Снег засыпал последнюю тропу в прошлую же ночь. С тех пор дом в чаще стоял один, отрезанный от всего и всех, набрести на него можно было только случайно — или точно зная, куда идти.
Прошло три дня с тех пор, как они покинули пылающий Остгард. Три дня тишины, нарушаемой скрипом деревянных досок, да сухим кашлем Кассиана, который почти не отходил от свитка, разложенного на дубовом столе у окна.
Нико сидел на полу, опираясь спиной о стену дома. Верхняя часть его тела была обнажена. Левое плечо, пробитое стилетом, стягивала новая, чистая повязка, но сейчас бывшего капитана беспокоила не физическая боль.
Он смотрел на свои руки.
Нико закрыл глаза. В тишине дома он снова и снова возвращался в ту секунду, когда терял контроль над собой.
Взрыв резерва Высшего Жреца. Убитая стража. Перегрузка, от которой темнело в глазах. А затем… шёпот.
«Больше. Принеси мне весь этот город».
Этот голос пугал своей чужеродностью. Антимагия не была просто инструментом. Она ощущалась как нечто иное — живое и жадное, — хотя трезвый ум Нико понимал — это не так. Пустота не может быть живой. Сила не способна мыслить самостоятельно. Этот шёпот, это душащее предчувствие безумия — лишь побочный эффект, надлом рассудка под тяжестью той колоссальной, чудовищной силы, которую он впитал из артефакта в южных руинах. Это все был обман, искажённая эмоция, давящая на разум. Так он себе твердил каждую ночь.
Но от этого не делалось легче. Потому что оно не должно знать твоего имени — а оно знало. Тьма знала о Нико то, что он сам старался забыть. И каждый раз, когда появлялось желание ослабить волю хоть на миг, она продвигалась — без спешки, ей некуда было торопиться. Нико не знал, хватит ли ему силы воли в следующий раз противостоять этому давлению. Он боялся даже не того, что однажды не выстоит. Он боялся того дня, когда выстоять просто перестанет хотеться.
Лёгкие шаги вывели его из размышлений.
Сессилия опустилась на корточки в двух шагах от него. Девушка-офицер была одета в простую тонкую, военную рубашку, серебристые волосы свободно падали до лопаток.
Она протянула ему чашку с горячим травяным отваром.
— О чём вы так задумались, Нико? — тихо произнесла она, глядя на чёрные руны, идущие по всему его телу. В её голубых глазах не было отвращения. Скорее любопытство. — Или это голос вашей новой силы не даёт вам спать?
Нико взял чашку здоровой рукой. Отвар обжёг горло, притупляя ноющую боль в мышцах.
— Тогда, у ворот, в моей голове был голос, — спокойно ответил он, не отводя взгляда от стены. — Он требовал принести ему весь город. Ему было мало стражи, мало тех тридцати, что я убил за пару минут. Он убеждал, что невинных нет. Молчать и отворачиваться, когда видишь несправедливость, — это грех. Для него все были равны в этой вине, и расплата одна — жизнь. Если бы не Кассиан, я бы не остановился.
Сессилия присела на деревянный пол рядом с Нико, обхватив колени руками.
— Я видела это. С крыши углового здания. Я видела дым, который поглотил людей, — она на мгновение замолчала. — Я не буду читать вам мораль. Это была война. Бой, где решалось, кто доживёт до завтра, а кто нет. Но вы боитесь не того, что сделали с ними. Вы боитесь того, что это сделает с вами.
Нико усмехнулся. Иллюзионистка видела его насквозь.
— Знаешь, в чём главная ирония любой войны, Корабель? — Он отставил чашку, не отрывая взгляда от чёрных рун на своих руках. — Мы, военные, привыкли верить в пределы. Любой конфликт строится на истощении. Если у врага есть кровь — он может истечь ею. Если у него есть мана — она неизбежно закончится. Если есть страх — рано или поздно он сломается. У всего на свете есть предел, и вся война строится на том, чтобы нащупать чужой раньше, чем найдут твой. Даже жестокость Империи имеет свои границы и свой извращённый смысл. Они сжигают людей, принося их жизни свету, чтобы удержать власть, сохранить порядок. У их «зла» есть понятный, человеческий мотив, логика и смысл. А значит, у него есть и конец. С таким «злом» можно бороться, его можно понять.
