Простому человеку прощают слабость. Императору — никогда. На этой высоте милосердие перестаёт быть добродетелью и делается роскошью, которую оплачивают чужими жизнями: пощадишь одного сегодня — завтра придётся похоронить тысячи. Вся власть в одном: уничтожать малое, чтобы уцелело большее, — и нести этот выбор одному.
Зал Высшего Совета, венчающий главный шпиль Императорского Дворца в сердце Столицы, был спроектирован так, чтобы подавлять любое проявление человеческого эго. Архитектура этого места не терпит уюта. Двенадцать исполинских колонн из монолитного белого мрамора — символ двенадцати изначальных высококровных домов империи Элидии, переживших Год Очищения, уходили вверх и исчезали в темноте купола, куда не доставал ни один светильник. Стен почти не было видно, вместо гобеленов и знамён их прорезали узкие витражи во всю высоту, от пола до невидимого свода. Сквозь цветное стекло падал холодный свет солнца — и обсидиановый пол под ним горел алым и стыл синим, два цвета на чёрном зеркале, в котором отражались колонны, и люди.
Посередине зала, словно удерживающий это монументальное великолепие от падения, стоял гигантский стол. Он был вырезан из единого массива железного дерева — редкого материала, произраставшего лишь у границ эльфийских лесов. Это дерево не горело в пламени и тупило сталь лучших клинков. На его полированной, темной поверхности расположена огромная, выгравированная золотом карта Империи Элидия.
Во главе стола, в высоком кресле, лишенном драгоценных камней и бархата, сидел Император.
Октавиану д’Аквиле было сорок три года, но в его карих глазах виднелась усталость человека, того, кто прожил несколько жизней и видел конец каждой из них. У него были острые, аристократичные черты лица, словно высеченные из белого камня, и гладко зачесанные назад темные волосы, тронутые ранней сединой на висках.
В отличие от правителей прошлых эпох, чьи портреты пылились в архивах, Октавиан не носил ни золотых корон, ни ярких мантий. На нем был надет строгий, наглухо застегнутый черный мундир из плотной ткани, лишенный всяких знаков отличия, медалей или родовых гербов. Император не нуждался в золоте, чтобы доказывать свою власть. Само его присутствие в зале говорило о многом. Он сидел, откинувшись на высокую спинку трона, и руки его покоились на подлокотниках — небрежно, по-хозяйски, как у человека, которому принадлежит здесь всё. Одно лишь его молчание заставляло присутствующих соблюдать правила, взвешивая каждое слово.
За столом сидели те, чьими руками Октавиан д’Аквила удерживал этот хрупкий мир над пропастью. Это были не злодеи, упивающиеся чужими страданиями, и не слепые фанатики. Это были люди своей эпохи, каждый из которых нес на себе ту часть свода, которая иначе раздавила бы человечество.
По правую руку от Императора располагалась сторона Армии — мечи и сила империи.
Ближе всех к правителю сидел Маршал Армии, Игнатиус Валор из Дома Игнис. Широкоплечий, массивный мужчина, чье лицо и шея были покрыты грубыми шрамами — следами вражеских атак, которые не смогли его убить, а только ранить, что показывало его мастерство не только как командира, но и как солдата. Его Дом владел одной из высших форм огня — огнём, который перетекает в магму. Игнатиус был живым воплощением агрессивной, безжалостной военной машины Империи, человеком, который отправлял легионы на смерть, потому что знал — промедление может забрать еще больше жизней.
За спиной Игнатиуса, подобно неподвижной фигуре, застыл его бессменный заместитель — генерал-лейтенант Корвус из Дома Валериус. Его серые, почти бледные глаза, казалось, смотрели не на лица людей, а в самые их души. Врожденный дар его крови, известный как «Трибунал», делал Корвуса одним из самых опасных противников в ближнем бою во всей Империи. Стоило Корвусу активировать свою силу, как любой его враг начинал физически слабеть под тяжестью собственных неискупленных грехов. Чем больше крови и лжи было на руках противника, тем сильнее становился генерал, оборачивая ауру чужой вины против её же владельца. Корвус не использовал эту силу на заседаниях, но само его молчаливое присутствие за столом Совета гарантировало, что никто здесь не решится на откровенный обман, опасаясь спровоцировать «Трибунал».
