Лёха нашёл это первым.
Он убежал на восточный берег ещё затемно — сказал, что хочет встретить рассвет и заодно проверить силки на крабов. Я остался у печи, перебирал инструменты. Ждал.
Через два часа он ворвался в дом, запыхавшийся, с безумными глазами. С него текла вода, в волосах песок, на щеке — царапина от ветки.
— Андрей. Там... там берег чёрный.
— Что?
— Берег. Восточный. Он чёрный. Весь. Как будто уголь рассыпали. Или нефть. Но я потрогал — твёрдое. И блестит. Пойдём. Прямо сейчас.
Я накинул куртку, взял молоток и зубило. Чёрный берег — это может быть что угодно. Угольный пласт? Выход графита? Магнетитовая аномалия? Если Лёха не преувеличивает — это крупная находка.
Он не преувеличивал.
Восточный берег отличался от нашего. Здесь не было пляжа — скалы обрывались прямо в океан. Волны били в камни, взлетали брызги. И скалы были чёрными. Не серыми, не коричневыми — чёрными, с матовым блеском. Я подошёл ближе, ударил молотком. Порода раскололась, и на сколе блеснули кристаллы.
Каменный уголь. Антрацит. Содержание углерода — 92%. Теплотворность — 32 МДж/кг. Пригоден для металлургии и паровых котлов.
У меня перехватило дыхание.
Антрацит. Лучший уголь. Девяносто два процента углерода. Теплотворность — тридцать два мегаджоуля на килограмм. Это не просто топливо для печки. Это топливо для промышленности. Для доменной печи. Для парового котла высокого давления. Для всего, что мы пока не могли себе позволить.
— Это уголь, — сказал я.
— Обычный уголь? — Лёха наклонился, потрогал скалу. — Как в шахтах?
— Антрацит. Самый лучший. Горит жарче дерева в три раза.
— В три раза?! Это значит...
— Это значит, мы можем плавить сталь. Не просто железо — сталь. И паровой котёл можно делать не на дровах, а на угле. Давление выше, мощность больше.
— Сталь? Паровой котёл? Ты серьёзно?
Я не ответил. Я смотрел на чёрную скалу и считал в уме. Объём пласта — минимум на сто лет добычи. Если мы построим шахту, если мы сделаем вагонетки, если мы...
— Андрей. Андрей! Ты завис.
Я моргнул. Лёха махал рукой перед моим лицом.
— Ты на минуту выпал. Что ты там считал?
— Будущее.
— Какое?
— В котором у нас есть сталь, пар и электричество.
---
Мы вернулись домой, и я сел за расчёты.
Уголь — это ключ. До этого мы жили в железном веке. С углём — прыгаем в век пара. Разница — как между телегой и паровозом.
Я чертил на доске, стирал, чертил снова. Лёха сидел рядом, задавал вопросы и не давал мне сойти с ума от масштаба задачи.
— Что нам нужно для парового котла?
— Железные листы. Много. Толщина — минимум три миллиметра, иначе разорвёт давлением.
— У нас есть железо. Мы можем ковать листы.
— Ковать листы вручную — это месяц на один. А нужно двадцать. Минимум.
— Значит, нам нужен прокатный стан. Или молот с водяным приводом.
— Водяной молот. Я уже думал об этом. Колесо есть, мощность есть. Нужен механизм.
— Сделаем. А ещё что нужно?
— Цилиндр и поршень. Это самое сложное. Цилиндр должен быть идеально круглым, иначе пар будет травить, и мощность упадёт.
Лёха почесал затылок.
— Идеально круглым? Как?
— Чугунная отливка и токарная обработка.
— У нас нет ни чугуна, ни токарного станка.
— Будет чугун. Будет станок. Ты спросил — я ответил.
Он замолчал. Я продолжал чертить. Паровой котёл. Паровой цилиндр. Золотник. Кривошип. Маховик. Детали множились, как грибы после дождя.
