Железный топор родился под дождь и ругань.
Неделю я ковал заготовку, а Лёха неделю страдал. Не от работы — от моих указаний. Качай ровнее. Бей сильнее. Держи прямо. Не спи. Он не спал, он бесился.
— Я музыкант! У меня чувство ритма! А ты командуешь, как на плацу!
— Ритм — это хорошо. Качай в ритм.
— В ритме я могу только на гитаре! А тут меха! Они скрипят!
— Значит, играй на мехах.
Лёха замолчал. А потом начал качать с ритмичным скрипом — вдох-выдох, вдох-выдох — и напевать что-то блюзовое. Получилось почти музыкально.
— Вот, — сказал он. — Меха-блюз. Новый жанр.
— Лучше качай, блюзмен. Температура падает.
Топор вышел хороший. Лезвие оттянуто, обух тяжёлый, рукоять дубовая. Я закалил его в воде, и он зашипел, как змея. Лёха взял топор, покрутил.
— Тяжёлый. Таким только дрова рубить.
— Или головы.
— Чьи головы? У нас врагов нет.
— Волков. Если полезут.
— Волков мы пугаем огнём. А дрова рубить — это да.
Он подошёл к сухостою у дома. Размахнулся. Топор вошёл глубоко, щепки брызнули. Лёха ударил ещё раз, ещё. Через пять минут сосна рухнула.
— Работает! — он поднял топор над головой. — Железный! Не каменный!
— Нормальный топор.
— Нет, ты не понимаешь! Каменным я валил сосну полдня. А этим — пять минут! Это революция! Мы теперь всё можем!
— Можем. Пилу делать.
Пила заняла ещё неделю. Я выковал полосу металла, оттянул тонко, насек зубья зубилом. Зубья получились кривоватые — первый раз. Лёха сказал, что это «авторская пила, ручная работа, эксклюзив». Но пилила. Когда мы распилили первое бревно за полчаса вместо трёх дней, он сел на опилки и засмеялся.
— Ровный спил! Смотри — ровный! Мы теперь доски можем делать! Много досок!
— Можем. Мебель, полки, перегородки.
— Кровать! Я хочу кровать! Настоящую, на ножках!
— Будет кровать. Сначала стамеска и нож.
Стамеска, нож, зубило, второй молот — к концу месяца у нас был набор инструментов. Не каменный век — железный. Лёха разложил всё на столе и смотрел, как на сокровища.
— Мы как магазин. «Остров-инструмент». Бери — не хочу.
— Магазин бесплатный. Но покупателей нет.
— Зато есть мы. И нам нужно всё.
---
Мебель мы делали вместе, и Лёха чуть не лишился пальца.
Я пилил доски, он строгал их стамеской и параллельно рассказывал, как в городе купил бы всё в ИКЕА за час. Тут — неделю строгаешь одну доску.
— Зато она твоя, — сказал я. — Не китайская, не фабричная. Твоя.
— Моя, — согласился он. — Кривая, но моя.
— Не кривая. Ровная. Я проверял.
Стол мы поставили у окна. Массивный, дубовый, на четырёх ножках. Я сделал шиповые соединения — без единого гвоздя. Лёха попытался повторить на табурете и раздолбил паз так, что шип болтался. Пришлось переделывать.
— Руки-крюки, — сказал он. — Но я учусь.
— Учишься. Второй табурет лучше.
— Второй стоит на трёх ножках. Это не табурет, это арт-объект.
— Сойдёт.
Кровать я делал один. Лёха пытался помочь, но после третьего расколотого бруска я отправил его плести корзины. Кровать вышла крепкая, дубовая, на шести ножках. Сверху — олений мех, подушка из сухого мха в льняной наволочке. Лён мы нашли летом на лугу — дикий, но волокно даёт.
Лёха лёг на кровать, вытянулся.
— Я умер. Это рай. Я лежу на кровати и никуда не пойду.
— Вечером ужин. Встанешь.
— Не встану. Пусть ужин сам приходит.
— Не придёт.
— Тогда я умру счастливым. На кровати.
Он не умер. Через час встал и пошёл к печи — греть похлёбку из зайчатины с кореньями.
После ужина Лёха сидел на своём трёхногом табурете, смотрел в окно и молчал. Я понял: что-то случилось.
