Крыша — это не просто защита от дождя. Это самая сложная часть дома после фундамента. Ошибёшься с углом — зимой снег продавит. Ошибёшься со свесом — стены намокнут и сгниют. Ошибёшься с креплением — ветер сорвёт.
Я не собирался ошибаться.
Стропила делали из сосны. Прямые стволы, очищенные от коры, заострённые на концах. Я рассчитал угол ската — сорок пять градусов. Достаточно круто, чтобы снег соскальзывал, но не настолько, чтобы ветер задирал кровлю. Конёк — на высоте четырёх метров от земли. Лёха, стоя внизу, смотрел на эту геометрию с уважением.
— Это высоко. Ты уверен, что оно не рухнет?
— Расчёт нагрузок: собственный вес кровли плюс снеговая нагрузка плюс ветровая. Запас прочности — три к одному.
— Три к одному — это как?
— Это значит, что крыша выдержит в три раза больше, чем нужно. Если, конечно, мы не накосячили с узлами.
Стропила крепили к верхнему венцу деревянными нагелями. Я высверливал отверстия лучковой дрелью — примитивной, но работающей: лук вращал палочку, палочка крутила каменное сверло. Медленно, зато точно. Лёха забивал нагели киянкой из дуба.
— Стоит, — сказал он, подёргав стропило. — Как влитое.
— Это только начало. Теперь обрешётка.
Обрешётка — поперечные жерди, на которые ляжет кровельный материал. Я нарезал их из тонких стволов ольхи — лёгкая, гибкая, не трескается. Укладывали с шагом в локоть. Лёха подавал жерди, я крепил.
К вечеру каркас крыши был готов. Силуэт дома изменился — теперь он не просто стоял, а тянулся вверх, как живой. Лёха отошёл на край поляны, посмотрел издалека.
— Красиво. Как на картинке. Только на картинке крыша была крытая, а у нас пока скелет.
— Завтра мясо нарастим. Кровля.
— Чем кроем? Солома? Кора? Черепица?
— Дёрн. Кора под низ, дёрн сверху.
— Дёрн? Трава на крыше? Как у хоббитов?
— Трава и земля. Теплоизоляция. Дождь не протечёт, если правильно уложить.
— Хоббиты, — мечтательно сказал Лёха. — Мы строим хоббичью нору. Вернее, хоббичий дом с балконом.
— Балкон потом. Сначала дёрн.
---
Кору драли с берёз, которые росли выше по склону. Я нашёл рощицу неделю назад, пометил на карте. Белые стволы, гибкие ветки. Берёста — лучший природный гидроизолятор. Не гниёт, не пропускает воду, держится десятилетиями.
Снимали аккуратно. Я делал вертикальный надрез ножом, Лёха поддевал край и тянул. Кора отходила пластами — серыми снаружи, кремовыми внутри. Сворачивали в рулоны, перевязывали лыком.
— Как обои, — сказал Лёха. — Только деревянные и пахнут лесом.
— Это подкладка под дёрн. Чтобы вода не просачивалась.
— А дёрн сверху? Прямо землёй на крышу?
— Трава корнями скрепит землю. Получится живой ковёр. И красиво.
— И козы не съедят, — добавил Лёха. — Потому что коз нет.
Бересту уложили в три слоя, с нахлёстом, как чешую. Снизу вверх, чтобы вода стекала по слоям, а не затекала под них. Я проверил каждый стык — никаких щелей.
Дёрн нарезали тут же, на поляне. Полосами, как ковровую плитку. Трава, корни, земля — всё вместе. Укладывали поверх бересты, прижимали досками, проливали водой. Через неделю трава приживётся, и крыша станет зелёной. Живой.
Лёха, стоя на стремянке из жердей, укладывал последнюю полосу.
— Зелёная крыша. Экологично. Модно. В Скандинавии так делают. Я читал.
— В Скандинавии мох используют. У нас дёрн. Принцип тот же.
— Мы как викинги. Дом викингов с тёплым полом.
— У викингов не было тёплого пола.
