Идея школы возникла из спора.
— Ты не можешь учить меня одну, — сказала Маша. — Это неэффективно.
— Почему? — я отложил мел, которым рисовал на доске формулу пенициллина.
— Потому что знания должны быть системными. Если ты учишь только меня — знания останутся у нас троих. Если что-то случится...
— Ничего не случится.
— Уже случилось. Я заболела. Если бы ты не сделал пенициллин — я бы умерла. А если бы заболел ты?
— Лёха бы справился.
— Лёха — музыкант. Он талантливый, но он не химик и не биолог. — Она помолчала. — Нас трое. Мы все должны знать всё. На всякий случай.
Я сел на край койки. В больнице было тихо, пахло травами и спиртом, который мы гнали из ячменя.
— Ты предлагаешь школу для нас троих?
— Да. Систематические занятия. Каждый учит тому, что знает. Ты — инженерия, физика, химия. Я — медицина и биология. Лёха...
— Музыка и хроника, — сказал Лёха, появляясь в дверях. — Я слышал, вы про меня говорите. Я — за. Только пусть это будет не скучно.
— Школа — это не развлечение, — сказала Маша.
— А я сделаю развлечением. Песни, игры, истории. Через них тоже можно учить.
Я задумался. В словах Маши был резон. Мы втроём — весь наш мир. И мы зависим друг от друга сильнее, чем кто-либо на Земле.
— Ладно, — сказал я. — Школа. Но нужно здание. Отдельное. Мастерская и больница не подходят — там оборудование.
— Где строим?
— Между домом и больницей. Место ровное, солнечное. Три на четыре метра. Окна на юг. Печь.
— Когда начнём?
— Завтра.
Я взял уголёк и подошёл к доске со списком. Дописал:
Школа.
— Ещё один проект, — сказал Лёха. — Мы как завод по производству зданий.
— Мы строим, — сказал я. — Это наша работа.
---
Школу строили неделю.
Здание — три на четыре метра, сруб из сосны. Окна на юг — два больших окна, уже со стеклом. Печь в углу — маленькая, но тёплая. Стены внутри обшили досками, покрасили известкой. Пол — деревянный, тёплый.
Парты — три штуки. Каждая на одного человека. Зачем три парты для троих? Маша настояла: «Вдруг кто-то ещё появится». Лёха хмыкнул: «Как я появился? Как ты появилась? Тенденция, однако». Я промолчал, но сделал три.
Доска — slate, в деревянной раме. Мел — из известняка, несколько палочек. Тряпка — из льняных обрезков. Учительский стол — дубовый, массивный. На стене — карта острова, которую мы составили за два года. Я повесил её в рамке под стеклом.
— Как в настоящем классе, — сказал Лёха, заходя внутрь. — Парты, доска, карта. Только звонка нет.
— Звонок сделаем, — сказал я. — Медный колокольчик. Будет звать на урок.
Маша расставляла на столе учебные пособия. Грифельные доски для записей. Образцы минералов в глиняных плошках — кварц, магнетит, галенит. Таблица, которую я нарисовал углём на бересте, — свойства металлов.
— Три предмета, — сказала она. — Инженерия, медицина, история.
— Четыре, — поправил Лёха. — Музыка.
— Музыка — это внеклассное.
— Музыка — это душа. Без души никакая наука не работает.
Маша вздохнула, но спорить не стала.
— Ладно. Четыре предмета. Расписание: утро — инженерия, день — медицина, вечер — история и музыка.
— А кто первый? — спросил Лёха.
— Ты, — сказал я. — Веди историю. Расскажи нам, как мы здесь оказались.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Ты ведёшь хронику. Ты помнишь всё. Начни с первого дня.
Лёха сел за учительский стол. Вид у него был непривычно серьёзный.
— Хорошо. Урок первый. История острова. Садитесь.
Мы с Машей сели за парты. Лёха открыл свой блокнот — тот самый, с первой записью: «Я жив. Найти отца».
— Начало, — сказал он. — День первый. Я очнулся на песке...
---
Урок истории затянулся до вечера.
Лёха читал записи, а мы слушали. Первая ночь под навесом. Первый кирпич. Первая печь. Первая зима. Он рассказывал так, что я сам заново переживал всё это. Маша сидела молча, иногда качала головой.
— Вы спали на земле? — спросила она.
— Первые полгода, — сказал Лёха. — Потом Андрей сделал кровать.
— А еда?
— Рыба, коренья, ягоды. Первый заяц — это был праздник.
— А волки?
— Выли каждую ночь. Мы ставили костёр у входа. Андрей спал с ножом.
Маша посмотрела на меня. Я кивнул.
— Всё так.
— И вы не сдались? Не сошли с ума?
