Школа, урок истории.
Голос учителя, бубнящий что-то о древних династиях, был далёким и невнятным, словно доносился из-за толстого стекла. Пыльный солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, был единственной точкой отсчёта в реальности, которая для Шифта всё больше напоминала плохо проявленную фотографию. Он чувствовал себя посторонним на этом уроке, в этой школе, в своей собственной жизни.
— Мне такой сон приснился, очень странный, — Шифт наклонился к Фене, понизив голос до интимного, доверительного шёпота. Ему нужно было выговориться, сбросить с души тяжёлый, липкий груз ночного кошмара. — Там была эта... бесконечность. И тишина, которая давит. И кто-то шёпотом...
Феня не отреагировал. Он сидел, сгорбившись, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в какую-то свою, недоступную Шифту бездну. Пальцы его правой руки судорожно теребили что-то в кармане куртки, совершая однообразные, нервные движения.
— Всё нормально? — Шифт слегка потряс его за плечо, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Он видел тёмные, почти фиолетовые мешки под глазами друга, болезненную бледность его обычно смуглой кожи.
Феня вздрогнул, словно его выдернули из ледяной воды. Его зрачки, широкие и тёмные, на мгновение поймали фокус на лице Шифта.
—А... Да, прости. Не выспался, — его голос прозвучал хрипло и отчуждённо. Он снова опустил взгляд, уставившись в трещину на паркете, будто надеясь в ней найти ответы на все свои вопросы.
— Точно? Выглядишь слишком странно. Словно по тебе не трактор проехался, а целый танковый батальон.
—Не, всё нормально. Не беспокойся, — Феня попытался изобразить свою обычную, нахальную ухмылку, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса, не способная обмануть даже ребёнка. Беспокойство, тяжёлое и липкое, не покидало его лицо, застыв в уголках губ и в напряжённых мышцах шеи.
—Ладно... В общем, такой сон приснился, рассказываю, — не сдавался Шифт, чувствуя, как его собственный кошмар бледнеет по сравнению с тем, что творилось с его другом. Он начал в подробностях описывать свой сон: белую пустыню, тишину, давящую на уши, и чувство чужого, враждебного присутствия. Но Феня будто не слышал. Его взгляд был стеклянным и пустым, он смотрел куда-то сквозь Шифта, в точку на стене, за которой, казалось, скрывался целый мир ужаса.
Ночь, дом Фени.
(Речь от лица Фени.)
Я перешагнул порог своей квартиры, и привычное чувство отчуждения накрыло меня с головой, как саван. Это место больше не было моим убежищем. Оно стало ловушкой, клеткой, стены которой дышали и шептались. Где бы я ни был, его леденящий, безвековый взгляд преследовал меня, впиваясь в спину тысячами невидимых игл. В пустой, тёмной квартире было слишком тревожно, слишком громко от тишины. Может, пойти к Шифту? Нет, нельзя. Я не смею тащить за собой эту заразу. Не смею подпускать его к этой тьме, что пустила во мне корни.
Шатаясь, как пьяный, я медленно брел по длинному, извилистому коридору, который в последнее время растянулся до бесконечности. Обои, некогда бежевые, теперь покрылись тёмными, влажными пятнами, из которых сочилась и пульсировала живая, багровая плоть. Мясные отростки, похожие на спутанные кишки, тянулись из щелей в стенах, пытаясь ухватить меня за одежду, за кожу. Воздух был густым и тяжёлым, пах озоном после грозы, смешанным со сладковатым запахом тления. А за спиной... за спиной всегда, неотступно, ощущалось чьё-то присутствие. Чьё-то тяжёлое, мерное дыхание. Я начал привыкать. И это привыкание было страшнее самого кошмара.
Подойдя к двери своей комнаты, я схватился за бледную, холодную, как лёд, ручку и дёрнул её. Дверь с протяжным, похожим на стон скрипом открылась, выпустив на меня волну запаха — густого, удушливого, пахнущего гнилью, старой пылью и чем-то ещё... металлическим, словно кровь. Я медленно, как автомат, сел на кровать, затем лёг, уставившись в потолок, на котором уже проступали знакомые тени. Нужно разобраться в том, что приснилось вчера. Найти в том хаосе хоть каплю смысла. Я закрыл глаза, хотя спать не хотел, а тело выматывало до дрожи. Но Морфей был жесток — он не пускал меня в своё царство, оставляя на пороге этого земного ада.
Сон.
Темно-оранжевый, абстрактный ад. Цвет был не цветом, а ощущением — жарким, сухим, выжигающим душу. В этом аду был только я. Ни души, ни звука, ничего, кроме гнетущего, всепоглощающего гула, исходившего отовсюду и ниоткуда одновременно. Моё собственное отражение, искажённое и расплывчатое, маячило в небе, которое оказалось чуть ниже, под ногами, словно я стоял на потолке мира. Передо мной, единственным твёрдым объектом в этой пустоте, стояло старое, потрёпанное радио. Из его решётки, без всякой волны, доносился неприятный, шипящий шум, похожий на помехи, сквозь которые пробиваются обрывки криков на мёртвом языке.
Я попытался выключить его, протянул руку, но едва кончики пальцев коснулись шершавого дерева корпуса, я дёрнулся назад, как от удара током. Не то чтобы мне было страшно — моё тело само сопротивлялось, мышцы свела судорога, а в ушах зазвенело от боли. Эта вещь была неправильной. Чужеродной.
