7 мая 1987 года.
Казалось, сама вселенная решила поиздеваться над их горем. Небо было безжалостно ясным, пронзительно-голубым, без единого облачка. Солнце светило так ярко и жизнерадостно, будто насмехалось над скорбью, озаряя мир, который больше не имел в себе Лейн. Воздух, напоенный ароматом свежескошенной травы и цветущей сирени, был слишком сладок, слишком жизнеутверждающ для этого дня. Каждый вдох обжигал лёгкие Эллиаса ледяной несправедливостью: как может природа быть столь прекрасной, когда её нет? Когда её больше никогда не будет?
Кладбище было ухоженным, тихим, неприлично красивым. Птицы щебетали в кронах старых лип, и этот звук, обычно такой приятный, сейчас резал слух, как нож. Эллиас стоял, не чувствуя земли под ногами, словно он был призраком, застрявшим на чужой поминках. Всё вокруг казалось бутафорией, плохо сыгранным спектаклем, в котором ему отвели главную роль — роль скорбящего влюблённого. Но это не была игра. Это был холодный, жестокай реальность, вонзившаяся ему в грудь и оставившую там зияющую, пустую рану.
Её гроб, тёмный, почти чёрный, отполированный до зеркального блеска, медленно, неумолимо опускался в землю. Скрип лебёдки был самым ужасным звуком на свете. Казалось, сама земля нехотно принимала его, содрогаясь под тяжестью этой невосполнимой утраты. Рядом с могилой стояло новое надгробие — светлая каменная плита с высеченным портретом. Её лицо, застывшее в камне, улыбалось. Снимок сделали всего год назад. Такой — юной, счастливой, полной надежд — её и запомнят. Но для Эллиаса эта улыбка была не утешением, а немым укором. Вечным напоминанием о том, что он стоял рядом и не смог её защитить. Что его силы, его тренировки, его хвалёный интеллект оказались бесполезны перед лицом чистейшего, немотивированного зла.
Вокруг могилы, тесным, разрозненным кругом, стояли семеро. Семеро, чьи жизни уже никогда не будут прежними.
Эллиас Тэтчер стоял, застыв, как памятник собственному горю. Его лицо было маской из белого мрамора, под которой бушевала лава отчаяния и вины. В сведённой судорогой руке он сжимал её заколку — ту самую, с крестом, что когда-то скрепляла прядь её каштановых волос. Пластик впивался в ладонь, оставляя красные следы, но эта физическая боль была ничтожной, почти приятной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Он боялся разжать пальцы, казалось, если он это сделает, то рассыплется в прах, как те, кого он не смог спасти. В висках отдавался навязчивый, безумный стук: «Это не должно было случиться. Не с ней. Не с нами. Мы же только начали. Мы же договаривались посмотреть тот фильм. Она не дочитала книгу...»
Феня, его брат по духу, его вечный двигатель и заводила, стоял с опущенной головой. Его дерзкий рыжий ирокез казался потухшим костром. На нём был чужой, нелепый пиджак, и он постоянно теребил его край, словно пытаясь сбросить с себя эту ненавистную формальность горя. Вся его обычная бравада, вся его показная уверенность растворились в тяжёлом, спёртом воздухе кладбища. В его глазах, обычно таких насмешливых, теперь была только недетская, звериная усталость и гнев, направленный в никуда — на Бога, на судьбу, на весь несправедливый мир. Он был готов разбить всё в дребезги, но не находил мишени.
Гаррет Тэтчер, скала и опора, стоял не шелохнувшись. Его поза была идеально выправленной, лицо — непроницаемой каменной маской солдата, привыкшего хоронить своих. Но Эллиас знал. Он знал его лучше всех. Он видел едва заметное подрагивание сжатых губ, крошечную нервную дрожь в скуле, более глубокие, чем обычно, морщины у глаз, в которых читалась нечеловеческая усталость. За этим стальным спокойствием скрывалась буря — буря вины, ярости и боли, которую военный никогда, ни при каких обстоятельствах не позволит себе показать. Он был отцом, который не уберёг своего сына от самого страшного удара.