По левую руку от Императора сидела власть духовная. Сторона веры и абсолютного контроля людей — Церковь Сияющей Истины.
Это место занимал Верховный Светоч Церкви Сияющей Истины Малахия Люмен.
В народе его имя шептали с ужасом, им пугали непослушных детей, называя кровавым слугой Света, разжигающим костры по всей Элидии. Но сейчас, в холодном свете витражей, Малахия выглядел просто глубоко уставшим, иссохшим старцем. Его лицо покрыто глубокими морщинами, руки, сложенные на столе, были покрыты старческими пятнами, а ослепительно-белая ряса с тяжелым золотым шитьем казалась непомерным грузом для его узких плеч.
Рядом с ним, словно две белые тени, сидели доверенные прелаты, чьи перья неслышно скользили по пергаменту, протоколируя заседание.
Тишина в зале натянулась до предела. Две стороны стола — Армия и Церковь — едва терпели присутствие друг друга, разделенные идеологией, но намертво скованные волей человека в черном мундире.
— Отчеты с Западного Фронта, Маршал, — голос Императора Октавиана разорвал эту тишину. Он звучал ровно, негромко, но акустика зала донесла каждый звук с четкостью. — Народ устал от войны с эльфами.
Маршал Игнатиус Валор оперся своими массивными руками о поверхность железного дерева.
— Война истощает нас, Ваше Величество. Остроухие изменили тактику. Они больше не бьют в лоб, они изматывают наши линии снабжения. Но хуже всего ситуация внутри Империи. Голод и налоги делают свое дело. В промышленных районах Столицы и на окраинах начинают формироваться подпольные группы сопротивления. Обычные люди с вилами, которые считают, что Армия и Церковь просто отправляют их на убой ради наших амбиций.
— Они слепы, — хрипло произнес Верховный Светоч Малахия, не поднимая головы. — Толпа всегда видит лишь кровь на мече, но никогда — той беды, что этот меч остановил. Мои люди докладывают о том же. Радикальные группировки, называющие себя «Истинно Верующими», сжигают наши склады с зерном и нападают на наших людей. Они считают нас тиранами. Но при этом активно мешают Империи добыть превосходство на фронте с эльфами. Жгут зерно, что кормит наши легионы. Нападают на солдат, что держат тыл.
— В том и проблема, — тихо обронил Октавиан. — Они искренне хотят добра своему народу. И этим же добром роют ему могилу. Бьют руку, которая их защищает, не понимая, что без неё придут эльфы.
Маршал не упустил случая.
— Скажите, Малахия, вы всё ещё молитесь за Третий легион? — обронил он мимоходом. — Тот, что ваши инквизиторы заперли в Вельмском ущелье. Две тысячи моих солдат. Вы узнали, что среди них завелась Скверна, и сожгли всех — здоровых вместе с одним больным. Чтобы наверняка.
Малахия не дрогнул.
— Я молюсь за них каждую ночь, Маршал. И за того одного — особенно. Потому что, дойди он до Столицы, мы хоронили бы не две тысячи, а двести тысяч. — Старик впервые поднял на него глаза. — Вы считаете убитых. Я считаю спасённых. Оттого мы и сидим по разные стороны стола.
— Удобная арифметика, — процедил Игнатиус.
— Единственная, какая у меня есть.
Малахия перевёл взгляд на Императора. Глаза старика были полны искренности.
— Если бы мы только могли сказать им правду, Ваше Величество. Рассказать, за что на самом деле мы ведем эту войну. Объяснить им суть Колыбели...
— Вы знаете, что это невозможно, Малахия, — жестко оборвал его Октавиан. — Правда вызовет панику, которая разрушит Империю быстрее, чем клинки эльфов.
Император поднялся. Он подошел к огромному узкому витражу, за которым раскинулась сияющая яркими огнями Столица.