— Некогда было, — сказал я. — Надо было строить.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что это правда.
На следующий день была инженерия. Я вёл. Рисовал на доске рычаг, блок, наклонную плоскость. Маша записывала, Лёха задавал вопросы — иногда глупые, иногда неожиданно точные. Он вообще был умнее, чем казался.
Потом — медицина. Маша учила нас обрабатывать раны, накладывать швы, различать травы. Лёха пытался наложить шов на куске кожи и уколол палец.
— Это сложнее, чем гитара, — сказал он, зализывая ранку.
— Всё сложнее, чем гитара, — сказала Маша. — Но надо уметь.
Вечером — музыка. Лёха играл на гитаре, Маша подпевала — тихо, почти шёпотом. Я сидел у окна и смотрел на закат.
— Ты не поёшь? — спросила Маша.
— Не умею.
— Но слушаешь.
— Слушаю.
Она кивнула. Этого было достаточно.
Так прошла неделя. Потом месяц. Школа стала ритуалом. Каждое утро — урок. Каждый вечер — песни. Мы учились говорить на одном языке — языке знаний. И это делало нас сильнее.
Однажды вечером, после урока, Маша сказала:
— Теперь нас трое, и мы знаем всё. Но если появятся другие — мы сможем учить их.
— Другие? — Лёха поднял бровь. — Откуда?
— Не знаю. Но если.
— Я сделал три парты, — сказал я. — На всякий случай.
Маша улыбнулась. Редкая улыбка, но теперь — чуть чаще.
— Ты предусмотрительный.
— Я строитель. Мы всегда закладываем резерв.
На доске, под картой острова, кто-то написал мелом:
Трое — это команда.
И это была правда.
---
Идея пришла ночью.
Я лежал без сна и смотрел на лампочку под потолком. Она горела ровно, без мерцания — генератор работал стабильно. Электричество у нас было. Маяк светил каждую ночь. Но этого мало. Свет видно за десятки километров, но только в ясную погоду. А если туман? А если шторм? А если рыбакам нужно передать сообщение — не ждать катер, а связаться сразу?
Нужно радио. Не просто передатчик, который шлёт SOS в пустоту. Нужна связь. Устойчивая, надёжная, между островами.
Утром я собрал всех в мастерской.
— Радиостанция, — сказал я. — Передатчик и приёмник. На каждом острове. Чтобы мы могли говорить с рыбаками в любой момент.
Лёха присвистнул.
— Как телефон? Без проводов?
— Да. Электромагнитные волны. Они проходят сквозь воздух, сквозь туман, сквозь что угодно.
— А почему мы не сделали это раньше?
— Потому что не было нужды. Мы были на одном острове. Теперь нас двое островов. И расстояние — сто двадцать километров.
Маша отложила блокнот.
— Что нужно для радиостанции?
— Передатчик: генератор несущей частоты, модулятор, усилитель, антенна. Приёмник: антенна, детектор, усилитель, динамик.
— Детектор?
— Кристалл. Полупроводник. Превращает радиоволны обратно в звук. Нужен кристалл с односторонней проводимостью.
— У нас есть такой?
— Есть. Галенит. Я нашёл его месяц назад в пещерах у вулкана. Анализ показал: сульфид свинца. Полупроводник.
— Ты знал, что он понадобится?
— Я знал, что он может понадобиться. Собирал всё, что выглядит необычно.
Лёха хмыкнул.
— У тебя там целый склад, да? «Вдруг пригодится»?
— Да. И галенит пригодился.
Я разложил на верстаке детали. Галенитовый кристалл — тёмно-серый, блестящий. Медная проволока — тонкая, как волос, мы волочили её месяц. Катушки индуктивности — медный провод на керамических каркасах. Конденсаторы — стеклянные банки с фольгой. Резисторы — угольные стержни в глиняных трубках. Наушники — магнит, катушка и мембрана из тонкой стали.
— Это всё выглядит как мусор, — сказал Лёха. — Но я тебе верю.
— Это не мусор. Это детали. Из них мы соберём радио.
— Сколько времени?
— Неделя. Может, две.
— Работаем.
---
Первый приёмник мы собрали за три дня.
Я намотал катушку индуктивности — сто витков медного провода на керамическом цилиндре. Припаял контакты — паяльник работал от электричества, припой был из олова и свинца. Галенитовый кристалл закрепил в держателе — тонкая бронзовая пружинка касалась его поверхности, и нужно было найти точку с максимальной проводимостью.
— Это как настройка, — объяснил я. — Кристалл проводит ток только в одном направлении. Мы ищем точку, где этот эффект самый сильный.
— И как ты её найдёшь?
— Методом тыка. Двигаю пружинку и слушаю.
