.........— Гья…ххаааа…хааааа…
Смех был протяжный, влажный, с присвистом и бульканьем — будто он одновременно смеялся и давился слюной. Слюна капала тонкой нитью, падала на снег и сразу протаивала маленькую тёмную ямку. Тёплую. Слишком тёплую для этого леса. Я смотрела на неё дольше, чем следовало. Глаза сами цеплялись за любую мелочь, лишь бы не подниматься к лицу.
Он выпрямился, покачиваясь. Роба шуршала — грубая, серая, пропитанная кислым потом. Под подолом виднелись сапоги в мокром снегу и чёрной каше, которую уже нельзя было назвать грязью. Каждый шаг был медленным. Снег хрустел не сухим утренним хрустом за окнами поместья, а влажным, продавленным — будто под ногой лопалась тонкая кость.
Запах шёл впереди него: дешёвый спирт, гниль и немытое человеческое. Лез в нос, оседал на языке плёнкой. Грязный, сухой палец поднялся в мою сторону.
— Мало того, что ты настолько тупорылая, что полезла одна в г.. Гу… — голос вязко потянулся, захлебнулся на полуслове и оборвался, — так ещё и… и… твоя собачка сбежааала при первом виде опасности…
Тело клюнуло на фразу — глупо, по-щенячьи. Пальцы в снегу сжались сами. Холод впился под ногти.
«Кто… Да кто это вообще такой?! От одного только его вида я дышать не могу!»
Фигура в робе медленно посмотрела вверх. На мёртвую, почти белую радужку упал маленький лучик света, что пробивался сквозь деревья. Рука, зависшая в воздухе, вдруг шлёпнула его по лицу и потянула сухую кожу вниз.
— На этом материке… нет ни одного, кто не походил бы на свинью. Особенно среди таких как вы...
Он сделал ещё шаг.
— Благо у меня есть опыт обращения со свиньями.
В голове ничего не складывалось.
Я открыла рот.
— Кто—
Мокро. Холодно в затылке и в волосах. Снег забил ухо. Небо дёрнулось и оказалось слишком близко. Я лежала и ещё не успела сложить это в мысль.
Удар.
В лицо.
Глухой, короткий, грязный.
Носок сапога без размаха — просто чтобы заткнуть. Боль пришла последней: раскалённая, в зубах, в глазнице, в переносице, будто туда забили гвоздь и провернули.
Я захлебнулась воздухом и кровью. Вкус металла заполнил рот. Снег под щекой быстро стал тёмным. Одна сторона лица горела, другая уже ничего не чувствовала — только лёд.
Такой боли у меня не было никогда. Не той, что годами сидела в груди и в костях. Другой. Чужой. Нарочной.
— А-а-а!.. — вырвалось само. — Больно… больно…
Слова выходили сквозь кровь, губами, которые почти не слушались. Я схватилась за лицо и увидела руки: красное стекало между пальцами толстыми каплями. Ногти сразу стали скользкими. Смотрела на них с тупым изумлением — будто это были чужие.
Он нагнулся.
Схватил за шею так, что пальцы впились в горло до крови. Ногти вонзились в кожу — грязные, с чёрной каймой, которую я разглядела с отвратительной чёткостью.
Так же неожиданно вес придавил грудь, навалившись сверху. Рёбра заскрипели тонко, почти жалобно, как старые половицы. Дышать стало почти невозможно: короткие свистящие глотки, которые обрывались на середине. Холод сзади и жар сверху встретились в позвоночнике и начали спорить, что хуже.
Он достал из-за пазухи потёртую флягу, открутил крышку и сделал долгий, булькающий глоток. Спирт стек по подбородку, упал на воротник, на разбитые губы. Запах встал в носу, как тряпка.
Я дёрнулась, но это было бессмысленно.
Плечи горели. Хватка была крепче камня. Ладони скользили по мокрой робе и срывались. Ноги бесполезно бились в снегу: они скользили, проваливались и не находили опоры. Каждая попытка только сильнее вдавливала меня в холод.
Тогда всё начало рушиться внутрь.
Мир сузился до двух ногтей и до мутного взгляда сверху. Радужка цвета дешёвого пива. Белки желтоватые, сетчатые. Лес, снег, небо, тело ниже груди — всё исчезло. Остались тяжесть, невозможность вдохнуть и холодная волна из живота, которая заливала всё тело.
Ещё одна судорога. Слабая. Как у рыбы на льду, которая ещё не поняла, что уже не в воде.
Все эти годы, все эти жалкие планы, вся эта злость вдруг стали неважны. Остался лишь неизбежный конец.
Я видела только его рот — жёлтые зубы, нитку слюны — и понимала с кристальной ясностью: я ничего не могу. Тело, которое годами предавало меня в постели, было бесполезным. Только теперь без лекарей, без тех, кто мог бы подложить плечо.
— Хули орёшь? Не ори… — Он наклонился ближе. Дыхание било в глаза. — Я даже ещё ничего с тобой не сделал. Просто ра…с..с..сматри..ваю… А ты уже воешь, как резаная...
Почесал флягой висок. Металл глухо стукнул о кость. Звук отдался в черепе.
— В любом случае… за тебя дадут много. Даже если ты уже не в соку. — Взгляд скользнул по впалым щекам, по тонким запястьям, по ключицам, которые торчали из-под ворота. Медленно. Как смотрят на скот, которому ещё не выбили цену. — Ну и ладно…
Кровь лилась из носа и стекала в рот. Каждый маленький кашель встряхивал грудь под его весом и отзывался в рёбрах. Он замахнулся флягой. Металл блеснул тускло.
— Опять шоли?..
ХРУСТЬ.
Передний зуб вылетел вместе с кровью и куском десны. Боль вспыхнула белым и на секунду выжгла всё остальное.
Гха-а!..
Крик вышел бульканьем. Осколок застрял во рту — острый, чужой, — и язык сам нашёл его и дёрнулся прочь.
— ЧЁ ТЫ НЕ РАДУЕШЬСЯ, ТВАРЬ?! Я на тебя время трачу! Ты должна кланяться и улыбаться мне!!
Зрачки дрожали. Мыслей больше не было. Только страх.
Лицо горело. Каждый вдох отдавался в сломанном зубе белой вспышкой. Свет леса бил слишком резко. Я понимала, что выгляжу так, как он хотел: слабой, красной, с дырой в улыбке.
Он снова замахнулся флягой.
— Не хочешь?.. Ну... Научу тебя манерам.
Я зажмурилась.
Секунда растянулась.
Ещё чувствовались его вес, ледяная плита снега на лопатках, металлический вкус, острый край осколка на языке, пульс в десне и в ушах.
БАХ!
Звук, казалось, разнесся по всему лесу.
…
Однако боли не было.
Вес исчез так резко, что грудь сама вздохнула — жадно, со свистом, — и воздух обожёг лёгкие сильнее, чем удар.
Я приоткрыла глаза.
Сквозь кровавую пелену я увидела новую реальность.
Грязная фигура отлетела и врезалась в дерево с такой силой, что ствол треснул вдоль и частично сложился. Кора брызнула щепой. Снег с ветвей обрушился тяжёлым пластом. Он осел у корней мешком, обмякнув всем телом.
— Леди Николетта!