Нико сжал пальцы в кулак.
— Но то, что находится во мне… у Тьмы нет морали. — Голос его просел. — У нее нет цели построить новое государство или защитить слабых. Ей вообще ничего не нужно: ни власти, ни мести, ни даже мира, перестроенного под себя, — всё это было бы слишком по-людски. Справедливость — это человеческое понятие, и для нее оно ничего не значит. Чем отчаяннее в меня бьют магией, тем сильнее становится она. Её нечем испугать и нечем купить. Ей нечего терять.
Нико поднял свой взгляд на Сессилию.
— Эта сила не создана для того, чтобы свергать тиранов. Тиран ей не дороже последнего нищего. Она словно создана для того, чтобы обнулить саму жизнь. Уничтожить мир до основания и оставить после себя идеальное ничто, где некому будет лгать, потому что не останется никого. Там, на площади, когда я смотрел на убитых мною людей… жрец, его свита, пара случайных горожан, которые оказались не в том месте и не в то время, все рядом, все одинаково мёртвые… на долю секунды — это мёртвое равенство показалось мне единственным правильным выходом из всей этой лжи. Я испугался не Инквизиции, а испугался того, как легко было согласиться с этой пустотой.
Сессилия долго смотрела на него.
— В Академии нам преподавали философию магии, — наконец заговорила она, и голос её стал мягче. — Дом Иллюзий всегда стоял на своем. Моя мать говорила: «Иллюзия — это не обман зрения. Это умение показать человеку то, что он хочет видеть, — или то, чего он боится больше всего». Ваша Тьма шепчет вам, Нико, потому что питается вашим страхом — потерять контроль. Вы считаете себя сломанной шестерёнкой. Но вы забыли, кем были раньше.
Она подалась вперёд.
— Вы — капитан гвардии. Вы умеете вести за собой людей. Теперь вам нужно направить самого себя. Примите эту силу — и эту участь. Сделайте её своим солдатом, а не генералом.
Слова Сессилии прозвучали не как утешение, а как дружеский совет. И это подействовало лучше всякого утешения. Жалость хороша для тех, кто сломлен, — а приказ самому себе он понимал. На этом языке он думал всю жизнь. Нико посмотрел на свои руки, загоняя тревогу глубже.
В этот момент со стороны стола донёсся громкий, победный стук.
Кассиан ударил кулаком по дубовой столешнице. Пыль поднялась в лучах солнечного света.
— Есть! — хрипло, сорванным от долгого молчания голосом выкрикнул архивариус. Под его покрасневшими от недосыпа глазами виднелись глубокие тени. — Во имя Света и всей этой лживой Инквизиции — я это расшифровал!
Нико и Сессилия мгновенно поднялись и подошли к столу. Кассиан, сжимая в руке обломок угля, указывал на лист бумаги, исписанный мелким, дёрганым почерком — перевод древнего свитка не был простым занятием.
— Имён больше нет? — сразу спросил Нико, опираясь о край стола.
— Нет, — Кассиан потёр воспалённые глаза. — Но зато я нашёл кое-что поважнее имён. Я нашёл причину войны. Девяносто семь лет назад. Год Очищения. Мы думали, что Церковь узурпировала власть, перебив Павших. Но всё гораздо сложнее.
Архивариус развернул свиток так, чтобы им были видны обугленные края.
— Здесь говорится о Колыбели. — Кассиан постучал пальцем по строке. — О месте, откуда магия течет в мир, до того, как Церковь прибрала её к рукам и начала выращивать собственные кристаллы. И Павшие были не просто сущностями. Как сказано здесь, Первый переделал сам принцип работы Колыбели — заставил её служить отбору.
— Отбору? — не понял Нико.
— Каждое рождение живого существа отмечалось в Колыбели. — Голос Кассиана изменился, ирония из него ушла. — По всему миру стояли — а может, и до сих пор стоят — храмы, колонны, к которым нужно было приносить новорождённого. И там решалось, достоин ли ребенок жить или нет. За что и по какому праву принималось такое решение свиток не дает ответа.
В комнате стало тихо.
— И люди не стерпели, — глухо продолжил архивариус. — Восстали против этой системы и пошли войной на Павших. Вот тебе и весь Год Очищения. Не дележ власти. Бунт. Они не власть делили — они ломали машину, которая решала, кому из их детей жить.
