Стук в грубую деревянную дверь прозвучал требовательно.
Нико не стал ждать ответа. Он нажал на щеколду и шагнул в полумрак избы. Тусклый лунный свет из узкого оконца едва дотягивался до середины комнаты, выхватывая из темноты грубо сколоченный стол, лавку с наваленным тряпьём и закопчённый потолок — такой низкий, что Нико пришлось пригнуть голову. В углу тлели угли в глиняной печи, бросая на стены красноватые, танцующие тени.
В дальнем углу, на соломенном тюфяке, заворочался человек. Это был тот самый старшина шахтёров. Он лежал на боку, подтянув колени к груди — спать на спине не давали рёбра, отбитые гвардейским сапогом на площади. Услышав скрип двери, старшина дёрнулся, с трудом приподнялся на локте, хватаясь за бок, и потянулся к топору у изголовья.
— Тихо, — негромко, но властно произнес Нико.
Он шагнул в полосу тусклого лунного света. В полумраке его глаза блеснули холодным, нездешним светом, заставив шахтера замереть. В этом взгляде не было ничего от молчаливого, отстраненного плотника, которого знала деревня. На старшину смотрел человек, привыкший отдавать приказы, после которых люди либо выживали, либо умирали.
— Господин… плотник? — хрипло выдавил старшина, опуская топор. — Вы чего по ночам бродите?
— Слушай внимательно и не перебивай, — рублеными фразами начал Нико. — Твари в шахте мертвы. Но это ваша меньшая из проблем. Гвардейцы в трактире — это не сборщики налогов. Это загонщики Инквизиции. На рассвете сюда войдут храмовники.
Шахтер побледнел. Даже на окраине Империи Элидия слово «Инквизиция» вызывало первобытный ужас.
— Но… за что? — пролепетал он, хватаясь за голову. — Мы же исправно платим десятину Церкви! Мы чтим Свет!
— Вы нашли слишком чистую ману. Или кто-то из ваших детей проявил признаки «Скверны». Для Церкви причина не важна, — холодно отрезал Нико. — Важно то, что они сожгут деревню вместе со всеми жителями. До рассвета остался час. Собирай своих людей. Только тех, кто может идти быстро и не будет истерить. Уходите горными тропами на север. А также заберите детей из пещеры.
— Вы в своем уме?! — старшина спустил ноги с тюфяка, в его голосе прорезалась злость. — Бросить дома? В такую стужу? А если вы врете? Если вы просто спятили?! Идти в горы ночью — это верная смерть!
Нико даже не пошевелился. Он смотрел на шахтера сверху вниз спокойным, тяжёлым взглядом, в котором не было ни капли сочувствия. Только голый прагматизм.
— Останетесь здесь — сгорите заживо во славу Сияющей Истины. Уйдете в горы — у вас будет шанс выжить. Я вас предупредил. Что делать с этой правдой — решайте сами.
Нико развернулся и вышел в морозную ночь, неплотно притворив за собой дверь. Он не собирался никого уговаривать. В прошлой жизни он пытался спасать всех. И эта привычка стоила многим жизни.
Он обошел еще несколько домов. В некоторых ему не поверили, прогнав прочь и обозвав безумцем. В другом жила молодая вдова с двумя детьми — она ничего не спросила, просто молча начала собирать теплые вещи.
Завершив обход, Нико покинул деревню.
Он не пошел по тракту. Двигаясь старой охотничьей тропой, он поднялся на лесистый хребет, нависающий над поселением. Снег доходил до колен. Наст ломался под сапогами с сухим хрустом, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Еловые ветви цеплялись за глефу на спине, осыпая шею колкой ледяной крошкой. Но Нико шагал ровно, экономя силы. Добравшись до выступа скалы, густо поросшего ельником, он остановился. Отсюда деревня была видна как на ладони.
