— ААААААААА!!! НЕ ТАК БЫСТРО!!!!
Мир схлопнулся в белую кашу. Крыши, трубы, тёмные проёмы окон мелькали пятнами. Лица на порогах смазывались в одну серую полосу. Ветер бил в глаза так жёстко, что слёзы сами вырывались и сразу замерзали на ресницах — мелкими ледяными иголками.
Мех Берса вырывался из пальцев. Я вцеплялась сильнее, ногти впивались в шерсть, и на каждом вираже меня швыряло в сторону, будто тряпичную куклу.
Лапы глухо шлёпали по снегу. Комья взрывались под ними и летели в лицо, в рот, за воротник. Горло уже село. Вместо крика вырывался только хриплый, рваный звук — будто ткань рвали изнутри.
Мы давно выскочили за пределы поместья. Здесь начинались земли Вальденштейнов в широком смысле: не дворы и не конюшни, а край, где жили обычные люди. Низкие бревенчатые дома, тяжёлые крыши в тёмной щепе, маленькие окна, ровные столбы дыма. Улицы широкие, немощёные — только утоптанный снег.
Было утро. Все должны были ещё спать. Но вопли неслись слишком далеко.
Двери скрипели. На порогах появлялись фигуры: мужчины в простых кафтанах, женщины в платках, дети. Многие держали кружки с паром. Они останавливались и смотрели. Как на представление. Никто не улыбался. Никто не кричал. Просто следили глазами и спокойно пили травяной настой.
Я уже не первый день выбиралась одна. Охрана только мешала бы, хотя Мари я взяла бы с собой. Но она вернётся из города только через пару дней. Без понятия, что граф велел ей достать и почему это заняло столько времени.
Берс резко развернулся у края леса и сбросил меня.
«ТОЛЬКО НЕ ОПЯТЬ!»
ГРУХ!
Спина ударилась о снег глухим, рыхлым звуком — будто мешок с мокрым мясом бросили в свежую муку. Воздух вышибло из лёгких одним коротким ударом. Холод прожёг кафтан и впился в лопатки.
Я лежала на спине и смотрела вверх.
Небо было тем же — чистое, синее, почти невозможное для этих мест. Единственное, что мне здесь действительно нравилось.
Кулаки сжались, пока я пыталась отдышаться.
«Надо научиться. Как можно скорее, пока не наступил день отъезда. Иначе я и до столицы не доеду, не говоря уже о гонке.»
Мысли оборвала морда над лицом. Янтарные глаза. Тёплый, тяжёлый, влажный выдох в щёку. Берс склонил голову так низко, что почти ткнулся носом.
Я села, отряхнула снег с волос и ткнула в него пальцем.
— Это вообще-то ты сейчас скинул меня с себя, так что не делай такое лицо!
Поднявшись, я потянулась — позвонки тихо, противно хрустнули. Холод впился ещё острее. Я шагнула к нему и снова зарылась лицом и руками в густой белый мех. Тепло разлилось сразу, густое, живое. Прятаться так от мороза уже стало привычкой.
Держась за шерсть, я невольно начала тянуть её в стороны — туда-сюда, играя. У него была такая толстая, мягкая прослойка, что цепляться можно было сколько угодно, и ему было совершенно всё равно.
Под пальцами он вдруг чуть напрягся. Мышцы на холке стали твёрже. Я повернула голову. Где-то позади, между стволами, на самой грани слышимости прошёл звук. Лёгкий. Будто кто-то ступил на снег и сразу замер.
Между деревьями мелькнуло что-то давно знакомое. То, что я не могла забыть. Тёмно-индиговое.
— Мари?..
Слово вырвалось тише, чем я хотела. Сердце глухо ударило в рёбра. На секунду всё застыло: я стояла, вцепившись в мех, и смотрела туда, где мелькнул мой самый любимый цвет. Пальцы сжались сами.
А потом тело среагировало.
Я моментально попыталась вскочить. Берс даже не подумал опуститься. Я пихнула его бедром и кое-как вскарабкалась, вцепившись так, что пальцы побелели.
— Давай-давай, быстрее туда! Пожалуйста!
Впервые он послушался без уговоров. Тело сорвалось с места так резко, что меня бросило вперёд. Я едва успела вцепиться обеими руками.
Лес сомкнулся сразу. Свет стал серым, рваным. Воздух потяжелел: сырая кора, прелый мох и сладковатая гниль, уже поднимавшаяся от земли. Ветки хлестали по лицу и рукавам, оставляли тонкие жгучие следы и исчезали. Я прижималась ниже, пряча лицо в меху, но холодные капли всё равно стекали по вискам и леденели на шее.
Сердце колотилось в горле. Впереди почти ничего не было — только пятна света и то самое тёмно-индиговое, то возникавшее между стволами, то снова пропадавшее.
Оно всё ещё было там.
Берс нёсся так, будто сам знал направление. А я только держалась и смотрела, как пятно становится ближе… и скрывается за старым деревом с почти чёрным стволом.
Я спрыгнула. Ноги подкосились. Колени ударились о снег. Берс остался позади. Я пошла к дереву.