Нико долго молчал, глядя на обугленный свиток.
— Значит, они были правы, — сказал он наконец, без всякого облегчения. — Те, кто потом стал Инквизицией. Если это правда — они не злодеи. Это родители, матери и отцы, не захотевшие нести детей на убой к каменному столбу. Любой бы восстал.
— Звучит почти благородно, — заметила Сессилия.
— В том и беда. — Кассиан отодвинул свиток. — Они свергли тех, кто решал, кому жить. А после — сами встали на их место. Только теперь это зовётся не отбором, а волей Света, и решает не Колыбель, а Высший Совет. Люди всегда так. Сбросят одних — и тут же находят новых, и каждый раз клянутся, что уж они-то лучше.
Он помолчал.
— А может, и не было ничего. Может, кто-то сочинил эту сказку потом, чтобы оправдать всё, что было после. Свиток складно рассказывает — но кто поручится, что хоть слово в нём правда? Мы не знали, во что ввязались. И сейчас не знаем. Вопросов только прибавилось. Ответов — ни одного.
— И всё же за эту сказку девяносто семь лет идет война между людьми и эльфами, — добавил Нико. — Сказки так не охраняют.
— И при чём здесь эльфы? — нахмурилась Сессилия.
— При том, леди Корабель, что эльфы были союзниками Первого Павшего, — Кассиан поднял на неё торжествующий взгляд. — Свиток называет их «Хранителями Печати». Они не диверсанты и не террористы, какими их выставляет наша Империя. Девяносто семь лет они ведут войну не за территории. Они ведут войну, пытаясь защитить Колыбель.
Нико переваривал услышанное.
— Значит, у эльфов есть ключ к настоящей магии. А государство ведет войну против них, чтобы никто не узнал правды, — констатировал бывший капитан. — Это меняет всё.
— Это меняет баланс сил, — поправил его Кассиан. Он постучал углём по столу. — Вы понимаете, что это значит? Если мы найдём то, что охраняют эльфы… мы лишим Церковь власти над магией. Но есть и другая проблема.
Архивариус мрачно посмотрел на Нико.
— Человек в маске. Тот, другой антимаг. Если он знает об этом, если он ищет имена или самих Павших… он может искать путь к Колыбели. И если он доберётся туда первым, кто знает, на что способна антимагия, вдруг ее хватит для того чтобы уничтожить сам источник магии. Что тогда станет с нашим миром?
Нико молча обдумывал слова Кассиана.
Голод Бездны. Уничтожение всего живого. То, о чём шептала ему Тьма. Человек в маске мог оказаться соперником.
— У нас осталось три дня до встречи на Старых Верфях, — ровно произнёс Нико, переводя взгляд с Сессилии на Кассиана. — Пора начинать подготовку ко встрече.
X X X
До встречи на Старых Верфях оставалось около восьми часов.
В деревянном доме стояла тишина, нарушаемая лишь мерным посапыванием Кассиана. Архивариус уснул прямо за столом, уронив голову на свёрнутый плащ, вконец измотанный расшифровкой забытых диалектов.
Нико не спал. Он стоял у узкого окна, чуть приоткрыв тяжёлую ставню, и вглядывался в заснеженный лес. Левое плечо всё ещё тянуло, но мышцы уже слушались. Он привычно разминал кисти рук, затянутые в плотные кожаные перчатки. Барьер между его проклятием и живым миром.
Тихие, почти кошачьи шаги за спиной он услышал не сразу.
— Даже часовым на стене положена смена, капитан, — раздался тихий, чуть насмешливый голос.
Нико обернулся. Сессилия стояла в двух шагах от него. Без тяжёлого гвардейского доспеха, в простой военной рубахе, перетянутой широким кожаным поясом, она казалась обманчиво хрупкой. В руках девушка держала армейскую флягу.
Она сделала шаг вперёд, вставая с ним плечом к плечу у окна, и протянула флягу.
— Пайковый ром. Ужасное пойло, которое в Академии называли средством для взбадривания ума, — Сессилия чуть заметно улыбнулась. — В такой мороз — самое то.
Нико взял флягу. Его рука в перчатке на долю секунды коснулась её тонких пальцев. Всего лишь кожа перчаток по живой коже, но Нико инстинктивно напрягся, контролируя Тьму внутри себя.