— Значит, мы лучше викингов.
Я не стал спорить. Поднялся наверх, проверил конёк. Здесь сходились два ската. Я уложил бересту внахлёст через конёк и прижал сверху бревном — охлупнем. Тяжёлое, дубовое, оно прижимало кровлю и не давало ветру забраться под неё.
— Готово, — сказал я. — Крыша.
Лёха спрыгнул со стремянки, отошёл на край поляны. Смотрел долго, молча. Потом сказал:
— Это самый красивый дом в моей жизни. Честно. Я ничего красивее не видел.
Я встал рядом. Дом смотрел на океан. Зелёная крыша сливалась с лесом на склоне. Из трубы ещё не шёл дым, но это было вопросом времени. Стены — золотистая сосна. Окна — матовые, полупрозрачные. Крыльцо — три ступени из гранитных плит.
— Нормальный дом, — сказал я.
— Не нормальный. Великий. И я помог его построить. Я, Лёха-музыкант, который два месяца назад не мог костёр развести.
— Можешь.
— Теперь могу. Спасибо тебе.
— Мы вместе строили.
— Да. Но без тебя я бы до сих пор сидел на пляже и ел мидий. А тут — дом. С тёплым полом. С зелёной крышей. С окнами.
Он замолчал, а потом тихо добавил:
— Отец бы тобой гордился.
Я не ответил. Просто смотрел на дом. На то, что мы сделали. Своими руками. Из ничего.
---
Печь складывали внутри дома. Я выбрал место в центре, чтобы тепло расходилось равномерно. Фундамент под печь залили ещё на этапе общего фундамента — каменная плита, заглублённая на полметра. Теперь на неё ложились первые кирпичи.
Печные кирпичи — самые ответственные. Они должны выдерживать прямой огонь и не трескаться. Я отобрал лучшие из тех, что мы обожгли. Звонкие, тёмно-красные, без трещин.
Кладка — на глиняном растворе. Цемента нет, но хорошая глина с песком держит не хуже. Главное — не переборщить с водой.
Лёха подавал кирпичи и учился читать мои жесты. Я протягивал руку — он вкладывал кирпич. Я кивал — он месил следующую порцию раствора. Работали молча, в ритме.
Печь росла три дня. Топка, поддувало, дымоход. Свод я выкладывал по деревянному шаблону, который потом выгорел при первой топке. Дымоход вывел через потолок и крышу, тщательно изолировав от дерева глиняной обмазкой. Пожар нам не нужен.
— Всё, — сказал я, укладывая последний кирпич. — Печь.
— Уже можно топить?
— Пробный розжиг. Маленький. Пусть раствор схватится.
Лёха натаскал мелких веток, сухой травы. Я поднёс уголёк от костра снаружи. Огонь занялся сразу — дымоход тянул хорошо, пламя плясало ровно.
Дым пошёл в трубу. Ни одной щели, ни одного обратного выброса. Я проверил все швы — сухо, не дымит.
— Работает, — сказал я.
— Работает! — заорал Лёха и хлопнул в ладоши. — У нас печка! Мы можем готовить внутри! Мы можем греть воду! Мы можем сидеть у огня, когда на улице дождь!
— Можем.
Он сел на пол — тёплый, между прочим, от труб — и смотрел на огонь. Лицо у него стало каким-то детским. Довольным.
— Знаешь, о чём я мечтал в первую ночь на пляже? О костре. Просто о костре, который не гаснет. А теперь у нас дом. С печью. С тёплым полом. Это больше, чем я мог представить.
— Это только начало.
— Да. Но самое трудное позади. Стены, крыша, печь. Теперь жить можно.
Я сел рядом. Огонь трещал, пахло дымом и глиной. За окнами темнело. Первый вечер в нашем доме. Не под навесом, не у костра на пляже — в настоящем доме.
— Завтра займёмся мебелью, — сказал я. — Стол, лавки, полки. И нужно заготовить дрова на зиму. Много дров.
— Много — это сколько?
— Пять кубометров. Минимум.
Лёха присвистнул.