— Андрей, — тихо сказал Лёха. — Ты понимаешь, что это проект на годы?
— Понимаю.
— И что мы можем не справиться?
— Можем. Но попробуем.
— Почему? Зачем нам пар, если у нас есть вода, колесо и всё остальное?
Я отложил уголёк.
— Потому что колесо зависит от ручья. Зимой он замерзает. Летом мелеет. Пар — независим. С паром мы можем построить генератор. С генератором — электричество. С электричеством — свет, связь, может быть, даже сигнал для кораблей.
— Ты хочешь подать сигнал?
— Я хочу иметь возможность. Если мы останемся здесь навсегда — я хочу жить не как робинзоны. А как люди.
Лёха посмотрел на доску с чертежами. На меня. Потом встал, взял уголёк и дописал в список:
Паровой двигатель.
Генератор.
Электричество.
Сигнал.
— Тогда работаем. С чего начнём?
— С угля. Завтра идём на восточный берег. Будем строить шахту.
---
Шахта — громкое слово для ямы в скале, но я не знал, как ещё это назвать.
Угольный пласт выходил на поверхность вертикальной стеной. Я пробил пробный шурф — метра полтора вглубь, и уголь стал только чище. Антрацит лежал слоями, перемежаясь сланцем. Я бил молотком, дробил породу, грузил в корзины. Лёха оттаскивал корзины наверх и складировал у входа.
— Как в шахтах, — сказал он. — Только без каски и без зарплаты.
— Каска у тебя есть. Кожаная. Зарплата — уголь.
— Я бы предпочёл деньгами.
— Денег нет. Будет тепло.
Работали весь день. К вечеру у нас было триста килограммов угля — чёрная блестящая гора у входа в шахту. Я развёл пробный огонь. Уголь занялся не сразу, но когда разгорелся — пламя было почти белым. Жар чувствовался за три метра.
Лёха протянул руки к огню.
— Это как маленькое солнце.
— Температура горения антрацита — до двух тысяч градусов. Если дать кислород.
— Две тысячи! Это же можно плавить что угодно!
— Почти. Сталь, чугун, стекло. Всё, что нам нужно.
— А если сделать печь побольше? Промышленную?
— Сделаем. Это следующий шаг.
Ночью я не спал. Сидел у печи, чертил на доске. Водяной молот. Доменная печь. Прокатный стан. Токарный станок. Паровой котёл. Цепочка была длинной, но теперь — реальной. У нас был уголь. А значит, температура. А значит, сталь. А значит — всё остальное.
Лёха проснулся под утро. Увидел меня с угольком у доски.
— Ты вообще спишь?
— Иногда.
— Что чертишь?
— Будущее.
Он подошёл, посмотрел на схему. Ничего не понял, но кивнул.
— Красиво. А это что?
— Доменная печь для выплавки чугуна. На угле. С принудительным дутьём.
— И что она даст?
— Чугун. Жидкий металл. Можно отливать детали любой формы. Цилиндры, поршни, колёса.
— Любой формы? — глаза у Лёхи загорелись. — Даже гитару?
— Гитару — из дерева.
— Жаль. Но цилиндры — тоже хорошо.
Я отложил уголёк. Светало. Первые лучи солнца упали на чёрную гору угля у шахты.
— Знаешь, что самое важное? — сказал я.
— Что?
— Уголь — это не просто топливо. Это история. Миллионы лет назад здесь был лес. Гигантские папоротники, хвощи. Они росли, умирали, падали в болота. Их засыпало, спрессовывало, нагревало. И вот — уголь. Спрятанное солнце. Мы жжём древний лес, чтобы построить новое будущее.
Лёха молчал. Потом сказал:
— Это самая длинная твоя речь за всё время. И самая красивая.
— Просто факты.
— Нет. Это философия. Ты думаешь не только о том, как выжить. Ты думаешь о смысле.
Я пожал плечами.
— Смысл — это построить. Оставить после себя что-то прочное.
