Вибрация ощущалась не только в виске — она пульсировала в зубах, тягостно и нудно, словно в челюсть вдавили стоматологический наконечник. Изуку вздрогнул. Веки не поднимались. Телефон гудел под подушкой, нагревая её до предела, и он не сразу потянулся за ним — просто ткнул пальцем наугад, провёл по экрану. Сигнал затих. Он приоткрыл один глаз. Дисплей мигнул и высветил время: ровно четыре.
Чёрт.
Он застыл, вдавливаясь спиной в матрас, и прислушался. Дышал осторожно, через нос, но сердце уже стучало — глупо, инстинктивно, будто ему было известно то, что разум ещё не осознал. Четыре часа. Тело ломило так, будто его перемололи и собрали заново — наспех, без совпадения швов. Плечи, спина, икры — всё гудело однотонным низким тоном, словно лопнувшая басовая струна. Изуку думал: подняться. Нужно подняться. Сейчас. Сейчас. Ещё секунду… Нет, сейчас. Сейчас.
На соседней кровати, уткнувшись лицом в подушку, спала Кику. Одеяло почти сползло на пол, одна нога свисала с края, волосы разметались по простыне, а из приоткрытого рта к наволочке тянулась тонкая влажная дорожка. Изуку на миг размяк. Совсем немного — настолько, насколько смягчаешься при виде чего-то спокойного и уютного, зная, что это продлится недолго. На губах мелькнула лёгкая усмешка — рефлекторная, невольная.
Кику не везло с тихими ночами. Она крутилась, шептала что-то, а однажды — Изуку это до сих пор не забыл — во сне произнесла «приготовьте гербарий к рассвету» так, будто командовала всем классом. Но при этом спала мертвецки. Пожарная сирена рядом? Не услышала. Лёгкое землетрясение? Тоже нет. Грохот кастрюли на кухне? Мимо. Будильник под чужой подушкой? Наверное, тоже бы проигнорировала, но проверять не хотелось. Если она проснётся — всё его старания насмарку.
Изуку ещё мгновение смотрел на неё. Спит. Дыхание ровное. Лицо беззащитное, спокойное — не как днём, когда каждое движение было отточено. Ночью Кику была просто девчонкой, спящей в неудобной позе и оставляющей слюну на подушке. Он знал, что она убила бы его, узнав, что он это видит. Знал — но всё равно смотрел, ведь только в такие минуты он видел сестру настоящей.
Всё. Пора. Он поднялся.
Медленно, по сантиметру, вылез из-под одеяла. Сначала одна нога. Затем другая. Пол обжёг холодом, Изуку вздрогнул — плечи к ушам, зубы сжаты. В ванной вслепую открыл кран. Ледяная вода хлестнула по лицу, смывая сон. Он взглянул в зеркало и скривился. Там был чужак — серое лицо, тёмные круги, взгляд человека, не спавшего неделю. Или больше. Ссадина на скуле с корочкой. Царапина на руке неизвестно откуда. «Сбалансированная программа…» — хмыкнул он, выдавливая пасту. Какой баланс, если он сидит над алгеброй, чуть не носом в тетрадь, и спит четыре часа? Всемогущий говорил, что организм подростка всё выдержит. Но он будто забыл, каково быть обычным учеником. Или помнил, но верил, что Изуку справится — потому что должен, иначе всё это зря.
Нет. Не думать. Не сейчас. Зубы. Вода. Полотенце. Пойти.
Изуку выплюнул пасту, промокнул лицо и, ступая почти беззвучно, вернулся в комнату. Вещи лежали готовые с вечера. Он натянул кроссовки, перекинул кофту через плечо. У двери в прихожей замер, вслушиваясь: из спальни доносилось ровное дыхание.
Выдох. Тихий щелчок.
Дверь захлопнулась, отрезая уютный, сонный мир, и холод сразу ударил в лицо.
На мгновение — всего на мгновение — захотелось обратно. Снять обувь, лечь, укрыться одеялом и спать до утра, до маминого голоса, до запаха риса, до обычного дня без пляжа, мусора и человека, чья вера причиняет боль. Но мгновение прошло. Изуку сжал зубы, спустился по лестнице и побежал.
