Когда тяжёлые двери зала Высшего Совета закрылись за Маршалом и Верховным Светочем, отдаляя гул их шагов, тишина вновь заполонила пространство.
Император Октавиан д’Аквила остался один.
Он устало вернулся в своё кресло, снял невидимую корону и потёр переносицу. Сорок три года. Для обычного человека — время расцвета. Для правителя Элидии — возраст глубокой старости.
Массивные двери приоткрылись вновь — беззвучно, пропуская в зал ту, для которой не существовало закрытых дверей в Императорском Дворце.
Леди Ариана свободно шагала по залу. Красота такая, что не хотелось прекращать смотреть, — под стать самой высокой крови. Длинные, густые чёрные волосы падали ниже пояса. А глаза — золотые, медовые, каких у людей не бывает; смотришь в них и не сразу можешь отвести взгляд.
На ней было платье из тёмного бархата, лишённое ярких неуместных украшений.
Она остановилась у кресла Императора, положив свою ладонь на его плечо.
Октавиан не подал виду. Наоборот, впервые за весь день его плечи слегка расслабились.
— Ариана. — Октавиан задержал взгляд на её правой руке, где из-под рукава виднелся тёмный знак. — А что это за знак у тебя на руке? Эмблема, метка, тату? — я так и не разобрал. Всё хотел спросить, что он значит.
Ариана не убрала руки.
— Напоминание, кто я, — ровно ответила она. — Тот, кто его поставил, хотел, чтобы мы об этом помнили.
— Маршал и Светоч ушли встревоженными, Октавиан. Я видела их в коридоре. Как прошло заседание?
Октавиан откинул голову на спинку кресла, глядя в теряющийся в темноте потолок.
— Плохо, Ариана. Хуже, чем я предполагал, — тихо ответил правитель. — Инквизиция упустила аномального антимага в Остгарде. Мана-звери сходят с ума. Но самое неизвестное — Восток. Тёмное войско просыпается. Пока — единичные случаи, с одним воином мы ещё справляемся. Но если однажды оно поднимется разом — человечество может не выстоять. Мы теряем контроль над доской, и я не знаю, какая из фигур падёт первой.
Он помолчал. Октавиан старался найти, придумать идею. Как выйти из такой ситуации.
— А сегодня я сам сделал ход, который мне ещё припомнят. Отменил податные льготы высоких Домов, поднял подать на их землю. Долги бедноты простил, пошлину на рынках срезал вдвое. Низам — хлеб, работу и виноватого побогаче. Чтоб они не пойшли на штурм дворца, пока у них есть еда на столе. Эта проблема на время улажена.
Он положил ладонь на золотую карту, накрыв сердце Империи.
— Я выставил счёт тем, чья кровь держит мои легионы. В разгар трёх войн. И теперь главный мой фронт — не на западе и не на востоке. Он здесь. В этих самых стенах.
— Низы ты просчитал, — произнесла Ариана. Её ладонь всё ещё лежала на его плече. — С ними просто. Голодный шумит, сытый молчит. Но высокая кровь не шумит, Октавиан. В этом её отличие от простолюдинов, в этом её опасность. Они не выйдут на площадь. Они улыбнутся тебе на приёме, поднимут кубок за твоё здоровье — и в ту же ночь начнут искать способ, чтоб ты не сумел остаться на троне.
— Знаю.
— Толпе нужен дворец, стены, ворота — им важно ворваться и сломать все, что так злит. Высокой крови не нужно ничего ломать. Им нужно одно пустое кресло — твоё. Они не станут идти против Империи — Империя им удобна. Они сменят того, кто на троне. Тихо. Так, чтобы наутро Совет просто собрался без тебя и проголосовал за нового Императора Элидии. А народу скажут, что сердце Императора не выдержало трудов во благо отечества.
Октавиан медленно провёл пальцем по карте — от Столицы к родовым землям на юге.