Я решил не трогать радио и осмотреться, но осматриваться было не на что. В этой абстрактной пустоте не было даже звука моих шагов — только тот самый, угасающий вдали и тут же нарастающий вновь гул. Даже мысли звучали так тихо и глухо, что я едва понимал, о чём думаю. Сознание тонуло в этой оранжевой мгле.
Я моргнул.
И вот я оказался в чужой квартире. Тесной, душной, пропахшей дешёвым табаком и отчаянием. Я жил чужой жизнью, носил чужую кожу. На моём лице была странная, холодная маска, будто из воска, которую я не мог снять — она приросла к коже. Из щелей в грязном линолеуме пола росли чёрные, жилистые отростки, напоминающие пуповину, они пульсировали и тянулись к моим ногам. Странно, но я отнёсся к этому спокойно, с каким-то вымученным, болезненным смирением, будто так и должно было быть. Может, это метафора... или что-то хуже. Мне трудно об этом думать, пойду лучше умоюсь. Может, холодная вода вернёт мне моё лицо.
В маске было плохо видно, мир расплывался в грязных разводах. Я шёл, ощупывая стены, которые были липкими и влажными на ощупь. В квартире висел густой, неподвижный туман — не сигаретный дым, как у меня, и не запах дешёвой водки, а что-то другое, куда более едкое и опасное. Резкий, химический аромат серной кислоты и окислившейся меди ударил в нос, заставив глаза слезиться. Я должен был задохнуться, закашляться, убежать... но, словно это было новой, ужасной нормой моей жизни, я лишь стиснул зубы и продолжил свой путь, отчаянно пытаясь найти ванную в этом лабиринте ужаса.
Нащупав знакомый выступ двери, я сразу, с животной уверенностью, понял — она. Не знаю, откуда эта уверенность... Я ведь здесь, в этом кошмаре, был впервые.
Резко, почти с отчаянием, дёрнул ручку. Яркий, холодный свет люминесцентных лампочек, который должен был быть тёплым и домашним, ударил по глазам, бросив меня в дрожь, будто я вышел на лютый мороз в одних трусах. Я подошёл к зеркалу над раковиной, зажмурившись, боясь увидеть то, что уже чувствовал под маской.
И увидел.
В отражении смотрел урод. Не в смысле, что я себя оскорбляю, а в том, что это было реально, физически. Козий череп, желтоватый и потрескавшийся. В огромных, пустых глазницах — две крошечные, белые, угасающие точки, лишённые какого-либо выражения. С макушки свисали чёрные, обугленные, словно после пожара, волосы. Одежда — рваная, грязная, бледно-молочного цвета, похожая на саван. Руки — худые, костлявые, с длинными, изогнутыми пальцами, заканчивающимися жёлтыми когтями. Не мои руки.
Только сейчас, с опозданием на вечность, я заметил: мне нечем моргать. Веки были намертво пришиты к надбровным дугам.
В следующее мгновение, без всякого перехода, я снова был в оранжевой пустоте. Стоял на коленях, сгорбившись, обеими руками вцепившись в волосы, пытаясь вырвать из памяти это видение. Рядом — то же чёрное радио, теперь молчащее. А на шее, тяжёлая и холодная, как петля палача, лежали костлявые, знакомые руки существа из зеркала. Оно склонилось ко мне, и его безгубый рот шевелился, бормоча что-то на непонятном, гортанном языке, но я уловил, я ПОНЯЛ отдельные слова, врезавшиеся в мозг: «сосуд», «создатель», «дракон».
Я зажмурился, закричал, но звука не было.
Пустота вокруг побелела, будто её засыпало пеплом или самым чистым, безжизненным снегом. Я открыл глаза.
Вдалеке, на фоне этой стерильной белизны, стояла девочка в белой ночнушке. Лейн. Её силуэт был размыт, как воспоминание. В кармане моих рваных джинс звякнула и прожгла ткань холодом знакомая заколка-крест.
Я проснулся.
Реальность.
Открыл глаза. Морфей так и не пустил меня в своё царство, вытолкнув обратно в этот суррогат реальности. Я встал с кровати, чувствуя, как кости ноют, а мышцы наполнены свинцом. Поплёлся на кухню, волоча ноги, как каторжник. Существо из зеркала, тот козлорогий урод, будто всегда было за моей спиной, невидимое, но ощутимое — холодное пятно в воздухе, давящее на затылок. Я его не видел, но чувствовал постоянно. Лишь иногда, резко, с истерической надеждой обернувшись, я успевал заметить краем глаза мелькание тени, движение воздуха, искажённое его присутствием.
Коридоры в моей квартире стали уже и бесконечно длиннее, их конец тонул в густом, непроглядном мраке. Воздух был гуще, тяжелее, им было трудно дышать, и в нём всегда витал тот самый запах — смесь серы, меди и могильного холода.
Мне страшно. Не так, как в детстве, когда боялся темноты. Это был страх другого порядка — глубинный, экзистенциальный. Это был страх того, что я схожу с ума. Что эта тьма — не сон, а нечто настоящее, что вошло в мою жизнь и осталось там навсегда. И самое ужасное — я не знал, что страшнее: видеть эти кошмары или привыкнуть к ним.