Воздух пах мокрым асфальтом, озоном и чем-то солёным, будто море дышало где-то далеко. Ноги сами задали темп, но лёгкие вспыхнули сразу, как старая зажигалка. Он заставлял себя дышать: вдох носом, выдох ртом. «Правильное дыхание — половина успеха». Он помнил это из ролика про марафонцев. Раньше думал, что труднее всего бегать. Теперь понял: труднее всего встать. Остальное — инерция.
Улицы были пустыми и серыми. Фонари ещё светили, но рассвет уже разбавлял их свет. Город казался человеком, который проснулся, но не совсем: в окнах тлели тёплые огоньки, где-то гремел мусоровоз, а вокруг — тишина и полумрак.
На перекрёстке у частного сектора Изуку едва не сбил с ног мужчину в помятой куртке — это был почтальон. Тот даже не шелохнулся, лишь утомлённо зевнул, подтягивая ремень тяжёлой сумки.
— Снова ты? — сипло обронил он, не замедляя шага и не оборачиваясь. — К двадцати в ящик сыграешь, парень.
— И вам бодрого утра! — коротко кивнул Изуку, не сбавляя темпа. — Постараюсь продержаться до двадцати пяти!
— Я сказал — к двадцати. — Почтальон отмахнулся, так и не повернув головы. — Не умничай, наглец.
Изуку фыркнул и в том же ритме пересёк дорогу. За последние полмесяца они сталкивались уже в шестой раз. Оба прекрасно знали: в такой час нормальные люди досыпают, а они либо теряют рассудок, либо развозят письма. И первое, и второе — в равной степени достойно. На следующем углу почтальон свернул вправо, и Изуку остался наедине с собственным дыханием, шагами и серым небом, что потихоньку светлело.
Он и прежде бегал — сызмальства, после занятий, в парк, вокруг пруда, по тропе, протоптанной владельцами собак. Но тогда это было по желанию. Теперь — по необходимости. Изуку замечал, как меняется: лёгкие набирали объём, сердце приноравливалось к темпу, мышцы — к напряжению, и напряжение утрачивало остроту, делаясь привычным шумом, как гул трассы, который перестаёшь различать. Это и тревожило, и притягивало. Тревожило, потому что привыкание к боли ведёт к неспособности распознать настоящую беду. Притягивало, потому что, возможно, так ощущали себя герои. Возможно, и они привыкали. Возможно, боль не стоит страшиться — её нужно пройти, чтобы окрепнуть.
Запах донёсся раньше, чем он разглядел берег. Ил, ржавчина, гниющий пластик — знакомый до мелочей, но всякий раз заставляющий морщиться. Пляж Дагоба. Точнее, его останки.
Он замер, упёршись ладонями в колени, жадно вдыхая воздух. Впереди — груды шин, каркасы велосипедов, кривые шкафы, обрывки труб, мешки, расколотая стиральная машина. Беспорядок. Полнейший, безусловный. И в этой мусорной путанице — он.
Всемогущий сидел на опрокинутом пластиковом ящике, привалившись спиной к проржавевшему холодильнику. В обвисшей и немного объемной гражданской одежде он каждый раз казался Изуку тревожно хрупким. Острые скулы, запавшие щёки, одежда, висящая на костлявом теле, как на плечиках. Иногда — Изуку отталкивал эту мысль, но она возвращалась — иногда ему чудилось, что наставник похож на его деда. Не внешностью. Вовсе нет. Но чем-то в манере поворачивать голову, в прищуре, когда смотрел на море… Дедушка умер давно. Изуку его не знал, но на пожелтевших снимках — те же цепкие, живые, внимательные глаза. Те же морщины, залегшие не от лет, а от измождения. И каждый раз — чувство вины. Сравнивать нельзя. Нельзя.
Заметив Изуку, наставник улыбнулся. На усталом лице проступили глубокие складки, и эта улыбка — Изуку замечал это всякий раз и всякий раз не мог поверить — была искренней. Не формальной, не для галочки. Настоящей. Словно появление школьника, еле держащегося на ногах, с тёмными кругами под глазами, было для него лучшим событием за утро. И каждый раз внутри Изуку вспыхивало что-то тихое, тёплое, живое. Не гордость — нет. Нечто более простое и пугающее. Причастность.
— Доброе утро, Всемогущий! — голос дал петуха, и Изуку поспешно прокашлялся, пряча неловкость.
