Элиас открыл глаза. Утро было пронзительно ясным. Солнце, уже поднявшееся высоко, заливало комнату чистым, золотистым светом, пробиваясь сквозь тонкую занавеску. За окном не было ни тумана, ни сырости, только безоблачное, почти нахальное синее небо. Идеальная погода, та самая, что всегда казалась ему фальшивой в прежней жизни, теперь выглядела настоящей.
Спустившись вниз, он увидел их. Отец сидел за столом, точа нож для работы, мать накрывала на стол, а в воздухе витал густой, тёплый запах свежего хлеба и жареного тимьяна.
На секунду в голове Элиаса промелькнул кадр: площадь, эшафот, мешок на голове. И в первом ряду — они. Его родители, стоящие в толпе, чьи лица были безмятежными, как гладкий камень. Ни грамма ужаса, ни тени боли за сына, которого вот-вот казнят. Но этот кадр был коротким, как вдох.
Сейчас их взгляды были другими. В них не было прежней равнодушной пустоты. Они были живыми, тёплыми, полными той самой человеческой заботы, которую им вернула революция.
— С праздником тебя, сынок! — Отец отложил нож и, поднявшись, приобнял его за плечи, и в этом крепком, тёплом объятии чувствовался вес пройденных испытаний.
В сознании Элиаса снова вспыхнул старый, стёртый образ: Король Тарвин, его милосердие, «Формула Забвения». И вечная, навязанная фраза: «Сегодня День Памяти Забвения».
— Садись, покушай, — голос матери выдернул его из воспоминаний, он был мягким, но твёрдым. — Я специально приготовила твою любимую похлёбку.
— Прости, мам, — Элиас покачал головой, уже направляясь к двери. Нельзя было терять ни минуты, даже сейчас. — Я поем там. Очень спешу, дел по горло.
Он уже шагнул за порог, когда его остановил её крик:
— Элиас! Не задерживайся сегодня! Мы приготовили для тебя подарок!
— Я постараюсь, — ответил он.
Элиас шёл к мэрии не спеша. В руке сжимал авоську. Он купил фрукты на рынке, стараясь выбрать самые спелые и красивые. Хватит с него этих вспышек, этого демона внутри. Лира не заслужила его вчерашней грубости, и эти фрукты были робкой, неловкой попыткой извиниться.
У дверей кабинета он замедлился, ощущая тяжесть своего поступка. Это было труднее, чем броситься на стражу. Он провёл рукой по волосам, собираясь с духом, и всё же толкнул дверь.
У самой двери, полукругом, стояли все. Эйла, Киран, Финн, Сейра, Райан, близнецы. И в самом центре — Лира, державшая в руках небольшой, нелепый торт со свечками, от которого шел слабый запах корицы.
— С днём ро-жде-ния! С днём ро-жде-ния! — хором кричали они.
Элиас замер, оглушённый.
— Ну, задувай, чего стоишь? — Лео подтолкнул его.
Элиас, смущённый и робкий от шока, наклонился и задул свечи. В этот же миг Райан, с неожиданной лёгкостью, резко поднял его на правое плечо, и все снова разразились дружным, громким криком: — По-здра-вля-ем! По-здра-вля-ем!
Когда Райан поставил его обратно на пол, Элиас почувствовал себя неловко и по-детски счастливо. Он повернулся к Лире и Кирану, и прежняя холодность в его голосе сменилась с трудом сдерживаемым раскаянием.
— Ребят…. вы простите меня за вчерашнее, — начал он.
Лира поставила торт и взяла из его руки авоську с фруктами. Она подняла её на уровень своих глаз, внимательно посмотрела на покупки Элиаса, а затем на него.
— Ну, мои фрукты были свежее этих, — сказала она с лёгкой, насмешкой. — Но сойдёт.
Напряжение, которое висело в воздухе со вчерашнего дня, исчезло.
— Ладно, — Элиас кивнул, обводя всех взглядом. — Давайте сегодня сделаем выходной. Проведём этот день вместе.
— Обязательно, — Киран, улыбаясь той своей редкой, чуть косой улыбкой, показал на стопку бумаг на столе. — Только после того, как ты всё подпишешь.
