Маша задала вопрос, который изменил всё.
— Почему вы носите воду вёдрами?
Мы сидели за столом. Завтрак: копчёная рыба, ячменная каша, травяной чай. Обычное утро. И тут этот вопрос.
Лёха посмотрел на меня. Я посмотрел на Лёху.
— Потому что так мы носим воду, — сказал я. — От ручья до дома.
— Каждый день?
— Каждый.
— По несколько раз?
— Четыре ведра утром, четыре вечером. Плюс для купальни, плюс для стирки.
Маша отложила ложку.
— Вы построили паровой двигатель. У вас есть электричество. Вы плавите чугун. И вы носите воду вёдрами?
Повисла пауза. Лёха кашлянул.
— Ну, мы как-то... не до того было.
— А что может быть важнее воды? — Маша смотрела на меня. — Ты инженер. Ты знаешь, как это исправить.
Я молчал. Она была права. Водопровод был в плане — там, в конце списка, после всего остального. Я откладывал его, потому что это не давало нового качества, как пар или свет. Это просто облегчало жизнь. Но теперь, когда Маша спросила...
— Ты права, — сказал я. — Это нужно сделать сейчас.
— Отлично. С чего начнём?
— С расчётов. Потом трубы, насос, резервуар.
— Насос? У вас есть электричество — значит, можно сделать электрический насос.
— Можно. Но если генератор встанет — воды не будет. Лучше два насоса: электрический и ручной. Или паровой.
— А можно самотеком? — спросила Маша. — Источники выше дома. Если проложить трубу от верхнего источника...
— Источники выше, но их вода минерализованная. Для питья не годится. Питьевая — только из ручья, а ручей ниже дома.
— Тогда насос.
— Насос, — согласился я. — И бак на чердаке. Нагревается от печной трубы — будет горячая вода.
Лёха хлопнул ладонью по столу.
— Водопровод! Горячая вода из крана! Как в городе! Машка, ты гений!
— Я не гений. Я просто спросила.
---
Насос я проектировал три дня. Поршневой, с электроприводом от генератора. Цилиндр — чугунный, поршень — тоже чугунный, с кожаными манжетами. Клапаны — латунные. Латунь мы, кстати, выплавили месяц назад из меди и цинковой обманки.
Маша помогала в мастерской. Сначала просто подавала инструменты и смотрела. Потом начала спрашивать.
— Почему поршень чугунный, а не железный?
— Чугун меньше изнашивается. И лучше держит смазку.
— А клапаны почему латунные?
— Не ржавеют. И мягкие — лучше притираются.
— Ты сам всё это знаешь или подсматриваешь в свою способность?
— И то и другое. Анализ даёт цифры. Остальное — опыт.
— Удобно.
— Удобно.
Через неделю насос был готов. Я установил его у ручья, на бетонном основании. Бетон мы сделали из известняка и песка с добавлением вулканического пепла — римский рецепт. Лёха крутил ручку генератора, Маша следила за манометром.
— Давление?
— Два атмосферы. Норма.
— Запускаю.
Насос застучал, вода пошла по трубе. Мы проложили трубы из обожжённой керамики — такие же, как для тёплого пола, только большего диаметра. Стыки герметизировали смолой с песком. Труба шла от ручья к дому, поднималась на чердак и там входила в бак.
Бак я склепал из железных листов, покрыл изнутри оловом — чтобы не ржавел. Олово мы нашли месяц назад в виде касситерита, восстановили углём. Маша сказала, что лужение — это как раз то, чему её учили на практике в больнице: инструменты тоже лудить надо.
К вечеру система была готова. Я открыл кран.
Вода потекла.
Не каплями — струёй. Чистая, холодная, из ручья. Лёха подставил кружку, набрал, выпил.
— Вода из крана. В нашем доме. На необитаемом острове.
— Уже не необитаемом, — поправила Маша. — Нас трое.
— Трое — это население. А вода из крана — это цивилизация.
Я проверил второй кран — на кухне. Третий — в купальне. Везде работало. Горячая вода из бака, нагретого печной трубой, тоже шла.
— Завтра сделаем канализацию, — сказал я. — Слив в выгребную яму, фильтрация через песок и уголь.