— Доброе утро, юный Мидория! — голос звучал куда бодрее, чем выглядел его обладатель. — На четыре минуты раньше срока. Отлично! Как самочувствие? Вчера ты явно переусердствовал…
— Всё прекрасно! — щёки загорелись, выдавая волнение, — Я полностью готов к занятиям! — лишь бы его снова не вывернуло наизнанку…
— Ну и славно. К тому же, вижу, ты уже размялся по пути, так что сразу к делу. Сначала аэробика, затем спринт с утяжелителями до синего контейнера. И запомни, — он указал костлявым пальцем, — на последних пятидесяти метрах даже не думай переходить на шаг!
— Есть!
Разминка оказалась изнурительной.
Не просто тяжёлой — мучительной. Плечи ныли, икры налились тяжестью, а ржавый металлолом, заменявший спортинвентарь, сдирал кожу на свежих мозолях. Каждое движение давалось через силу, через сопротивление, через предательское желание просто рухнуть на песок. Час. Разминка длилась уже час. Изуку знал точно, потому что считал: минуты, движения, вдохи.
— Спину! Держи спину прямо, парень!
Символ Мира напрягся. Хрустнуло — сухо, как ветка под ногой, — повалил пар, и перед Изуку снова выросла массивная фигура. Настоящий герой, огромный и яркий. Особенно его улыбка — с ней казалось, что всё обойдётся. И Изуку верил. Всегда.
— Десять раз на пресс! Начали!
Десять…
Раз. Как же жжёт. Два. Мышцы дрожали, как струна. Пот заливал глаза, щипал, тек по вискам. Три. Четыре. Пять. Держись. Шесть. Семь. Он верит. Верит, что ты справишься. Каччан силён, а Изуку упрям. И упрямство, быть может, важнее силы. Восемь. Девять…
Десять!
Изуку упал на спину. Небо — серое, низкое. Грудь ходила ходуном. Всемогущий снова стал худым и усталым, но его ладонь на плече была тяжёлой и тёплой, как отцовская.
— Не сбавляй темп, — строго сказал он, когда они перешли к приседаниям с трубой. — Тело не слушается? Заставь. Ты уже не сдаёшься так рано, как пару дней назад. Прогресс есть, юный Мидория! Ещё три подхода!
Прогресс.
Что-то внутри Изуку, сжатое и измотанное, вдруг распрямилось. Сначала — как глоток воздуха. Потом — шире, теплее, будто свет пробился в тёмную комнату. Прогресс. Он сказал «прогресс». Это значило больше, чем оценки или слова Каччана. Больше всего на свете. Усталость отошла, уступив место чему-то тихому и упрямому. Тому, что Изуку носил с детства, когда впервые увидел Всемогущего и заплакал, желая быть таким — светящимся, к кому тянутся люди. Изуку хотел быть таким.
Когда тренировка наконец завершилась, он распрямился и стёр пот с лица полотенцем. Глоток из бутылки обжёг горло, возвращая трезвость мыслей. И — вот что важно — бутылка в его пальцах уже не дрожала так сильно. Руки всё ещё подрагивали, но заметно слабее.
— С-спасибо, Всемогущий, — выдохнул он, кривясь в улыбке. Изуку знал, что эта улыбка вышла нелепой.
— Не стоит, — наставник устало провёл ладонью по лицу, и на миг показался настолько старым, что Изуку стало не по себе. Не то чтобы он постарел — просто усталость просочилась сквозь привычную маску. — Две минуты отдыха, затем спринт. Жду у грузовика. И да… по дороге прихвати тот старый холодильник. Донесёшь — считай, половину задания закрыл.
Изуку взглянул туда, куда указал наставник. Громоздкий, ржавый, врытый в песок «Тошиба». Внутри что-то сжалось. «Ты шутишь», — мелькнуло в голове, но он тут же отбросил эту мысль. Всемогущий никогда не шутил насчёт тренировок.
Наставник направился к машине, а Изуку смотрел ему вслед, и вдруг ощутил странность. Он не мог вспомнить, как они договорились о встрече. А договаривались ли вообще? Он просто знал, что должен прийти. Когда появилось это «просто знал»? Каждое утро: четыре часа, пакет, кроссовки, бег, пляж, мусор, пот, боль… но, когда он в последний раз задавал себе вопрос «зачем»?