— Как дом. Как лесопилка. Как будущая домна.
— Да.
— Тогда строим. У нас уголь, у нас план, у нас руки. Справимся.
Я посмотрел на Лёху. Он улыбался — грязный, с сажей на носу, но довольный. Год назад он не умел развести костёр. Теперь таскает уголь из шахты и говорит «справимся».
— Справимся, — сказал я. — Работаем.
---
Домна рождалась в муках.
Я спроектировал её по памяти — отец показывал схему в старом учебнике. Шахтная печь высотой в три метра. Загрузка сверху: руда, уголь, известняк. Снизу — лётки для выпуска чугуна и шлака. Воздух — от мехов, усиленных водяным колесом.
Стены выкладывали из огнеупорной глины с добавлением молотого кварца. Лёха крутил гончарный круг, делал огнеупорные кирпичи. Я складывал их в арочный свод. Каждый день — десятки кирпичей. Каждый вечер — проверка кладки.
— Ты уверен, что оно не рухнет? — спросил Лёха, глядя на трёхметровую башню.
— Расчёт нагрузок: арочный свод держит сам себя. Запас прочности — два к одному.
— Два к одному — это как?
— Это значит, что печь выдержит в два раза больше, чем нужно.
— А если я на неё залезу?
— Не лезь.
На четвёртый день домна была готова. Мы загрузили шихту: болотная руда, антрацит, известняк. Подожгли уголь снизу. Меха закачали воздух. Пламя взревело.
Я смотрел на огонь через смотровое отверстие. Он менял цвет: оранжевый, жёлтый, белый. Температура росла. Руда плавилась, стекала вниз. Шлак всплывал, чугун опускался на дно.
— Пора, — сказал я. — Открывай лётку.
Лёха разбил глиняную пробку. Полился шлак — светящийся, оранжевый, как лава. Потом — чугун. Тяжёлый, ослепительно-белый. Он тёк в форму, которую я приготовил заранее, — глиняную опоку в форме цилиндра.
Чугун застывал, темнел, покрывался окалиной. Я смотрел на него и не верил своим глазам.
Чугун серый. Содержание углерода — 3.5%. Пригоден для литья.
— Получилось, — сказал я.
— Чугун? — Лёха подошёл ближе. — Это та самая штука для цилиндров?
— Да. Мы можем лить детали. Любой формы.
— Любой?
— Любой, которую можно вырезать из глины.
Лёха сел на землю. Он тяжело дышал, лицо было красным от жара. Но он улыбался.
— Цилиндр для парового котла. Поршень. Колёса для вагонеток. Мы теперь... мы теперь завод.
— Маленький. Но завод.
— Маленький завод на острове. Звучит как начало книги. Или конец.
— Это только начало.
Я посмотрел на домну. Она дышала жаром, как спящий дракон. Угольная гора лежала рядом, чёрная и блестящая. Чугунная отливка остывала в форме — завтра она станет первой деталью будущей машины.
Лёха встал, отряхнулся.
— Слушай, а что мы будем делать, когда построим паровой двигатель? Когда у нас будет электричество? Когда всё будет?
Я задумался.
— Жить. Просто жить.
— А приключения?
— Приключения закончатся. Начнётся нормальная жизнь.
Лёха покачал головой.
— Нет, Андрей. Приключения не заканчиваются. Они просто становятся другими. Сначала — выживание. Потом — строительство. Потом — открытия. А потом... может, мы построим корабль. Или найдём другие острова. Или придумаем что-то, чего ещё никто не придумал.
— Ты оптимист.
— Я музыкант. Мы все оптимисты. Иначе зачем играть?
Я хмыкнул. Может, он прав.
Мы стояли у домны, смотрели на закат. Чугун остывал. Завтра — токарный станок. Потом — цилиндр. Потом — котёл. Потом — пар.
Шаг за шагом.
Работаем.
---
Это случилось через два месяца после спуска на воду «Первопроходца».