— Колыбель угасает, — спокойно произнёс Октавиан д’Аквила, и в этих словах звучал приговор целому миру. — Сердцевина магии. Первородный резервуар, что питает природу, стихии и саму жизнь. Вся мана мира приходит через неё — и год от года её приходит меньше. За последние десять лет давление маны в мировых артериях упало на двенадцать процентов. Эльфы знают это. Они пытаются пробиться к Колыбели, свято веря, что мы, люди, осквернили её своими индустриальными механизмами и городами. Но они ошибаются. Колыбель убиваем не мы.
Он обернулся к столу.
— Её убивает Антимагия, — продолжил Император. — Верховный Светоч. Ваш доклад.
Малахия тяжело вздохнул. Его пальцы развернули первый свиток.
— Антимаги активизировались. Эта Скверна... это не просто болезнь, как мы говорим толпе. Это не порча даже. Это изъян нашего мира. Самим фактом своего существования они создают брешь, что высасывает энергию напрямую из Колыбели, нарушая баланс мира. Каждый раз, когда антимаг применяет свою силу, мана в природе исчезает безвозвратно. Колыбель реагирует на них как живой организм на болезнь — она истощается, пытаясь заполнить пустоту. Если мы не будем уничтожать их, если не будем выжигать Скверну, они не просто убьют магов. А от привычного и знакомого нам мира, не останется ничего, что мы знаем — никакой магии. Наша жестокость, Ваше Величество — это единственное милосердие, которое мы можем позволить себе по отношению к будущему человечества.
Октавиан посмотрел на старика.
— Вы говорите «милосердие», Малахия. Но сами в это верите?
Верховный Светоч молчал, перед тем как дать ответ.
— Я верю лишь в то, что иного выхода нам не оставили, Ваше Величество. — А правы мы или нет — рассудят не при нас. Через сто лет нас назовут либо кровавым советом, что без разбора жёг всех и вся. Либо теми, кто принимал нечеловеческие решения во имя своего народа. Я не знаю, кем мы войдём в историю. И не хочу знать.
— Такие приговоры подписываем мы все, — перебил Октавиан. — Не только Церковь.
— Знаю, государь. Оттого и не сплю. Сомнение — роскошь для тех, кто стоит в стороне. А мы стоим в самом центре и решаем — здесь и сейчас, не зная ответа. В этом и ноша. Не в кострах. А в том, что зажигаем их, не будучи уверенными, что правы.
— И тем не менее, вы упустили одного, — голос Маршала Игнатиуса прозвучал как вызов, разбавляя эту философскую фальшь солдатской конкретикой. — Отчет из Остгарда, Малахия.
Инквизитор поджал губы, неохотно разворачивая второй пергамент.
— Инцидент на Главных Воротах. Да. Субъект не просто антимаг. Его сила... не укладывается в наши архивы. Тридцать элитных храмовников и Высший Жрец уничтожены за минуты. Но интересно вот что еще.
Малахия окинул взглядом Маршала и Императора.
— Дело не в числе убитых, Ваше Величество. Дело в том, как он убивал. — Малахия акцентировал свой голос. — Нам известно, на что способна Скверна. Антимаг поглощает чужую магию, обращает её в ничто — это страшно, но привычно. А здесь совершенно другое ее проявление. Его антимагия приняла иную форму. Форму тьмы — живого дыма, что поглощает всё, в чем есть мана на своём пути.
Инквизитор перевернул лист.
— И вот что утверждают очевидцы из горожан. Этот дым двигался сам. Слишком точно, слишком осмысленно для слепой силы — так, как ни один человек не сумел бы направить подобный хаос. А иные божатся, будто слышали, как он говорил. Один голос на всю площадь: «больше… принеси мне весь этот город».
— Это уже бред перепуганных людей, — поморщился Маршал. — Ни магия, ни антимагия не мыслят и не ходят сами. А у вас она получается ещё и заговорила.
— Верно подмечено, Маршал, — кивнул Малахия. — Оттого мы и отделяем правду от страха. Но правда такова: его сила бьёт по площади. Уничтожает живое разом. Это ново для самой природы антимагии.
Октавиан подался вперёд.
— У антимагов есть предел. Каждый способен поглотить лишь столько маны, каков его предел резерва, прежде чем сила разорвёт его изнутри. — Он не сводил глаз с Малахии. — Как один человек поглотил столько — и уцелел?