«Стоп. Это бред какой-то».
Символ Мира. Кумир миллионов. Герой Номер Один. Стоит посреди свалки, среди ржавого хлама, в обвисшей форме, ради тренировки школьника без причуды. Того, кого сам когда-то назвал бесперспективным. Того, кому на крыше сказал: «без причуды нельзя». А потом передумал. А потом поверил.
Это выглядело безумием. Полным, безоговорочным. Но в то же время — единственным подлинным, что имелось у Изуку. Ведь безумие — это когда вещи не стыкуются. А здесь стыковалось всё. Каждая деталь. Пляж, хлам, холодильники, испарина, боль — всё это казалось бредом, но одновременно — верным. Как пазл, что кажется хаосом, пока не вставишь последний фрагмент, и тогда — щелчок — и ясность.
Изуку взглянул на ладони. Трясутся. От изнеможения? Или от тревоги?
«А если я это выдумал?»
Мысль не подкралась — она врезалась. Резко. Словно свет в темную комнату. Вдруг Всемогущего нет? Тот разговор после случая, Один за Всех, всё это — просто вымысел? Он потерял рассудок из-за мечты стать героем, и теперь разум подсовывает ему иллюзии? Или всё оборвалось там, на крыше? Где Всемогущий произнёс «нельзя», Изуку поверил, а потом сочинил остальное, потому что не смог с этим смириться? Ведь без этого — он никто. Без этого — он Деку. Жалкий. Ничтожный. Парень, грезящий о нереальном, не умеющий сдаваться и не умеющий мириться с «невозможно».., поэтому придумывающий «возможно». И живущий в этом. И верящий.
«Нет. Это неправда.»
Он ущипнул себя за предплечье. Больно. Значит, не сон. Но что, если он спит, а сон причиняет боль? Изуку глянул на Всемогущего. Тот застыл у бака, заложив руки за спину, с лёгкой улыбкой смотрел на него. Настоящий? Или морок? Закрыть глаза, открыть — исчезнет?
«И что тогда?»
Эта мысль явилась иной — не острой, не пугающей. Тихой. Необычной. Спокойной, как вода у отмели. Даже если сон. Даже если всё придумано… что изменится. Ведь в этом сне — в этой фантазии, в этом бреду — он наконец не бесполезный. Тут у него есть шанс. Тут в него верят. И если всё вокруг мираж, он выберет жить в нём, а не в мире, где он просто Деку.
Нет. Для посторонних он Деку. Для родных — Изуку. И они точно будут гордиться, когда он поступит в UA. Мама расплачется — от радости, разумеется, но слёзы будут. Отец молча кивнёт и бросит пару коротких шутливых фраз. А Кику… Кику просто уставится на него. Долго. Затем обнимет так крепко, что затрещат рёбра.
Изуку сделал глубокий вдох. Воздух отдавал ржавчиной и солью — резкий, настоящий. Ледяной ветер хлестнул по лицу. Настоящий. Мышцы гудели от боли. Настоящей.
«Это не сон. Всё это не сон».
Он шагнул к холодильнику. Металл оказался ледяным, шершавым, пропах пылью и протухшей рыбой. Изуку перехватил рукоять, ощущая, как коррозия царапает ладони. Рывок. Ноги тут же увязли в рыхлом песке по щиколотку. Тяжесть. Невыносимая тяжесть — спина заныла мгновенно, плечи заскрипели, а каждый шаг отдавался тупой болью в позвоночнике.
«Тяни. Просто тяни. Не думай о весе».
Всемогущий говорил, что видит в нём искру. Что он способен. Изуку вспоминал это всякий раз, когда руки слабели, когда колени подгибались, когда хотелось сдаться. Не сами слова — а интонацию. Твёрдую. Тихую. Глаза в глаза, будто клятва. И всякий раз, вспоминая это, Изуку тянул. И тянул. И тянул.
Но мысль о семье не отпускала. Она липла, как мокрая ткань. Узнай мама, где он пропадает по утрам, в каком виде возвращается… она бы просто рухнула без сознания. Отец закатил бы серьёзный разговор — со всеми последствиями. А Кику, наверное, сначала перепугалась бы, а потом принялась бы вытягивать из него душу: почему молчал, зачем рискует, чья была идея, и…
Нельзя. Ни слова. Этот секрет давил на грудь сильнее, чем проклятый холодильник.