Внизу, у кромки леса, он заметил движение. Темные силуэты, спотыкаясь в снегу, уходили прочь от домов. Старшина шахтеров все-таки поверил ему. Он увел с собой около двадцати человек — в основном своих рабочих и их семьи. Они двигались медленно, но целенаправленно уходя в спасительную тень гор. Нико не собирался к ним присоединяться. Рядом с ним находиться куда опаснее, чем замерзнуть в лесу.
Остальная деревня спала. Большинство жителей не поверило и не стало слушать ночные истории плотника.
Рассвет разорвал ночное небо над горизонтом грязной, кроваво-серой полосой.
И вместе с первыми лучами солнца на южном тракте появились они.
Нико присел на корточки, инстинктивно укрываясь за ветвями ели. Глаза сузились.
Их было немного. Около дюжины храмовников в сверкающих серебром латах верхом на бронированных боевых конях. Их доспехи были покрыты рунами, которые слабо мерцали, отгоняя мороз. А в центре кавалькады ехала повозка, запряженная белыми волами. В ней стоял человек в ослепительно белых рясах с золотым шитьем. Жрец Инквизиции.
Они не стали трубить в рога. Не стали будить жителей или созывать старосту. Они приехали не судить. Они приехали исполнять приговор.
Гвардейцы, которые ночевали в трактире, выбежали на площадь, торопливо строясь и отдавая честь прибывшим. Офицер гвардии, тот самый, что вчера пинал шахтера, подбежал к повозке Жреца, радостно докладывая, что территория оцеплена.
Нико сжал челюсти так сильно, что скрипнули зубы. Внутри левой руки, под перчаткой, глухо заворочалась Тьма. Она почуяла колоссальный объем магии, собирающейся у входа в деревню.
Жрец Сияющей Истины даже не удостоил офицера гвардии взглядом. Он просто поднял сухую, старческую руку, унизанную тяжелыми золотыми кольцами.
Воздух над деревней дрогнул. Нико, даже находясь на скале, почувствовал, как резко упало давление, заложив уши. Мана в природе исказилась, послушно собираясь вокруг ладони священника — сначала тонкими, почти невидимыми нитями, потом гуще, плотнее, стягиваясь к старческой руке, как вода в воронку.
Нико видел этот заклинательный конструкт сотни раз. «Очищающее Пламя». Высшая магия огня и света.
Нико вжался в скалу. Пальцы впились в мёрзлый камень, ногти скребнули по наледи.
Над ладонью Жреца соткался шар — сначала размером с кулак, тускло-белый, как зимнее солнце за облаками. Потом он начал расти. Набух, загустел, стал ослепительным — настолько ярким, что Нико пришлось прищуриться, и даже сквозь сжатые веки белый свет резал глаза. Шар гудел. Низкий, глухой гул, от которого мелко задрожала скала под ногами, а с ближайших елей посыпался снег.
Храмовники не шелохнулись. Ни один конь не дёрнул головой, ни один всадник не отвёл взгляда. На лицах, обрамлённых серебряными шлемами, застыло одно и то же выражение — тихое, бесстрастное благоговение, с каким верующий стоит перед алтарём. Они не казнили. Они совершали священный обряд. И деревня была их жертвоприношением.
Жрец раскрыл ладонь. Шар оторвался от его руки и вознёсся в предрассветное небо — медленно, торжественно, неотвратимо. Он завис над деревней, нестерпимо белый, как второе, жестокое солнце.
Мир замер. На долю секунды деревня стала пронзительно чёткой — каждый сруб, каждый забор, каждая ледяная сосулька прорисованы белым светом до мельчайшей трещины. Где-то внизу скрипнула дверь — кто-то из жителей выглянул на свет, не понимая, почему ночь вдруг стала днём.
А потом шар рухнул.
Сначала пришла волна. Незримая, беззвучная в первое мгновение — и оттого ещё страшнее. Она обрушилась на деревню сверху, придавив её к земле всей своей тяжестью. Двери вылетели из петель. Ставни сорвало с крючьев, и они закружились в воздухе щепками. Снег на крышах мгновенно обратился в пар, взметнувшись белыми столбами в утреннее небо. Земля содрогнулась — даже сюда, на скалу, докатился глухой гул, от которого заныли зубы и заломило виски.