Он сделал глоток. Ром обжёг горло, расплескав по телу тепло.
— Спасибо, — коротко ответил Нико, возвращая флягу.
Сессилия тоже отпила, не сводя с него глаз. В темноте её взгляд казался ещё острее.
— Знаете, Нико... я всё думала о том дне, — произнесла она, опираясь бедром о подоконник и переходя на более легкий, светский тон. Та самая аристократическая игра Дома Иллюзий. — Когда вы завернули мой рапорт о переводе в ваш отряд. Вы тогда сказали что-то про «грязь трущоб» и «слишком юную кровь». Но мы оба знаем, что это была отговорка.
— И какова же, по-твоему, была истинная причина? — Нико чуть склонил голову набок, подыгрывая ей. Сарказм привычной бронёй лёг на его слова.
Сессилия прищурилась, на её губах заиграла дразнящая, вызывающая улыбка.
— Признайтесь, капитан. Вы просто испугались, — она сделала театральную паузу. — Испугались, что девчонка из Дома Корабель уже через месяц будет командовать вашим элитным отрядом лучше вас. Что мои иллюзии окажутся эффективнее ваших лобовых атак, и Генералитет отдаст ваше место мне. Это было уязвлённое мужское самолюбие, не так ли?
Нико тихо, искренне рассмеялся. Этот смешок вырвался у него впервые за очень долгое время.
— У тебя слишком высокое мнение о своих командных навыках, Корабель, — парировал он армейской иронией. — Иллюзии — это прекрасно, когда враг не понимает, что его обманывают. А когда он поймёт, что с ним играются, иллюзии станут не так действенны. Я не взял тебя, потому что мне в отряде нужны были солдаты, а не знатные леди, которым пришлось бы выделять отдельную палатку, чтобы они не испачкали свои шёлковые плащи.
Девушка тихо рассмеялась.
— Можно просто Сессилия, капитан, — мягко поправила она. В её глазах вспыхнул опасный, азартный огонёк, а расстояние между ними сократилось. — И вы, кажется, забыли, что эта «знатная леди» прошла ту же боевую подготовку, что и вы. У нас с вами была одна военная академия.
Сессилия отставила флягу на подоконник. Из-за голенища её сапога с шелестом появился короткий тренировочный кинжал без заточки. Оружие для ближнего боя.
Она перехватила рукоять обратным хватом.
— Посмотрим, не потеряли ли вы в скорости движений после того, как Кассиан зашил вам плечо, — бросила она вызов. — Или антимагия разучила вас драться как нормального человека?
Нико не стал отказываться. Ему не нужно было оружие, чтобы ответить на вызов. Глаза бывшего капитана загорелись азартом.
Он сделал резкий выпад вперёд.
Спарринг начался без предупреждения. Короткий, происходящий в почти абсолютной тишине.
Сессилия была быстрой. Её движения перетекали одно в другое, как вода. Она атаковала снизу, целясь тупым лезвием под рёбра Нико. Бывший гвардеец ушёл с линии атаки быстрым поворотом, блокируя её предплечье своим.
Их тела столкнулись. Нико приходилось сдерживать свою физическую силу, чтобы не навредить ей, и — что гораздо важнее — он внимательно следил за тем, чтобы его обнажённая кожа ни на миг не коснулась её. Приходилось следить за каждым своим движением.
Девушка использовала его заминку. Она скользнула под его руку, пытаясь провести подсечку и приставить кинжал к его горлу.
Но Нико прочитал этот манёвр ещё до того, как она его начала.
Вместо того чтобы отступить, он шагнул прямо на неё. Его правая рука, закованная в толстую кожу перчатки, стальной хваткой перехватила её запястье с кинжалом. Левой рукой он обхватил её за талию, используя инерцию её же рывка, развернул кругом и с глухим стуком впечатал спиной в бревенчатую стену дома.
— Шах и мат.
Рука Сессилии с кинжалом была намертво прижата к дереву над её головой. Нико нависал над ней.
Спарринг закончился.
Они замерли. В комнате был слышен только сбивчивый стук их сердец. Их лица почти соприкасались. Нико чувствовал тепло и запах Сессилии.
Её грудь тяжело вздымалась, касаясь его рубахи. Её глаза широко раскрылись, глядя прямо в его аметистовые. Вся дерзость, вся аристократическая бравада слетели с неё, обнажив настоящую, живую, прекрасную девушку.
