Холод.
Это первое, что встречает меня, когда сознание нехотя возвращается в тело. Не тот чистый, морозный воздух севера, что бодрит и закаляет. Нет. Это мертвый, сырой холод подземелья, который въедается в кости и, кажется, пахнет ржавчиной и забытыми смертями. Он сочится из каменного пола, пробирается под тонкую арестантскую робу и сжимает тело в ледяных объятиях.
«Держись, Райнхард— говорил мне когда-то наставник по фехтованию, — северянин должен уметь превращать холод в своего союзника».
Что ж, старик, боюсь, этот союзник сегодня перешел на сторону врага.
Тьма. Густая, почти осязаемая. Лишь узкая щель под тяжелой дубовой дверью пропускает полоску тусклого света — единственное доказательство того, что снаружи все еще существует мир. Мой же мир схлопнулся до размеров этой камеры. Четыре стены, пол, потолок. Каменный мешок. В Цитадели его называют «Тишина». Говорят, здешние стены настолько толстые, что поглотят любой крик. Идеальное место, чтобы похоронить постыдный секрет короны.
И боль. Она повсюду. В натертых до мяса запястьях, закованных в тяжелые кандалы. В затекшей спине, которую ломит после сна на голых камнях. И в пустом желудке, который сводит голодным спазмом.
Я вспоминаю момент, когда меня сюда бросили. Лицо капитана гвардии, человека, что когда-то с кривой усмешкой хвалил мой первый удачный выпад на тренировке. Теперь на его лице не было ничего, кроме брезгливой отстраненности.
«Именем короля Теобальда III, вы, Райнхард, обвиняетесь в государственной измене и заговоре с целью свержения законного наследника. Приговор — смерть. На рассвете».
Государственная измена? Какая, к дьяволу, измена? Мое единственное преступление — то, что я дышу одним воздухом с его «законным» наследником. Ублюдки… даже не потрудились придумать что-то правдоподобное. Просто ткнули пальцем в самую удобную мишень.
В тишине раздается скрежет металла. Скрип засова. Полоска света под дверью пропадает — кто-то подошел к камере.
— Эй, бастард, — доносится знакомый, пропитый голос тюремщика Йорка. Я не двигаюсь. Имя «Райнхард» больше не мое. Оно осталось там, в прошлой жизни. — Король послал тебе последнюю милость. Жратву.
В маленькое окошко в двери проталкивают миску. В нос бьет кислый запах баланды.
Милость? Этот мешок и помои в миске — вот цена королевской милости.
— Чего молчишь? — хмыкает Йорк, не слыша ответа. — Не хочешь есть, твое дело. Сдохнешь еще до рассвета. Говорят, ты даже не просил о пощаде. Гордый, да?
Я поднимаю голову и смотрю в сторону двери, хотя и вижу лишь темноту.
— Передай своему «королю»… — мой голос звучит хрипло и тихо, но в звенящей тишине камеры каждое слово — как удар молота. — Что я предпочитаю встречать рассвет на своих условиях, а не с полным брюхом его объедков.
За дверью на мгновение воцаряется тишина, а затем слышится злобное сопение.
— Ах ты, щенок! — шипит Йорк. — Язык у тебя острый, посмотрим, каким он будет, когда палач положит твою голову на плаху! Твой братец Генрих станет великим королем, он очистит королевство от такой грязи, как ты! Не то что твой папаша, старый слабак, который даже с собственным грехом разобраться не мог!
Не смей произносить его имя, мразь.
При упоминании отца внутри все обрывается. Холодное пламя, что тлело в груди, вспыхивает с новой силой. Я сжимаю кулаки до побелевших костяшек.
Йорк, выместив злобу, сплевывает и уходит. Его шаги, шаркающие и тяжелые, затихают в коридоре.
Я снова один. Один на один со своей яростью.
Отец… Я помню его руки, большие и сильные. Помню, как однажды, когда мне было семь, он тайком провел меня в оружейную. «В нашей крови течет сила, мальчик, — сказал он тогда, показывая свой старый меч. — Никогда не забывай об этом».
Какая ложь. В твоей крови, отец, течет только трусость и вино. Ты позволил им приговорить меня, чтобы стереть со стен замка единственное напоминание о твоей ошибке.
Он предал меня. Предал того мальчика, Райнхарда. Но тот мальчик умер. Его убили не сегодня, а много лет назад, каждым косым взглядом, каждым шепотом за спиной. Сегодня его лишь официально приговорили к смерти.
Я подползаю к миске. Запах отвратителен, но ярость требует топлива. Я зачерпываю холодную жижу пальцами и заставляю себя есть. Каждый глоток — это клятва. Они думали, что сломают меня, но они лишь сожгли все лишнее, оставив только суть.
Они забрали мое имя, и я возьму себе новое. Имя, рожденное в этой темнице.
Имя мне — Предательство.
Я доедаю все до капли. Ставлю пустую миску на пол. Тьма стала моим домом. Холод — моей кожей.
И в этот самый миг, когда я принимаю свою новую сущность, я слышу это.
Тихий, едва уловимый шорох из соседней камеры. Не крысы. Что-то другое.
А затем — хриплый, низкий шепот, который, кажется, идет от самого камня, просачиваясь сквозь стену.
«Они называют это место "Тишина"... Подходящее имя для гробницы».
Что за?.. Я замираю, напрягая слух. Голос старый, но в нем нет слабости. В нем — вековая пыль и затаенная мощь.
«Но ты, бастард, — продолжает шепот, и по моей спине пробегает ледяная дрожь, потому что голос звучит так, будто его обладатель знает обо мне все, — ты не похож на того, кто пришел сюда умирать».