. Иногда тварь слегка пригибала голову, будто прислушиваясь к чему-то далёкому, чего я не слышала, и тогда мощное тело под нами чуть меняло ритм — мягкий, живой толчок.
— Каким человеком ты хотела бы стать? — спросил он спустя ещё какое-то время. Голос уже звучал чуть свободнее, без той каменной официальности. Не тепло. Не поддерживающе. Просто… иначе. Как будто он впервые позволял себе не только приказывать.
Я молчала дольше. Смотрела на то, как снег искрится под огромными лапами, как далеко-далеко тёмная полоска леса кажется нарисованной.
— Свободным, — выдохнула я быстрее, чем смогла понять. Слово вышло тихим, почти сорванным ветром.
Он ничего не сказал. Только чуть сильнее сжал пальцы в меху — я почувствовала это движение за своей спиной: короткое, тёплое напряжение.
Разговор не обрывался. Он задавал вопросы редко, с длинными паузами, будто каждый стоил ему усилия. Про то, что я читала в запрещённых книгах. Он всегда знал, чем я занимаюсь одна. Как я себя чувствую? Помню ли я о каких-то старых моментах.
Я отвечала — сначала коротко, с привычной осторожностью, потом всё прямее, почти грубо. Иногда даже с тем чёрным смешком, который обычно оставляла только для себя — сухим, коротким, злым. А он слушал. Не комментировал. Не осуждал. Просто слушал, и со временем его вопросы становились всё менее скованными, будто лёд между нами хоть чуть-чуть трескался.
День таял незаметно.
Солнце перевалило за зенит, свет стал мягче, длиннее. Равнина вокруг менялась — белизна приобретала голубоватые тени, ветер усилился, принося запах далёкого дыма и хвои, и теперь уже открыто свистел в ушах.
Я не замечала, как пальцы, вцепившиеся в мех, постепенно деревенели, как холод пробирался под кафтан короткими, злыми уколами, как щёки горели от ветра. Не замечала, потому что впервые за очень долгое время внутри было не пусто и не больно. Было… странно. Почти тепло.
Мы просто ехали. Говорили. Молчали. И время почему-то перестало давить.
Только когда небо на западе начало наливаться густым, тяжёлым багрянцем, а первые звёзды едва проступили на востоке, я вдруг поняла, что весь день уже позади.
Именно тогда его вес за спиной исчез.
!
Он спрыгнул резко, одним движением. Тяжёлый, глухой удар сапог о снег. Снежнопал слегка качнулся, низко заурчал — глубокий, раздражённый звук, который прошёл вибрацией по всему телу, — будто не хотел, чтобы его хозяин уходил.
Я едва не потеряла равновесие, вцепившись в мех обеими руками так, что костяшки побелели, а пальцы прострелила короткая, острая боль.
— Что за…
— Я никогда не учил тебя держаться на снежнопале, — сказал он твёрдо, уже стоя на земле. Голос снова стал прежним — ровным, закрытым. — Считай это первым уроком. Отзывается на имя Берс. Спину прямо. Коленями чуть сильнее. Мех не выдирай. Дыши. Доберись так до дома.
Он развернулся и сделал несколько шагов в сторону далёких огней поместья. Каждый шаг — глухой, тяжёлый хруст снега. Потом остановился. Не оглядываясь сразу.
— Твоя выходка была неприемлемой. Больше так не делай.
Мои зрачки сузились, голова чуть опустилась, будто извиняясь за меня. Но вдруг…
— Я уже сказал Мари собрать всё нужное для твоей поездки.
Глаза сами собой взметнулись обратно. Зрачки расширились так сильно, что, казалось, налились светом — резким, голодным, почти болезненным. Ветер усилился, заставляя его пальто шуршать — сухое, злое шелестение ткани.
Я молчала, не смея перебивать его. Каждый мой выдох был тише шуршания травы.
— И…
…
…
…
— С днём рождения. Берс тебя не подведёт. Хоть и будет грубоват.
Он ушёл. Ровным, тяжёлым шагом по уже темнеющей равнине, оставляя за собой тёмные следы на снегу. Не оглянулся ни разу. Видимо, он давным-давно уже перешёл свои же границы.
Берс стоял неподвижно, только янтарные глаза следили за удаляющейся фигурой. Потом медленно повернул голову ко мне — впервые за весь день, — и я почувствовала, как он слегка подался вперёд: мягкий, тяжёлый толчок мощного тела. Будто проверял, почувствую ли я движение.
Я сидела, вцепившись в мех. Дыхание вырывалось белыми рваными облачками — тихий, сбитый пар. Холод наконец добрался до костей — резкий, предательский, пробирающий до самого черепа, — но я почти не чувствовала его.
Смотрела вслед тёмной фигуре, пока та не стала маленькой точкой у горизонта.
«Почему он…»
Белая равнина вокруг медленно тонула в сумерках. А в груди слабыми, упрямыми толчками билось то, что отказывалось сдаваться.
Это было… сложно…