Был обычный день. Андрей работал в мастерской — доводил токарный станок, который уже месяц давал погрешность в четверть миллиметра. Лёха ушёл на восточный берег проверять силки. Солнце стояло высоко, океан был спокойным, и ничего не предвещало.
Лёха вернулся к полудню. Он не кричал, не бежал. Просто вошёл в мастерскую и сел на пол. Лицо белое, руки дрожат.
— Лёха. Что?
— Там... на пляже. Человек.
Андрей отложил резец.
— Живой?
— Жива. Это... Андрей, это Маша.
— Какая Маша?
— Моя сестра.
Андрей никогда не слышал о сестре. Лёха вообще мало говорил о семье — только что родители в разводе и что он жил с матерью. Андрей не спрашивал. Лёха не рассказывал.
Они побежали на пляж. Там, у кромки воды, лежала девушка. Лет шестнадцати, может, семнадцати. Худенькая, в джинсах и серой толстовке, босиком. Каштановые волосы спутаны, на лице царапины. Она лежала на песке и смотрела в небо, часто моргая.
Лёха упал рядом на колени.
— Маша. Машка. Ты меня слышишь?
Она повернула голову. Глаза — карие, почти чёрные, совсем не хамелеоны, как у Лёхи. Но что-то в лице — разрез глаз, форма подбородка — было общим.
— Лёша? — голос слабый, хриплый. — Ты живой. Тебя не было два года. Мама с ума сошла. Ты где?
— Я тут. Я здесь. Это долгая история.
— Где «здесь»?
Лёха посмотрел на Андрея. Андрей молчал.
— Это другой мир, Маш. Мы не на Земле.
Она закрыла глаза. По лицу потекли слёзы.
— Я знаю. Я видела. Там, в шахте, когда вы провалились, я пришла на следующий день. Мне никто не верил, что вы там. Я полезла сама. И... вот.
— Ты полезла в трещину? — Лёха схватил её за плечи. — Совсем дура?! Там же обвал был! Там же...
— Там уже не было трещины. Там была... дыра. В воздухе. Я пришла ночью, с фонариком. Искала тебя. Дотронулась до неё — и всё. Темнота. Очнулась здесь.
Андрей присел рядом.
— Когда это было? На Земле.
— Два года назад. Почти.
— А здесь?
— Я только что очнулась. Минут десять назад. Может, полчаса.
Андрей и Лёха переглянулись.
Время между мирами текло по-разному. Для них прошло больше двух лет. Для Маши — два года там и десять минут здесь. Или наоборот — два года здесь и мгновение там. Аномалия работала непредсказуемо.
— Ты можешь встать? — спросил Андрей.
— Кажется, да.
Она попыталась подняться. Лёха подхватил её под руку.
— Осторожно. Голова кружится?
— Немного. — Она огляделась. — Это остров?
— Да. И у нас тут дом. И мастерская. И корабль. И вообще...
— Корабль? — Маша посмотрела на Лёху как на сумасшедшего. — Ты построил корабль? Ты?
— Не я. Андрей. Но я помогал.
— Андрей — это тот самый? Которого папа брал на стройку?
— Он самый.
Маша перевела взгляд на Андрея. Оценивающий. Долгий.
— Выжили вдвоём?
— Выжили. И не только.
— Ладно. Покажешь.
И она сделала первый шаг по песку — в сторону леса, к дому, о котором ещё ничего не знала.
---
Маша оказалась не такой, как Лёха.
Не то чтобы она была угрюмой или злой — просто другой. Лёха трещал без остановки, даже когда его не слушали. Маша говорила мало, но каждое слово — по делу. Если Лёха был душой, то Маша — характером. Отец у них был общий, а матери разные — отсюда и разница.
— Ты на кого училась? — спросил Андрей, когда они шли через лес.
— На фельдшера. Первый курс. Не доучилась.
— Медицина?
— Да. Базовая.
Андрей промолчал, но про себя отметил: это полезно. Очень полезно. У них не было врача. Любая болезнь могла стать смертельной.