— Ну же, парень, шевелись!
Изуку издал хриплый, почти звериный стон, вдавил пятки в песок и рванул вперёд, вложив в этот шаг всё, что у него оставалось. Металл гулко ударился об асфальт, и эхо прокатилось над пляжем. Дверца холодильника упала у самой цели, едва не задев его пальцы.
Наконец положив ту в кузов, он выпрямился. Во рту был привкус железа — губа снова треснула. Руки дрожали так, что кулаки сжимались с трудом. Но на лице появилась улыбка — широкая, нелепая, почти безумная. Похожая на ту, что он видел на постерах с Всемогущим. Только у того она была геройской, а у Изуку — просто счастливой. Потому что он справился. Дотащил. Не бросил. И эта мелочь, глупая и никому не нужная, принадлежала только ему. Никто не мог её отнять — ни Каччан, ни учителя, ни мир, который твердил «нельзя».
Он не подведёт. Ни Всемогущего, который вкладывает в него всё себя каждый день. Ни тем более родных.
— Дверь доставлена! Теперь остальное!
Изуку глянул вниз. От дороги, где припарковался грузовик, к пляжу спускалась бетонная лестница — ступени разбитые, в трещинах. А внизу, на песке, лежал сам холодильник. Без дверцы, но легче не стало.
«Сегодня будет ещё тяжелее, чем вчера… а впереди дневная и вечерняя тренировки.»
Вчера он еле добрался домой. Еле залез в ванну. Еле дополз до кровати. Мама долго смотрела на него и спросила, не болеет ли он. Он соврал про школьные дела. Кику фыркнула, что-то пробурчала про уроки и уткнулась в телефон. Они начали подозревать — Изуку чувствовал это по взглядам. Мама задерживала на нём глаза дольше обычного. Кику порывалась спросить, но махала рукой. Они видели круги под глазами, шаткую походку, ссадины и царапины.
«Простите… но вы не должны знать.»
Он пошёл вниз. Колени тряслись, каждый шаг был как лотерея. Песок под ногами был рыхлым, ноги увязали. Изуку обхватил холодильник за холодные, ржавые бока.
Три. Два. Один. Рывок.
Холодильник сдвинулся, но накренился, и Изуку едва удержал его, чтобы тот не упал на него. Сердце замерло. Поправил хват — пальцы немели, соскальзывали. Ноги проваливались. Спина ныла. Первый шаг — самый трудный. Второй — полегче. Лестница была близко, но с каждым метром становилось тяжелее. Он упёрся ногой в первую ступень. Холодильник качнулся.
— Стой! Нет! Не падай!
Писк — тонкий, жалобный, не для посторонних ушей. Он рванул, перехватывая, и плечо хрустнуло от напряжения. Холодильник качнулся, но выстоял. Пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью и песком. Шаг второй. Третий. Четвёртый. Холодильник пару раз почти завалился, но Изуку каждый раз выкручивался — перехватывал, упирался, стискивал зубы и тянул. Пальцы горели. Ноги дрожали. Оставалась последняя ступень. Он рванул вперёд. Всё, что осталось — здоровье, гордость, упрямство, страх, — всё в этот рывок.
Грохот. Холодильник рухнул. Изуку опустился на колени, хватая ртом воздух. Каждый вдох с трудом, каждый выдох как последний. Руки дрожали так, что он не мог сразу вытереть пот со лба. Но он не падал. Стоял на коленях, хватал воздух, дрожал — и не падал. И думал — машинально, сквозь боль, сквозь пот, сквозь гул в ушах: «Не упал… Я дотащил! Всё. Ещё один… Ещё один шаг к UA. Ещё один шаг к…»
— О-о-о! — голос прозвучал прямо над головой. Изуку вздрогнул так, будто кто-то плеснул ледяной водой. — Не рановато ли для уборки, а, господин? — Изуку медленно поднял голову. Сердце пропустило удар. Не от усталости. Не от боли.
Рядом с ничего не подозревающим Всемогущим стояла Кику.
Мозг отключился. Буквально — как старый компьютер, которому сунули слишком много задач одновременно: экран погас, и в черепной коробке повисла белая, звенящая пустота. Потом — вспышка, и мысли налетели все разом, как стая вспугнутых птиц, — треск крыльев, крик, хаос.