— Это же гора.
— Лес рядом. Напилим, нарубим, сложим под навес. Успеем.
— Успеем, — согласился он. — У нас теперь дом. Из дома работать веселее.
Я промолчал. Но про себя согласился. Из дома — веселее. Особенно когда за окнами дождь, а внутри тепло, и печь гудит, и пахнет сосной.
Дом построен.
Теперь — зима. И всё, что за ней.
---
Осень наступила незаметно. Сначала пожелтели листья на берёзах, потом покраснели на дубах. Утра стали холодными, изо рта шёл пар. Океан из серого сделался свинцовым, волны — выше и злее.
У нас было два месяца до снега. Может, меньше.
Я составил список. Не в блокноте — на стене, углём на доске, которую мы повесили у входа.
Дрова — 5 кубометров.
Мясо — завялить, закоптить.
Рыба — наловить, засушить.
Ягоды, грибы, орехи — собрать.
Корнеплоды — лопух, дикая морковь.
Мох — для конопатки.
Глина — запас на ремонт.
Лёха читал список каждое утро и вздыхал.
— И это только чтобы не умереть зимой?
— Чтобы жить, а не выживать. Разница есть.
— Есть. Когда выживаешь — ешь что нашёл. Когда живёшь — ешь что заготовил.
— Именно. Бери корзины, идём за грибами.
Грибы мы собирали осторожно. Я проверял каждый через анализ. Съедобные — в одну корзину, ядовитые — обходили стороной. Лёха быстро научился различать их по виду, но всё равно показывал мне каждый незнакомый.
— Этот?
Сыроежка пищевая. Съедобна.
— А этот?
Мухомор красный. Токсичен. Не употреблять.
— Красивый, зараза. Так бы и съел.
— Поэтому и проверяем.
Белые, подберёзовики, лисички, опята. Мы нашли их целые поляны. Грибы резали ножом, нанизывали на нитки из крапивного волокна и сушили под потолком. В доме пахло лесом и осенью.
Ягоды — клюква на болоте, черника на вырубках, ежевика вдоль ручья. Сушили на солнце, ссыпали в глиняные горшки. Лёха сделал горшки сам, наконец-то освоив гончарный круг. Кривоватые, но герметичные.
— У меня получается, — сказал он, ставя горшок на полку. — Может, я всё-таки гончар?
— Может. Но музыкантом ты тоже останешься.
— Музыкант-гончар. Звучит как профессия. Буду делать горшки и петь им песни.
— Горшкам всё равно.
— Зато мне весело.
---
Охота пошла лучше, чем я ожидал. Лук мы сделали давно — тисовый, с тетивой из оленьих жил. Стрелы — с каменными наконечниками, оперённые перьями чаек. Лёха тренировался каждый день и к осени уже попадал в неподвижную цель с двадцати шагов. Движущуюся — через раз.
— Я не снайпер, — сказал он, промазав по зайцу. — Я музыкант. У меня пальцы для струн, а не для тетивы.
— Пальцы для струн тоже дрожат, когда волнуешься. Дыши ровнее.
Зайцев добывали силками. Я ставил петли на тропах — там, где трава примята и видно следы. Утром проверяли. Три зайца в неделю — хороший результат. Мясо вялили тонкими полосками над печью. Лёха называл это «джерки по-островному».
Крупную дичь пока не трогали. Олень — это много мяса, но его надо добыть, разделать, сохранить. Без соли мясо портится быстро. Соль мы нашли — выпаривали морскую воду в глиняных противнях. Белый налёт соскребали и ссыпали в банку. Лёха сказал, что это первая местная специя.
— Соль. Всего лишь соль. Но с ней еда — еда, а не просто корм.
— Соль — это электролиты. Без неё мышцы не работают.
— И это тоже. Но в основном — вкус.
Коптильню я сделал из старой бочки. Ну, не бочки — из глиняного цилиндра с дырками. Внизу тлели щепки ольхи, вверху висела рыба и мясо. Дым выходил через отверстие в крышке. Лёха сказал, что это похоже на завод.