Трое детей из класса Лейн стояли поодаль, сбившись в кучку. Они не понимали до конца, что происходит. Для них смерть была абстрактным понятием из книжек и фильмов. Они смотрели на гроб с пугающим, нездоровым любопытством, тихо перешёптываясь о чём-то своём, школьном. Их неокрепшие умы ещё не могли вместить всю чудовищность, весь ужас произошедшего. И эта их детская, неосознанная жестокость делала картину ещё более невыносимой.
Артур Вельт, её отец, казался самым разбитым из всех. Высокий, всегда такой прямой и подтянутый, он сейчас сгорбился, будто под невидимым грузом, который давил его к земле. Он смотрел в зияющую яму, словно надеясь, что это страшная ошибка, что сейчас гроб исчезнет, и его дочь выйдет оттуда живая и невредимая. В его молчании была такая тихая, всепоглощающая скорбь, что от неё сжималось сердце. Он был тенью самого себя — человеком, у которого вырвали душу, сердце и свет из глаз одним махом. Он потерял не просто дочь. Он потерял смысл.
Гроб с глухим, окончательным стуком коснулся дна могилы. Для Эллиаса этот звук прозвучал громче любого взрыва, громче рёва двигателей, громче собственного сердца. Это был звук конца. Конца её серебристого смеха, её застенчивой улыбки, её тихого голоса, читавшего стихи. Конца её будущего, их будущего, всех тех планов, что они строили, сидя на старой парковой скамейке.
Артур Вельт первым сделал шаг вперёд. Его пальцы дрожали, когда он зачёрпывал горсть холодной, сырой земли. Комья глины с глухим, бессердечным стуком ударились о полированную крышку гроба, оскверняя её безупречную поверхность.
— Ты была... ты была светом, доченька... — его голос дрогнул, надломился и сорвался на жалкий, беспомощный шёпот. Он сделал паузу, сглотнув ком, подступивший к горлу, и не смог больше вымолвить ни слова. Просто покачал головой, и по его щеке скатилась единственная, но такая тяжёлая слеза. — А этот мир... слишком тёмный для таких, как ты.
Феня двинулся резко, почти бросился к могиле. Он швырнул землю с такой силой, с такой немой яростью, будто метал в лицо невидимому убийце. Сжал кулаки так, что костяшки побелели, и его плечи напряглись, будто он готов был прямо сейчас, здесь, на кладбище, броситься в бой с несуществующим врагом.
— Чёрт!.. Чёрт! — только и смог выдавить он сквозь стиснутые зубы. И в этом сдавленном, хриплом крике была вся его ярость, всё отчаяние, вся беспомощность и боль тринадцатилетнего мальчика, столкнувшегося с непостижимым злом.
Гаррет молча, с чисто военной выверенностью, бросил свою горсть. Движение было чётким, автоматическим, лишённым какого-либо видимого чувства. Затем он отошёл в сторону, давая место Эллиасу. Его взгляд на мгновение встретился с взглядом приёмного сына — и в нём Эллиас прочёл всё, что было скрыто за каменной маской: и глубочайшее понимание, и разделённую боль, и немой, но отчаянный вопрос: «Держишься, сын?»
Эллиас стоял, не двигаясь. Ноги будто вросли в сырую, негостеприимную землю. В его зажатой в кулаке руке холодная земля смешивалась с твёрдым пластиком заколки — той самой, с крестом, которую она носила каждый день, которую он сейчас держал как последнюю ниточку, связывающую его с ней. Металлическая застёжка впивалась в ладонь, но эта боль была ничтожной, почти приятной по сравнению с той всепоглощающей агонией, что разрывала его изнутри на миллионы мелких, окровавленных осколков.
— Почему?.. — прошептал он так тихо, что это услышал только ветер, игравший его золотистыми, безжизненными прядями. — За что?.. Что мы сделали не так?..
...Но никто не ответил. Небеса молчали. Только сирень, символ той самой весны, что забрала её, продолжала беззаботно кивать своими нарядными, душистыми гроздьями, словно насмехаясь над его горем.