Когда они вышли на поляну, Маша остановилась.
Дом стоял на склоне холма, двухэтажный, с зелёной крышей и балконом. Пар поднимался от купален. Маяк на скале молчал — днём он не горел. Водяное колесо крутилось у ручья. Из кузницы шёл дым. У причала покачивался «Первопроходец» — железный корпус блестел на солнце.
Маша молчала секунд тридцать.
— Лёша.
— Да?
— Ты говорил, что не умеешь даже гвоздь забить.
— Я и не умел. Андрей научил.
— И ты построил это? За два года?
— Мы построили. Вдвоём.
Она медленно подошла к дому, коснулась стены. Провела ладонью по бревну.
— Это сосна.
— Да, — сказал Андрей. — Сосна на стены, дуб на нижние венцы и фундамент. Кровля — береста и дёрн. Внутри — печь из кирпича, тёплый пол от горячих источников.
— Тёплый пол?
— Геотермальный подогрев. Трубы под полом, самотёк, вода из источников. Температура — шестьдесят два градуса круглый год.
— Ты инженер?
— Строитель. Недоучка.
Маша посмотрела на Андрея по-новому. Не как на друга брата — как на человека, который стоит за всем этим.
— Можно войти?
— Заходи.
Внутри было тепло. Печь не топили — день был солнечный, — но тёплый пол работал. На столе лежал чертёж нового двигателя. На полках стояли глиняные горшки с ягодами. На стене висела доска со списком дел. И гитара Лёхи, самодельная, из дуба и оленьих жил.
Маша подошла к доске, прочитала.
— «Водопровод. Кирпичный завод. Новый корабль». Это вы всё собираетесь сделать?
— Собираемся, — сказал Лёха. — И сделаем. С Андреем — всё реально.
— А теперь что?
— Что «теперь»?
— Теперь я здесь. Что мне делать?
Лёха открыл рот, закрыл. Посмотрел на Андрея.
— Медицина, — сказал Андрей. — У нас нет врача. Ты знаешь, как лечить раны, ожоги, переломы, инфекции?
— Знаю. Антибиотиков нет, но базовое — да.
— Антибиотики сделаем. Плесень, ферментация, экстракция. Это в плане.
Маша чуть улыбнулась — впервые за всё время.
— У вас всё в плане?
— Всё. И ты теперь — часть плана.
---
Первые дни Маша привыкала.
Она не жаловалась — это было не в её характере. Она смотрела, запоминала, задавала вопросы. Не как Лёха — тот спрашивал обо всём подряд, от «почему небо синее» до «как работает поршень». Маша спрашивала только о том, что считала важным.
— Где вы берёте чистую воду?
— Ручей. Я проверяю анализом.
— Еда?
— Охота, рыбалка, собирательство. Соль выпариваем из морской воды. Мясо коптим. Грибы сушим.
— Болезни были?
— Простуда. Дважды. Лёха резал руку — зажило.
— Чисто?
— Промыли кипячёной водой. Швы не накладывали — нечем.
— Теперь есть кому.
На четвёртый день Маша попросила показать шахту. Андрей отвёл её на восточный берег. Чёрная скала, вход в штольню, вагонетка на рельсах. Маша заглянула внутрь.
— Уголь?
— Антрацит. Девяносто два процента углерода.
— Глубоко?
— Пока пятнадцать метров. Но пласт уходит вниз.
— И ты спускаешься туда каждый день?
— Не каждый. По мере необходимости.
— Один?
— С Лёхой. Или один. Тут больше некому.
Маша помолчала.
— Теперь есть кому.
Вечером, когда Лёха уснул на своей кровати — наконец-то нормальной, с матрасом из сухого мха, — Маша и Андрей сидели у печи. Она смотрела на огонь.
— Ты спас моего брата.
— Он сам спасся. Он за мной полез.