— Маленький коптильный заводик. Цех номер один.
— Цех номер два — сушилка для грибов.
— Цех номер три — солеварня. У нас индустриализация.
Индустриализация — громкое слово для двух парней с каменными топорами. Но Лёхе нравилось так думать. Может, он был прав. Может, мы строили не просто дом, а маленькую фабрику выживания.
---
Дрова.
Мы валили сухостой — мёртвые деревья, которые стояли на корню. Сухие, они горели лучше и не требовали долгой просушки. Я рубил, Лёха оттаскивал ветки. Стволы пилили вдвоём — каменной пилой, которую я сделал из кремнёвых пластин на деревянной основе. Медленно, но верно.
— Когда-нибудь, — сказал Лёха, пыхтя над очередным бревном, — мы сделаем нормальную пилу. Из железа. И это будет счастье.
— Железо — весной. После зимы.
— После зимы — железо. После железа — пила. После пилы — мебель. После мебели — гамак.
— Опять гамак?
— Гамак — это мечта. У каждого должна быть мечта. У тебя — паровой двигатель, у меня — гамак.
Дрова складывали под навесом у дома. Защита от дождя и снега. Я рассчитал объём: пять кубометров — это примерно полторы тысячи поленьев. За день мы делали около пятидесяти. Тридцать дней работы.
— Тысяча пятьсот, — Лёха вытер пот. — Это как население небольшой деревни. Только поленьев.
— Справимся.
— Справимся, — согласился он. — Но я буду мечтать о пиле. Каждую ночь.
К концу месяца дровяник был забит под завязку. Поленница — в мой рост, в два ряда. Сухие дрова пахли сосной и солнцем.
Мох для конопатки мы собрали ещё летом. Сфагнум — болотный мох, мягкий, как вата. Антисептик. Я проверил стены — где появились щели, законопатил заново. Теперь не дуло.
Глину заготовили заранее — намесили, сформовали в бруски, высушили. Лежала в углу, накрытая берестой. Пригодится, если печь треснет или труба где-то разойдётся.
Оставалась рыба. Мы ходили на озеро через день. В озере водился голавль — крупный, жирный, вкусный. Ловили вершами — плетёными ловушками из ивовых прутьев. За ночь набивалось штук по десять. Чистили, солили, вешали над коптильней.
Последние тёплые дни мы провели на берегу. Просто сидели и смотрели на океан. Волны били о скалы, ветер нёс солёные брызги. Лёха молчал. Я тоже.
— Как думаешь, — сказал он наконец, — нас ищут?
— Может быть. Но остров не на картах. Переход был через аномалию. Это не Тихий океан.
— Значит, сами.
— Сами.
Он кивнул.
— Тогда хорошо, что мы заготовили дрова. И мясо. И рыбу. И мох. И глину.
— И соль.
— И соль. Мы готовы к зиме.
— Почти. Осталось проверить трубы и почистить дымоход.
Лёха улыбнулся.
— Ты неисправим. Всегда что-то ещё.
— Всегда. Зима — это серьёзно. Ошибка — и замёрзнем.
— Не замёрзнем. У нас дом. Тёплый пол. Печь. И пять кубометров дров.
Он встал, отряхнул песок с джинсов.
— Пошли домой. Темнеет.
Домой. Он сказал это просто, как само собой разумеющееся. Домой. У нас теперь есть дом.
Я встал и пошёл за ним. Тропа была знакомой — каждый поворот, каждый корень. Через десять минут вышли к поляне. Дом стоял на склоне, окна светились в сумерках — внутри горел очаг. Зелёная крыша сливалась с лесом. Пар поднимался от горячих источников.
— Красиво, — сказал Лёха. — Каждый раз как в первый раз.
— Дом, — сказал я.
— Дом, — согласился он.
Мы зашли внутрь. Тепло. Печь гудела. На полках — горшки с ягодами, связки грибов, вяленое мясо. На стене — список, почти весь перечёркнутый.
Зима — приходи. Мы готовы.
---
[Конец Главы 5]