— Ты чего?
— Думаю.
— О чём?
— О доме. Вот смотри: у нас стол, стулья, кровать, полки, печь, окна. Всё как у людей. Но... чего-то не хватает.
— Чего?
— Зеркала.
Я задумался. Зеркало. Стекло у нас есть — мутноватое, но есть. Амальгаму сделать сложно, но можно. Олово? Нет олова. Серебро? Нет серебра. Но есть тёмный камень — обсидиан? Нет. Тогда полированный металл.
— Можно сделать из железа, — сказал я. — Отполировать до блеска.
— Железное зеркало? Как у рыцарей?
— Как у древних римлян. Пластина, полировка, ручка.
— Сделаем?
— Сделаем. В плане.
Лёха повеселел и тут же полез к доске со списком. Дописал:
Зеркало.
Теперь список выглядел так:
Водяное колесо.
Лесопилка.
Паровой двигатель.
Зеркало.
— Серьёзный план, — сказал я. — Зеркало в одном ряду с паровым двигателем.
— А что? И то и другое — цивилизация.
---
Со стеклом пришлось повозиться, но результат удивил даже меня.
Первый блин вышел комом — смесь спеклась в мутный пузырчатый шар. Лёха сказал, что это артефакт, и поставил на полку. Второй блин был плоским, но зеленоватым от примесей железа. Третий — почти прозрачным.
Я дул через глиняную трубку, расширял пузырь, раскатывал в пластину. Стекло получалось с наплывами, неровное, но прозрачное. Мы вставили пластины в оконные рамы. Свет изменился — стал чистым, ярким.
Лёха прижался лицом к стеклу.
— Там снег. А здесь тепло. И я вижу каждую снежинку.
— Стекло работает.
— Это не просто стекло. Это граница между мирами. Там — холод, зима, волки. Здесь — мы, печь, суп.
— Граница — стена. Стекло — просто окно.
— Ты не романтик, Андрей.
— Я строитель.
Он отошёл от окна и вдруг щёлкнул пальцами.
— У меня идея.
— Какая?
— Помнишь, ты говорил про горячие источники? Что их можно облагородить?
— Да. Выложить края камнем, сделать нормальные купальни.
— Давай сделаем. Стекло есть, инструменты есть. Сделаем две купальни — одну погорячее, другую попрохладнее. Чтобы как в онсэне. Сидеть в горячей воде, смотреть на океан.
Я представил. Сидеть в горячем источнике после работы. Зимой — пар, снег, океан. Летом — звёзды.
— Это баловство, — сказал я.
— Это жизнь. Ты сам говорил: мы не выживаем, мы живём.
— Говорил.
— Тогда давай жить красиво.
Я посмотрел на Лёху. Он стоял у окна, в свете стеклянной пластины, и улыбался. Волосы торчали, на носу сажа, руки в мозолях. Но глаза горели.
— Ладно, — сказал я. — Купальни. После лесопилки.
— После лесопилки! — он хлопнул в ладоши. — А потом зеркало!
— А потом зеркало.
Лёха схватил уголёк и дописал на доске:
Купальни (две штуки).
Зеркало.
— Шесть пунктов. Серьёзный план.
— На год.
— На полгода. Мы быстро работаем.
Я хмыкнул. Быстро — не всегда хорошо. Но Лёха прав: мы работаем. И с каждым днём — всё лучше.
Вечером сидели на крыльце. Снег сошёл, пахло весной. Пар от источников поднимался выше обычного — тепло земли встречалось с холодным воздухом. Лёха смотрел на пар и молчал.
— О чём думаешь? — спросил я.
— О том, как мы изменились. Год назад я играл на гитаре в городе и думал, что счастье — это когда лайки под фото. А теперь — когда пила работает. Или когда в окне свет. Или когда суп горячий.
— Счастье — это когда всё работает.
— Да. Просто работает. И ты знаешь, что ты это сделал. Сам.
— Мы сделали.
— Мы, — согласился он. — Команда.
Стемнело. Мы вернулись в дом. Печь гудела, на полке стоял глиняный горшок с первыми весенними цветами — Лёха где-то набрал. На стене висел список из шести пунктов.