— Валор предан, значит и Армия за мной, — произнёс он, размышляя вслух. — Дом Игнис не продаст меня, и не станет искать повода для свержения неудобного Императора. Дом Валериус. Хоть они постоянно имеют ссоры и скандалы со всеми остальными Домами. Но также останутся на моей стороне, что бы я ни сделал. Но другие девять домов, Дома помельче, те, у кого три замка и старая обида… вот они уже считают, во сколько им встал мой указ. И к кому пойти, чтобы он встал дешевле.
— И кто-то из них уже прикидывает, не выгоднее ли ему мёртвый Император, чем живой, — кивнула Ариана. — Несчастный случай на охоте. Гвардеец, которому заплатили больше, чем платишь ты. Стрела с городской стены — и список претендентов на пустое кресло открыт. Тебе не нужно проигрывать три войны, Октавиан. Достаточно одной чаши вина из не тех рук.
— Пусть пробуют, — Октавиан наконец повернулся к ней. — Заговор высокой крови опасен ровно до тех пор, пока он один. А я только что дал им повод не доверять и друг другу. Тот, кто беднеет, завидует тому, кто сумел откупиться. Тот, кто откупился, боится, что сосед донесёт. Я не зря долгое время бил по Домам поодиночке, а не по всем разом.
Ариана чуть склонила голову, разглядывая его по-новому.
— Разделённый враг не станет плести общую сеть, — ответил Октавиан. — Но ты права. Раньше моя спина была защищена. Теперь — нет. И самый опасный нож в этой Империи — не у антимага под Остгардом и не в руках эльфов. Он за моим плечом, на ближайшем приёме, в руке того, кто будет улыбаться мне в лицо.
— Ты не теряешь контроль, Октавиан. Ты просто видишь не все переменные, — произнесла Ариана, скрывая за этими словами истинный смысл, доступный лишь ей одной. — Империя выстоит.
Октавиан замолчал. Тяжесть совета понемногу отпускала.
Он посмотрел на Ариану. При ней можно было не держать лицо.
— А как твоя дочь? — спросил он. — Ты ведь почти никогда о ней не рассказываешь.
Пальцы Арианы скользнули к тонкому ободку обручального кольца на безымянном пальце.
— Исследованиями занята, — ответила она. — Её почему-то тянет не к силе и магии, а к науке. История, древние языки, археология — старые руины, забытые письмена, всё, что расскажет, каким был мир до нас. Дар свой она едва замечает.
Октавиан услышал в её словах печаль.
— С той вашей ссоры вы так и не помирились? — спросил он. — Вы хоть виделись с тех пор?
— Нет. — Ариана качнула головой. — Тогда она покинула Империю и уехала. Куда — я даже не знаю.
— Ты можешь узнать, — сказал Октавиан. — У тебя есть и положение, и люди, способные отыскать кого угодно хоть на краю света. Попроси разведку. Незаметно, не потревожив её. Просто чтобы знать, что она жива и здорова.
— Не хочу так поступать с ней. — Ариана улыбнулась. — Следить из тени за собственным ребёнком… Нет. Я верю, что у нас ещё всё получится. Она ещё дитя в душе, хоть и немало ей уже лет. Капризное, упрямое дитя, которое однажды устанет дуться и само переступит порог.
— Понимаю. У меня самого двое, — Октавиан склонил голову. — Бывает, такое учинят, что хочется посадить обоих под замок до седых волос. Хотя в последнее время притихли. То ли экзамены в Академиях на носу и им не до проказ, то ли повзрослели, пока я смотрел в другую сторону. — Он помолчал. — А может, я за делами просто перестал замечать, как они меняются. Вот это, пожалуй, и есть худшее, что может позволить себе отец.
— Дети прощают это чаще, чем мы заслуживаем, Октавиан, — ответила Ариана. — И когда она вернётся, я…
Она не договорила.
Свет, падающий из высоких витражных окон, внезапно изменился. Он потерял свой естественный цвет, превратившись в ослепительно-золотое сияние. Температура в зале мгновенно упала, сменившись пронзительным холодом.
Ариана сделала шаг в тень. Её лицо превратилось в бесстрастную маску. Октавиан мгновенно выпрямился, его пальцы впились в подлокотники кресла.
В центре зала Высшего Совета, сотканный из лучей уплотнившегося золотого света, возник силуэт.