За волной пришёл огонь. Белое пламя хлынуло от точки удара во все стороны, пожирая всё на своём пути. Это не был обычный пожар. Пламя не жгло — оно стирало. Дерево обращалось в прах мгновенно, минуя стадию горения. Камень тёк, как воск. Воздух над деревней раскалился настолько, что дрожал и плыл, превращая силуэты домов в оплывающие тени.
Первыми погибли гвардейцы на площади. Пламя накрыло их мгновенно — они не успели даже опустить руки. На долю секунды Нико увидел их силуэты — белые, полупрозрачные, ещё сохраняющие форму поднятых в приветствии рук, — прежде чем они осыпались невесомым пеплом. Все до единого. Одна секунда.
Офицер гвардии — тот самый, что радостно докладывал мгновение назад, — остался стоять. Его не тронуло. Ему просто повезло. Он стоял у повозки Жреца, укрытый защитной магией священника, и видел, как внизу, на площади, его солдаты обращаются в белый пепел. Его братья. Люди, с которыми он делил казармы, еду, эль и походные костры. Люди, которых он знал по именам — стёрты за одну секунду. Рот офицера раскрылся — беззвучно. Глаза метнулись к Жрецу — но старческое лицо оставалось абсолютно спокойным, равнодушным, словно ничего не произошло. Ноги офицера подогнулись, и он рухнул на колени. Не от боли — от понимания.
Потом что-то в нём переломилось. Офицер рванулся с колен, выхватывая меч из ножен — лицо его исказилось, глаза горели слепой яростью. Он бросился к Жрецу с криком, в котором уже не было слов — только хрип человека, которому нечего терять.
Он не успел замахнуться. Храмовник у повозки даже не сдвинулся с места — лишь качнул рукой. Короткий, неуловимый для глаза росчерк серебряного клинка. Тело офицера сделало ещё один шаг по инерции, прежде чем рухнуть в серый снег. Голова покатилась к колёсам повозки.
Жрец даже не посмотрел вниз. Старческая рука всё ещё была поднята, направляя пламя дальше — спокойно, размеренно, как пахарь ведёт плуг по борозде.
Огонь покатился по домам. Стены изб вспыхивали целиком, как бумага, и опадали белым пеплом. Крыши складывались внутрь, увлекая за собой балки и стропила. Трактир обрушился первым, просев, как пустая скорлупа. За ним — дом кузнеца, потом два дома у колодца. Огонь двигался кольцами, расширяясь от площади к окраине, не оставляя ничего — ни куска стены, ни обгорелого бревна. Только чёрное, глянцево-гладкое пятно оплавленной породы.
Крайний дом — дом старой Марты — вспыхнул последним. Тёплый медовый огонёк в окне на мгновение слился с белым пламенем, мигнул — и исчез навсегда.
Нико обнаружил, что не дышит. Что забыл выдохнуть, и воздух стоит в лёгких тяжёлым, горячим комком. Он заставил себя разжать пальцы. Заставил себя вдохнуть.
Внизу кричали. Те, кого огонь не достал мгновенно — кто жил на окраине, в домах подальше от площади, — пытались выбежать из горящих изб. Пламя пожирало их прямо на порогах. Храмовники не обнажили мечей — им просто некого было рубить. Они стояли кольцом, спокойно наблюдая, как воля их богов очищает землю от скверны.
Нико смотрел на это, не отрывая взгляда. Лицо его окаменело. Он чувствовал запах горелого мяса — тот самый запах из своего прошлого.
Крики затихли пугающе быстро. Пламя пожирало кислород, не оставляя обречённым даже воздуха для крика. Спустя пятнадцать минут на месте деревни осталось лишь чёрное, дымящееся пятно из расплавленного камня и пепла. Жрец опустил руку. Буднично. Спокойно. Как пахарь, дошедший до конца борозды.