Я взял уголёк и приписал седьмой:
Жить.
Лёха посмотрел и кивнул.
— Это главный пункт. Работаем.
---
Идея водяного колеса пришла мне в голову ещё зимой, когда мы ворочали брёвна для сруба. Каждое бревно нужно было поднять, перевернуть, обтесать. Вдвоём — адский труд. С колесом — проще.
— Водяное колесо — это двигатель, — объяснил я Лёхе. — Бесплатный. Вода течёт круглый год, ручей не пересыхает.
— И что оно будет делать?
— Вращать вал. От вала можно запитать лесопилку, молот, гончарный круг. Что угодно.
— Лесопилку! — Лёха оживился. — Чтобы пилить доски без мозолей?
— Да. Я посчитал: колесо диаметром в два метра даст достаточно мощности для пильной рамы.
Строили колесо прямо у ручья, ниже дома. Я выбрал место с быстрым течением и перепадом высоты — маленький водопад, метра полтора. Идеально для верхнебойного колеса: вода падает сверху, наполняет ковши, и колесо вращается под её весом. Мощнее, чем нижнебойное.
Колесо собирали из дуба и сосны. Ступица — дубовый чурбак с просверлённым отверстием. Спицы — прямые сосновые жерди, вогнанные в ступицу на клиньях. Обод — гнутые ивовые прутья, стянутые лыком. Лопасти и ковши — доски, вырезанные пилой.
Лёха крутился вокруг, подавал инструменты и комментировал.
— Это похоже на колесо обозрения. Только для воды.
— Это водяное колесо. Ему две тысячи лет.
— Римляне?
— Греки. Потом римляне. Потом все остальные.
— А мы — потом все остальные. Приятно быть в хорошей компании.
Когда колесо было готово, мы установили его на ось — дубовый брус, пропитанный смолой для защиты от воды. Подшипниками служили каменные желоба, смазанные жиром. Я провернул колесо рукой — крутилось тяжело, но плавно.
— Пускай воду.
Лёха открыл заслонку, которую мы сделали выше по течению. Вода хлынула по деревянному лотку, ударила в ковши. Колесо дёрнулось, заскрипело — и начало вращаться.
— Крутится! — заорал Лёха. — Оно крутится!
Я смотрел на вращающийся вал. Вода падала, колесо скрипело, вал поворачивался — мерно, тяжело, но непрерывно. Мы укротили реку.
— Работает, — сказал я.
— Это самое красивое, что я видел. После дома. И после пилы. И после стекла.
— Ты много чего видел красивого.
— Потому что мы много чего сделали. Это четвёртое чудо света. Островное.
— Чудес света семь. У нас пока четыре.
— Будет семь. У нас список.
---
Лесопилку я проектировал три дня, перерисовывая схему углём на доске.
Принцип простой: вращение вала передаётся на кривошип, кривошип толкает шатун, шатун двигает пильную раму. Рама ходит вверх-вниз, а бревно подаётся на неё по направляющим. Всё — из дерева, кроме пилы и креплений.
— Кривошипно-шатунный механизм, — сказал я. — Преобразует вращение в возвратно-поступательное движение.
— Звучит как заклинание. Ты уверен, что это работает?
— Уверен. В паровозах так же. Только там пар, а здесь вода.
Сборка заняла неделю. Самое сложное — сделать кривошип. Я выковал железный палец, закрепил его на валу. Шатун — дубовая жердь с железными наконечниками. Пильная рама — две вертикальные направляющие, в которых ходит рама с зажатой пилой.
Лёха крутил гайки. Ну, не гайки — деревянные клинья с резьбой, которые я вырезал вручную. Но принцип тот же.
— Болты из дерева, — сказал он. — Ты гений или сумасшедший.
— Инженер. Это одно и то же.
Первый запуск лесопилки чуть не закончился катастрофой. Пильная рама заклинила на третьем ходе, шатун вылетел из паза и ударил Лёху по плечу. Он отлетел в кусты.
— Живой?! — я подбежал.
— Живой! — он выполз из кустов, потирая плечо. — Но лесопилка меня чуть не убила.
— Клиренс был маловат. Зазор между рамой и направляющей.
— Я не знаю, что такое клиренс, но давай его увеличим.