Это было существо потрясающего совершенства. На его спине виднелись контуры четырёх нематериальных, сияющих крыльев. Одетый в безупречно белую одежду, он не стоял на полу — он парил в дюйме от пола.
Эзриэль. Один из четырёх Помощников Абсолюта империи Элидии. Посланник той самой Высшей Силы, во имя которой Инквизиция сжигает людей.
— Ты созвал свой Совет, Октавиан д’Аквила? — голос Эзриэля не звучал в воздухе. Он проникал в само сознание Императора, заставляя его напрячься от давления. — И к чему пришли смертные умы? К переброске легионов? К пустым приказам?
Октавиан поднялся. Он не склонил головы, как того требовал этикет.
— Мы сдерживаем Скверну, Эзриэль. Мы планируем изолировать Восток и отправили Охотника за антимагом, — ровно ответил Император.
Помощник Абсолюта снисходительно усмехнулся.
— Вы топчетесь на месте, пытаясь удержать песок в ладонях, — произнёс золотой вестник. — Наш повелитель недоволен. Колыбель истощается по вашей вине. Вы позволяете ошибкам прошлого существовать в настоящем времени этого мира. Айон требует большего. Если вы, люди, не можете самостоятельно решить проблему, за дело возьмёмся мы, а я уверяю тебя, как мы будем решать проблему, не понравится никому из вас смертных.
— Ответь мне, Эзриэль. Мы истребляем антимагов по слову твоего господина. Целые семьи, детей, тех, в ком эта сила проснулась не по их вине. Почти сто лет. И ни разу никто из вас не сказал нам — зачем. Почему вам так важно, чтобы Скверны не было?
Эзриэль чуть склонил голову. Взгляд без зрачков остановился на Императоре.
— Вы, люди, называете её Скверной, болезнью, ересью, — голос проникал в голову Октавиана спокойно. — Слова для толпы. Назову тебе, что это, словом, которого нет в ваших текстах. Это отмена. Магия течёт в ваш мир из Колыбели. Колыбель — источник. Всё живое пьёт из него: ваши маги, ваши стихии, трава под вашими ногами. Антимаг не нуждается в этом благе. Он забирает. Каждый раз, когда один из них касается чужой силы, эта сила не уходит в землю, не возвращается в поток — она перестаёт существовать навсегда. Он не убивает мага, Октавиан. Он отнимает у мира немного его самого. Каплю за каплей. И этих капель не вернуть.
— Капля в океане, — произнёс Октавиан.
— Океан не бесконечен, — Эзриэль качнул головой. — Вы привыкли мерить мир человеческим веком и оттого не видите дна. А мы видим. Десять ваших лет — и поток обмелел на двенадцать частей из ста. Вам это число — пустяк. Нам — трещина в опоре, на которой держится всё. Дайте Скверне расти свободно, и через три ваших поколения магии в мире не останется вовсе. Не Империи, ни магии, ни травы, что родит без дождя. Ни тепла, что держит зиму за стенами ваших городов. Самой ткани, из которой соткана жизнь. Вот чем вы расплатитесь, человек.
Октавиан помолчал. Потом задал второй вопрос — тот, ради которого спрашивал первый.
— Допустим. Но это наш мир. Наша Колыбель, наша мана, наша трава под ногами. Если мы решим спалить её дотла — это наш выбор и наша смерть. — Он поднял взгляд на парящую фигуру. — Так почему это ваша забота? Какое вам дело, сколько маны в наших артериях? Зачем вам этот надзор? Зачем вы вообще вмешиваетесь в дела смертных, если, по твоим же словам, мы для вас — момент одного века?
— Ты задал вопрос, за который ваши же слуги Света покарали бы тебя быстрее, чем мы, — произнёс вестник. — Слушай, смертный. Вы думаете, что мир ваш, потому что вы в нём родились. Червь тоже родится в яблоке и до последнего дня уверен, что яблоко создано для него. Колыбель не ваша. Вы её не строили. Вы не создавали поток мира. Вы пришли в готовый дом, развели в нём бардак и теперь изводите то, что вам было даровано, чтобы согреть свои души. Мана, которую вы зовёте своей, за которую убиваете друг друга тысячу лет, — она не ваша и не была дарована вам одним. Она течёт через ваш мир, как река через чужую землю. Вы можете брать из неё. Но вам не позволено осушить её. Это право не дано тем, кто арендует.