— А что слушать?
— Пока ничего. Но когда передатчик заработает — услышим.
Маша наблюдала за моими руками. Она всегда смотрела внимательно, запоминала каждое движение.
— А передатчик сложнее?
— Да. Нужен генератор высокой частоты. Искровой или ламповый. Ламповый лучше — чище сигнал.
— У нас есть лампа?
— Будет. Стеклянная колба, вакуум, вольфрамовая нить. Мы уже делали лампочки. Лампа для передатчика — та же лампочка, только с дополнительным электродом.
Лёха крутил в руках наушники.
— Это будет висеть на ушах?
— Да. Один наушник. Второй сделаем, когда заработает.
— А микрофон?
— Угольный. Две угольные пластины, между ними угольный порошок. Звук давит на порошок, сопротивление меняется, ток меняется — получается модуляция.
— Ты говоришь как учебник.
— Я читал учебник. Давно, ещё на Земле. Думал — не пригодится.
— Пригодилось.
К вечеру третьего дня приёмник был готов. Деревянный ящик, катушка, кристалл, наушник. Я надел наушник и начал двигать пружинку по кристаллу. Тишина. Ещё движение. Треск. Ещё. Свист. Ещё.
И вдруг — звук. Слабый, но отчётливый. Писк. Ритмичный. Три точки, три тире, три точки.
SOS.
Наш собственный маяк. Автоматический передатчик, который мы поставили полгода назад.
— Слышу, — сказал я. — Наш сигнал.
Лёха подскочил.
— Дай! — он выхватил у меня наушник, прижал к уху. Лицо его изменилось. — Это... это мы? Наш маяк?
— Да. Радио работает.
Маша взяла наушник, послушала. Улыбнулась — редко, но искренне.
— Мы передаём сигнал в эфир. И мы его слышим. Это как...
— Как эхо, — сказал я. — Только через электромагнитные волны.
— Это прекрасно.
— Подождите. Это только начало. Теперь — передатчик.
---
Передатчик мы делали неделю.
Лампу я выдул из стекла — такую же, как для освещения, но с дополнительной сеткой внутри. Вакуум создавал ртутным насосом — тем же, что для лампочек. Катушка обратной связи, конденсатор переменной ёмкости, антенный контур. Микрофон — угольный, в деревянном корпусе. Усилитель на той же лампе.
— Это будет работать? — спросил Лёха, глядя на груду проводов и стекла.
— Должно.
— «Должно» — это не точно.
— В науке ничего не точно. Есть гипотеза и эксперимент.
— И что говорит твоя гипотеза?
— Что мы сможем передать голос на сто двадцать километров.
— А если нет?
— Тогда будем улучшать.
Мы установили антенну на вершине холма — два мачтовых бревна, между ними медный провод, натянутый как струна. От антенны кабель шёл в мастерскую, к передатчику.
День испытания. Маша осталась у приёмника в доме. Я и Лёха — в мастерской, у передатчика.
— Готов? — спросил я.
— Готов. — Лёха держал микрофон двумя руками, как будто это была граната.
— Говори что-нибудь. Что угодно.
Он откашлялся и сказал в микрофон:
— Маша. Это Лёха. Если ты меня слышишь — выйди на крыльцо и помаши рукой.
Я щёлкнул тумблером. Лампа загорелась, антенный ток пошёл. Передатчик ожил.
Мы ждали. Секунда. Пять. Десять.
Дверь дома распахнулась. Маша вышла на крыльцо и подняла руку. Высоко, над головой.
Лёха выронил микрофон.
— Получилось. Реально получилось.
Я поднял микрофон, нажал кнопку.
— Маша. Ты нас слышишь?
Она кивнула — мы видели это в окно. Потом скрылась в доме и через минуту появилась снова, держа в руках табличку. На ней мелом было написано:
«СЛЫШУ. РАБОТАЕТ».
Лёха сел на пол.
— Мы только что передали голос на сто метров через воздух. Без проводов.
— Через электромагнитные волны. Завтра передадим на сто двадцать километров.
— Это... это даже круче, чем паровой двигатель.
— Это и есть паровой двигатель. Только для информации.
Вечером мы праздновали. Не как обычно — у печи с кружкой травяного чая. А по-настоящему. Лёха играл на гитаре, Маша даже подпевала — тихо, почти шёпотом, но подпевала. Я сидел у окна и думал.
Завтра мы поставим антенну выше. Настроим усилитель. И через неделю — первый сеанс связи с рыбацким островом.
Они не ждут этого. У них нет электричества, нет радио, нет даже понятия о том, что голос может лететь через океан. Для них это будет чудо.
Но мы-то знаем: это не чудо. Это физика.
Работаем.
---
[Конец Главы 10]