— А потом? — спросила Маша.
— Потом — больница. Ты просила.
— Да. Просила.
— Будет больница.
---
Больницу строили на южном склоне, рядом с источниками, но выше дома — чтобы чистота была идеальной. Отдельный домик, три на четыре метра. Две койки, стол для инструментов, шкаф для лекарств. Окно на юг — максимум света для операций. Водопровод — прямо в помещение.
Маша сама проектировала расстановку. Я только строил.
Стены — сруб из сосны, пропитанной смолой. Пол — каменный, с уклоном к сливу. Печь — маленькая, но эффективная, чтобы поддерживать тепло. Стерилизатор — паровой, от отдельного змеевика.
— Откуда ты знаешь, как устроена операционная? — спросил Лёха.
— Я фельдшер. Недоучка, но базу помню.
— А паровой стерилизатор?
— Твой друг придумал.
Лёха посмотрел на меня с уважением.
— Ты и медицину знаешь?
— Физику. Пар под давлением — это температура выше ста градусов. Бактерии гибнут. Остальное — её часть.
Маша уже раскладывала инструменты. Скальпели — из стали, заточенные до бритвенной остроты. Пинцеты, зажимы, иглы. Всё — ручная работа, кузница, токарный станок.
— Ты и хирургические инструменты можешь сделать?
— Могу. Если знаю размеры и форму.
— Я нарисую.
— Сделаю.
К вечеру больница была готова. Маша стояла в центре, медленно поворачиваясь, осматривая каждый угол.
— Чисто. Светло. Инструменты. Вода. Стерилизатор. — Она замолчала. — Я думала, что больше никогда не увижу ничего подобного.
— Мы строим, — сказал я. — Это наша работа.
— Нет. — Она покачала головой. — Это не работа. Это... чудо.
— Чудо — это когда непонятно как. А тут всё понятно. Физика, химия, труд.
— Тогда вы — волшебники, которые понимают, как работает магия.
Лёха обнял сестру за плечи.
— Добро пожаловать в команду, сестрёнка. Теперь у нас есть врач.
— Фельдшер.
— Врач. На острове — ты врач.
Маша чуть улыбнулась. Она вообще редко улыбалась, но когда это случалось — лицо у неё становилось совсем другим. Мягким. Почти детским.
— Спасибо, — сказала она. — Обоим.
— Не за что. — Я взял уголёк, подошёл к доске со списком. Вычеркнул «Водопровод». Вычеркнул «Больница». — Что дальше?
— Школа, — сказала Маша.
— Лекарства, — сказал я. — Антибиотики. Пенициллин. Нужна плесень, ферментация, экстракция.
— Школа и антибиотики, — подытожил Лёха. — Отличное комбо. А после — радио?
— Радио уже есть. Но его нужно усилить. И сделать портативный передатчик. Для связи между островами.
— Значит, три проекта.
— Три. Работаем.
Мы вышли из больницы. Солнце садилось за океан. Маяк зажёгся — луч ушёл в небо. Где-то там, в ста двадцати километрах, был рыбацкий остров. Теперь, с водопроводом, больницей и новыми планами, мы могли дать им больше. Гораздо больше.
Завтра — пенициллин.
А послезавтра — школа.
И так — каждый день. Шаг за шагом.
Работаем.
---
Маша заболела.
Это случилось через три дня после открытия больницы. Утром она не вышла к завтраку. Лёха пошёл проверить и вернулся белый как мел.
— Она горит. Температура под сорок. И кашель. Глубокий.
Я отложил чертежи. В груди похолодело. На острове не было лекарств. Травы, кора ивы от жара, мох для перевязок — и всё. Против серьёзной инфекции — ничего.
В больнице было чисто и светло. Маша лежала на койке, укрытая одеялом, и дышала часто, поверхностно. На лбу испарина, губы сухие. Увидела нас — попыталась сесть.
— Лежи, — сказал я.
— Это просто простуда.
— Это не простуда. — Я приложил ладонь к её лбу. Горячий. — Это воспаление лёгких. Пневмония.
Она закрыла глаза. Знала, что это значит.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Лёха. Голос дрожал.
— Больно дышать. В груди. И слабость.