— А вам, значит, дано, — произнес Октавиан.
— Нам поручено следить, чтобы мир существовал. — Эзриэль произнёс это с нотками гордости. — Не за вами. За миром. Вы путаете одно с другим — всегда путали. Вам кажется, что раз мы держим над вами контроль, значит, мы вас любим, что мы вам обязаны. Что раз нам не всё равно, цела ли Колыбель, значит, нам не всё равно, целы ли вы. — Он качнул головой. — Нам не всё равно, цела ли Колыбель. И только. То, что вы живёте, — не милость. Это лишь значит, что до сих пор вы не мешали. Садовник не любит сорняк. Он может терпеть его, пока тот не вытянет соки из посаженного. А потом выпалывает. Без гнева. Гнев — для равных. Вы не равны нам, человек.
Каждое слово вестника давило на виски, и Октавиан чувствовал, как медленно стягивает затылок — голос Эзриэля был не звуком, а весом. Император не собирался отступать. Краем глаза он поймал Ариану: та стояла в тени не шелохнувшись и не сводила глаз с вестника.
— У меня есть ещё вопрос. Мы убиваем своих же людей и зовём это милосердием к будущему. Говорим себе: убить одного сегодня — спасти тысячи завтра. И ты пришёл сказать мне, что вы, наверху, считаете ровно так же. Только ваша тысяча — это весь наш мир, а тот один, кем вы готовы заплатить, — это мы все. — Он шагнул вперёд. — Так чем твой Айон лучше нас? Он больше? Он выше? Он чище? Но в основе — та же система, что и у нас: разменять малое во имя большего. И назвать это порядком, чтобы не называть тем, что оно есть.
В зале повисла тишина, какой не было за всё заседание. Эзриэль смотрел на него с удивлением.
— Лучше? — переспросил вестник. — Ты всё ещё ищешь, кто лучше? Это самый человеческий вопрос из всех. Нет «лучше», человек. Есть то, что держит мир, и то, что его рушит. Солдат с мечом в руке и Айон в небе — на одной чаше весов, и чаша эта зовётся порядком. Вот и весь выбор. Не между добром и злом — этого нет в природе. Между порядком, который не знает жалости, и концом, который не знает ничего. — Он чуть отвернулся. — Вы выдумали нас добрыми, потому что не вынесли бы правды. Что небо над вами держат не из любви. А потому что так заведено. И что в тот день, когда держать вас станет дороже, чем дать вам пасть, — от вас избавятся.
Эзриэль медленно перевёл взгляд на Октавиана.
— ...Абсолют очистит эту доску сам. И поверь мне, Октавиан. В новом мире для твоей Империи места не будет. Я ещё вернусь.
Вспышка ослепительного света ударила по глазам, и фигура Эзриэля исчезла с оглушительным хлопком.
Золотой свет исчез и зал вернулся к своему привычному цвету.
«Очистит эту доску». Слово было его собственным. Октавиан произнёс его совсем недавно — здесь же, наедине с Арианой, за запертыми дверями. Вестник произнес это не случайно. Они слышат всё. Всегда.
Ариана вышла из тени. Она смотрела на пустое место в центре зала, где только что парил вестник, и лицо её было спокойным — слишком спокойным для той, что слышала приговор миру.
— И это ваш Свет, Октавиан, — произнесла она негромко. — Тот, ради которого внизу строят соборы. Встают на колени и благодарят за каждый прожитый день. — Она качнула головой. — А он даже не приходит к ним. Ни разу не сошёл. Он приходит к тебе, в запертый зал, чтобы напомнить: он сотрёт их всех, если они станут неудобны. И уходит. Люди молятся тому, кому до них нет дела. И умирают с его именем на губах, веря, что он их слышит.
Октавиан смотрел на неё.