Все засмеялись. В этом смехе не было ни горечи, ни вины, ни отголосков вчерашней ссоры. Было только чистое, коллективное чувство облегчения и начало чего-то нового.Первый официальный выходной пролетел, как выстрел. Элиас наконец-то почувствовал себя тем самым парнем, которым был до того, как его жизнь превратилась в острие меча. Без этой изматывающей силы, без жгучей боли и всепоглощающей пустоты. Но мирное тепло дня не могло тягаться с неумолимым ходом времени. Солнце давно утонуло за горизонтом, и город накрыло тяжёлое, тёмное одеяло ночи.
Элиас шёл по ночному Эребусу. Фонари, как одинокие маяки, освещали его путь домой, отбрасывая длинные, движущиеся тени. Спокойствие и умиротворённость, которых он не знал месяцами, накрыли его с головой. Он почти улыбался.
Рядом с домом это состояние было резко, грубо прервано. Резкий удар, выбивший воздух из лёгких. Кто-то с силой врезался в него, мгновенно разрывая ткань покоя.
Это был Маркус.
Он бежал со стороны дома Элиаса, его движения были лихорадочными и неверными. Взгляд Маркуса, пойманный Элиасом всего на миг под светом фонаря, был красноречивее любого крика — в нём был страх. Элиас не успел сказать ни слова, не успел даже выпрямиться, как Маркус, шарахнувшись в сторону, растворился в тёмных переулках.
Элиас сделал шаг, вышел на свет уличного фонаря. Он почувствовал холодную влагу на своей рубашке. Опустив глаза, он увидел пятно. Густое, тёмное пятно крови на белой ткани, прямо у него на груди. Воспоминание: когда Маркус врезался в него, он инстинктивно ухватился руками за грудь Элиаса, именно там, где сейчас расплывалось пятно.
Он медленно поднял голову. Дверь его дома, которую он закрывал, спеша утром, была распахнута.
Сделав один, неимоверно тяжёлый шаг, он переступил порог. Внутри стояла звенящая, невыносимая тишина. Слишком тихо.
Элиас медленно прошёл на кухню.
То, что он обнаружил на полу, навсегда разделило его жизнь на до и после.
Отец. Мать. Они лежали рядом. У каждого из них было перерезано горло.
Кровь, тёмная и густая, разлилась по полу, образуя два мрачных, зловещих ручья. На их лицах застыли гримасы, не крик или ужас, а нечто худшее — искажённое, застывшее выражение непонимания и внезапной, немой боли.
— Чт… что… произошло… — это был лишь шёпот, невнятный выдох, сотрясший его грудь. — мама… папа… эй… МАМА!
Слёзы хлынули по его щекам, сначала тихо, как тающий снег, затем переходя в дикий, надрывный крик. Элиас рухнул на колени прямо в ручьи тёплой крови.
Он хватал то отца, то мать, будто пытался вырвать их из вечного сна, тряс, говорил с ними.— Ты слышишь? Эй, пап, очнись! Мам, просыпайся! Я прошу тебя!
В его сознании не просто что-то ломалось — оно разбивалось вдребезги, осыпалось осколками. Он не понимал. Почему? За что? Они же не были виноваты. Они только что вернули себе право жить и чувствовать. Они были невинны. И в этот момент его мир, уже однажды вывернутый наизнанку, окончательно рухнул.
Боль была не криком. Это был абсолютный, леденящий ноль. Он смотрел на кровь, на эти застывшие, изуродованные лица, и чувствовал, как последняя, хрупкая нить, связывавшая его с прошлым — с парнем, что боялся темноты и мечтал о тихой жизни — рвётся.
Он не плакал. Он выл. Не голосом, а всем своим существом, сотрясая грудь сдавленными, нечеловеческими звуками, которые не могли найти выхода. Горячая, липкая кровь пропитывала его одежду, но он не чувствовал её. Он чувствовал только пустоту. Ту самую Пустоту, что однажды уже забрала его эмоции, чтобы дать ему силу. Теперь она вернулась, чтобы забрать всё остальное.
Он видел предательство Маркуса. Он видел мёртвое лицо Ритты и Дака. Он видел себя, добровольно оскверняющего свою душу, чтобы спасти других.
И теперь это.