Я разобрал механизм, расширил пазы, смазал жиром. Второй запуск — лучше. Пила ходила ровно, с мерным скрипом. Я подал бревно. Зубья вгрызлись в древесину.
Доска получилась ровная. Не идеальная — с небольшим уклоном, — но ровная.
— Работает, — сказал я.
— Работает! — Лёха потряс кулаком. — Мы напилили доску! Машиной! За минуту!
— За полторы. Но да.
— Мы теперь фабрика! Лесопилка имени нас!
— Длинное название.
— Тогда «Лесопилка братьев». Хотя мы не братья. «Лесопилка друзей». «Лесопилка выживших». О, «Лесопилка терминатора»!
— Просто лесопилка.
К вечеру мы напилили десять досок. Ровных, одинаковых. Лёха гладил каждую, как ребёнка.
— Мы могли бы делать это руками неделю. А тут — час. Ты понимаешь, что мы теперь можем построить что угодно?
— Можем. Лодку, например.
— Лодку? Зачем нам лодка?
— Рыбачить в океане. Исследовать берег.
Лёха задумался. Потом улыбнулся.
— Лодка. У нас будет лодка. С парусом. И название: «Терминатор».
— Название дурацкое.
— Тогда «Андрей и Лёха». Как на фундаменте.
— Длинно.
— Тогда просто «Остров». И точка.
Я не спорил. Название — не главное. Главное — колесо крутится, пила работает. Мы сделали ещё один шаг.
---
Через месяц лесопилка работала как часы. Мы напилили досок на веранду, на полки, на будущую мастерскую. Я сделал передачу на гончарный круг — теперь Лёха мог лепить горшки, не крутя ногой. Он сказал, что это лучшее изобретение человечества после колеса.
— Колесо и гончарный круг — одно и то же, — сказал я. — Просто ось вертикальная.
— Не порть момент. Это магия.
Купальни мы сделали через неделю. Выложили два углубления у источников — камнем и кирпичом, как на картинке, которую Лёха нарисовал углём на доске. Одна купальня погорячее — прямо у выхода воды. Вторая попрохладнее — дальше, где вода смешивается с холодным ручьём. Между ними — дорожка из плоских камней.
Лёха лёг в горячую воду и застонал от удовольствия.
— Это онсэн. Настоящий японский онсэн. Только в Японии вокруг люди, а тут — лес, океан и мы.
— Температура пятьдесят восемь градусов. Долго не сиди.
— Буду сидеть, пока не сварюсь. Это плата за все мозоли.
Я сел в соседнюю купальню. Горячая вода пахла серой и минералами. Пар поднимался к небу. Над нами кружил ястреб.
— Слушай, — сказал Лёха. — Год назад мы спали на песке под корой. А теперь у нас дом, кузница, лесопилка и горячие ванны. Что дальше?
— Лодка. И паровой котёл.
— А потом?
— Потом — электричество.
Он сел в воде.
— Электричество? Ты серьёзно?
— Магнетит есть. Медной проволоки нет, но можно сделать генератор с железным сердечником. Ток будет слабый, но для лампочки хватит.
— Лампочка! Свет без огня!
— Да. Но это сложно. Нужна изоляция, обмотка, стеклянная колба.
— Стекло у нас есть. Обмотку сделаем. Изоляцию — из смолы. Ты всё можешь.
— Не всё. Но многое.
Лёха снова лёг в воду. Пар клубился, звёзды загорались.
— Это лучший день, — сказал он. — У нас лесопилка, купальни и план на электричество. Я счастлив.
— Завтра снова работать.
— Завтра. А сегодня — звёзды, горячая вода и тишина.
Я посмотрел на небо. Млечный Путь пересекал его, как река. Тишина была не пустой — колесо скрипело у ручья, вода журчала, ветер шелестел в соснах. Наш остров жил. И мы жили на нём.
— Работаем, — сказал я.
— Отдыхаем, — поправил Лёха. — Иногда надо отдыхать. Это тоже часть плана.
Я не спорил. Иногда — да.
Мы лежали в горячей воде, смотрели на звёдны и думали каждый о своём. О доме, о будущем, о том, сколько ещё можно построить.
Много. Очень много.
---
[Конец Главы 7]