Кику. Здесь. На пляже Дагоба. Рядом с Всемогущим. В его настоящей форме.
«Она его не узнала. Она сказала „господин“. Она его НЕ УЗНАЛА!» — мысль билась в голове, как мотылёк о стекло. Открыл рот. Закрыл. Открыл. Из горла вырвалось что-то среднее между хрипом и писком, чему даже названия не подберёшь.
Потом — лавина: «Она знает. Нет, просто подозревает, просто… Как она здесь? Откуда? Зачем? Она следила? В ночнушке стоит, всё-таки я ее разбудил! Боже, что мне сказать? Что я должен делать? „Привет, Кику, это Всемогущий, он тренирует меня, потому что у него нет наследника, а у меня нет причуды, и мы решили, что это хорошая идея“? ХОРОШАЯ ИДЕЯ?!»
Кику молча сканировала его через линзы очков, поблёскивавших в рассветных лучах. Что-то в её лице изменилось. Не сразу. Сначала — растерянность, лёгкая, почти комичная, будто она не понимала, что происходит. Потом — непонимание, которое медленно, как трещина по льду, поползло к чему-то другому. К чему-то тихому и страшному, как затишье перед грозой.
Изуку видел это выражение ровно один раз в жизни. Совсем недавно, когда Кику нашла его тринадцатую тетрадку с записями о героях. Ту, которую Каччан и его компания выкинули в школьное окно. Тетрадка была сначала подорвана, а после вымокла в дворовом прудике. Страницы разбухли и потемнели, сохраняя на себе всю тяжесть чужого поступка. Кику тогда ничего не сказала. Не крикнула, не ругалась, не побежала разбираться с Каччаном — хотя Изуку знал, что хотела. Просто стояла и смотрела — вот так же. Тихо. А потом молча забрала тетрадку, отнесла на кухню, сушила каждый лист утюгом через полотенце, и принесла обратно.
Сейчас — то же лицо. Та же тишина. И Изуку захотелось заплакать — не от жалости к себе, нет, от чего-то другого, от того, что его сестра стоит здесь. Смотрит на него, и видит — потного, грязного, дрожащего. А он, дурак наивный, не знает, что сказать, потому что все слова — все, которые он готовил, которые складывал, которые берёг — все они вдруг стали неправильными. Маленькими. Недостаточными.
— Что ты тут забыл?
Изуку попытался выдавить хоть слово. Мысли метались, как испуганные птицы, и каждая была хуже другой. «Прибираюсь» — она уже слышала это. «Гуляю» — она не глупая. «Тренируюсь» — правда, но если копнёт глубже… «Ничего» — совсем провал. Он стоял перед сестрой и не мог собрать предложение.
— Я… это… — слова сыпались вразнобой, как мусор из перевёрнутого ведра. — Пляж… уборка… вот мы… я просто…
«Господи, что я несу!»
Кику перевела взгляд на контейнер с оторванной дверцей. На холодильник, только что грохнувшийся на асфальт. На лестницу, где остались две чёткие борозды. На песок — глубокие следы от ног и старой «Тошибы». Потом посмотрела на Всемогущего. Тот стоял, скрестив руки за спиной, с видом человека, мечтающего провалиться сквозь землю. На его худом лице застыла дежурная улыбка — как у учителя, которого поймали на неловком вопросе.
— А, вы, должно быть, сестра юного… то есть, Мидории-куна? — Всемогущий кашлянул. — Он помогает мне с пляжем. Очень старательный парень, просто…
— Я не с вами говорю.
Кику даже не обернулась. Всемогущий умолк. Изуку внутренне застонал.
Кику снова уставилась на него. Долго. Так долго, что он захотел исчезнуть — под асфальт, под песок, под кору — и оказаться где-нибудь в океане, подальше от этого взгляда. В её глазах за стёклами не было злости или насмешки — только что-то, отчего всё внутри сжималось, как мокрая бумага в кулаке.
— Ну что ж… — Кику глубоко вздохнула. То ли от злости, то ли от недосыпа. Но Изуку заметил, что её руки в перчатках сжаты в кулаки. Крепко. Так, что ткань натянулась. — Собирайся. Мы идём домой. И ты мне всё расскажешь. Каждую. Чёртову. Деталь.