— Потому мы и просим признать его аномалией, Ваше Величество, — ответил Малахия. — Новым видом. Тем, кого не связать с привычным нам пониманием о сущности теории магии и антимагии.
— Новым видом, способным добраться до Колыбели и уничтожить её одним касанием, — удивленно произнёс Октавиан, возвращаясь в своё кресло. — Если он научится владеть этой силой, мир закончится.
— И это ещё не всё, что Остгард подарил нам за одну ночь, — Маршал Игнатиус Валор не скрывал мрачного удовлетворения: каждый промах Церкви Армия складывала в свою копилку. — Может, расскажете Совету и про ваш Собор, Малахия? Или это сделать мне?
Верховный Светоч не поднял головы.
— Великий Собор Остгарда сгорел полностью, — с горечью в голосе произнёс старик. — Нижние ярусы архивов уничтожены. Реликвии, которые мы собирали многие поколения, уничтожены.
— Сердце вашей власти в городе, — с нажимом повторил Маршал, обводя тяжёлым взглядом стол. — Сгорело дотла, пока ваши храмовники доблестно стерегли городские ворота от одного безоружного человека. Вот она, та самая священная рука Сияющей Истины, что держит людей в страхе. — Шрамы на его лице почти сложились в усмешку. — И кто же прошёл сквозь все ваши Контуры Света в самое сердце Собора, Ваше Преосвященство?
Малахия поднял воспалённые глаза. В них не было ни попытки оправдаться, ни уловки — только тяжёлая честность человека, привыкшего смотреть на свои поражения в упор.
— Нам это известно, Маршал. И в этом — наш худший позор. — Он выдержал паузу. — Огонь, которым выжгли архивы, был синим. Концентрированный кобальт. Высшая форма стихии, которой во всей Империи владеет лишь один человек. Его зовут Кассиан. И когда-то он был ассасином из Теневого Крыла. Тот, кого мы воспитали, чтобы он служил свету. А он уничтожил наши собственные стены и ушёл с демоном.
— Бесподобно! — протянул Маршал. — Демон, которого вы не сумели остановить. И предатель, которого вы сами вырастили. Не слишком ли щедрые дары от одной лишь Церкви?
— Довольно! — Октавиан не повысил голоса, но оба умолкли. — Я собрал вас не затем, чтобы делить вину. Оставьте свои ссоры. — Он перевёл взгляд на Верховного Светоча. — Вы послали за ним Охотника?
— Уже в пути, Ваше Величество, — отозвался Малахия. — Он будет в Остгарде через две недели. Также в отчёте есть еще кое-что важное. — Старик перевернул лист бумаги. — Демону помогли бежать. И увёл его из города не случайный сообщник. — Он поднял взгляд, и в нём впервые блеснуло торжество, наконец-то вина ложилась не только на Церковь. — Это был офицер столичной гвардии. Мы установили её имя. Сессилия. Из высококровного Дома Корабель. Мастер Иллюзий. Гордость вашей Армии, Маршал.
Улыбка на лице Игнатиуса пропала. Дезертирство элитного офицера — пятно на всей Армии, и Малахия наконец нашёл, куда ударить в ответ.
— Имя верное, — раздался ровный, лишённый чувств голос.
Все взгляды обратились к генералу Корвусу, до сих пор неподвижно стоявшему за спиной Маршала. Он шагнул к столу.
— Вот только она там по моему приказу.
В зале повисла тишина. Даже Малахия на миг растерял свою вкрадчивость.
— По вашему приказу, генерал? — медленно переспросил Верховный Светоч.
— Внутренняя операция военной разведки, Ваше Величество. — Корвус обращался только к Императору, мимо Малахии. — Не первый месяц мы пытались внедрить своего человека в ряды антимагов. Дезертирство — легенда, и лучшей не придумать: гвардеец, отвернувшийся от присяги, открывает у еретиков те двери, что закрыты для любого осведомителя. Сейчас леди Корабель ближе к этому новому субъекту, чем любой наш агент за все годы. Через неё мы получим то, чего не получить пытками: их планы, их связи и саму природу Скверны — изнутри.