В аметистовых глазах Нико ещё стояло отражение белого пламени, хотя огонь уже погас.
Нико медленно поднялся. Тьма внутри его тела пульсировала от ярости, словно требуя спуститься вниз и пожрать эту белую магию, вырвать её из глотки Жреца.
Но Нико успокоил дыхание, загоняя проклятие глубоко под кожу.
— Не сегодня, — тихо произнёс он, глядя на серебряные доспехи Инквизиции. — Не сейчас.
Он отвернулся от уничтоженной деревни. Поправил ремень тяжёлого мешка на плече, перехватил армейскую глефу поудобнее и зашагал в глубь заснеженного леса.
В голове эхом звучали слова Историка — «Узнай Имена Павших».
Нико криво, невесело усмехнулся. Морозный воздух обжёг лёгкие.
— Узнай Имена Павших… — пробормотал он себе под нос. — А дальше что? Выбить их на камне? Пропеть их на площади перед Жрецом? Или, может, написать вежливое письмо Императору с жалобой на плохую погоду?
Это звучало как полный сюр. Бред сумасшедшего аристократа, который решил поиграть чужими жизнями. — «Покажи мне интересную историю», — так он сказал. Нико стиснул зубы. Значит, для этого существа он просто игрушка? Забавная фигурка на доске, которую можно пнуть ради развлечения?
Но фигурки не чувствуют запаха белого пепла. Фигурки не помнят медовый огонёк в окне, который мигнул и погас. И фигурки не знают того, что Нико понял только сейчас — стоя над пеплом деревни, которую пытался спасти.
Самое страшное в этом механизме — не жестокость. Жестокость можно увидеть и назвать по имени. Самое страшное — что он работает руками добрых людей. Жрец внизу не ненавидел эту деревню. Храмовники не наслаждались криками. Они верили — так же искренне, как когда-то верил сам Нико, — что очищают мир от скверны. Что спасают невинных от заразы. Что исполняют волю Света.
Нико знал это чувство. Он помнил, как стоял над горящими кварталами Карниса и чувствовал не вину, а облегчение. Ещё один очаг болезни уничтожен. Ещё сколько-то невинных спасено. Спи спокойно, капитан.
Человек с совестью — слишком хрупкое оружие. Он начнёт задавать вопросы. Но если превратить совесть в веру, человек становится идеальным мечом. Если человек убьёт ради золота — он знает, что он убийца. Но назови это «Волей Света», дай ему знамя — и он сожжёт тысячи, засыпая каждую ночь со спокойной душой.
Нико усмехнулся — криво, горько, без тени веселья. Он ведь тоже спал спокойно. Все эти годы.
Механизму не нужны монстры. Ему достаточно людей, которые верят.
Нико остановился. В тишине было слышно только его собственное дыхание — рваное, тяжёлое.
Первой, самой логичной мыслью было плюнуть на всё. Уйти глубже в северные горы, найти новую глухую деревню, взять новое имя и снова стать никем. Если нужно — прятаться всю жизнь.
Но запах белого пепла, преследующий его даже здесь, на высоте, говорил об обратном.
Он уже бежал. Восемь месяцев. И деревня сгорела. Если он сбежит снова — сгорит следующая. И ещё одна. И ещё. Инквизиция не остановится. Рано или поздно ему придется либо умереть, позволив светлым фанатикам победить, либо… изменить эту систему.
А чтобы изменить механизм, нужно понимать, как он устроен. Историк дал ему ниточку. И как бы Нико ни бесил этот загадочный наблюдатель, выбора у него не было.
— Ладно, Историк. Будет тебе история, — громко, даже криком произнёс Нико, сбивая сапогом комья снега. — Надеюсь, ты подавишься своим вишнёвым табаком, когда я доберусь до финала.
Он не знал, куда идти. Он не знал, кто такие эти «Павшие» и почему их имена могут дать ответы. Но у Нико появилась цель, ради которой стоило жить.
И ради которой стоило сражаться.