— Да, знаю, — сказал он. — Они не те, кем их рисуют в храмах. В них нет ни добра, ни милосердия. Им нет дела до того, кто прав, кто виноват. Свет, которому молятся все империи, погубит их всех не задумавшись — и не из зла, а из удобства. — Он помолчал. — Я понимаю это прекрасно. И именно поэтому народ не должен знать правду.
— Они имеют право знать, кому кланяются, — сказала Ариана.
— Право, — Октавиан усмехнулся. — Право их не накормит и не успокоит. Скажи людям, что боги холодны и слепы, что молитва уходит в пустоту, что над ними не отец, а надсмотрщик с весами, — и что останется? Отчаяние. Мир, в котором незачем вставать по утрам. Страх перед богами хуже любого голода — от голода же можно убежать, а от неба не убежишь. — Он отвернулся к окну, за которым горела огнями Столица. — Пусть лучше любят то, чего стоило бы бояться. Пусть строят свои соборы и спят спокойно. Восхваляют, а не боятся. Так… удобнее. Для всех.
Октавиан помолчал.
— Он поставил нам срок, Ариана, — произнёс он. Пальцы его сжались в кулак. — Абсолют не станет разбираться в политике смертных. Для него мы — лишь инструменты поддержания баланса. Если мы не решим проблему угасания магии до срока, он начнёт действовать по-своему, без нас. Его терпение на исходе.
Ариана подошла к столу из железного дерева, грациозно проведя пальцами по золотой гравировке карты империи Элидии.
— Помощники Абсолюта не знают жалости, Октавиан. Они видят лишь цифры и потоки маны, — её голос действовал успокаивающе, но слова были холодны. — Твои легионы не смогут одновременно сдерживать эльфов на западе, сокрушать Тёмное войско на востоке и отлавливать антимагов внутри страны. Элидия истечёт кровью раньше, чем Абсолют вынесет свой приговор. Что ты будешь делать?
Император вернулся к столу и долго смотрел на расчерченную карту. Его ум, привыкший просчитывать партии на десятки ходов вперёд, искал выход из патовой ситуации.
— Элидия не справится в одиночку, — наконец произнёс Октавиан. Его взгляд потяжелел, обретая решимость. — Колыбель питает не только нас. Она питает весь мир. Мана-звери лезут из Подземелий не только в наших границах — Север сейчас захлёбывается в крови, пытаясь удержать мутировавших тварей, пока их земли сковывает лёд. Торговые флотилии Южной Империи идут ко дну из-за аномальных штормов. А Восточная Империя Рен... они первыми могут пасть от Тёмного войска, если мы не пошлём наши легионы на их границы.
Ариана чуть склонила голову набок, уловив ход его мыслей.
— Ты хочешь объединить тех, кто десятилетиями не мог друг друга и слышать? Кто грызся за торговые пути и магические рудники? — в её голосе прозвучало искреннее удивление.
— У нас нет выбора, Ариана, — Октавиан повернулся к ней, его голос вновь обрёл властную силу Императора. — Разошли вестников. По высшим магическим каналам. Императорам других государств. Впервые за долгое время мы сядем за один стол.
— Прошлая попытка Совета всех императоров закончилась большой кровью, Октавиан, — мягко заметила леди-советница.
— Мы должны найти компромисс. Потому что я предложу им сделку, от которой сложно будет отказаться, — Октавиан подошёл к ней, глядя в глаза Арианы. — Угроза гибели мира объединит их быстрее, чем любое золото. Мы объединим наши Армии, чтобы раздавить эльфов и подавить восстание Тёмных на востоке. А Инквизиция Элидии получит право действовать на их территориях, чтобы вычистить антимагов по всему миру.
Он тяжело вздохнул, отворачиваясь к витражному окну, за которым сияла его Столица.
— Это опасная игра, Император, — прошептала Ариана ему вслед.
— Я знаю, — Октавиан д’Аквила скрестил руки за спиной. В его глазах отражалась паранойя человека, ведущего двойную игру с богами. — Но мы обязаны удержать эту реальность своими руками. Истинный Свет не должен узнать, что мы теряем контроль.