— Как удобно, — тихо произнёс Малахия. — Ваш дезертир оборачивается шпионом ровно тогда, когда Дому Корабель грозит дознание.
— Сомневаетесь? Давайте проверим. Здесь и сейчас. — Голос его не дрогнул.
— Не нужно, — обронил старик. — Вы же не станете лгать в стенах Совета и при самом Императоре.
Император поднял руку, и пикировка оборвалась.
— Отзовите от неё Охотника, — произнёс Октавиан. — Глаза внутри этой стаи стоят дороже, чем голова одной предательницы. Леди Корабель — забота военной разведки. Но антимаг и всякий, кто встанет с ним рядом, должны быть ликвидированы, показательно. Народ не должен увидеть в Скверне ни надежды, ни знамени для бунта.
— Охотник должен ускориться. Используйте магов пространства, лучших лошадей, что угодно. Мы не можем позволить, чтобы группа антимагов — те, кто уцелел в чистках — нашла этого нового, аномального субъекта. Если они объединятся под чьим-то началом, мы получим не просто еретиков, а полноценную армию антимагов.
— Будет исполнено, Ваше Величество, — хрипло ответил Малахия, кивком приказывая своим людям сделать запись.
Маршал Игнатиус тяжело вздохнул, и звук этот, резонируя в его латах, показался зловещим.
— Если бы антимаги и эльфы были нашими единственными проблемами, — мрачно произнес глава Армии. — Корвус. Доложите о внутренних территориях.
Генерал-лейтенант развернул третий, самый объемный пергамент.
— Рапорт от Центральной Гильдии Авантюристов, Ваше Величество, — бесстрастно начал Корвус. — Природа маны на континенте становится нестабильной. Зафиксирована массовая миграция мана-зверей.
Корвус обвел взглядом присутствующих.
— Древнейшие твари, которые веками обитали лишь на нижних, глубинных этажах Подземелий, теперь поднимаются на поверхность. Более того, они покидают границы аномальных зон и выходят на гражданские территории Империи. Их поведение выходит за рамки всего, что мы о них знаем. Они не просто охотятся ради пропитания. Они ведут себя так, словно... спасаются бегством от чего-то, что находится еще глубже. Гильдия просит поддержки регулярной армии, их наемники не справляются с зачистками.
Октавиан д’Аквила медленно потер виски.
— Упадок давления в Колыбели сводит зверей с ума, — констатировал Император. — Мана истощается, и они инстинктивно ищут новые источники на поверхности. Выделите Гильдии дополнительные квоты на вербовку, Маршал, но армию не отвлекать. Легионы нужны нам для другого.
Император замолчал. Тишина, повисшая в зале после его слов, стала тяжелой, что казалась осязаемой.
— Пора обсудить Восток, — произнес Октавиан.
Одно лишь это слово заставило воздух в зале Высшего Совета напрячься. Даже Маршал Игнатиус, человек, который повидал много войн, испытал неудобство. Это был страх, который нельзя было показывать. Страх, который заставлял высших людей Империи волноваться сильнее.
— «Темное войско», — тихо произнес генерал Корвус, и его голос впервые за всё заседание понизился. — Разведка подтверждает. Солдаты все еще спят, но есть единичные случаи, когда один солдат из этого войска начинает движение самостоятельно.
— Раньше они просто стояли, — рыкнул Маршал, ударив бронированным кулаком по столу. — Девяносто семь лет! Девяносто семь лет эта армия мертвецов... или теней, или кем бы они ни были, стояла неподвижно на территории Дальнего Востока, там, где земля всё еще выжжена после того проклятого события! А теперь они покидают границы Пустошей и медленно, но верно движутся вглубь Восточной Империи Рен.
— Нам всё еще доподлинно неизвестно, что именно произошло в Год Очищения на Востоке, Маршал, — проскрипел старец, и его глаза сузились. — Мы знаем лишь, что это войско было там испокон веков. Что когда-то оно уже поднималось и уничтожало всё на своём пути, а потом ушло в сон. Чьё оно, откуда взялось, чего ищет — нам неведомо. Оно не ищет провианта. Не ищет земель. Оно просто уничтожает все живое. Но зачем — молчат и хроники, и писание. Эта неизвестность страшна для нас.