Здесь уже почти не чувствовалось утра. Кроны смыкались так плотно, что свет тонул серыми пятнами. Воздух был влажным, липким. Пахло гнилой древесиной, сырым мхом и чем-то ещё — сладковато-гнилым, почти тошнотворным, будто совсем рядом уже что-то разлагалось. Тишина стояла густая. Ни птиц. Ни ветра. Снег под ногами не хрустел — только глухо проседал.
Медленно. Каждый шаг отдавался под рёбрами тягучим напряжением. Кожа на затылке стянулась, будто кто-то дышал в шею. Оглянулась: Берс стоял там, где я его оставила, и смотрел в сторону — будто его здесь уже ничего не держало.
Я задержала на нём взгляд ещё на секунду, потом снова повернулась к стволу и обошла его.
…
Никого.
Только огромное тёмное дупло у самого основания. Слишком большое. Слишком глубокое. Как раскрытая пасть. Края рваные, облезлые — будто кору долго раздирали руками, оставляя влажные борозды. Изнутри тянуло спёртым запахом. Холод шёл другой: не снежный, а вязкий, как от сырой гниющей тряпки.
Я огляделась. Только стволы и снег.
Тело наконец перестало выдерживать. Руки дрожали, ноги всё ещё подрагивали после скачки. Я тяжело выдохнула и, решив хотя бы на секунду перевести дух, прислонилась боком к стволу, упираясь ладонью в кору.
В лицо дохнуло спёртым запахом.
Я замерла.
Дупло оказалось совсем близко. Изнутри тянуло странным холодом — не снежным, а вязким, влажным, неприятным.
Я нахмурилась и чуть склонила голову, пытаясь понять, откуда идёт запах.
Сначала — только темнота. Чёрная, плотная, будто её можно было тронуть. Воздух внутри лип к лицу, к ресницам, к губам.
Потом в глубине что-то шевельнулось. Медленно. Влажно. Будто мокрая ткань скользнула по коре. Звук был тихий и противный — как язык по сырому дереву.
— Это ещё что?..
Я наклонилась ниже. Разную живность у нас можно было встретить на каждом шагу. Раненый фирр, укрывшийся в дупле, не был бы новостью.
В темноте проступила дуга. Бледная. Блестящая. Слишком широкая для зверя.
Глаза привыкли.
И тогда я увидела.
Широчайшая улыбка всплыла из темноты прямо перед лицом. Не на расстоянии ладони — почти вплотную. Губы тонкие, потрескавшиеся, синеватые по краям. Зубы неровные, желтовато-серые, с чёрными промежутками, где дёсны уже отходили. Слюна тянулась тонкой нитью от верхнего ряда к нижнему. Запах ударил сразу: дешёвый спирт, гнилые зубы, сладко-кислое и тёплое — будто изо рта выдыхали перебродивший компот, смешанный с гнилью.
— БЛЯТЬ! ЧТО ЗА—?!
Я вскрикнула и отшатнулась так резко, что ударилась головой и села на снег. Удар отозвался в копчике тупой, тянущей болью.
Из дупла начал вытаскивать себя худой мужчина в длинной серой робе.
Медленно. Почти лениво. Не переставая улыбаться.
Сначала пальцы — длинные, грязные, с чёрными обломанными ногтями. Они цеплялись за края дупла, оставляя на коре тёмные влажные полосы. Потом кисти. Предплечья тонкие, будто кости просто обтянули кожей. Роба тяжёлая от влаги, с тёмными пятнами у подола, слишком похожими на что-то органическое. Он вытягивался из темноты, как змея из норы: плечи, впалая грудь, весь тощий угловатый корпус.
Щёки горели пьяным, неестественно багровым румянцем. Глаза мутные, водянистые, с красной сеточкой. Когда он встал во весь рост, роба обвисла на нём, как на кривой вешалке. Волосы жидкие, слипшиеся, цвета грязной соломы. Изо рта шёл густой белёсый пар — с тем же сладко-гнилым запахом, от которого уже подступала тошнота.
Я смотрела и не могла пошевелиться.
Дыхание остановилось в горле. Грудь сдавило. Я сидела на снегу, руки упёрты в холод, и смотрела, как это существо, почти наслаждаясь, вытаскивает себя из дерева. Мысли рвались. Осталось только одно животное ощущение: моргнёшь — он окажется ближе.
Я попятилась на четвереньках. Снег холодил ладони. Спина врезалась во что-то тёплое и мягкое.
Берс.
Я резко обернулась и вцепилась в мех обеими руками — как в единственный якорь.
Он посмотрел на мужчину. Спокойно. Почти скучающе.
И ушёл.
Просто развернулся и пошёл в чащу. Даже не оглянулся. Лапы почти неслышно шлёпали по снегу, пока звук не растворился между стволами.
Тепло за спиной исчезло сразу, будто его и не было. Пальцы ещё сжимали воздух, где секунду назад была шерсть. Перед глазами осталась только улыбка. Запах. И то, что выползло из дупла и теперь стояло, покачиваясь, и смотрело — уже без всякой преграды между нами.