— Да. Он такой. — Она помолчала. — Я его искала два года. Мама поседела. Отец пил. А он тут — строил корабли.
— Он строил не корабли. Он поддерживал. Без него я бы...
Андрей не закончил.
— Что?
— Без него я бы построил дом. И печь. И всё остальное. Но я бы не построил... вот это. — Он обвёл рукой дом. — Жизнь. Он сделал это место живым. Понимаешь?
Маша кивнула.
— Понимаю. Он всегда так умел. Даже в детстве. Приходил, болтал, смешил — и всё становилось не таким страшным.
— Он говорил, что ты другая.
— Я другая. Я не умею болтать. Я умею работать.
— Это ценно.
— Знаю.
Они замолчали. Огонь трещал.
— Андрей.
— Да?
— Что дальше? Ну, по плану.
— По плану — водопровод. Потом больница. Настоящая, с койками, с лекарствами. Потом школа. Потом — новый корабль. Исследовать океан.
— А зачем? Мы уже нашли всё, что нужно для жизни.
Андрей посмотрел на неё.
— Твой брат однажды сказал: «Приключения не заканчиваются. Они просто становятся другими». Сначала — выживание. Потом — строительство. Теперь — расширение. Мы не знаем, что там, за горизонтом. Может, ещё острова. Может, ещё люди. Может, способ вернуться.
— Ты хочешь вернуться?
— Я хочу иметь выбор. Вернуться или остаться. Понимаешь?
Маша кивнула.
— Понимаю. Выбор — это то, чего нас лишили.
— Вот именно. Мы его вернём.
Она встала, подошла к доске со списком, взяла уголёк. И дописала:
Больница.
Школа.
Выбор.
— Три новых пункта, — сказал Андрей.
— Три. Справимся.
— Справимся. Работаем.
---
Утром Маша встала раньше всех. Андрей застал её у ручья — она стирала бинты. Настоящие, из льняной ткани, которую они сделали месяц назад.
— Откуда бинты?
— Я вчера нарезала из остатков. Вскипятила, высушила на солнце. Теперь стираю.
— Зачем?
— Вдруг рана. Или ожог. Или роды.
— Роды?
— Мы не одни теперь. На том острове — рыбаки. Если кто-то из женщин будет рожать — я хочу быть готовой.
Андрей сел на камень.
— Ты уже думаешь об этом?
— Я фельдшер. Вернее, почти. Я думаю о людях. Это моя работа.
Лёха вышел из дома, потягиваясь.
— Вы чего тут? Собрание без меня?
— Сестра твоя — стратег, — сказал Андрей. — Уже планирует роддом.
— Роддом? — Лёха моргнул. — У нас ещё даже водопровода нет, а она роддом планирует?
— Водопровод — твоя задача. Роддом — моя. — Маша развесила бинты на верёвке. — У каждого свой фронт.
Лёха посмотрел на сестру, на бинты, на Андрея.
— Знаешь, Машка, я тебя два года не видел. Думал, ты всё та же мелкая, которая дёргала меня за волосы. А ты...
— А я выросла. Пока ты тут корабли строил, я тебя искала. И теперь я здесь. И буду делать то, что умею.
Лёха обнял её. Молча. Без шуток.
Андрей отвернулся к ручью. Подумал: теперь нас трое. Трое — это команда. Серьёзная.
— Ладно, — сказал он. — Водопровод. Начинаем сегодня.
— А больница? — спросила Маша.
— Водопровод — это часть больницы. Чистая вода, канализация, стерилизация. Сначала вода. Потом всё остальное.
— Логично. Я помогу.
— Ты умеешь класть кирпичи?
— Нет. Но научусь.
Андрей кивнул.
— Тогда работаем.
И они пошли к ручью — втроём. Лёха что-то насвистывал, Маша молчала, Андрей считал в уме уклон труб. Впереди был водопровод. Потом — больница. Потом — всё остальное.
Их стало трое.
Значит, они построят всё быстрее.
---
[Конец Главы 8]