— Восток теряет людей сотнями, пытаясь остановить даже одного такого солдата! — голос Маршала Игнатиуса сорвался на хрип. Он посмотрел прямо в глаза Императору. — Вы знаете их цифры, Ваше Величество. Один рядовой «Темный воин», восстающий из своего сна, равен по силе как минимум десяти боевым магам высшего порядка. И это лишь пехота! Они не чувствуют боли, их не берет обычная сталь. Их тяжело убить, и еще тяжелее — сжечь. А если отчеты разведки верны, и на окраинах Рен спят не сотни, а тысячи таких тварей... если они встанут все разом...
Маршал замолчал. В этом зале никто не смел произносить слово «поражение», но сейчас оно висело прямо над их головами.
Корвус опустил взгляд к пергаменту и заговорил ровно, без выражения.
— Донесение с заставы Каменный Брод. Один воин. Не отряд — один. Гарнизон встретил его по уставу: маги, копейщики, лучники на стене. По нему било разом два десятка человек. — Он перевернул лист. — Командир пишет: пробил ему грудь земляным копьём насквозь. Воин не остановился. Не закрылся, не вскрикнул, не ускорил шаг. Шёл прежним ровным шагом — с дырой от копья в груди. Дыру в себе он попросту не замечал. К исходу часа заставы не стало. Уцелел один — тот, кто это написал. Как спасся, он не пишет. Пишет только в конце: «оно не воюет, оно истребляет».
В зале было тихо.
— С эльфом можно хоть поговорить, — произнёс Маршал. — Эльфа можно купить, испугать, перехитрить. Его можно понять — он хочет жить, как и мы. А это…
— А этому даже не нужно нас убивать, — закончил Корвус. — Оно не воюет с нами. Оно просто идёт. А там, где оно прошло, не останется и живого.
Октавиан д’Аквила медленно потер виски, анализируя катастрофу.
— Их появление, а тем более единоличное пробуждение не может быть случайностью, — спокойным тоном констатировал Император. — Девяносто семь лет они находились в глубокой спячке. Почему сейчас? Что послужило катализатором?
Взгляд Октавиана медленно перешёл на на Верховного Светоча.
— Малахия, напомните мне. Что за артефакт вы пытались достать в южных руинах год назад?
Старик ответил не сразу.
— Что это был за артефакт — точных сведений нет, Ваше Величество. Даже формы его не знаем. — Малахия сложил руки на столе. — В тот день мне пришло извещение. Срочное, тревожное, от неизвестного отправителя. В нём говорилось одно: в южных руинах объявился артефакт невообразимой силы, и его нужно немедля забрать Церкви. Ради безопасности Империи.
— И по письму без подписи вы подняли войска, — произнёс Октавиан.
— Это письмо не принёс гонец. — Малахия выдержал паузу. — Его нашли в моём кабинете. На видном месте. Нож в спинке кресла, под ножом — письмо. В сердце главного Собора Империи, за всеми Контурами Света, за дверью, что отпирается лишь на мою частоту маны и частоту моих заместителей. Кто-то вошёл, оставил это и вышел. Ни один Контур не отозвался. Никто никого не видел.
Перья прелатов замерли над пергаментом.
Маршал опустил кулак на стол.
— Призрак заходит в сердце вашего Собора. Втыкает нож в ваше кресло. А вы, вместо того чтобы искать, кто на такое вообще способен, делаете ровно то, что он велел. — Он повернул к старику изуродованное шрамами лицо. — И расскажите Совету, почему в руины пошли не ваши люди. Пошла столичная гвардия. Мои солдаты!
— Приказ был срочный и от высшей власти, — ровно ответил Малахия. — В таких случаях Церковь вправе распоряжаться войсками Армии.
— Вправе, — Игнатиус будто выплюнул это слово. — Вы загнали элитный отряд гвардии в руины под видом подавления бунта. Мимо Генералитета. Нас даже не известили. И назад никто не вернулся. Весь отряд погиб. А тот единственный, кто уцелел, после выжег у ворот Остгарда тридцать ваших храмовников и Высшего Жреца. — Удобно. Армия теряет солдат, Церковь — артефакт, а виноватого, как всегда, нет.