— Это бактериальная инфекция, — сказал я. — Нужен антибиотик.
— У нас нет антибиотиков, — прошептала Маша.
— Будут.
Я вышел из больницы. Лёха — за мной.
— Андрей, ты можешь сделать антибиотик?
— Могу. Пенициллин. Плесень, ферментация, экстракция. Я читал про это. Но я никогда не делал.
— Сколько времени?
— Неделя. Может, две.
— У нас есть две недели?
Я не ответил. Пневмония без лечения может убить за десять дней. Иногда быстрее.
— У нас нет выбора, — сказал я. — Будем делать.
---
Плесень я искал три дня.
Пенициллин производят из грибка Penicillium. Он растёт на фруктах, на хлебе, на овощах — на чём угодно, где есть сахар и влага. Но поймать нужный штамм в дикой природе — как выиграть в лотерею.
Я разложил образцы по всей мастерской. Корки дыни с плесенью, собранные в огороде. Заплесневелый ячмень. Кусочки тыквы, забытые в углу. Влажный хлеб. Сыр из козьего молока, который мы сделали месяц назад и который уже покрылся голубоватым налётом.
Каждый образец я проверял анализом.
Aspergillus niger. Непригоден.
Mucor racemosus. Непригоден.
Rhizopus stolonifer. Непригоден.
Десятки видов плесени — и ни одного нужного.
Лёха сидел с Машей. Поил её отваром ивовой коры, сбивая жар. Менял холодные компрессы на лбу. Читал вслух свою хронику — те записи, которые вёл с первого дня. Маша слушала, иногда улыбалась. Ей становилось хуже.
На четвёртый день я шёл из больницы и увидел дыню. Мы выращивали их в парнике — небольшом, из рам с натянутым бычьим пузырём. Одна дыня лежала в углу, забытая. Кожура сморщилась, на боку — пятно голубовато-зелёной плесени.
Я взял образец. Руки дрожали.
Penicillium chrysogenum. Продуцирует пенициллин. Пригоден для культивации.
— Есть, — сказал я вслух. — Есть.
Лёха выбежал из больницы.
— Нашёл?!
— Нашёл. Теперь надо вырастить.
---
Ферментация — это целая наука. Плесени нужна питательная среда, тепло и воздух. Я взял бульон из рыбных костей, добавил глюкозу из ячменного солода, разлил по стерилизованным глиняным чашкам. Засеял споры найденной плесени. Поставил в тёплое место — у печи.
День первый. Ничего. Маленькие точки плесени на поверхности бульона.
День второй. Плесень разрослась в пушистый ковёр. Цвет — голубовато-зелёный. Значит, пенициллин вырабатывается.
День третий. Бульон стал жёлтым. Это хорошо — пенициллин выделяется в жидкость.
День четвёртый. Я начал экстракцию. Процедил бульон через льняную ткань, добавил слабый раствор кислоты (уксус, который мы сделали из яблок), потом — щёлочи (зола водорослей). Пенициллин переходил в раствор, потом выпадал в осадок.
День пятый. Кристаллы. Крошечные, желтоватые. Я растворил их в стерильной воде.
Раствор пенициллина. Концентрация — приблизительно 500 единиц на миллилитр. Пригоден для инъекций.
Я сделал шприц. Стеклянный цилиндр, кожаный поршень, полая игла из латуни. Стерилизовал в паровом стерилизаторе.
Маша уже почти не открывала глаза. Дыхание — хриплое, частое. Лёха сидел рядом, держал её за руку. Увидел шприц — побледнел.
— Это оно?
— Да.
— А если не сработает?
— Сработает. Должно.
Я сделал укол. Руки не дрожали — сработала привычка к точной работе. Маша даже не поморщилась.
— Теперь ждать.
— Сколько?
— Сутки. Если через сутки температура упадёт — значит, работает.
Ночью никто не спал. Лёха сидел у койки, я мерил температуру каждый час. Сорок. Тридцать девять и восемь. Тридцать девять и пять.
На рассвете Маша открыла глаза.
— Пить, — сказала она.
Лёха подал кружку. Она выпила всю. Дыхание стало ровнее. Температура — тридцать восемь и два.