Медленно, будто против собственной воли, он разжал онемевшие пальцы. Комок земли и маленькая пластиковая заколка упали на крышку гроба с глухим, финальным стуком. Казалось, вместе с ними в эту тёмную, холодную яму ушла не только Лейн, но и последняя частичка его прежней жизни, того наивного мальчика по имени Эллиас, который умел смеяться, доверять и безумно, до боли в сердце, надеяться.
И тогда он поднял голову. Его янтарные глаза, ещё секунду назад пустые и выгоревшие, вспыхнули. Но это был не огонь жизни, не отсвет былого счастья. Это был холодный, ровный, безжалостный огонь мести.
— Я найду его, — прозвучало уже громче, но без тени дрожи. Его голос был низким, металлическим, отточенным, как лезвие боевого ножа. — И он заплатит. За всё.
Никто не ответил. Не было возражений, не было призывов к благоразумию. Даже Феня, обычно такой болтливый, лишь стиснул зубы до хруста, и в его глазах вспыхнул ответный огонь — дикий, яростный. Гаррет не одёрнул его, не призвал к осторожности. Он лишь смотрел на своего сына, и в его суровом, непроницаемом взгляде читалось тяжёлое, безмолвное, но абсолютное согласие. Это был не детский лепет. Это была клятва.
Эллиас резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Спина его была прямой, плечи расправлены, шаг твёрдым и уверенным. Со стороны он мог показаться собранным, сильным. Но каждый, кто видел в этот момент его лицо, понимал — этот мальчик только что похоронил не только Лейн. Он похоронил и часть себя. Ту самую, что умела любить, верить в добро и видеть в мире что-то, кроме боли и тьмы. На её месте осталась лишь пустота, заполненная стальной решимостью и ледяной ненавистью.
Феня, отойдя в сторону, с размаху ударил кулаком по шершавому стволу старого дуба. Острая, ясная боль в костяшках была слабым, но единственным отвлечением от хаоса, бушевавшего в его душе. «Мы найдём этого ублюдка, Шифт, — мысленно, с силой, пообещал он уходящей спине друга. — Мы найдём его, даже если для этого придётся перевернуть и сжечь дотла этот ебаный мир. Обещаю».
Гаррет, наблюдая за удаляющейся, одинокой фигурой сына, снял фуражку и медленно, с непривычной усталостью, провёл рукой по лицу. Все маски были сброшены. На его лице, наконец, проступила та самая усталость, которую он так тщательно скрывал — усталость не от одного дня, а от всей жизни, полной потерь и крови. «Прости, мальчик, — беззвучно прошептал он, глядя в спину Эллиасу. — Прости, что не уберёг. Не сберёг твой хрупкий мир. Но я научу тебя выживать. Я сделаю из тебя бойца. Даже в этом аду, что зовётся жизнью, ты должен выстоять».
Поодаль, под сенью тёмного кипариса, неподвижно стоял Альтаир. Он не был частью этого круга горя, он был лишь холодным, сторонним наблюдателем. На его лице не было ни капли сочувствия или печали — лишь холодное, аналитическое, почти хищное любопытство. Его пронзительный взгляд был прикован к золотоволосому мальчику. «Интересно, — думал он, и на его губах играла чуть заметная, кривая ухмылка. — Сколько продержится этот златовласый пай-мальчик, прежде чем этот мир переломит его окончательно? Или... он уже сломлен? И из этих обломков родится нечто новое? Нечто... куда более любопытное».
Лейн... Её не было. Её тело лежало в холодной земле, её смех умолк навсегда. Но её призрак, её лёгкая, невесомая тень витала в самом воздухе, в шепоте листьев над головой, в дуновении ветра, что трепал волосы собравшихся. Она была в сжатых до крови кулаках Эллиаса, в молчаливом, яростном гневе Фени, в скорбной, несгибаемой стойкости Гаррета. Её короткая, яркая жизнь оборвалась, не успев по-настоящему начаться, но её смерть навсегда изменила судьбы тех, кто остался. Для кого-то это стало концом. Но для Эллиаса Тэтчера это было только началом. Началом долгого, тёмного пути, в конце которого его ждало либо возмездие, либо гибель.