— Меня волнует не то, чьи это были солдаты, — оборвал Октавиан. — Меня волнует, что было в тех руинах.
— Никто не знает, что это была за вещь и какой силой обладала. Но я не верю, что её можно было активировать — и не потревожить ничего вокруг. — Палец Императора прошёл по карте на восток. — Взрыв был больше года назад. А там проснулось то, что спало век. Войско стало просыпаться всего две недели назад. Год с лишним между ними. Слишком долго, чтобы взрыв разбудил спящих напрямую, — по датам связи нет, и любой счёл бы это совпадением. — Он поднял взгляд. — Но я не верю в совпадения такого размаха. Вы активировали в южных руинах то, чего не поняли, по указке того, кого не сумели даже разглядеть. И, быть может, разбудили не только демона у наших ворот.
Император поднялся со своего кресла, опираясь руками о стол. В этот момент он выглядел как человек, который в одиночку держит падающее небо.
— Ситуация критическая. Мы оказались зажаты между угасающей Колыбелью, восстанием эльфов на западе и пробуждением Темного войска на востоке. И в центре всего этого находится субъект-антимаг, который может являться ключом ко всем этим катастрофам.
Октавиан обвел взглядом совет.
— Маршал Игнатиус. Перебросьте Тринадцатый и Пятнадцатый легионы с северных границ на Восток. Усильте заставы магами земли. Мы должны поддержать Императора Рен и не дать той армии и шанса, если она выйдет из Пустошей. Найдите способных заклинателей. Если потребуется, мы изменим там ландшафт полностью. Если потребуется — отдадим ту территорию и ту часть населения, чтобы изолировать угрозу. Но пока — усильте блокпосты.
Император перевел взгляд на Верховного Светоча.
— Малахия. Охотник не должен подвести. Если он упустит антимага, или если этот еретик найдет способ использовать силу против нас... Империя Элидия не доживет до следующей зимы.
Октавиан д’Аквила выпрямился.
Казалось, он готов закрыть Совет. Но вместо этого Октавиан вернулся к тому, с чего тот начался.
— И последнее, то с чего вы начали Маршал, про народ. — Он помолчал. — Я слушал ваши доклады весь день. Бунтуют не от ненависти. Бунтуют от голода и безделья. А я дам им и хлеб, и дело. Слушайте внимательно и записывайте. Старинные податные льготы высоких Домов — отменяю. Отныне платит тот, у кого есть чем платить, а не тот, у кого и отнять-то нечего. Долги простого человека по податям за войну — простить.
Он провёл пальцем по золотой карте — по линиям дорог, что вели к фронту.
— Торговую пошлину на рынках — срезать вдвое. Пусть ремесленники и лавочники дышат: дешевле торговля — ниже цена на хлеб, и у бедняка в кошеле остаётся медь. А выпавшее возьмём оттуда, где серебро лежит без дела, — с родовых имений и поместий. Подать на землю высокой крови — поднять. Кто владеет тысячей десятин и тремя замками, тот и заплатит за войну, что бережёт его замки.
Маршал Валор подался вперёд.
— Вы рушите вековой порядок, Ваше Величество. Сословие держится на том, что кровь Домов — выше подати.
— Сословие держится на том, что внизу терпят. А низ больше не способен терпеть. — Октавиан не отвёл взгляда. — Деньги Домов не лягут в казну мёртвым грузом и не уйдут на милостыню — милостыня плодит нищих. Они пойдут в дело. Чините дороги к фронту, стройте зернохранилища, поднимайте мосты, что сожгла война. И платите за труд серебром — тем самым рукам, что сегодня тянутся к вилам. Сытому человеку, у которого есть работа, есть что терять. Он не станет бунтовать.
Малахия поднял голову.
— Высокие Дома будут недовольны, Ваше Величество. Вы бьёте по их праву крови.
— Недовольный богач пишет жалобы. Голодный бедняк точит вилы. — Октавиан обвёл стол взглядом. — Я выбираю, кого злить. Дайте народу хлеб, работу и виноватого побогаче — и он забудет дорогу к дворцу.
— Совет окончен. Удержите этот мир. Во имя Империи!