Я проверил её лёгкие анализом. Воспаление уменьшалось. Пенициллин работал.
— Работает, — сказал я.
Лёха сел на пол и заплакал. Беззвучно, закрыв лицо руками. Маша протянула руку, коснулась его плеча.
— Лёша. Я в порядке.
— Ты чуть не умерла.
— Но не умерла же.
— Это он. — Лёха мотнул головой в мою сторону. — Он нашёл плесень. Вырастил. Сделал лекарство. Из ничего.
— Я знаю. — Маша посмотрела на меня. — Спасибо.
Я кивнул. Голос сел — сказать ничего не мог.
Через неделю Маша встала. Ещё через неделю — вышла на улицу. Первым делом пошла в больницу — проверить инструменты, стерилизатор, запасы. Я застал её там. Она стояла у стола и перебирала скальпели.
— Ты должен научить меня, — сказала она.
— Чему?
— Всему. Как ты делаешь лекарства. Как выращиваешь плесень. Как экстрагируешь. Если я заболею снова — ты справишься. А если заболеешь ты?
— Лёха научится.
— Лёха — музыкант. Ему нужен кто-то, кто будет понимать. Я — фельдшер. Я пойму.
Я сел на край койки.
— Это долго. Химия, биология, технология.
— У нас есть время.
— Да. Время есть.
— Тогда начинаем завтра.
— Завтра.
Она взяла скальпель, проверил заточку на свет. Удовлетворённо кивнула.
— И ещё, Андрей. Ты спас мне жизнь. Я этого не забуду.
— Ты бы сделала то же самое.
— Сделала бы. Но ты — первый.
Я не нашёлся, что ответить. Просто встал и пошёл к выходу. У двери обернулся.
— Завтра в семь. В лаборатории. Не опаздывай.
— Я никогда не опаздываю.
Я вышел. На крыльце больницы стоял Лёха. Смотрел на океан. Увидел меня — улыбнулся.
— Она уже командует?
— Уже.
— Значит, точно поправилась.
Мы постояли молча. Маяк зажёгся, луч ушёл в сумерки. Где-то в доме горела лампочка. Водяное колесо скрипело. Всё работало.
— Пенициллин, — сказал Лёха. — Ты сделал пенициллин. Из плесени на дыне.
— Повезло.
— Нет. Ты три дня искал. Ты знал, что искать. Ты вырастил. Ты экстрагировал. Это не везение. Это ты.
Я пожал плечами.
— Теперь у нас есть антибиотик. И больница. И врач. Мы можем лечить людей. Своих и рыбаков.
— Да. Можем.
— Тогда завтра — в лабораторию. Маша хочет учиться.
— А я?
— А ты — на общие работы. Кто-то должен строить.
— Вечно я на общих работах. — Он вздохнул, но улыбался. — Ладно. Строить — тоже важно.
Мы пошли к дому. В окнах горел свет. Пар поднимался от купален. Впереди были новые проекты, новые открытия, новые вызовы. Но сегодня — просто тихий вечер.
Маша вышла на крыльцо, села на ступеньку. Лёха сел рядом. Я остался стоять.
— О чём думаешь? — спросила Маша.
— О том, что мы сделали.
— Мы сделали много.
— Мало. Ещё антибиотики широкого спектра. Вакцины. Хирургия. Рентген.
— Рентген?
— Нужна вакуумная трубка и высокое напряжение. У нас есть генератор. Сделаем.
Маша покачала головой.
— Ты никогда не останавливаешься?
— Нет. Пока есть что строить — строим.
— А когда построим всё?
— Тогда будем улучшать.
Она улыбнулась. Редкая улыбка, но теперь — чуть чаще, чем раньше.
— Мне это нравится, — сказала она. — Такой подход.
— Мне тоже, — сказал Лёха. — Особенно когда я не на общих работах.
Мы засмеялись. Впервые за долгое время — легко, без напряжения. Просто три человека на крыльце дома, который они построили сами. В мире, который они создали сами.
Завтра — лаборатория. Послезавтра — новые проекты. А сегодня — тишина, звёзды и тёплый свет в окнах.
Работаем.
---
[Конец Главы 9]