Нико поймал себя на мысли, которую давно и упорно гнал прочь. Сессилия была невероятно и ослепительно красива. И её чары, её природная красота действовали на него безупречно, без всякой магии иллюзий. Впервые за эти непростые дни ему захотелось просто быть мужчиной, а не живым оружием.
Достаточно было податься вперёд всего на дюйм.
Но в этот же момент его разум пронзила мысль. «Барьер». Одно неосторожное движение. Если его обнажённая щека или губы коснутся её лица, Тьма внутри него мгновенно сорвётся с цепи. Пустота выжжет ману Иллюзий из её тела. Бездна внутри него уже жадно урчала, чувствуя близость мощного источника маны.
Он был монстром. Монстром, запертым в клетке собственного тела.
Сессилия не попыталась вырваться. Она медленно разжала пальцы, и тренировочный кинжал с тихим стуком упал на деревянный пол.
— Вы всё ещё помните, как двигаться, капитан, — прошептала она почти одними губами. В её голосе больше не было игры. Только искренность.
Она чуть приподняла подбородок, словно ожидая его следующего шага.
Нико стиснул челюсти. Огромным усилием воли он заставил себя разжать пальцы, выпускающие её запястье, и сделал шаг назад, отстраняясь.
Холодный воздух заполнил пространство между ними.
— Твои навыки в порядке, Сессилия, — хрипло, стараясь выровнять дыхание, произнёс Нико. Он нагнулся, поднял кинжал и протянул ей рукоятью вперёд. — Но на Старых Верфях нам придётся сражаться не на тупых клинках. И там ошибка будет стоить всем жизни.
Девушка забрала оружие. В её глазах мелькнула тень разочарования, смешанного с пониманием. Она знала о его проклятии. Знала, почему он отступил.
Она поправила сбившуюся рубаху и отвернулась к окну.
— Пора будить Кассиана, — тихо сказала девушка-офицер, возвращая лицу привычную маску холодной решимости. — День будет долгий…
— Да я и не спал вообще-то! — раздался из угла громкий, подчёркнуто бодрый голос.
Нико и Сессилия одновременно обернулись.
Кассиан сидел за столом, скрестив руки на груди. Его лицо выражало крайнюю степень саркастичного недовольства. Бывший ассасин Теневого Крыла явно проснулся ещё на моменте передачи фляги с ромом.
— Знаете, когда я читал в древних хрониках о том, как готовятся к битвам с полубогами, там не было ни слова про то, что мне придётся слушать, как два голубка вжимают друг друга в стены, — архивариус театрально вздохнул, потирая переносицу. — Вы, ребята, очень громко выясняете отношения. Как тут спать? Вы бы ещё начали обсуждать, кто будет мыть посуду в нашем тайном укрытии.
Он поднял палец, не давая себя перебить.
— И ведь я предупреждал. Ещё недавно, да, я сказал — тайная фанатка. А кто мне ответил «бред, Кас»? — Он ткнул обломком угля в сторону Нико. — Вот этот суровый человек. А теперь сам обучает леди ближнему бою. Очень, надо заметить, ближнему.
Сессилия открыла было рот.
— Нет-нет, не перебивайте меня. — Кассиан прижал руку к груди. — Я трое суток гроблю свои глаза над свитком, которому больше лет, чем всей нашей драгоценной Церкви. Разбираю вам конец света по буковке. Не сплю, не ем, кашляю так, что в соседнем лесу вздрагивают волки, — и всё ради вас, неблагодарных. А просыпаюсь от чего? От нежного звука, с которым леди прикладывают спиной к брёвнам. Романтика. У меня аж сердце оттаяло.
Он скорбно перевёл взгляд с одного на другого.
— Об одном прошу. Когда вы доведёте дело до венчания — посадите меня подальше от молодожёнов. Я натура нежная. Не вынесу.
Сессилия вспыхнула, но её военная выдержка взяла верх. Она метнула в Кассиана кружку, стоявшую на столе.
— Если архивариус закончил свои ценные наблюдения, — холодно произнесла она, — нам пора выдвигаться. Нужно подготовить место встречи до того, как придёт ваш безымянный.
Нико молча усмехнулся. Команда была в сборе. Напряжение сброшено. Впереди их ждала реальность.